Петр Дружинин

Моцарт и Сальери. Кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды и литературные нравы эпохи Андропова

Петр Дружинин

МОЦАРТ И САЛЬЕРИ

КАМПАНИЯ ПО БОРЬБЕ С ОТСТУПЛЕНИЯМИ ОТ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРАВДЫ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ НРАВЫ ЭПОХИ АНДРОПОВА

Новое литературное обозрение

Москва

2024

УДК 821.161.1(091)«1982/1984»

ББК 83.3(2)633-003.3

Д76

Петр Дружинин

Моцарт и Сальери: Кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды и литературные нравы эпохи Андропова / Петр Дружинин. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Эпоха Андропова была краткой и запоминающейся, однако мало кто знает о развернутой тогда идеологической кампании по борьбе с отступлениями от исторической правды. Петр Дружинин, известный специалист по истории гуманитарной науки, старший научный сотрудник Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН, на основании как опубликованных, так и неизвестных архивных источников реконструирует эту идеологическую борьбу, выстраивая на первый взгляд несвязанные события в строгую последовательность. Читатель узнает, как разворачивался маховик идеологической проработки: сначала партийное решение, затем направляющие статьи в журналах и газетная брань с участием тех, кто согласился выступить на стороне государства; и, как результат, жертвы этой кампании – известные литераторы того времени. Совершенно неожиданно в центре кампании оказался поединок двух колоссальных фигур русской культуры: Натана Эйдельмана, знаменитого писателя и историка, и Ильи Зильберштейна, известного ученого и коллекционера. И даже далекие от идеологии люди встали в тот момент перед нравственным выбором: чью сторону им принять.

Иллюстрация на обложке: Scott Webb on Unsplash.com

ISBN 978-5-4448-2392-7

© П. Дружинин, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Введение

Каково было воздействие эпохи Андропова на литературу? На первый взгляд, этот генеральный секретарь ЦК КПСС не был особенно занят вопросами литературы: предостаточно было в тот момент для страны намного более важных вопросов. Не говоря о том, насколько глубокий след в народной памяти оставил своими произведениями его предшественник – лауреат Ленинской премии 1979 года по литературе за трилогию бессмертных творений «Малая земля», «Возрождение», «Целина».

Но были и другие точки зрения. Например, в 1988 году, то есть уже в эру Горбачева, поэт и журналист Е. В. Шевелева (1917–1998), знавшая Андропова еще по комсомольской работе в Ярославле, выступила с трибуны VIII съезда писателей СССР; ровесница Революции в тот момент привлекла своими словами внимание не только зала, но и всей страны:

В моем поколении был истинный поэт, пожертвовавший литературной славой ради партийного и государственного дела. Он мог бы и подборки своих стихотворений печатать, и несколько книг издать. Но он отвергал такие предложения.

Его звали Юрий Владимирович Андропов.

Пусть строки поэта Юрия Андропова хотя бы один раз прозвучат на писательском съезде:

…Мы бренны в этом мире под луной:

Жизнь – только миг, небытие – навеки.

Кружится во Вселенной шар земной,

Живут и исчезают человеки…

Но сущее, рожденное во мгле,

Неистребимо на пути к рассвету,

Иные поколенья на Земле

Несут все дальше жизни эстафету [1].

Однако если Ю. В. Андропов и будет нас интересовать, то не как истинный поэт, а все-таки как генеральный секретарь ЦК КПСС, чей литературный вкус опосредованно влиял в свое время на всю отечественную литературу и судьбу ее деятелей.

Впрочем, мы первоначально и не думали, что академический интерес к памятному современникам поединку двух деятелей отечественной словесности приведет нас к необходимости более широкого анализа событий 1983–1984 годов. Разбираясь в сути конфликта писателя Н. Я. Эйдельмана (1930–1989) и литературоведа И. С. Зильберштейна (1905–1988), который разыгрывался на страницах «Литературной газеты», мы поначалу, как и современники событий, оставались в шорах этого частного противоборства. Методы полемики, которые позволил себе «старейший советский литературовед», были настолько непривычны для 1980‐х годов, что читатели, почуяв холодок сталинской эпохи, долго не могли прийти в себя. Именно оторопь, в которую вводили слова Зильберштейна читателей, не позволила современникам понять, каким же образом в годы тотального торжества развитого социализма возникла такая брань на газетных полосах.

Не секрет, что писатель Натан Эйдельман был одним из властителей дум той печальной эпохи. В среде профессиональных историков отношение к писателю Эйдельману было различным, и не всегда положительным, отражая традиционную картину, когда к популяризатору науки относятся как к литератору, то есть как будто бы несерьезному ученому. Отчасти поэтому литературоведы и прочие гуманитарии, не говоря уже о непосредственно широчайшем круге читателей его книг, ценили Эйдельмана несравненно выше, чем собственно историки. К тому же кабинетный ученый не всегда может оценить просвещенческий, если так можно выразиться, эффект от беллетризованных исторических работ: круг их совершенно иной, воздействие также иное, к тому же и отчасти непредсказуемое. Не говоря уже о том, что критическое отношение братьев по цеху объяснялось традиционным для ученого мира сальеризмом: мало кто из историков, в особенности никогда не вступавших на профессорскую кафедру, мог получить при жизни столько лавров. Заслужены же эти лавры были титаническим трудом, сведшим Н. Я. Эйдельмана в могилу в не слишком преклонном возрасте: он не дожил до шестидесяти. Историк В. Б. Кобрин (1930–1990) пишет: «Эйдельмана интересовало всё, и он всем увлекался»[2], а такой подход к жизни сулил как радости и победы, так и разочарования и ошибки.

Работоспособность его была удивительной. Он написал много солидных исторических трудов, вполне достойных, чтобы выставляться в соискатели докторской степени, но не до степени ему было. Ему важно было другое – говорить не с избранными, а со многими тысячами и делиться с ними, читателями, дорогими ему знаниями и мыслями[3].

И хотя, как видно из планов Н. Я. Эйдельмана на 1984 год[4], мысль о защите докторской диссертации «по совокупности научных работ» не была ему чужда, Эйдельман-писатель в конце концов победил Эйдельмана-историка.

Чтобы понять, какова была его популярность, приведем любопытный факт:

На юбилейном вечере Булата Окуджавы даже популярнейший Михаил Жванецкий все просил ведущего, чтобы его выпустили выступать перед Эйдельманом, а выйдя все же сразу после него, сказал: «После Эйдельмана выступать трудно. Ведь он сам гораздо более популярен, чем те люди, о которых он пишет»[5].

Действительно, современники считали его выдающимся. Даже больше: друг писателя Владимир Рецептер вспоминал:

На одном из первых вечеров памяти Эйдельмана, в московском музее Пушкина, я назвал его гением. Здесь же меня поддержал Рассадин. Имелось в виду и то рабочее творческое содержание, какое вносил в это слово пушкинский Моцарт, и простое доказательство того, что гении могут участвовать и в нашей жизни. Мы этим словом почти не пользуемся, что в общем-то благоразумно. И время бездарно, и слово исторически искажено. Кого смели так назвать в вечном присутствии «гения всех времен и народов»? Может быть, лучше было бы сказать об органическом «моцартианстве» Натана?.. Нет, гений и гений! У Моцарта, то бишь у Пушкина, слово имело щедрый, демократический смысл. «Как ты да я»[6].

Но когда в жизни Н. Я. Эйдельмана возник И. С. Зильберштейн, который под видом критики повести «Большой Жанно» бесчестил автора, то Натан Яковлевич не скрежетал зубами: на обиды у него, судя по отзывам друзей и современников, попросту недоставало времени и сил (тоже вполне моцартовская черта). Впрочем, за него И. С. Зильберштейну ответили читатели; исследователь творчества Лермонтова Ц. Г. Миллер написала тогда:

Ваше имя основателя «Литературного наследства» почти легендарно. Ваши искусствоведческие и литературоведческие труды сохранятся надолго. Зачем же Вы мараете это имя? Ведь эту статью печатные страницы тоже сохранят. По-моему, очень страшно жить с сознанием, что оказался среди участников травли. И что привело Вас к этому? Почему-то кажется, что Вы читали книгу с предвзятостью. Может быть, дело в том, что критикуемый Вами автор использовал Ваши труды, и Вам не понравилось, как он это сделал? Но что получилось? Эйдельмана как автора «Большого Жанно» знают 300 тысяч, Вас как искусствоведа и литературоведа знают специалисты, но Вас как автора этой черной статьи узнают миллионы читателей «Литературной газеты», и очень многие поймут что к чему[7].

Но и это со временем тоже забылось: в 1980‐х эта дискуссия еще была предметом рассмотрения, впрочем, только в работах литературных критиков и в рамках изучения жанра исторической прозы[8]; позднее следы былых бурь начали исчезать. Скажем, в 2000‐е годы, когда издательство «Вагриус» переиздавало основные сочинения Н. Я. Эйдельмана, в томике «Большого Жанно» мы не найдем ни предисловия, ни даже комментария (указан лишь редактор – Е. Д. Шубина, хотя вряд ли посмертное издание подразумевает серьезное редакционное вмешательство в авторский текст)[9]. Биографы Н. Я. Эйдельмана как будто и вовсе не заметили этой газетной дуэли[10], оттененной будущей перепиской Н. Я. Эйдельмана и В. П. Астафьева; лишь глава в книге Полли Джонс содержит некоторые подробности дискуссии о «Большом Жанно»[11], хотя и там нет никаких соображений о действительной природе этой полемики, а Эйдельман порой называется Юрием.

Но наша книга посвящена не только (и не столько) Н. Я. Эйдельману, сколько последовательности событий 1983–1984 годов, которые позволили выплеснуться на полосы газет и журналов множеству обвинений в адрес различных как по таланту, так и по мировоззрению литераторов. И было бы ошибочным свести тот громкий диалог двух деятелей культуры исключительно к личному конфликту, хотя бы и имеющему в основе столь яркий образ истории мировой литературы: никогда бы они не смогли так откровенно высказаться, если бы это в тот момент не оказалось выгодно власти.

Речь идет об идеологической кампании, которая была направлена на борьбу с отступлениями от исторической правды. Никогда ранее такая кампания не упоминалась в работах по советской истории, нет ее следов ни в трудах по истории литературной критики, ни в истории цензуры[12]. Тем не менее мы проследили и ее истоки, и ее течение, вычленили имена ее героев и имена ее жертв. Результаты наших изысканий, наблюдений, сопоставлений мы и предлагаем читателю.

Несмотря на кажущуюся изученность эпохи Андропова, мы столкнулись с очевидными трудностями при формировании источниковой базы наших изысканий. Это, во-первых, очевидная и год от года усугубляющаяся сложность при доступе академических ученых к архивным документам. До сих пор значительная часть архивных фондов высших органов власти в РГАНИ и Архиве Президента РФ недоступна исследователям – это касается не только дел, но даже и описей многих фондов; также восстановлен режим секретности для многих архивных дел, доступных ученым в 1990‐е годы. Документы первичных парторганизаций, районных и городских комитетов партии в значительной степени также имеют режим секретности; рассекречивание их (хотя бы и частичное) производится по заявлению исследователя, но требует времени и не позволяет в разумные сроки произвести сквозной просмотр делопроизводства определенных партийных инстанций.

Во-вторых, не менее болезненна для исследователей новация, связанная с ограничением допуска к архивным делам, содержащим так называемые персональные данные граждан. В прежние годы такие запреты касались преимущественно подробностей биографии, открываемых при разборе руководством первичных партийных организаций так называемых персональных дел, но с недавних пор мы наблюдаем тотальный запрет и в тех областях архивного дела, которые, казалось бы, не подразумевают излишних строгостей. Скажем, уже практически невозможно, как в прежние годы, получить справку из архивов вузов и организаций, а также отделов для уточнения биографических сведений изучаемых персоналий (дата рождения, дата смерти, место рождения, сведения об образовании, партийный стаж и т. д.).

Особенно чувствительной оказалась перемена, произошедшая около 2019 года в политике выдачи архивных дел в РГАЛИ, документы которого принципиально важны для решения поставленных в нашем исследовании задач: мы столкнулись со значительным числом отказов в выдаче, казалось бы, совсем невинных с точки зрения содержания архивных документов. Причем достаточно было одного листа с «персональными данными» (будь то размер гонорара за книгу или нечто подобное) в объемном архивном деле, чтобы хранение отказывало нам в выдаче дела целиком. Для сведения читателей скажем, что в тех же бывших партийных архивах, где материалы заседаний нередко содержат разбор персональных дел с массой нелицеприятных подробностей из личной жизни фигуранта, листы с этими сведениями «конвертируются», то есть перед выдачей дела в читальный зал закрываются большим конвертом, тогда как все остальные сто-двести-триста листов дела доступны для научной работы. Ситуация в стране меняется, меняется и архивная практика. Единственным законным способом ознакомления с подобными делами остается возможность заказа на платной основе копий «разрешенных» листов из него (чем мы отчасти и воспользовались), однако мы искренне сожалеем, что некоторых документов мы так и не смогли получить для изучения.

В-третьих, еще одно затруднение возникло в процессе эвристики документов даже не высших органов власти или руководящих партийных органов, а, казалось бы, легко доступных исследователю материалов: архивных фондов редакций газет и журналов, издательств и писательских объединений, их первичных парторганизаций. На поверку оказалось, что в значительной степени материалы за интересующие нас годы утрачены в силу обстоятельств конца 1980‐х, когда были нарушены привычные ранее принципы делопроизводства. Текущие дела многих организаций так и не дождались передачи на государственное хранение, а были уничтожены течением «глобальной геополитической катастрофы», то есть сперва не сданы в архив, а потом и попросту выброшены. Так погибло значительное число материалов, из которых наиболее чувствительным для нашего исследования было отсутствие материалов первичной парторганизации «Литературной газеты», да и сам фонд этого издания в РГАЛИ оказался крайне беден в части интересующего нас хронологического периода.

Тем не менее именно архивные поиски оказали нам решающую помощь при написании этой книги. Речь как о государственных архивах (ГА РФ, РГАНИ, РГАСПИ, РГАЛИ, ЦГА Москвы, НИОР РГБ, ОР РНБ и т. д.), так и о богатейшем архиве Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (Die Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen), где сохраняется та часть архива Н. Я. Эйдельмана, которая сформировалась у него в 1980‐е годы. Началу же работы над темой мы обязаны материалам архива И. С. Зильберштейна (ныне РГАЛИ, фонд не разобран), с которым мы смогли ознакомиться во всей полноте, насквозь просматривая папки, накануне передачи его на государственное хранение.

При этом собственно эпоха достаточно полно рисуется нами по обширной литературе, как историко-документальной, так и мемуарной. Даже может создаться впечатление, что эпоха Андропова совсем уж понятна, полностью изучена и вряд ли преподнесет какие-то сюрпризы. Однако настоящая книга позволяет показать, что и не столь далекое от нас время может еще таить в себе много неизведанного.

Первая часть книги является собственно описанием неизвестной ранее идеологической кампании по борьбе с отступлениями от исторической правды. Кроме официальной, видимой части, мы делаем некоторые отступления, которые не только важны в историческом отношении, но и помогают понять действия героев в момент идеологической кампании.

Вторая часть представляет собой совершенно исключительный эпистолярный памятник эпохи: собранные нами в различных архивах, ранее никогда не публиковавшиеся отклики на погромные статьи; все они посвящены главному событию этой кампании – публичной полемике И. С. Зильберштейна с Н. Я. Эйдельманом. Эти письма помогают понять накал конфликта, отношение к нему различных слоев советского общества, но еще более – рисуют нам портрет читателя той эпохи.

Мы рады выразить свою благодарность сотрудникам архивов и библиотек, в тиши которых нам выпало трудиться над этой книгой, а также всем, кто словом или делом помогал нашей работе; особенно – Марии Классен, Александру Осповату, Габриэлю Суперфину, Льву и Александру Соболевым. Также выражаем признательность редакции «Литературной газеты» за возможность воспроизвести в настоящем издании статьи А. Мальгина, И. С. Зильберштейна, Н. Я. Эйдельмана и редакционные комментарии к ним[13].

ЧАСТЬ I. ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ КАМПАНИЯ

Эпоха Андропова

Третьего июля 1982 года ЦК КПСС принял постановление «О творческих связях литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства»[14], а 3 сентября 1982-го – постановление «О работе газеты „Труд“»[15]. Эти малозначимые с перспективы сегодняшнего дня документы были последними для брежневской эпохи постановлениями партии в области литературы и первыми, принятыми после смерти в январе 1982 года секретаря ЦК и члена Политбюро М. А. Суслова – главного партийного идеолога на протяжении нескольких десятков лет. Завершалась эпоха 1970‐х – «глухое десятилетие испытаний и гражданских поступков», торжество «догм, стереотипов и бдительных охранительных окриков»[16].

Формально – как «секретарь ЦК по идеологии» в Политбюро – за постановлением о журналах стоял Ю. В. Андропов. Именно он был избран в мае 1982‐го на место Суслова, хотя в значительной мере работа по подготовке этого документа лежала на «рабочем» секретаре ЦК по идеологии с 1976 года М. В. Зимянине. Перед подписанием постановления, точь-в-точь как с грандиозным постановлением о журналах в августе 1946 года, оно обсуждалось на расширенном заседании секретариата ЦК на Старой площади:

20 июля 1982 года секретари ЦК Андропов, Горбачев, Пономаренко, Зимянин, Ушаков и руководитель отдела культуры ЦК Шауро обсуждали постановление с приглашенными писателями <…> и утвердили окончательную версию документа[17].

Характерные, своей интонацией напоминающие культурно-политические декларации 40‐х годов, призывы к изображению «положительного героя», интенция подавления идеологических или эстетических отклонений от нормы и замены их новым партийным культурным конструктом без оглядки на реальность плюралистического культурного ландшафта, разделенного на фракции, – все это делало постановление попыткой оживления ортодоксального социалистического реализма, —

писал в своей монографии, очерчивая в том числе и причины этого постановления ЦК, Дирк Кречмар[18].

По сравнению с первыми послевоенными годами, когда постановления партии по вопросам культуры становились детонаторами масштабных идеологических кампаний во всех областях жизни советского общества, постановление 1982 года никаких тектонических сдвигов не произвело, все ограничилось дежурными откликами творческих союзов[19] (как писал в связи с этим М. С. Горбачев, «все отделы ЦК сидели над изобретением подобного рода „откликов“, демонстрировавших всенародный и всемирный „резонанс“»[20]), а также традиционными собраниями в творческих союзах, редакциях, издательствах.

То были едва чувствительные события даже по сравнению с предыдущими идеологическими встрясками: отмеченным в начале 1982 года 10-летием постановления ЦК КПСС от 21 января 1972 года «О литературно-художественной критике», а также постановлением ЦК КПСС от 26 апреля 1979 года «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы».

Литературная критика – соглядатай над писателями – считала свой долг перед партией исполненным, как и писал бывший новомировец А. И. Кондратович (1920–1984):

Нетрудно заметить, что в последнее время наша литературная критика стала критичнее, паводок комплиментарности, затопивший, кажется, все литературные и нелитературные издания, если и последние касались литературы, понижается. И это, разумеется, прямое следствие постановления Центрального Комитета партии «О литературно-художественной критике», в котором решительно говорилось о том, что критика должна более активно соединять взыскательность с тактом, изгонять из своего обихода субъективизм, неоправданную комплиментарность, приятельские и групповые пристрастия. Чаще стали появляться критические рецензии, больше острых, нелицеприятных высказываний. Да и в похвальных отзывах стали прибегать к замечаниям, без них теперь вроде бы и нельзя обойтись. Догадались, наконец-то, что нельзя, не бывает так, чтобы все было хорошо и безупречно. Сплошные похвалы становятся неприличием. И то слава богу, а то ведь что ни произведение, то шедевр, если верить, конечно, печатному слову, а таких верящих много, и надо только радоваться этому, что еще не разуверились. Но для того, чтобы не разуверились, а еще больше верили, надобно всего только одно – чтобы о произведении всегда писалась правда[21].

Андропов хотя и был, согласно характеристике, данной ему еще Брежневым, «эрудированный, творчески мыслящий человек»[22], но явно был намного более занят близкими ему проблемами повышения уровня дисциплины и производительности труда, личной ответственности граждан перед Родиной, наконец, разрядкой международной напряженности; и до кончины Брежнева никоим образом не пытался выступать идеологом, стараясь своими поползновениями не тревожить самолюбия К. У. Черненко. Но 10 ноября 1982 года эпоха Брежнева наконец-то закончилась, а 12 ноября состоялся внеочередной пленум ЦК КПСС:

По радио сообщили, что состоялся пленум цека, на котором генсеком избран Андропов. От имени Политбюро его кандидатуру предложил Черненко. В западных газетах статьи, предположения, прогнозы. С одной стороны, причастен к венгерским событиям 56‐го <…>, шеф КГБ. С другой стороны, джентльмен западного типа, будто бы владеет английским, коллекционирует авангардистскую живопись. Кто его знает, может быть, личные вкусы этого человека и имеют какое-то значение и найдут выход в государственную деятельность. Но решает-то все-таки другое. Ближайшее окружение, давшее ему мандат на власть и составляющее его опору. Хрущев погорел потому, что был поперек горла этому окружению. Брежнев процарствовал восемнадцать лет и хоронится по первому разряду именно потому, что устраивал партаппарат. Оттеснение соперников, борьба за безраздельную власть, приверженность всем земным удовольствиям – это высшей номенклатуре близко и понятно. Это в глазах аппаратчиков делало Брежнева таким же, как они сами. Фантазии же, импровизации, реформистский зуд, колебание их кресел – все это вызывало антипатию к Хрущеву и острую потребность избавиться от него. Андропов медленно, но верно подымался к высшему посту в государстве. После смерти Суслова он покинул гэбэ и перебрался в кресло секретаря цека по идеологии, практически на роль второго человека в партии. Он до мельчайших подробностей знает правила игры. Вряд ли будет обуреваем риском в одночасье лишиться того, что он так долго завоевывал. Драма его в том, что ему 68 лет и, судя по внешнему виду, он не очень здоров. Времени в обрез, а ему, человеку достаточно честолюбивому, хочется оставить заметный след в истории. Как это совместить? По логике вещей, он должен быть в оппозиции к политике своего предшественника, как Брежнев был в оппозиции к действиям Хрущева. Но действовать ему придется с расчетливой осторожностью, по-лисьи[23].

Эта запись в дневнике литературного критика Л. А. Левицкого (1929–2005) демонстрирует осторожные ожидания, теплившиеся внутри тех жителей СССР, которые могли анализировать происходящее. Смерть Суслова, а затем и Брежнева не могла не отразиться на идеологическом курсе; в очередной раз «предвестие свободы носилось в воздухе», у современников возникло ощущение, что впереди – нечто как минимум очень интересное. Давид Самойлов записал в дневнике:

Новая власть выступает осторожно, но стараясь свалить все просчеты на предыдущую власть, сохраняя преемственность. Все же есть несколько перемещений и несколько признаний. Неожиданностей ждать нельзя. Но возможен осторожный поворот корабля. В лучшую ли сторону?[24]

Грандиозные текущие мероприятия, прежде всего отмечавшееся в декабре 1982‐го 60-летие образования СССР, не позволили новому руководству страны обратиться к идеологии сразу же. К тому же на повестку дня выступало множество первостепенных задач, прежде всего экономических и внешнеполитических, которые заботили Андропова намного больше.

Неминуемая для смены руководства круговерть событий явно доносила гражданам о смене эпох. Отчасти и по вечным причинам – смена метлы всегда обостряет органы чувств партийной и государственной номенклатуры, которая, избавляясь от былой лености, начинает остро реагировать на сигналы руководства страны, а более чуткие – даже предвосхищают такие сигналы. «Вокруг нового генсека сразу забушевали страсти. Свита, челядь всех рангов бурлили и пенились, пытаясь не лишиться насиженных и не очень пыльных мест»[25].

Идеологическими вопросами в Политбюро при Андропове занимался К. У. Черненко, формально второй секретарь ЦК; но, конечно же, трудно было ожидать, чтобы Андропов доверил Черненко нечто действительно важное: новый глава государства «фактически его игнорировал, ничего серьезного ему не поручал и вообще за глаза отзывался о его способностях слегка иронически»[26]. В этой связи приведем ремарку Горбачева о подготовке пленума ЦК КПСС 22 ноября 1982 года:

Тогда же Андропов решил осуществить перемены в идеологических структурах ЦК. По существу, вся их деятельность была приспособлена к решению одной задачи – апологетике Брежнева, его личности, стиля, политики. Секретарем ЦК по идеологии с 1976 года являлся Михаил Васильевич Зимянин, к продвижению которого на данный пост приложил руку Черненко. Они вполне «спелись».

Вначале я полагал, что Андропов намеревается осуществить довольно радикальные перемены в этой сфере партийной деятельности. Он не раз и прежде говорил, что нужен серьезный разговор по проблемам идеологии, упоминал о записке, которую сам подавал Леониду Ильичу по данному поводу.

Позднее Андропов прислал мне эту записку, и, скажу честно, она глубоко меня разочаровала. Никакой особой новизны в ней не содержалось. Указывалось на желательность изменения общего стиля пропаганды, отказа от устаревших стереотипов. Но о необходимости теоретического осмысления новой реальности не было и речи. Мало того, будучи подготовленной в недрах аппарата КГБ, она в какой-то мере отразила и дух этого аппарата. Акцент делался прежде всего на «наведение порядка», усиление «наступательной позиции» в идеологии.

Может быть, поэтому я не удивился, что происшедшие в этой сфере перемены оказались незначительными. Зимянин остался на своем месте…[27]

Затишье на идеологическом фронте позволило советским писателям не без удовольствия продолжить обсуждение старых направляющих материалов: возобновились прения по постановлению ЦК КПСС 23 июля 1982 года, а на заседании секретариата Союза писателей СССР был реанимирован вопрос о критике, который был вынесен в январе 1983 года в качестве основного на отчетно-выборном заседании парткома московской писательской организации:

Первый секретарь правления Московской писательской организации Ф. Кузнецов проинформировал собравшихся о недавно состоявшемся секретариате СП СССР.

Анализируя работу бюро творческого объединения критиков и литературоведов, он подчеркнул, что речь идет не только о деятельности коммунистов, но и вообще московских критиков. В связи с этим назревает необходимость в проведении пленума по критике. Постановление ЦК КПСС «О литературно-художественной критике» выполняется печатными органами медленнее, чем хотелось бы, сказал он. Не изжита болезнь комплиментарности, не хватает мужества критиковать ошибки и недостатки известных в литературе деятелей. Правда, в этом направлении «Литературная газета» уже сделала первые шаги.

Важный аспект – проблема литературно-критической методологии, необходимо фиксировать все случаи отхода от марксистско-ленинской методологии. Важно воспитывать людей, убеждать – всей логикой развития литературы, знанием, культурой, чтоб заблуждение не перерастало в явления литературного порядка. В работе бюро не хватало как раз этого – дискуссий по проблемам методологии, споров с ошибочными мнениями и идеями людей, такие мнения исповедующих[28].

Июньский пленум ЦК КПСС 1983 года

Проведение большого совещания в ЦК КПСС по идеологическим вопросам было запланировано еще при жизни Брежнева, а непосредственной подготовкой руководил секретарь ЦК Андропов. Смена власти отодвинула эти планы, но раз уж работа была начата, то надлежало ее завершить. Так и возникли планы пленума ЦК по вопросам идеологии, работу по подготовке которого доводил до конца уже Черненко.

Впрочем, идеология к тому моменту вовсю показывала себя и без пленума: очевидно было, что, несмотря на надежды, побеждает консерватизм. Довольно любопытен факт, когда в середине декабря 1982 года Г. А. Арбатов написал главе государства личное письмо. Вот как сам академик рассказывал об этом 18 декабря А. Е. Бовину:

Я написал письмо Андропову, в котором обратил его внимание на активизацию «младогвардейцев» (остатки отрядов «железного Шурика» <А. Н. Шелепина>), усиление цензуры в театре, оживление консервативного крыла в аппарате ЦК, некоторые странности под флагом наведения порядка. В общем, «вот тебе, бабушка, и Юрьев день!». Ответ Ю. В. прислал с фельдом два часа назад. Ответ резкий, надменно-холодный. «Не надо меня поучать!» Ответ я прочитал тут же под фонарем. Действительно, такая небрежная отмашка… И совершенно не соответствующая тональности отношений, которые поддерживались между Андроповым и Арбатовым вот уже двадцать лет[29].

Подготовка пленума ЦК по идеологическим вопросам, состоявшегося 14–15 июня, вошла в активную фазу в начале весны. Это было в некоторой степени неожиданно, потому что страна, как мы уже сказали, жаждала скорее новой оттепели, чем усиления идеологической работы. 13 марта 1983 года А. С. Черняев (1921–2017) – зам. зав. международным отделом ЦК, в будущем помощник генерального секретаря ЦК М. С. Горбачева – записал в дневнике:

А Пленум готовится не по кардинальным «народным» проблемам, а по идеологии. Это насторожило интеллигенцию. Говорят о запретах спектаклей, об ожесточении <!> цензуры, о том, что в журналах зажали некоторые интересные рукописи (выжидают!). Словом, идеологической оттепели, которую привыкли ждать после каждой смены генсека, не произошло. Восторги первых дней после Брежнева испарились[30].

В первый день пленума ЦК, утром 14 июня, после вступительного слова Ю. В. Андропова, с основным докладом «Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии» выступил секретарь ЦК К. У. Черненко, затем на два дня растянулись прения, но второй день открывался речью генерального секретаря ЦК, а завершился принятием итогового постановления. Эти два дня получили название июньского пленума ЦК КПСС, материалы которого публиковались в печати («Литературная газета», как и другие центральные газеты, поместила доклад Черненко и речь Андропова полностью).

Доклад открывался основной идеей, которую ставила партия, – «формирование нового человека»; не последняя роль отводилась в этом процессе и социалистической культуре, призванной «активно влиять на идейно-политический и нравственный облик личности», однако тому якобы мешал ряд обстоятельств, в том числе и в области литературного творчества:

Вызывает беспокойство, что в некоторых произведениях допускаются отступления от исторической правды, например, в оценке коллективизации, проскальзывают «богоискательские» мотивы, идеализация патриархальщины. Встречаемся мы и с примерами, когда автор либо теряется перед сложными проблемами, либо пытается щегольнуть «нестандартным» их толкованием, а в итоге получается искажение нашей действительности. Таких явлений можно было бы избежать, если бы во всех коллективах журналов и издательств более решительно пресекались факты беспринципности, примиренчества, субъективистских пристрастий[31].

Ю. В. Андропов в своей речи, излагая «главные задачи партии в идеологической работе в современных условиях», говорил больше об экономике и о повышении производительности труда, о «борьбе за укрепление дисциплины и порядка», однако не мог не коснуться вопросов, которые в качестве руководства к действию будут восприняты работниками пера:

Партия поддерживает все, что обогащает науку, культуру, помогает воспитанию трудящихся в духе норм и принципов развитого социализма. Она бережно, уважительно относится к талантам, к творческому поиску художника, не вмешиваясь в формы и стиль его работы. Но партия не может быть безразличной к идейному содержанию искусства. Она всегда будет направлять развитие искусства так, чтобы оно служило интересам народа. Речь, конечно, идет не об администрировании. Главным методом влияния на художественное творчество должна быть марксистско-ленинская критика, активная, чуткая, внимательная и вместе с тем непримиримая к идейно чуждым и профессионально слабым произведениям[32].

Постановление пленума отразило эти чаяния руководителей страны, особо оговорив, что «дальнейшее совершенствование идеологической деятельности – одна из важнейших задач партии»[33]. Что же касалось конкретной области «литературы и искусства социалистического реализма», то, повторив приведенный выше фрагмент речи Андропова о задачах критики, постановление пленума усилило его, включив и не прозвучавший в выступлениях руководителей страны тезис: «…ее долг – давать четкую, партийную оценку работам, в которых высказываются чуждые нашему обществу, нашей идеологии взгляды, допускаются отступления от исторической правды»[34].

Уже на следующий день, 16 июня, в Кремле начала работу сессия Верховного Совета СССР. В самом начале, по представлению К. У. Черненко и на основании принятой на пленуме ЦК рекомендации, Ю. В. Андропов был избран и Председателем Президиума Верховного Совета. В тот же день был заслушан большой доклад министра иностранных дел СССР А. А. Громыко «О международном положении и внешней политике Советского Союза». В прениях первого дня сессии, несмотря на важность вопросов, поднятых в докладе Громыко, участники прений возвращались к повестке пленума ЦК.

Сам феномен пленума по идеологии был для 1980‐х годов если не анахронизмом, то безусловным возвращением даже не в брежневские, а в еще более ранние времена. Приведем цитату из воспоминаний М. С. Горбачева:

Мысль о проведении Пленума по идеологическим вопросам принадлежала Андропову. Его беспокоило политическое, идейное и нравственное состояние общества, и он надеялся, что Пленум ЦК сможет изменить подходы к идеологической работе, сделать ее более эффективной.

По существовавшему официальному раскладу за идеологию отвечал Черненко. Ему и было поручено готовить доклад. А поскольку сведения о состоянии здоровья генсека уже перестали быть тайной, «идеологическая братия» Зимянина, примыкавшая к Черненко, воспрянула духом, держалась сплоченней и уверенней и, видимо, стала рассматривать это выступление чуть ли не как официальное реанимирование «брежневизма».

Политбюро в подготовку доклада практически не вмешивалось. Когда он был разослан, я прочел его, пришел к Юрию Владимировичу и сказал:

– Этого просто нельзя допустить! Не проводили пленумов по идеологии четверть века. И выходим с подобным докладом?!

Самым нелепым было то, что весь текст – к случаю и без случая – обильно и демонстративно пересыпался цитатами и ссылками на Андропова. Тем самым его имя и его курс связывались с этим сводом застойных правил и запретов, сочиненных бригадой Зимянина. Открытый вызов – вот что, по моему мнению, означал данный доклад.

Я сказал, что, если он не возражает, мне надо попробовать переговорить с Черненко, но при любом исходе нашей встречи Юрий Владимирович должен выступить на Пленуме. Встретившись с Константином Устиновичем, соблюдая максимальную тактичность, я стал излагать ему свои соображения по докладу. <…> Ничего не было изменено. Советы мои остались без внимания. <…>

От Пленума, состоявшегося 14–15 июня 1983 года, и прежде всего от доклада Черненко «Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии», ощущение осталось тяжелое. Прения, подготовленные теми, кто составлял доклад, усугубили это впечатление. Выступления кроились по одному шаблону: сначала все отмечали важность вынесения на Пленум данной проблемы, затем следовали клятвенные заверения в верности новому руководству и поддержке Политбюро во главе с Андроповым, далее расшаркивались перед докладчиком, ну а потом – с некоторыми вариациями – следовали самоотчеты о проделанной работе.

Когда Черненко зачитывал текст доклада, я наблюдал за Андроповым. По мере того, как Константин Устинович с большим трудом продирался сквозь зимянинскую схоластику, лицо Юрия Владимировича мрачнело. <…>

Пленум прошел в том ключе, как его подготовила черненковская команда. Иными словами, надежд не оправдал. И хотя в выступлении Андропова были в концентрированной форме поставлены действительно актуальные вопросы, ни о каком переломе в идеологической работе говорить уже не приходилось. Преодолеть рутину на этом архиважном участке партийной деятельности не удалось.

Оглядываясь назад, могу сказать, что июньский Пленум явился своего рода рубежом. После него мы вновь стали терять динамику[35].

В. В. Прибытков (1935–2020), помощник Черненко, сглаживающий сложности отношений своего патрона и Андропова, напротив, видит в этом пленуме ЦК даже идеологический союз двух генсеков:

Историки и политологи обычно, когда говорят о каких-то знаковых событиях, свидетельствующих о том, что в первой половине восьмидесятых годов в развитии общества наметился перелом, часто вспоминают решения июньского (1983 года) пленума ЦК КПСС и речь на нем Андропова. Но при этом редко упоминается, что основной доклад на пленуме – «Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии» – делал Черненко. Здесь необходимо отметить два момента. Во-первых, вопросы, поднятые в докладе, были созвучны тому, о чем говорил в своей речи Андропов, – и по своей важности, и по остроте постановки. Во-вторых, берусь утверждать, что Черненко затронул тогда не менее животрепещущие проблемы.

Необходимо отметить, что оба руководителя партии подчеркивали главное: общество вступило в исторически длительный этап развитого социализма, и эта непростая фаза его продвижения к коммунизму выдвигает идеологическую работу на первый план, поскольку ей предстоит преодолеть серьезные изъяны в воспитании людей[36].

В дневнике А. С. Черняева, где в том числе указано, что заключительная речь Ю. В. Андропова писалась в «Волынском»[37] сотрудниками ЦК под руководством В. В. Загладина (1927–2006)[38], подчеркивается значительная разница тональностей двух выступлений, с текстами которых сотрудники ЦК ознакомились еще в мае:

Сегодня прочел сорок пять страниц доклада Черненко для Пленума. Полное разочарование. Мелочевка. Все там есть помаленьку. Всех похвалил и пожурил. И, оказывается, речь уже не идет о коренной перестройке идеологической работы, как было записано в специальном постановлении ЦК 1979 года, а всего лишь об «улучшении». Словом, эра еще не началась, как следует, еще серьезного шага вперед не сделали, а уже готовимся к двум шагам назад. Из доклада совсем не видно, что идеологическая ситуация (если ее брать всерьез, по-ленински) в обществе аховая. Доклад охранительный, а не новаторский. То и дело встречается слово «преемственность»… Преемственность с чем? С кем? – Со Щелоковым, Трапезниковым, Голиковым, семьей Брежнева, Медуновым?

Правда, читал я и разосланное неделю назад заключительное слово Андропова для этого Пленума. Оно много серьезнее. Но оно, собственно, не об идеологии, а о политике и образе жизни[39].

Однако оптимизм был более чем сдержанным: именно на июньском пленуме, как мы уже говорили, стало очевидно, что Андропов серьезно болен: «Он уже выглядел физически немощным и выступал буквально через силу. Это было его последним публичным выступлением»[40].

Впрочем, отметим и мнение, что меньшая вовлеченность Андропова в этот форум могла быть и к лучшему:

В июне состоялся пленум. <…> Доклад был предельно серый, консервативно-охранительный. Первоначально предполагалось провести широкое совещание по идеологическим вопросам. Но Андропов, став генеральным, передоверил это дело Черненко. И, значит, загубил. А впрочем, иногда я думаю, что при том настрое, который был у Ю. В., может быть, и лучше, что он отошел в сторону. А то бы дров могли нарубить больше…[41]

То есть пленум не привнес ничего того, что ожидалось от нового руководства после 18 лет эпохи Брежнева, наметив лишь очередное ужесточение требований к идеологическому содержанию. И номенклатура, стремясь доказать свою состоятельность, начала действовать по тем лекалам, которые использовались со второй половины 1940‐х годов. А всеобщая нервозность заката правления Андропова, неопределенность с будущим не давали возможности спускать партийные указания на тормозах.

И в 1983 году началось все то, что именуется идеологической кампанией.

Двадцать первого июня на заседании секретариата ЦК под председательством К. У. Черненко первым стоял вопрос «О плане первоочередных организационно-пропагандистских мероприятий в связи с итогами июньского (1983 года) Пленума ЦК КПСС», и Черненко высказался более чем определенно: выразил свое недовольство малым масштабом предложенных мероприятий, настоял на поездке членов ЦК и работников аппарата ЦК в парторганизации:

Вам следует определить, кто в какую организацию должен поехать. Надо провести мероприятия организованно, с обсуждением конкретных задач, ничего не приглаживая, чтобы критика, которая была на Пленуме, дошла до первичных парторганизаций. Я думаю, что именно таким образом должны пройти пленумы и партийные активы[42].

Предложение было поддержано секретарями ЦК.

Писатели обсуждают пленум

Партия всегда отводила бойцам литературного фронта особую и далеко не последнюю роль. Начать хотя бы с того, что в первый день пленума ЦК в числе первых выступивших в прениях по докладу Черненко оказался именно глава советских писателей Г. М. Марков[43]. Более того, Андропов не единожды встречался с руководством Союза писателей СССР лично. Первая встреча состоялась 10 января 1983 года – эта дата устанавливается точно по стенограмме выступления оргсекретаря, второго человека в Союзе писателей СССР, Ю. Н. Верченко (1930–1994), на заседании бюро секретариата Союза писателей 9 января 1984 года:

Завтра, 10 января как раз исполняется ровно год после той встречи, которую имел с руководителями нашего Союза Генеральный Секретарь ЦК КПСС Ю. В. Андропов. В беседе 10 января прошлого года были высказаны те пожелания, рекомендации и советы, которые лежали в основе нашей деятельности в прошлом году и которые и сейчас остаются для нас основными документами в работе[44].

О том, как проходила эта встреча, имеются несколько рассказов. Один – литературного функционера, главного редактора журнала «Комсомольская жизнь» К. Н. Селихова (1929–1988), первого помощника вышеупомянутого Ю. Н. Верченко:

Как большое доверие и глубокое уважение к творческому труду литераторов страны со стороны Политбюро ЦК КПСС расценивают советские писатели встречу в эти дни Георгия Мокеевича Маркова с Генеральным Секретарем ЦК КПСС Юрием Владимировичем Андроповым. В дружеской беседе Юрий Владимирович еще раз подчеркнул большую роль нашей литературы в формировании мировоззрения советского человека, его нравственных убеждений, духовной культуры. Отмечая успехи в развитии советской литературы, Генеральный Секретарь ЦК КПСС обратил внимание писательской общественности на дальнейшее повышение идейно-художественного уровня публикуемых произведений, их социальной значимости и классовых критериев в отображении действительности, совершенствование тесных связей писателей с трудовыми коллективами[45].

Подробности официальной части встречи мы можем также узнать со слов Ф. Ф. Кузнецова, который 12 января 1983 года поведал о ней членам парткома московской писательской организации:

Сначала я по договоренности с Г. Марковым расскажу вам о его встрече с Ю. В. Андроповым. Встреча продолжалась больше часа. Принято постановление по журналам, реализуется оно медленнее, чем хотелось бы. Разговор свидетельствовал о прекрасной ориентации в сфере литературы и об уважении к писательскому труду. Особое внимание Андропов обратил на положение в критике, которая ведет себя так, будто постановления о журналах не было. <…> Жизнь требует поворота к конфликтам, к проблемам новой социалистической деревни. В книгах, фильмах – бытовизм ради бытовщины, вот проблема № 1. Литературе не хватает настоящих характеров, формирующих сегодняшний день. Надо найти талантливых людей, заразить их этими идеями, не опираясь на «писательскую толпу», «поштучно». Так называемый «штучный подход». Критика должна говорить правду о сложностях и противоречиях жизни, но зная, что они преодолимы. Надо, чтобы М<осковская> П<исательская> О<рганизация> жила активно, не следует терять ритма[46].

Еще об одной встрече упоминает Р. А. Медведев в контексте мыслей Андропова относительно отмеренного ему Провидением срока:

Андропов был немолод, обременен другими болезнями, и это, естественно, ухудшало прогноз. Все же вначале врачи были настроены довольно оптимистично. В марте 1983 года Андропов принимал в своем кабинете писателя Г. М. Маркова, своего давнего знакомого, тогда первого секретаря правления Союза писателей. Он не скрывал личных трудностей. «Вот, Георгий Мокеевич, – говорил Юрий Владимирович, – врачи дают мне срок всего лишь в семь лет. Но ты знаешь, сколько здесь наворочено, не разобраться и за десятки лет…»[47]

Летом 1983 года Андропов еще раз принял Г. М. Маркова для беседы, которая продолжалась без малого полтора часа (точнее – один час двадцать четыре минуты), и разговаривал с ним с глазу на глаз. Содержание этой беседы доподлинно неизвестно, были лишь пересуды о том, что собеседник главы советских писателей «вяло брюзжал, не преувеличивают ли у нас значение так называемой „деревенской прозы“»[48] и «Неужели нет более важных проблем, чем патриархальные отношения?»[49], хотя источники этих цитат явно тенденциозны.

Мы допускаем, что рассказы о двух последних встречах могли быть различными трактовками одной и той же, с небольшим нарушением хронологии, однако это ничуть не опровергает нашего тезиса о повышенном внимании Андропова к писательской организации, а также о близости к вождю ее руководителя[50].

Двадцать девятого июня 1983 года, то есть почти через две недели после партийного форума, состоялось расширенное заседание секретариата правления СП СССР «Об итогах июньского Пленума ЦК КПСС и задачах писателей страны»[51] с докладом Г. М. Маркова. В постановлении секретариата подчеркивалось, что

литераторы Союза ССР, как и весь советский народ, единодушно одобряют и поддерживают решения июньского (1983 г.) Пленума Центрального Комитета Коммунистической партии, положения и выводы, содержащиеся в речи на нем Генерального секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова, и готовы отдать все свои силы, мастерство, талант и вдохновение великому делу коммунистического созидания[52].

Это секретариат, «который пять часов продолжался. Очень страстно и заинтересованно обсуждали итоги Июньского пленума ЦК партии»[53].

Отзвуком горячего обсуждения стал обзор этого писательского собрания в печати:

На заседании не было ни одного выступления, в котором с особенной озабоченностью не говорилось бы о литературной критике, о ее непосредственных задачах в области разъяснения исторических решений июньского Пленума ЦК КПСС и о перспективах ее дальнейшего развития.

Тесная, диалектическая взаимосвязь этих двух принципиальных моментов в подходе к современному литературному процессу подсказана самой жизнью, ибо, как отметил Ю. В. Андропов в речи на июньском Пленуме, «главным методом влияния на художественное творчество должна быть марксистско-ленинская критика, активная, чуткая, внимательная и вместе с тем непримиримая к идейно чуждым и профессионально слабым произведениям».

Ораторы, выступавшие на заседании, на ряде конкретных примеров показали, что за годы, прошедшие после известного постановления ЦК КПСС «О литературно-художественной критике», воздействие критической мысли на современный литературный процесс существенно усилилось, выросла ее идейная, методологическая вооруженность, окрепло профессиональное мастерство большого отряда советских критиков, оперативно анализирующих явления и тенденции сегодняшней прозы, поэзии, драматургии и публицистики, взыскательно говорящих о случающихся еще порою непродуманных публикациях, идейно-эстетических срывах и промахах, наступательно утверждающих духовные ценности общества развитого социализма в непримиримой битве с нашими идеологическими противниками. <…>

И здесь следует еще раз отметить, что от внимания участников состоявшегося обсуждения не ускользнула буквально ни одна сфера действия литературно-критической мысли. Со всею определенностью сказано о громадном значении так называемых «внутренних» рецензий на рукописи, поступающие в издательства и журнальные редакции, о том, что к этой принципиально важной, хотя, казалось бы, и «незаметной» работе необходимо шире, последовательнее привлекать крупных, авторитетных мастеров слова, неуклонно повышать ответственность рецензентов за их суждения и рекомендации. Говорилось и о том, что актуальность тематики нередко как бы «амнистирует» в глазах иных критиков и литературных изданий очевидные художественные слабости и изъяны рассматриваемых произведений, что зачастую требовательный и глубоко аргументированный разбор подменяется аннотированием, дежурными похвалами, обилием общих фраз и рассуждений. <…> Страстная публицистичность, подлинная партийная тенденциозность неотъемлемым слагаемым входит в состав литературно-критического дарования, и немеркнущим маяком для всех нас были и остаются бессмертные статьи Владимира Ильича Ленина о литературе и искусстве, великие создания марксистской и революционно-демократической эстетической мысли.

Партия ждет от мастеров критического жанра масштабных обобщений, методологической, социально-классовой зоркости и точности в суждениях и оценках, умения как надежно противостоять серости и художественной убогости, так и активно пропагандировать лучшие создания многонационального советского искусства, быть подлинным регулятором общесоюзного литературного процесса[54].

В своем выступлении Г. М. Марков упомянул и о встрече с Андроповым:

Когда появилось постановление о журналах <1982 г.>, важное постановление, которое вооружило нас пониманием новых задач, поставленных перед советской литературой, у нас образовалась большая пауза. Неслучайно в беседе со мною Юрий Владимирович меня спросил: а чего ждете? Перед ним лежала стопа наших журналов. Правда, я понимаю, что времени прошло мало, но и ждать мы ничего не должны, нужно работать, всем ясны наши действия, нужна практическая работа[55].

Число собраний, на которых писатели рапортовали о готовности исполнить волю партии, было велико и вполне соразмерно разросшемуся при Брежневе госаппарату. Первого июля состоялось совместное заседание секретариата правления, парткома и идеологического актива московской писательской организации СП РСФСР, посвященное претворению в жизнь решений июньского пленума ЦК; повестка дня – «Итоги июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС и задачи писателей столицы». Основным докладчиком был первый секретарь правления МО СП РСФСР Ф. Ф. Кузнецов:

Впечатление глубокое, отрадное, вселяющее надежды и исторический оптимизм. Почему? Потому, что материалы Пленума и прежде всего речь Ю. В. Андропова отмечены свежестью, ясностью и высотой марксистско-ленинского мышления, глубиной, точностью и трезвостью анализа переживаемого нами периода эпохи зрелого социализма, подлинно государственным, ленинским подходом к жизни, к реальной сложности ее проблем. Пафос патриотической гордости за свершения нашего народа органически переплетен здесь с трезвостью оценок, с реальностью взгляда на жизнь, с точностью научного анализа действительности…[56]

После общих фраз он перешел к конкретике, обозначив четыре группы проблем, «которые вытекают из материалов Июньского пленума ЦК КПСС», последняя из них – «С небывалой остротой поставленный партией вопрос об идейно-художественном качестве, достоинстве литературы и об особой, фундаментальной, я бы сказал, роли литературной критики»[57].

То есть без обиняков оратор перешел к тому, что пришло время литературной критике показать свою силу.

В прениях выступил секретарь парткома московской организации Союза писателей поэт Виктор Кочетков, который подтвердил общее впечатление о зарождении очередной кампании. Впрочем, он как бы открещивался от этого, но слушателям было все предельно ясно:

Прежде всего мы не должны относиться к решениям Пленума как к очередной идеологической кампании, которую можно завершить серией всевозможных собраний, заседаний, конференций и соответствующих им резолюций, обязательств. Это целенаправленная, долговременная работа…

Особое место в своем выступлении В. Кочетков отвел вопросам о литературно-художественной критике. Как справедливо было сказано на Пленуме, критика в данный момент не играет той роли, которая ей отводится в литературном процессе. Авторитет ее суждений снижается комплиментарностью, беглостью оценок. Литературные поля от сорняков она пропалывает не очень тщательно, боязливо обходя столичные делянки и слишком смело топчась на ее «областных» участках. Надо воспитывать литературную среду – это главная обязанность партийных организаций – в уважении к праву критика говорить нелицеприятные вещи любому писателю, независимо от его литературного ранга, если этот писатель снизил к себе требовательность[58].

Седьмого июля состоялось расширенное заседание секретариата правления Союза писателей РСФСР по тому же поводу[59]. Вступительное слово на этом форуме держал председатель правления СП РСФСР С. В. Михалков.

Большое внимание уделил в своем выступлении С. Михалков повышению требовательности к качеству работы на всех этапах литературного процесса. Имеются еще недостатки в организации рецензирования художественных произведений, в формировании планов выхода книг и журнальных публикаций. Отвечая требованиям, которые партия предъявляет к литературе, необходимо ставить прочные заслоны на пути эстетического брака, серых, графоманских сочинений[60].

Отдельно остановился С. Михалков на вопросах «критики и самокритики», констатируя, что решение этого вопроса, поставленного партией, не может быть легким и простым:

…Неизмеримо возрастает наша ответственность перед партией, перед народом. Надо положить конец мелкотемью, стать наконец принципиальными, не пугаясь испортить отношения друг с другом. А мы до сих пор часто уходим от прямой критики. Я помню, например, выступление одного писателя, который сказал: комплиментарности много, а критики настоящей нет. Ну хорошо, он призывает к этой критике, к борьбе с комплиментарностью, а если начать с него самого?! Ведь у каждого из нас есть много недостатков и как он будет обижаться, плакаться на тех, кто с ним, якобы, сводит счета. Так что это вопрос актуальный[61].

Завершал же он свое выступление ритуальным указанием на то, что в настоящий момент оказывается главным для литературной критики:

Конечно, и о профессиональном мастерстве нужно говорить, потому что любая книга, выполненная не на профессиональном уровне, не может принести пользу народу, она может отвратить человека от темы труда, патриотизма, если написана серо, скучно, незаинтересованно. Критика не может относиться снисходительно к художественно слабым произведениям, критика не должна допускать отступлений от исторической правды[62].

Отзвуком чаяний писателей на изменения новой эпохи можно считать сказанные в прениях слова Юрия Бондарева: «У меня ощущение от недавно прошедшего пленума ЦК КПСС – это ощущение свежего ветра. И мне кажется, что все мы стоим сейчас на пороге больших положительных перемен»[63].

Кроме того, 30 июня – 1 июля 1983 года состоялся формально менее представительный, но не менее важный в качестве инструмента претворения в жизнь партийных решений пленум совета по критике и литературоведению Союза писателей СССР. Он был открыт вступительным словом председателя этого совета, секретаря Союза писателей В. М. Озерова и докладом члена-корреспондента АН СССР, директора Института славяноведения и балканистики АН Д. Ф. Маркова (вскоре избранного академиком). Отмечалось в том числе, что критика «порой снисходительна к литературному браку»[64].

Долг критики, сказано в постановлении июльского Пленума ЦК КПСС, – «давать четкую, партийную оценку работам, в которых высказываются чуждые нашему обществу, нашей идеологии взгляды, допускаются отступления от исторической правды».

Это высокое партийное требование нашло горячий отклик у всех участников нынешнего заседания, во многом определив его подлинно критический пафос, атмосферу острой принципиальности и взыскательности. И во вступительном слове В. Озерова, и в докладе Д. Маркова, и в выступлениях критиков говорилось о недопустимости проникновения на страницы нашей печати произведений, идеологически незрелых, авторы которых грешат мировоззренческой нечеткостью, отступлением от наших идейных принципов. Тем более недопустимо, когда речь идет о литературно-художественной критике, самим своим назначением призванной играть авангардную роль в культуре, отстаивать и утверждать незыблемые основы нашего искусства – его коммунистическую партийность, народность, социалистический гуманизм и интернационализм. <…>

Пленум ЦК КПСС решительно напомнил об ответственности идеологических кадров за столь важный участок работы. Безусловно, соответствующие выводы должны сделать и все наши печатные издания, их главные редакторы, руководители отделов критики. <…> В связи с этим остро встает вопрос о кадрах критики, о пополнении ее молодыми силами. <…>

Одним из узких мест в критике и по сей день является ее недопустимое благодушие к слабым в профессиональном отношении произведениям, снисходительность к литературному браку, комплиментарность. Особенно, как подчеркивали выступающие, это характерно для текущей, рецензионной критики. Объективный критический анализ подчас подменяется его имитацией, даются явно завышенные оценки произведениям, весьма далеким от художественного совершенства, снижаются, а то и вовсе исчезают необходимые строгие критерии. В критике порой много субъективизма, общих слов, рассуждений «по поводу», мало конкретного анализа. <…>

В писательской среде критическое слово порой воспринимается в штыки. А ведь только атмосфера высокой требовательности, подлинной взыскательности способна обеспечить здоровое и полнокровное развитие сегодняшней литературной жизни. Как тут еще раз не вспомнить слова, сказанные на июньском Пленуме ЦК КПСС: «Конечно, критика в печати – оружие острое. И надо уметь им пользоваться, не сходить с позиции принципиальности и объективности. Для нас критическое выступление – не сенсация, а сигнал, единственная цель которого – устранение недостатков». Слова эти полностью приложимы и к литературной критике[65].

В связи с дальнейшей кампанией нелишним будет также привести слова В. Озерова о литературных жанрах, поскольку именно жанровые претензии оказались прикрытием травли многих, кого избрали жертвами кампании:

Правомерно ли разделять непроходимым барьером литературно-критические жанры? Ведь только их органическое взаимодействие может помочь более углубленному взгляду на современный этап художественного развития. Необходимо видеть общую его картину, ощущать наиболее примечательные тенденции, поддерживать одни, оспаривать, если нужно, другие, раскрывать перед художниками горизонты эстетического прогресса. То есть на деле осуществлять то, к чему призывает критику партия: быть главным методом влияния на художественное творчество![66]

Несмотря на громкие слова, по практике той эпохи ничего не мешало предполагать, что июньский пленум не будет иметь каких-то значимых долгосрочных последствий: отгремит и сменится чем-то более насущным, прежде всего решениями проблем в экономике. Но этого переключения почему-то не произошло, и вопросы идеологии упорно продолжали оставаться в поле зрения Политбюро. Это мы можем объяснить только одним: Андропов считал их приоритетными.

Результатом такого повышенного внимания стало специальное постановление (П 115/49) Политбюро ЦК КПСС от 5 июля 1983 года, которым на Министерство культуры СССР, Госкино СССР, Союз писателей СССР, Союз кинематографистов СССР, Союз композиторов СССР и Союз художников СССР возлагалась обязанность провести работу по изучению материалов июньского пленума, рассмотреть предложения и замечания, высказанные с его трибуны[67]. Это обозначало не только новую череду обсуждений на всех уровнях, но и принятие программы дальнейших мероприятий по претворению решений пленума в жизнь.

Двадцатого сентября 1983 года секретарь правления Союза писателей СССР Ю. Верченко представил в ЦК КПСС информацию о принятых по этому поводу мерах, сообщая, что

В результате большой подготовительной работы, заинтересованного и глубокого обсуждения материалов Пленума, самокритичного рассмотрения дел в литературном хозяйстве разработаны и приняты мероприятия СП СССР по выполнению решений июньского Пленума ЦК КПСС[68].

И, среди прочего, сообщал о том, как перестраивается в соответствии с велением партии литературная критика:

В мероприятиях Союза писателей СССР по выполнению решений июньского Пленума ЦК КПСС особое внимание обращено на более целенаправленное руководство газетами и журналами, на повышение ответственности авторов и редколлегий за идейно-эстетический и художественный уровень публикуемых материалов. На состоявшемся в Союзе писателей СССР совещании главных редакторов литературно-художественных газет и журналов поставлена задача не допускать появления на страницах печати незрелых, поверхностных публикаций, страдающих мелкотемьем, невысоким эстетическим вкусом, смакующих в отдельных случаях мнимые и действительные трудности и недостатки. Повышена требовательность и принципиальность при оценке публикуемых произведений. <…> Возрастающая роль литературы и искусства в жизни общества зрелого социализма находит сегодня все более широкое выражение. Сюда относится и отмеченное постановлением Пленума ЦК КПСС растущее значение марксистско-ленинской литературной критики как главного метода влияния на художественное творчество. Укрепляются кадры заведующих отделами критики в литературных газетах и журналах, более регулярно стала проводиться их учеба, возрастает требовательность к публикации критических выступлений[69].

В значительной степени активностью Политбюро объясняется и сообщение Госкомиздата СССР в ЦК с информацией о том, что был «обеспечен оперативный выпуск материалов июньского Пленума ЦК КПСС, речи на нем Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Ю. В. Андропова общим тиражом свыше 5 млн экз. на русском и 43 языках народов СССР»[70].

Пятнадцатого августа в Кремле состоялась традиционная встреча в ЦК КПСС с ветеранами партии, открыл которую своим вступительным словом секретарь ЦК М. С. Горбачев. Итоговое выступление было за Ю. В. Андроповым, и генеральный секретарь не преминул отметить необходимость исполнения решений партии, принятых при его непосредственном участии. Прежде всего – решений июньского пленума ЦК:

Теперь – об идеологической работе. Пленум мы провели. Решение приняли. Осталось главное – выполнить это решение. А что это значит практически? Это значит преодолеть еще имеющийся, к сожалению, разрыв между словом и делом. Это значит научиться говорить с людьми серьезно, откровенно, не обходя острые углы…[71]

Небольшая ремарка: слушая старых большевиков, Андропов с особенным вниманием отнесся к словам ветерана Гражданской и Великой Отечественной войн Я. Д. Чанышева (партстаж с 1917 года), который обратился к президиуму со словами: «Мы очень довольны, что руководство Центрального Комитета партии ведет дела по-ленински, по-большевистски. И мы просим вас – не либеральничайте с теми, кто не об общем благе думает, не о работе, а только о личном благополучии», – на что ему ответили из президиума: «Это мы вам обещаем». Это произнес Андропов. Зал разразился продолжительными аплодисментами[72].

На этом обсуждение не прекратилось: 30 августа состоялось заседание секретариата ЦК под председательством К. У. Черненко, на котором первым был вопрос «О предложениях и замечаниях в адрес центральных министерств, ведомств и организаций, высказанных на местах в ходе обсуждения июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС», то есть как будто бы успокоившаяся волна после пленума не собиралась успокаиваться; Черненко сказал максимально четко: «Надо продумать механизм контроля. Он касается всех. Надо нацелить парторганизации на то, что это дело не временное, что в ЦК КПСС будет осуществляться постоянный контроль…»[73]

Началась вторая волна выступлений писательских бонз в газетах и журналах, и по осени вдруг оказалось, что пленум ЦК ничуть не потерял своей актуальности. В журнале СП СССР «Литературное обозрение» появилась направляющая статья Феликса Кузнецова «Время зовет!», в которой густо замешанное идеологическое варево с новой силой выплескивалось на читателей. Глава московских писателей топал ногами, рассылая свои молнии литературным критикам:

И скажем прямо: потенциал, возможности нашей литературной критики гораздо выше, чем тот, который она показывает на страницах наших газет и журналов. Для того чтобы всерьез решать проблемы, поставленные на июньском пленуме ЦК партии, надо быть справедливым и делить ответственность за неудачи пополам между критикой и печатью. В недостатке принципиальности равно виноваты и критика и периодика, наши газеты и журналы. Прямо говоря, печать пока что не стимулирует появление глубоких, по-настоящему аналитических и требовательных литературно-критических выступлений. Думаю, что мы придем к другому положению, когда литературная критика получит на страницах литературной прессы больший простор для выполнения задач и решений, которые были приняты в ходе июньского Пленума[74].

Болезнь Андропова, казалось, должна была несколько разрядить обстановку в литературной критике: 1 сентября, проведя заседание Политбюро, генеральный секретарь уехал в отпуск, там у него произошло обострение хронических болезней, из‐за чего в конце месяца он оказался в ЦКБ, 7 ноября не поднялся на трибуну Мавзолея и все последние месяцы жизни провел в больничной палате. Кроме того, осенью шла активная подготовка к пленуму ЦК, посвященному вопросам экономики (состоялся 26–27 декабря). Но именно в этот момент, в конце года, в руководстве страны опять было решено активизировать борьбу на идеологическом фронте.

Эта настойчивость в проведении курса партии объяснима: во-первых, на Старой площади царило серьезное беспокойство в предвкушении смены генерального секретаря; во-вторых, поводом к волнению была и текущая кадровая политика ЦК, в результате которой сменилась пятая часть партийно-государственной номенклатуры[75]. Зоркая наблюдательность позволила тогда критику Л. А. Левицкому записать в дневнике:

Смена чиновников идет сейчас в таком резвом темпе, в каком она не шла никогда раньше, когда приходило новое начальство. Если, понятно, не считать периодических разгромов партийных и советских работников во времена Сталина. Нынче все звенья руководства в шатучем состоянии. Чиновники охвачены страхом за свое будущее[76].

То есть никаких поводов к самоуспокоенности не наблюдалось, и, чтобы не остаться за бортом, работникам ЦК требовалось активно действовать.

Декабрьский пленум ЦК (1983), будучи посвящен вопросам народного хозяйства, заставил отвлечься от идеологии. Девятого января 1984 года состоялось расширенное заседание бюро секретариата правления Союза писателей СССР «О задачах писательских организаций страны в свете решений декабрьского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС, указаний Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Ю. В. Андропова и о плане деятельности Союза писателей СССР на 1984 год»[77], на котором с основным докладом выступил Г. М. Марков[78]. В числе основных тем были упрочение связи писателей с практикой коммунистического строительства, с производством, тема социального заказа, пропаганда цели партии по повышению производительности труда на 1%, внимание к вопросам охраны окружающей среды и рационального использования природных ресурсов, к перестройке советской школы и нравственному воспитанию будущих строителей коммунизма и, наконец, тема борьбы за мир.

Наряду с этими задачами ничуть не ослабла тема качества писательской работы, характеристики которой верифицировались уже посредством вокабуляра начальника цеха, в котором наиболее частотными были слова «продукция», «качество», «брак» и т. п.:

Не количеством публикаций измеряется вклад писателя в многонациональную советскую литературу. Вклад этот определяется глубиной слова, его эффективностью, качеством. Слово «качество» много раз звучало во время развернувшегося на заседании обсуждения.

У нас все еще появляются слабые и в идейном, и в художественном отношении произведения, отмечал докладчик. В условиях нашей литературной работы качество – это прежде всего отбор. Надо решительнее ставить заслон литературному браку, графоманским сочинениям[79].

В тот же день, 9 января, состоялось заседание секретариата правления СП СССР, на котором выступил Ю. Н. Верченко (Г. М. Марков, кандидатура которого была выдвинута в Верховный Совет СССР, отправился на встречу с избирателями Ленинградского избирательного округа Москвы). И здесь Ю. Н. Верченко также пояснил, что актуальность призывов июньского пленума 1983 года ничуть не снижена:

Мне бы хотелось сказать, что одним из главных требований при обсуждении на Секретариате итогов декабрьского пленума стало требование дальнейшего повышения требовательности к качеству нашей литературной продукции. Сейчас, когда все мы боремся за высокое качество нашей советской марки всюду, качество нашей литературной продукции, давайте не бояться вульгаризации, это качество нашей литературной продукции также зачастую оставляет желать много лучшего. Книг сероватых или просто серых, безликих, в которых упрощенно, а иногда неверно трактуются сложные проблемы современности или истории, у нас еще появляется немало. Поэтому сейчас в особенности должны широко практиковаться творческие обсуждения книг, обсуждения товарищеские в писательском кругу, обсуждения профессиональные и рукописей и самих вышедших книг. <…>

Нужно повысить творческий тонус в наших писательских организациях, повысить требовательность к продукции, выпускаемой нашими издательствами, – это одна из кардинальных наших задач[80].

Издаваемый ЦК КПСС журнал партийных пропагандистов «Политическое самообразование» в январском номере за 1984 год вновь возвращает читателей именно к июньскому пленуму и наряду с направляющими статьями помещает после раздела партийных документов развернутую редакционную рецензию на второе, дополненное, издание сборника документов «Об идеологической работе КПСС», включающего и материалы июньского пленума, где коммунисты «найдут богатейший кладезь знаний, которые помогут вести идеологическую работу на должном уровне»[81].

Но важнейшим было другое собрание – писателей Москвы, на котором Ф. Ф. Кузнецов с новой силой поднял вопрос о литературной критике, указав на малочисленность кадров и на необходимость воспитания молодых критиков. Он определенно высказался о претворении в жизнь решений июньского пленума, напомнив слова Ю. В. Андропова на встрече с ветеранами партии о «разрыве между словом и делом».

А что означает это требование – преодолеть разрыв между словом и делом – применительно к нашей с вами литературной жизни, применительно к литературной критике? Оно означает борьбу с приписками, с фальшью, с ложью в наших литературно-эстетических оценках, то есть подлинную партийную принципиальность и требовательность в литературе и искусстве. Ее у нас – скажем прямо – явно недостает. Признав этот факт, поделим ответственность между критикой и литературной печатью, которая очень робко, плохо стимулирует взыскательность и требовательность в критике, выбирая наименьшее сопротивление, предпочитая проблемной, аналитической, острой критике панегирические рецензии и портреты. И вот что горько. Уже четверть века я работаю в литературной критике и четверть века слышу упреки в том, что литературные органы избегают печатать острые, критические статьи, четверть века слышу возмущение своих коллег по поводу литературных панегириков – двадцать пять лет ровно ничего не меняется. Более того: острых, проблемных, критических выступлений за последние годы стало даже меньше, уровень критики – ниже, невзыскательности и восторженности в оценках – больше.

Партия снова и снова по-государственному ставит вопрос о принципиальности и взыскательности критики, о борьбе за литературное качество, о подлинных, научных, идейно-эстетических критериях требовательности в литературе, а положение дел не меняется. Почему? Причина, мне думается, в конечном счете носит общий типологический характер. Это тот самый недостаток, с которым партия ведет сегодня борьбу во всех областях нашей жизни, и имя ему – боязнь критики, неверное, неправильное отношение к критике, нелюбовь к критике, когда она не гладит, не ласкает и успокаивает, но тревожит, укоряет, говорит правду в глаза любому, в том числе и самому крупному писателю[82].

Его слова обозначали, с одной стороны, что градус критики еще не такой, как требует партия, с другой – кампания не свернута, а все продолжается. Учитывая то, что это собрание было направляющим для московских писателей, результатов такого призыва не пришлось долго ждать. А на пленуме совета по критике и литературоведению было провозглашено: «Критика – не вспомогательная служба литературы, а один из ее боевых отрядов. И ее место не во втором эшелоне, а на передовых рубежах литературного процесса»[83].

И только в январе – феврале 1984 года идеологическая линия руководства довольно резко меняется: направляющие речи и статьи функционеров Союза писателей, особенно С. Михалкова и Ф. Кузнецова, обращаются к международным вопросам, во главу угла ставятся именно эти темы: борьба за мир, разрядка международной напряженности, «быть или не быть миру на земле, быть или не быть человечеству»[84].

Руководство страны «сменило пластинку», и вскоре, весной 1984 года, вслед за этим серьезным образом изменится и лейтмотив литературной критики. Однако эта перемена произойдет только после того, как прогремит зародившаяся благодаря июньскому пленуму идеологическая кампания в литературной критике.

Начало идеологической кампании

Постановление июньского пленума ЦК КПСС призывало к борьбе не только с идеологически чуждыми произведениями, но и с сочинениями, в которых «допускаются отступления от исторической правды».

Напомним, что последний мощный критический удар по литературе был связан с постановлением ЦК КПСС от 26 апреля 1979 года «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы», ради претворения в жизнь которого много потрудился его идейный вдохновитель М. А. Суслов. В своем разъяснении, высказанном через полгода на совещании идеологических работников, он отдельно коснулся главного в произведениях литературы и искусства – их идейности:

Партия всегда рассматривала идейность и художественность произведений нашей литературы и искусства в неразрывной связи, как единый критерий оценки их достоинства. <…> Мы с удовлетворением можем отметить, что развитие нашей литературы и искусства идет по пути все более глубокого и плодотворного исследования характера современного героя – строителя коммунизма – и смелого обращения к сложным, актуальным проблемам нашего времени.

Не секрет, однако, что рядом с талантливыми, высокоидейными романами, пьесами, фильмами появляются еще и серые произведения. Кое-где просматривается тенденция ухода в мелкотемье, в натуралистическое бытописание, в мир мещанских страстишек. Встречаются в иных произведениях и внеисторические, искаженные представления о прошлом, странные пристрастия к фигурам исторических авантюристов, поверхностные суждения о современности. Эти явления не должны оставаться вне поля зрения творческих организаций и их печатных органов.

В постановлении ЦК КПСС развитие творческой активности писателей, художников, композиторов, деятелей театра и кино, журналистов ставится в прямую взаимосвязь с воспитанием у них высокой идейности…[85]

Не называя имен, главный партийный идеолог говорил в том числе и об исторических романах В. С. Пикуля, пользовавшихся гигантским читательским интересом. Но в целом же речь шла именно об идеологических претензиях к произведениям литературы.

Идеологические претензии время от времени возникали и к заметным произведениям биографического жанра той эпохи, прежде всего книгам «Гончаров» Ю. Лощица, «Островский» М. Лобанова и «Гоголь» И. Золотусского, изданным в серии ЖЗЛ и послужившим поводом для большой дискуссии[86].

О качестве литературных произведений в 1981 году упомянул и Л. И. Брежнев в отчетном докладе XXVI съезду КПСС, призывая не прикрывать актуальностью темы «серые, убогие в художественном отношении вещи»[87]. Однако в целом это было еще и иносказательное обозначение недобросовестно написанных, то есть халтурных сочинений.

В контексте андроповской эпохи само понятие «халтура», безотносительно места ее появления в социалистическом государстве, привлекала внимание партии. И здесь стоит вспомнить о том, что «ничто так не раздражало Андропова, как халтурный, поверхностный подход к делу»[88].

Поскольку никакого программного документа (то есть отдельного постановления или решения ЦК) относительно борьбы с отступлениями от исторической правды в литературе принято не было, то в истории литературы и литературной критики или цензуры мы вообще не встретим упоминаний о какой-либо организованной кампании. То есть сама тенденция, которая объединила ряд очень громких выступлений советской печати, не была даже отмечена историками.

Ранее эпоха Андропова связывалась лишь с обострением национального вопроса: критикой «русской» линии, мнимой русофобией генерального секретаря. Однако ни о какой кампании речи не велось; даже Дирк Кречмар, автор одной из наиболее подробных монографий о культуре того периода, ничего не говорит о существовании какой-либо направленной кампании, почему и объединяет идеологию андроповского периода в области литературы в главу «Защита марксизма-ленинизма. Отпор русско-националистической критике»[89], настойчиво уводя политику партии в области литературы исключительно в националистическое русло и борьбу журналов в этом ключе; вторит ему и П. С. Рейфман в своей основополагающей монографии по истории цензуры[90].

Поэтому важно оговорить: «направляющим документом» для развертывания этой идеологической кампании стали решения июньского пленума ЦК, разъяснения которых советским писателям были даны 29 июня 1983 года на расширенном заседании секретариата правления СП СССР «Об итогах Июньского пленума ЦК КПСС и задачах писателей». Примечательно, но состоялось оно только через две недели после пленума ЦК, то есть совершенно очевидно, что писатели упустили время, не особенно торопясь «одобрить и углýбить» решения партии, однако их пришпорил Центральный комитет. Последнее без труда читается в стенограмме этого мероприятия.

Культурно-политическая политика Андропова, направленная на повышение эффективности и укрепление дисциплины, не могла быть осуществлена в ее решающих пунктах из‐за лености и безынициативности бюрократического аппарата. Так, Марков хотя и предостерегал в отношении проведения в жизнь решений июньского пленума от «ненужной спешки, чтобы не наделать ошибок», все же сказал далее, что, несмотря на «авторитетное решение партии», писатели и критики часто ждут еще каких-то «дополнительных приказов». <…> В этой связи Марков вновь сослался на свой разговор с Андроповым, который поинтересовался «чего же мы дожидаемся».

Из этой речи Маркова становится ясна дилемма, перед которой стояли культурно-политические руководящие инстанции в свете новых требований. Так, Марков, с одной стороны, пытался последовать рецепту Андропова, несколько отчетливей, чем прежде, указывая на недостатки. Однако, с другой стороны, оказывалось, что для их устранения не было никаких новых способов, а единственное лекарство от всех болезней, как и прежде, – ужесточение редакционного процесса и призывы к ориентирующей роли монолитной партийной критики, которая и без того уже более не существовала[91].

После слов Андропова, которые недвусмысленно демонстрировали, что главе государства мало традиционных прений и воззваний, секретариат Союза писателей озаботился необходимостью дальнейших действий, то есть ощутимых оргвыводов, которые можно было бы предъявить партии. Это было трудной задачей, потому что партийно-писательская бюрократия, уже давно отвыкшая от самостоятельного принятия решений и проявления какой-либо инициативы, вынуждена была действовать без четких указаний сверху. Ранее любой чих должен был быть многократно согласован и одобрен в ЦК. А в этот момент выяснилось также, что Союз писателей не понимает необходимого градуса критики: насколько кровожаден Андропов в своих ожиданиях и каковы те меры реагирования, которые удовлетворят генерального секретаря?

Положения доклада Маркова на секретариате Союза писателей 29 июня прокладывали пути для поиска ответов на этот вопрос: «ощутимый тормоз» был им указан в виде «недостаточной профессиональной строгости», недостаточности «профессиональной беспощадности» – это приводит к результату, при котором «произведение выходит незрелым, вызывает критику и большое раздражение»; в качестве действенного «метода работы с автором» он признал более строгое предварительное рецензирование рукописей, почему и призвал к «серьезной ревизии рецензионной практики» и «воздвижению защитной стены против безликих произведений»; при этом заранее осудил «некоторых товарищей», которые вместо партийной критики ограничиваются «общими рассуждениями»[92].

Как ударить критикой таким образом, чтобы не пострадать самим? Этот вопрос для функционеров Союза писателей был наиболее болезненным, потому что если выступить с принципиальной партийной критикой по поводу какого-либо опубликованного произведения, то моментально будут поставлены под удар рецензенты, руководители издательств и периодических изданий, прочие чиновники, проявившие как минимум политическую близорукость, допустив выход в свет этого произведения. А начав кого-либо критиковать, некий писатель или функционер ставил под удар и себя, и своих коллег по редакции или единомышленников, потому что неминуемо провоцировал ответ от тех, кого он обвинил в недостаточном понимании указаний партии.

Нужно было, исключив всю структуру и бюрократию, найти конкретных виновных. Первый помощник секретаря правления СП СССР К. Н. Салихов так сформулировал это 29 июня: «Нам надо, во-первых, обратить внимание на писателей в отдельности <!>»[93].

Мы не знаем, чье это было изобретение – обратить внимание на писателей в отдельности, – но было оно настолько остроумным, что мало кто увидел: ряд очень громких публикаций литераторов, рекрутированных для идеологической кампании, был сделан тогда по одному и тому же лекалу. Избрание же известных писателей в качестве мишеней еще более отвлекало от возможных обобщений: каждая статья, взятая в отдельности, вызывала большой интерес у одних и сильное негодование у других, так что как будто бы сражение на поле критики велось вокруг конкретной личности. Тем самым создавалась иллюзия свободы литературной критики, для которой нет неприкасаемых.

Отдельно нужно сказать и о том, что персональная критика известных писателей велась доселе непривычным образом: авторами разгромных рецензий чаще всего были литераторы без «имени», что вполне гарантировало как авторов критических статей, так и органы печати, выступавшие местом их публикации, от взаимной критики. То есть писатель не мог взять собственное произведение такого критика, рассмотреть его с тех же позиций и затем аргументированно ответить в жанре «сам дурак».

И что было еще важнее для маскировки идеологической кампании, сама критика носила вовсе не идеологический характер. То была именно творческая, то есть наиболее болезненная для писателя критика: его произведения признавались «профессионально слабыми», в них находились «многочисленные отступления от исторической правды» и т. п. Да и не откажешь многим критическим статьям этой кампании в убедительности и подчас даже в справедливости. Формально это была критика «только по делу»: в большинстве случаев она касалась именно литературного произведения и его автора.

В то же время сам писатель – впервые с момента выхода книги – неожиданно оставался один на один с газетной пощечиной, как будто бы его книга не прошла через «медные трубы» многочисленных рецензентов, беспощадных редакторов, суровых руководителей издательств… Получалось, будто он написал и сам издал порочную книгу, обманув доверие коллег. И вот теперь его настигла заслуженная кара, а его писательское будущее – обречено.

Таким образом, несмотря на иную плоскость критики, последствия для жертвы этой кампании оказывались такими же, как и для любых идеологических кампаний: она моментально сталкивалась с разрывом уже заключенных издательских договоров, со страхом перед заключением с ней новых и т. п. – и писатель постепенно лишался средств к существованию. От него отшатывались, как от зачумленного, издательства, газеты и журналы… И хотя, безусловно, не возникало угрозы его жизни и свободе (в этом – радикальное отличие от событий 1930‐х и 1940‐х годов), для писателя все равно наступало безвременье, подобно ситуации 1920‐х: «Запрещают у нас людей так же, как запрещают книги. После этого человеком не перестают интересоваться, но его перестают покупать и боятся ставить на видное место»[94].

Газеты и журналы, подчиненные Союзу писателей СССР, начали готовить такого рода публикации. Но как выбрать «провинившегося»? Кого можно публично критиковать и бесчестить? Конечно, в перечне авторов «порочных» произведений не должно быть писателей, занимавших высокие посты в руководстве Союза писателей, получавших за свои произведения государственные знаки качества: премии Ленинскую, Государственную, Ленинского комсомола… Но выбор все равно оставался очень широким; вопрос был лишь в том, кто именно этот выбор должен сделать, указав пальцем на жертву. И критерий отбора – писатель в отдельности – облегчал эти муки: в 1983 году мы видим отнюдь не борьбу литературных направлений или же противоборство групп по национальному признаку, а использование возможности сведения личных счетов.

Конечно, «лестным» для жертвы было бы предположить, что сам новый генсек, который не был далек от литературы, лично руководил отбором. «Андропов очень любил беседовать в немногие свободные часы с учеными, журналистами, литераторами, молодыми партийцами», – вспоминал его помощник И. Е. Синицин[95], сам писавший приключенческие романы (под псевдонимом Егор Иванов) и по этой причине вынужденный оставить столь лакомую должность. Но, во-первых, любые разговоры об интеллектуальности глав государств наподобие СССР являются прекраснодушной фантазией: эти люди были как минимум дилетантами, а много чаще – глубокими невеждами во всех областях, кроме борьбы за власть; во-вторых, главе государства в 1982 году было уж точно не до чтения исторических романов. Поэтому более реально предположение, что могло и не быть «кого-то» высокого в роли арбитра, а выбор делался руководством Союза писателей в своих клановых интересах.

Разгромные рецензии, опубликованные осенью 1983 года на страницах центральных газет и журналов, обращают на себя внимание рядом обстоятельств. Во-первых, преимущественно это были рецензии на книги, которые вышли не только что, а год назад или ранее; во-вторых, практически все критикуемые издания к тому времени уже получили лестные отзывы литературной критики, а некоторые из них и вовсе были переизданиями. И – опять же по принципу писатель в отдельности – почти всегда от конкретного сочинения перо литературной критики подступало к ревизии всего творчества жертвы кампании.

Появление заушательских рецензий было ново и одновременно зловеще. Все знали, что андроповское ведомство – КГБ – борется «невзирая на лица» с нарушениями социалистической законности во всех областях, да и вообще в жизнь трудящихся пришло много неожиданного и пугающего, вплоть до проверок в кинотеатрах и магазинах, где граждане «прогуливали» рабочее время, тем самым нанося ущерб стране. Так что появление статей в жанре публичной порки, притом не в отношении диссидентов или политических противников, а обычных писателей, зачастую широко известных, действительно произвело эффект бомбы. Ведь даже в литературной среде в то время не было понимания, что за этими громкими статьями налицо организованная кампания, а не очередное «набрасывание грязи на вентилятор» со стороны противоположного конкретному писателю лагеря. Поэтому, когда громили сторонника «русской партии», то это сразу считалось атакой «евреев-русофобов» со всеми многочисленными пересудами; если же громили писателя-еврея, то реакция была с точностью до наоборот, но также с большим резонансом в кругах еврейской и не только еврейской интеллигенции.

Отдельный и весьма болезненный вопрос – насколько сами авторы разгромных рецензий понимали суть этой кампании и то, что они не столько выступают от себя, сколько являются инструментом в чьих-то руках. Не имея документальных доказательств, нам достаточно трудно дать на него однозначный ответ. В эпоху идеологических кампаний 1940‐х годов автор-погромщик совершенно точно осознавал свою роль в механизме сталинского тоталитаризма, и уже с этим пониманием действовал – либо пробивая себе место в номенклатуре, либо сводя личные счеты, либо становясь погромщиком вынужденно, чтобы самому не оказаться жертвой. И хотя в андроповскую эпоху ставки были все-таки не столь высоки, сам факт заказа разгромной рецензии должен был заставить ее создателя как минимум задуматься. Ведь типичная для эпохи застоя рецензия на уже вышедшую из печати книгу содержала преимущественно рассуждения о «борьбе хорошего с лучшим», изредка с некоторыми негативными ремарками и словами о том, что «автор это явно исправит во втором издании своей книги», или подобными оправданиями и замечаниями. Поэтому и тон заушательства не мог быть выбран критиком без дозволения заказчика такой рецензии. Но определенно ясно одно: подобный социальный заказ свидетельствовал, что новое время избрало своих авторов для новой роли.

Хотя разгромные публикации были формально выдержаны именно в жанре литературной (а не идеологической) критики, практически для всех участников кампании, выступивших в качестве рецензентов, это был уникальный опыт: они получили возможность свободно высказаться. Ведь напиши они ранее подобный текст, даже не вполне, но хоть несколько обличительный по тону, ни одна газета и ни один журнал не напечатали бы такой пасквиль, и не потому, что это неправда (на самом деле, немало в этих рецензиях и чистой правды), а потому что этим был бы спровоцирован большой скандал в «дружной семье советских писателей», немыслимый для эпохи позднего Брежнева.

Конечно, и до, и после этой кампании у многих мастеров пера, наблюдавших «горизонты советской литературы», время от времени появлялось жгучее желание написать рецензию похлеще, особенно если говорить о критике такого легкого на вид жанра, как «беллетризованная биография», но это были только мысли, которые постепенно сходили на нет, не имея возможности вербализоваться. Причина очевидна: на написание такой рецензии никто не стал бы тратить свое время, понимая, что за каждой книгой стоят не только и не столько автор, сколько редакция, издательство, рецензенты…

Выступление журнала «Коммунист»

Одним из важнейших событий на идеологическом фронте стало программное выступление по интересующей нас теме в журнале «Коммунист». В его декабрьском номере за 1983 год была напечатана редакционная статья «Высокая ответственность критики», которая опять акцентировала внимание на решениях июньского пленума ЦК КПСС, а также лишний раз доказывала, что кампания в литературной критике должна быть развернута еще шире. Это понятно как минимум по тому, что для этой статьи был избран именно «Коммунист». Что это был за журнал, точно определил в своих мемуарах А. Е. Бовин:

«Коммунист» – журнал особый и особенный. «Теоретический и политический орган ЦК КПСС». Главный среди партийных, а значит, и всех остальных журналов. Как и всякий журнал, он дает читателям некую сумму информации. Но информации особой. Ставятся и обсуждаются проблемы, которые, с точки зрения ЦК и руководства журнала, являются решающими, узловыми, требующими повышенного внимания партийного актива. Причем дается правильная, единственно возможная интерпретация этой проблемы. Сверхзадача журнала – борьба с ревизионизмом, обеспечение «чистоты» марксизма-ленинизма, решительное пресечение самостийных попыток «углубить», «обновить», «модернизировать» марксистско-ленинское учение. «Коммунист» выступал как своего рода камертон для настройки всех идеологических инструментов в Советском Союзе[96].

Вкупе с тем, что это была не авторская, а именно редакционная статья, читателю преподносилась точка зрения ЦК на литературную критику – но в изложении журнала «Коммунист», отдел искусства и литературы которого считался одним из самых консервативных[97]. В то время он состоял из Н. Н. Сибирякова (заведующего) и Н. Е. Покровского (консультанта), но оба они были далеки от вопросов литературной критики, то есть статья эта скорее всего была прислана из ЦК. Есть вероятность, что автором ее был Сергей Николаевич Земляной (1949–2012)[98], ранее работавший в «Коммунисте», а к тому времени перешедший в ЦК в группу помощников генерального секретаря и участвовавший в написании речей сперва для Ю. В. Андропова, потом для К. У. Черненко.

Что же мы читаем в этой статье? Кроме цитат из выступлений руководителей партии, там есть следующие строки:

Июньский пленум ЦК КПСС по достоинству оценил творческие достижения мастеров советского искусства. Многие их произведения получили всенародное признание и завоевали широкий успех за рубежом. Они обогатили современную духовную культуру. Вместе с тем на Пленуме говорилось и о явлениях негативных, о произведениях, ничего не дающих ни уму, ни сердцу людей. Разумеется, художественный процесс не может порождать одни только шедевры, он неизменно включает в себя появление творений разного эстетического калибра. Но это не служит основанием для самоуспокоенности и нетребовательности. На июньском Пленуме справедливо указывалось на необходимость качественного повышения идейно-эстетического уровня нашего искусства и усиления его партийной, гражданской направленности. Это – требование времени, эпохи развитого социализма[99].

Коснувшись примеров марксистско-ленинской критики ab ovo (молодой Маркс о романе «Парижские тайны» Эжена Сю, письмо Энгельса Лассалю о драме «Франц фон Зиккинген», высказывания Ленина о Толстом…), авторы быстро переходят к вопросу о критике «в ряду коренных вопросов идеологической работы партии в современных условиях».

Несмотря на выдающиеся достижения советской критики, на то, что «проблемы литературы и новые художественные явления постоянно освещаются „Литературной газетой“», «не следует бить в литавры и успокаиваться на достигнутом. Это вообще несвойственно коммунистам, что с особой силой было подчеркнуто на июньском Пленуме ЦК КПСС»[100]. Критика уклоняется «от взыскательного анализа сложных и спорных фильмов и книг, оставляя зрителя и читателя без необходимой идейно-эстетической ориентировки», несмотря на наличие «мощной сети гуманитарных научно-исследовательских институтов и высших учебных заведений с их многочисленными филологическими и искусствоведческими кафедрами»[101].

Сквозь постановление красной нитью проходит и мысль о том, что от критики не должно быть иммунитета и у больших мастеров; необходимо критиковать даже те произведения, которые вроде бы в критике не нуждаются:

Конечно, специальные журналы чаще выступают против откровенно слабых произведений. Но их анализ – сравнительно легкий хлеб. Гораздо сложнее выявить просчеты произведения, которое в целом получилось, заслуживает поддержки и одобрения. Это мы делаем редко. И оказываем художникам медвежью услугу. Если в их работах есть промахи, то о них надо говорить без обиняков – прежде всего для того, чтобы они не накапливались и чтобы, разумеется, не снижались идейно-художественные критерии оценки, о первостепенном значении которых своевременно напомнил июньский Пленум ЦК КПСС. Столь же непросто и уловить живое, перспективное в работе, которая художнику пока еще не удалась.

В живой многоцветности конкретного анализа наглядно проявляются гражданская, партийная позиция и профессиональное мастерство критика, его требовательная заинтересованность в полнокровном развитии искусства. Перед лицом такого анализа – безусловно, бережного, тактичного, взвешенного – должны быть в принципе равны и молодой дебютант, и мастер, чье имя уже вписано в историю… <…>

Подлинное уважение к художнику выражается в том, что о его произведении говорится правда. Разумеется, она не всегда и не всем приходится по вкусу. Партийным организациям творческих союзов следует обратить большее внимание на то, что некоторые их члены не хотят, разучились трезво и аналитично относиться к критическим замечаниям, пусть и вполне доброжелательным, тактичным, но критическим. Понятно, не с каждым из них обязательно соглашаться, однако и игнорировать их напрочь тоже не дело. Спору нет, отношение художника к критике – вопрос сложный, деликатный, менее всего поддающийся административному решению. Тем более важны тут авторитетный голос общественности, серьезное и нелицеприятное обсуждение этого вопроса в творческих секциях, на пленумах и конференциях, где бы за одним столом встречались художники и критики. Пока это делается редко и не всегда на должном деловом уровне.

Надо сказать и о том, что порою амбициозно воспринимают критику также отдельные руководящие деятели культурных учреждений, если она касается продукции, идущей по «их» ведомству. Во имя ложно понимаемой чести мундира берутся под защиту произведения художественно слабые, беспомощные. В иных отчетах и обзорах они выглядят чуть ли не шедеврами творческой мысли. <…>

Нельзя сказать, что критика проходит мимо этих и других перекосов и просчетов в художественном творчестве. Как уже отмечалось выше, она немало сделала для их преодоления и устранения. Но все-таки мы нередко запаздываем со своими выступлениями, давая ложной тенденции распространиться и укорениться. Марксистско-ленинская критика, что прямо вытекает из решений июньского Пленума ЦК КПСС, должна носить не столько констатирующий, сколько упреждающий, прогнозирующий характер[102].

Нет ничего необычного в том, что эта статья стала руководящей для парторганизаций. Причем на долгие месяцы, потому что с кончиной Андропова идеологическая кампания автоматически не сошла на нет.

Традиционно коммунисты откликнулись на статью в журнале своими письмами. Отметим два наиболее любопытных из них.

Первое письмо прислал из Крымской области журналист и поэт Геннадий Константинович Сюньков (1940–2015), кандидат филологических наук (1982; тема – «Публицистика как фактор воспитания активной жизненной позиции советских людей (нравственный аспект)»):

<ПГТ Советский, Крымская область. 10 января 1984>.

Прочел в № 18 «Коммуниста» за 1983 год хорошую статью «Высокая ответственность критики». Но вот что досадно: все верно в статье, да тон ее больно уж какой-то жалостливый. Словно бы никак не возможно найти управу на тех, кто любит себя в искусстве больше, чем искусство в себе. Кому мы жалуемся? Неужели нельзя власть употребить? Богемствующих, трущихся около искюйства <!> людей хоть пруд пруди. В основном это отпрыски кинематографических династий. Все они вошли в такую силу, что на партийные постановления по вопросам искусства не обращают ровно никакого внимания, а иногда в своих статьях, интервью, книгах несут охинею <!>, прикрываясь цитатами из партийных документов. Странно все это бывает читать. Ощущение большой запущенности и непорядка в вопросах искусства остается после всего этого. Критика у нас беззуба. Сильных она не трогает. Кого ругают в «Литературной газете»? Молодых поэтов, которым старая гвардия перекрыла все шлюзы к печатанию, несмотря на постановление о работе с молодыми[103]. И хоть бы эти старики выдали что-нибудь толковое. Нет ведь, одна вода, почитать нечего. И как-то ни у кого не возникнет чувство стыда, что превратили они поэзию в кормушку и доят ее беззастенчиво со все возрастающим рвением. Со стороны смотреть – и то противно. Не постановления здесь нужны, а контроль за выполнением тех, что уже имеются. И не разговоры, не душеспасительные беседы, а дело. Гнать надо из сферы искусства тех, кто только кормится им. Только тогда оно будет достойно нашей великой эпохи, нашей великой страны.

С уважением, коммунист с 1967 года Сюньков Г. В.[104]

Второе послание – из Симферополя. Его автор – кадровый военный, участник Великой Отечественной войны, выпускник Высшего военно-педагогического института в Ленинграде Владимир Федорович Суходольский (1924–?). Оно важно особенно: уловив суть кампании – борьбу с отступлениями от исторической правды, – автор почти год собирал факты, подтверждающие тезисы статьи в «Коммунисте». Это письмо более чем показательно для того, чтобы продемонстрировать полное понимание рядовыми коммунистами, каких выступлений требует партия:

Уважаемая редакция! В № 18 Вашего журнала за 1983 год была опубликована редакционная статья «Высокая ответственность критики». Я полностью разделяю основные положения и выводы статьи и хотел бы затронуть еще один вопрос. А именно, должен ли критик знать то произведение литературы, искусства и т. д., о котором пишет? Наверное, да.

Но обратимся к некоторым критическим статьям, например, в газете «Советская культура» критик Е. Сурков пишет о спектакле «Современника» «Ревизор» («СК» № 3 от 7 января 1984 г.[105], «СК» № 32 от 15 марта 1984 г.[106]). В обеих статьях у критика в качестве действующего лица комедии Н. В. Гоголя фигурирует унтер-офицерская вдова… «…Мы привыкли видеть унтер-офицерскую вдову» («СК» № 32, 15.03.84).

Если бы Е. Сурков потрудился заглянуть в бессмертную комедию, то нашел бы там в списке действующих лиц жену унтер-офицера, а отнюдь не вдову. Надо ли объяснять, что вдова и жена не одно и то же? И с чьей это легкой (или нелегкой) руки пошла гулять эта несуществующая вдова по страницам многих изданий?? Правильно пишет Е. Сурков: «Классики – они ведь беззащитны» (там же). Я несколько раз пытался, обращаясь в те или иные издания, остановить шествие «вдов», но безрезультатно. Все возвращается на круги своя. А почему, собственно, «своя»?

Обратимся к первоисточнику: «Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои (подчеркнуто мною. – В. С.)» – Книга Екклесиаста или Проповедника, гл. 1. § 6. Библия. Петроград, Синодальная типография, 1916 год.

Выражение «своя», видимо, кажется авторам статей, где оно употребляется, красивей. Оно даже имеется в названии пьесы о Льве Толстом[107].

Вольное обращение с именами исторических деятелей приводит критика Л. Борисенко к тому, что у него в статье «Античный герой с компьютером» («Советская культура», 28.02.84) римский полководец и государственный деятель Агриппа превращается в… Агриппину. После этого (или этой) Агриппины читать дальше критический разбор не хочется.

С уважением, Суходольский Владимир Федорович.

10 декабря 1984 г.

P. S. Если критик Е. Сурков, наверное, читал «Ревизора», хотя и очень давно, то политический обозреватель «Литературной газеты» Виталий Кобыш, конечно же, не читал «Гренаду» М. Светлова (см.: ЛГ № 44, 2 ноября 1983. В. Кобыш «Предупреждение с Гренады»). Там в первом абзаце так изложено содержание стихотворения М. Светлова, что и пересказывать стыдно. В. Кобыш, ясно, не литературный критик, но газета-то Литературная. И не мешало бы Литератору заглядывать и на страницу девятую своего органа, а то там и не такое пишут…

В. С.[108]

Область любительского литературоведения, в которую вступает читатель журнала «Коммунист», оказывается плодотворной если не во всех перечисленных в письме случаях, то по крайней мере в некоторых.

«Унтер-офицерская вдова» вошла в русский язык не только в связи с упомянутыми статьями Е. Д. Суркова (1915–1988); а препирательство «жена или вдова» встречается у любителей нередко, поскольку уже в тексте комедии Гоголя имеется путаница между женой и вдовой (Городничий называет ее вдовой, Хлестаков – женой); но следует сказать о том, что сам Гоголь указал ее в перечне персонажей в так называемой второй редакции «Ревизора» именно вдовой: «Макрина Иванова, унтер-офицерская вдова»[109], однако впоследствии имена второстепенных персонажей были вычеркнуты из списка действующих лиц и не были напечатаны.

В том же жанре – претензии к окончанию местоимения «своя»/«свои», эталоном в переводе которого автор считает Синодальный перевод (1876) в издании 1916 года, тогда как в русской речи оказался много устойчивей церковнославянский вариант «своя», да и сама фраза закрепилась в русском языке в качестве крылатой именно в этом переводе.

Однако два следующих наблюдения читателя – справедливы. Если Агриппину вместо Агриппы написал безграмотный критик Л. Борисенко, а пустил в печать тоже не слишком искушенный редактор «Советской культуры», то передача канвы стихотворения Михаила Светлова «Гренада» выглядит безоговорочно позорищем «Литературной газеты». Одно может быть оправдание, да и то слабое, что этот перл напечатан уже во второй, не литературной, а общественно-политической тетрадке газеты, на полосе, отражающей международное положение, а автор его В. Е. Кобыш – журналист-международник:

Почти полвека назад Михаил Светлов написал стихи, отозвавшиеся в сердцах наших людей болью, гордостью, верой в справедливость. Поэт воспел мужество испанских республиканцев и бойцов интернациональных бригад, сражавшихся с фашизмом там, за Пиренеями, у города Гренада[110].

Можно только удивляться, как такое могло случиться: стихотворение Светлова в то время знали наизусть практически все, и можно быть уверенным, что редакция газеты получила немало возмущенных откликов читателей.

Журнал «Коммунист», который должен был отвечать читателям, направил обоим авторам свои ответы, в которых благодарил за внимание к публикации. Это были достаточно изощренные отписки, в частности, в ответе В. Суходольскому мы читаем следующие строки:

Вы совершенно правы в том, что настаиваете на точном воспроизведении критиками и рецензентами текста рассматриваемого произведения. Принимая и полностью разделяя Ваше чувство обеспокоенности по поводу повторяющихся ошибок, мы рекомендуем Вам обратиться в издания, занимающиеся практическими вопросами чистоты русской литературной речи[111].

Первая жертва кампании – Виктор Петелин

В описываемой идеологической кампании по борьбе с отступлениями от исторической правды выделяются три главных фигуранта; именно им были посвящены наиболее резкие выступления в печати, и именно они стали безусловными жертвами кампании. Это писатели Виктор Петелин, Олег Михайлов, Натан Эйдельман.

Удивительная разнородная компания («Ну Фамусов! Умел гостей назвать!»), особенно если знать о взглядах Михайлова и Петелина (они в 1990 году подпишутся под «Письмом 74‐х») и о взглядах их противоположности по убеждениям, да и по национальности, Эйдельмана (напомним о его переписке с В. Астафьевым в 1986‐м[112]). Как знать, может, технократы ЦК и Союза писателей умышленно взяли этих литераторов, столь неодинаковых по своему таланту, мировоззрению, политическим убеждениям… И никто не смог бы обвинить устроителей кампании в преследованиях по национальному признаку. Впрочем, расчет этот не оправдался, потому что современники видели лишь травлю каждого писателя в отдельности, а не организованную кампанию, идущую сверху.

Виктор Васильевич Петелин (1929–2022), чье публичное поругание открыло кампанию, пострадал в ней значительно больше, чем кто бы то ни было из коллег по цеху. Казалось бы, член парткома московской писательской организации, особенно никогда не выделявшийся своей позицией, да и скорее известный в качестве охранителя. Ныне общеизвестно, что отчасти именно этот писатель, будучи в 1960‐е зам. заведующего редакцией русской советской прозы издательства «Советский писатель», преградил путь в печать «Колымским рассказам» В. Т. Шаламова. Хотя достаточно ясно, что тогда это была общая позиция издательства (и государства), однако вряд ли из истории русской литературы пропадет формулировка В. Петелина «герои ваших рассказов лишены человеческого, а авторская позиция антигуманистична»[113].

Однако речь о 1980‐х. В мемуарах В. Петелина подробно описан этот эпизод собственной биографии, хотя и трактует он этот «фавор» исключительно как символ борьбы Андропова с «русской партией», заодно умалчивая факты, которые бы разрушали создаваемую им картину «андроповской русофобии». Вот начало его пространного очерка о своих злоключениях:

Где-то в сентябре 1983 года сижу в парткоме, с кем-то мирно беседую, потом провожу заседание какой-то комиссии. И вот после заседания один из участников спрашивает:

– Виктор Васильевич! А вы читали последний номер «Вопросов литературы»?

– Нет! А что там?

– Рецензия на вашу книгу «Судьба художника».

– Ругают? – спросил я, зная заранее, что в «Воплях» ничего хорошего обо мне и моих единомышленниках быть не может, это не «наш» журнал.

– Не то слово, посмотрите, давно таких рецензий не было в нашей печати.

«Клеем и ножницами» – так называлась рецензия Т. Толстой о моей книге «Судьба художника», рецензия явно недобросовестная, написанная без знания предмета и без соблюдения элементарных этических норм, принятых в литературе, в обществе, где угодно… Но именно поэтому мне казалось, что вскоре появится ответ на эту дикую выходку редакции журнала, поместившей столь безответственную рецензию. Но ничего подобного не произошло, напротив, широко покатился слушок об этой рецензии, некоторые с удовольствием ее читали, смаковали, предчувствуя близкое крушение партийной карьеры писателя, который открыто и настойчиво утверждал в своих сочинениях свою любовь к России, ко всему русскому. В цэдээловских кругах потирали ручки от удовольствия: сначала «свергли» Сергея Николаевича Семанова, потом обвинили во всех смертных грехах Михаила Петровича Лобанова за его статью «Освобождение», потом «Литературная газета» напечатала заушательскую статью «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе» (1983. 21 сентября) о романе Олега Михайлова «Ермолов», теперь вот подобрались и к Виктору Петелину. Кто следующий?! Поговаривали в связи с этим, что с приходом Андропова на вершину власти он дал указание составить списки всех русских патриотов, и списки эти называли «черными»[114].

Приведенная точка зрения повторена в книге С. Н. Семанова[115] об Андропове, причем с ремаркой «Да, так оно и было при Юрии Владимировиче». Однако и Семанов, и Петелин, его друг, много сделавший для того, чтобы Семанов не был исключен из КПСС[116], высказываясь об андроповской русофобии, умалчивают об очень важном. А именно о том, что в статье Андрея Мальгина о романе «Ермолов» основной удар был нанесен отнюдь не по О. Михайлову, а по Н. Эйдельману. Но об этом – в свое время.

Виктор Петелин был дипломированным литературоведом и даже кандидатом наук: в 1961 году в МГПИ им. В. И. Ленина он защитил диссертацию «Человек и народ в романах М. А. Шолохова», что, впрочем, ему ничуть не помогло, а лишь усугубило положение дел.

Конечно, Петелин не мог не понимать, что капитальная разгромная рецензия не могла быть написана и напечатана случайно: на то было получено некое высокое-превысокое дозволение; однако Петелин решил (или же сознательно держался версии), что стал жертвой заговора русофобов. Он настойчиво искал причины своего несчастья в личном, неполитическом, тем более было где поискать. Скажем, свою роль могли сыграть напряженные отношения между Петелиным и секретарем московской писательской организации Ф. Ф. Кузнецовым, порой выходившие на публику, как это было на партсобрании 12 января 1983 года[117].

В любом случае, Петелин оказался первым «писателем в отдельности», творчество которого было публично препарировано критиками. И сделано это было пером молодой писательницы Татьяны Толстой, которая подготовила пространную рецензию на книгу Виктора Петелина «Судьба художника: Жизнь, личность, творчество Алексея Николаевича Толстого» (М.: Художественная литература, 1982).

Как и многие рецензии этой кампании, она была напечатана с упущением значительного времени после выхода рецензируемого произведения, ведь рецензии понадобились не в связи с книгами, а в связи с проводимой кампанией и избранными жертвами.

В статье Т. Толстой все доказывало обреченность В. Петелина: название – «Клеем и ножницами» – не сулило ничего хорошего, имя рецензента – внучки героя книги – не оставляло возможности оправдаться, страшил и объем – больше одного авторского листа текста. Ну и тон, признаться, не оставлял автору ни тени надежды.

С самого начала рецензент подходит к этому беллетризованному жизнеописанию Алексея Толстого как к научному изданию («подзаголовок свидетельствует, что перед нами – научная монография»), что, конечно, излишне на фоне дальнейших констатаций, которые вполне красноречиво говорят об обратном; и далее критик оговаривает свой взгляд на творчество автора:

Если исследователь вошел в возраст зрелости уже после того, как писателя не стало, то, воссоздавая облик писателя, стиль его жизни, окружение и т. д., исследователь обращается к свидетельствам очевидцев. Ничего зазорного тут нет. При одном только условии: читателю следует дать ясное представление, откуда что взято. В. Петелин этого не делает, видимо, полагая, что если источников много, то неоговоренных заимствований не заметят. Заметили. Раскроем книгу и посмотрим, что получилось[118].

И далее без особенного труда Татьяна Никитична уличает писателя во всем том, чем грешили многочисленные исторические романисты и авторы беллетризованных биографий эпохи застоя, да и эпохи нынешней:

Вот так, страница за страницей, идет преспокойное переписывание чужого текста. Если перечисляются несколько человек – В. Петелин перечислит их в том же порядке, что и мемуаристка. Если она снабдит имена инициалами – будут у В. Петелина и инициалы. Не упомянуты инициалы – и В. Петелин не потрудится их выяснить[119].

Поскольку эта книга В. Петелина была по сути слеплена из двух ранее изданных, а белые нитки то и дело попадались на глаза, то на 283‐й странице (из 511) вдруг возникает указание: «Здесь и в последующем диалоги А. Н. Толстого с его выдающимися современниками представляют собой беллетризованное изложение, основанное на строго документальном материале. При реконструкции бесед использованы письма, воспоминания, дневники и другие биографические источники».

Как же производится «беллетризация» документального материала? – вопрошает Т. Толстая. – А хотя бы так. Берутся воспоминания (скажем, Корнея Чуковского – блестящие, талантливейшие!) – и расписываются по ролям. <…> Простодушная убежденность, что «люди говорят, как пишут», что монолог внутренний не отличается от монолога внешнего, приводит к «реконструкции» совершенно диких и невозможных диалогов, произносимых напыщенным языком, мгновенно искажающих своей противоестественной тональностью облик говорящего[120].

«Сомнительно, чтобы мелкое крошево из частных писем, обрывков записей, материала рассказов и литературоведческих домыслов давало адекватное представлении о мировоззрении, о внутреннем мире, о творческом методе писателя». Сам Толстой, по Петелину, выходит для вдумчивой читательницы Т. Толстой довольно непривычным: «Прежде всего, это злобный брюзга», «подслушивает чужие тайны и лихорадочно записывает», «отказывая писателю в праве на воображение, В. Петелин отводит ему роль соглядатая», «Неясно, как человек с такой убогой фантазией мог написать „Хождение по мукам“»[121].

Основа рецензии – обширные примеры того, как Петелин переписывает и попутно «беллетризирует» источники, приспосабливая для своей цели, порой несколько раз: в кавычках, в пересказе, в диалоге… Это все, повторимся, обычный метод советских писателей, и современникам, особенно литераторам, неожиданно было читать претензии, в согласии с которыми нужно было бы тогда закрыть и серию ЖЗЛ, и серию «Пламенные революционеры», потому что значительная часть книг этих серий – компиляции и пересказы разной степени литературного качества, преимущественно же дурного.

В. Петелин предоставил рецензенту столь широкое поле для выбора примеров, что Т. Толстую даже трудно обвинить в каких-то придирках – их единицы: скажем, когда писатель упоминает крылатку Маяковского при описании встречи Толстого в доме Лентулова, то рецензент сурово напоминает, что в крылатке, то есть плаще, никто в доме не сидит[122]. Но в целом текст Т. Толстой – это образцовая разгромная рецензия, не слишком желчная, не выходящая за пределы рассматриваемой книги. Завершает же Т. Толстая тем, что открывает читателю способ появления книги Петелина на свет:

Любителей ребусов и головоломок ждет на страницах книги и еще один сюрприз – «копирайт»: «(©) Издательство „Художественная литература“, с дополнениями и изменениями, 1982 г.». Дополнениями и изменениями относительно чего? Относительно первого издания? Но ни слова о том, что перед нами – издание второе. В аннотации же говорится: «В книгу… вошли главы из книг „Судьба художника“ и „Алексей Толстой“ В. Петелина, а также ряд новых материалов». Сколько же глав из «Судьбы художника – 79» вошло в «Судьбу-82»? Все. А из «Алексея Толстого» (ЖЗЛ)? Почти все – со стр. 103 до стр. 380. То есть и «Судьба-79», и «Алексей Толстой» вышли вторым изданием под одной обложкой, образовав первое издание «Судьбы художника – 82». Очень, очень странно… Главы двух исходных книг чередуются, и для того, чтобы подогнать их друг к другу, и произведены небольшие изменения и дополнения. Зато опечатки изменению не подверглись…[123]

Трудно сказать, знала ли Т. Толстая причину, по которой редакция «Вопросов литературы» вдруг обратилась именно к ней и заказала рецензию на книгу об Алексее Толстом. Тем более что предыдущие книги В. Петелина, посвященные ее деду – и «Алексей Толстой» в серии ЖЗЛ, и «Судьба художника», напечатанная в 1979 году Воениздатом, – были приняты критикой благожелательно[124]. В начале 1983 года на «Судьбу художника» уже появились в печати многочисленные положительные рецензии, одна из которых, как будто специально для нашего рассказа, была написана его другом О. Михайловым, предрекавшим сочинениям В. Петелина большой читательский успех[125] (он же в 1976‐м и 1979‐м писал для издательств отзывы на обе рукописи, причем по поводу первой высказал автору ряд замечаний[126]).

Если бы кто-то хотел тогда разделать под орех эти сочинения, то, повторимся, напечатать такой разнос было бы негде, поскольку никто бы не захотел ссориться ни с парткомом московских писателей, ни с напечатавшими эти книги издательствами. Но в рамках идеологической кампании такая возможность появилась: антагонистом Петелина был высокопоставленный М. Б. Храпченко (1904–1986) – академик-секретарь Отделения литературы и языка и член Президиума АН СССР, который без малого два десятилетия де-юре был главным советским литературоведом, который в 1984 году получит звезду Героя Социалистического Труда и очередной орден Ленина «за большие заслуги в развитии советской литературы, активную общественную деятельность и в связи с 50-летием образования Союза писателей СССР»[127], многоопытный партийный функционер, хорошо понимающий суть происходящего. И мы ничуть не удивлены, что редактор и парторг «Вопросов литературы» Е. А. Кацева (1920–2005) впоследствии описала, как именно Храпченко, который входил в редколлегию «Вопросов литературы», провел эту публикацию, «наделавшую много шуму и положившую начало литературного пути знаменитой ныне, а тогда работавшей младшим редактором в издательстве Академии наук Татьяны Толстой»[128].

Вряд ли для литературных критиков в статье Толстой было содержательно много нового: в целом творчество Петелина-биографа ставилось достаточно невысоко. И несмотря на хвалебные рецензии в прессе, никто не видел тех внутренних рецензий, которые давались не друзьями, а неангажированными историками литературы. В качестве показательного примера приведем отзыв М. О. Чудаковой 1976 года на рукопись «Алексей Толстой» для серии ЖЗЛ. Это не менее резкий текст, с удивлением, почему бытовым и семейным подробностям жизни даже не Толстого, а его родных уделено столько внимания; самому герою – тоже достаточно, но вопрос, как это делает Петелин:

Вообще позиция в отношении перипетий личной жизни А. Толстого – удивительна. Он нетерпим и категоричен в оценках, пристрастен в своем отношении к мемуарным источникам и похож скорее на третейского судью в китайской драме, чем на жизнеописателя[129].

С удивительным для биографа пристрастием рассказана в последней части рукописи история разрыва А. Толстого с Крандиевской и новой женитьбы. Биограф мог взять на себя либо роль судьи, либо роль хроникера, но непонятно, зачем ему брать на себя роль общественного обвинителя, да еще в столь щекотливом деле, делать из А. Толстого жертву мотовки-жены, злостной растратчицы его денег, толкавшей его на халтуру и т. д.[130]

Любопытно, что всего труднее дается автору рукописи позиция историка. Это сказывается и в рассказе о работе над Петром, и в рассказе о работе над Иваном Грозным. Точка зрения, принятая А. Толстым, мгновенно становится для автора единственно возможной. Когда же писательская концепция Петра проиллюстрирована известными формулировками Сталина, вопрос предполагается окончательно решенным. Идея множественности подходов к историческим событиям (как и к объяснению перипетий личной жизни), по-видимому, автору рукописи остается принципиально недоступной[131].

Хотелось бы освободить рукопись и от наивных анализов «творческого состояния» его героя в момент работы. Я имею в виду такого рода описания: «Работая над этим стихотворением, Толстой представил себе „грохот ударов и взрывы гранат“, „клубы дыма в пыли“, представил себе „серые тени жестоких солдат“, стрелявших в жаждущих свободы и братства людей, с оружием в руках отстаивающих правду „гордых, великих, свободных идей“, представил себе рыдающую мать, держащую на руках убитого сына, „милого мальчика“, мечтавшего „проникнуть в людскую печаль“…»[132] и т. д.

В описании отношений А. Толстого с современниками и друзьями автор рукописи идет чаще всего одним и тем же путем – герои пересказывают друг другу очень длинно свои письма и статьи. <…> Здесь вновь встает вопрос об источниковой базе биографа. Она представляется очень узкой…[133]

В завершении М. О. Чудакова желает автору переработать рукопись:

Биограф любит своего героя, это важно; будем надеяться, что любовь станет в процессе работы менее «слепой» и более «разумной». <…> Все же пока вместо героя в рукописи чаще выступает вперед хорошее к нему отношение биографа. Этого, конечно, мало[134].

Но стиль работы Петелина «на выходе», в сущности, претерпел не столь много изменений.

Однако одно дело – рецензия внутренняя, а совсем другое – напечатанная. Татьяна Толстая, будучи младшим редактором по должности, современникам уже в 1984 году показалась исполином. Если для написания такой рецензии достаточно только знания, таланта и доли безрассудства, то для напечатания нужно нечто большее. И за ее спиной стоял М. Б. Храпченко – «гауляйтер отечественной филологии»[135].

Но поскольку те, кто мог бы многое добавить к словам Т. Толстой, сохраняли гробовое молчание, а на стороне писателя были многочисленные положительные рецензии, то Петелин чувствовал себя правым. Тем более что формально недочеты рукописей, на которые указывали внутренние рецензии в процессе подготовки книг в издательствах, были им учтены.

Следует напомнить, что закон наиболее четко организованных идеологических кампаний в СССР 1946–1949 годов состоял в том, что жертва проработки или публичного поруганья должна была как минимум смириться и замолчать, а еще лучше – признать ошибки, написать покаянное письмо, словом, принять как неизбежное тот факт, что партийная критика проехалась по нему железным катком, и постараться (если позволят) жить дальше.

Для особенно недогадливых «Вопросы литературы» дали рецепт верного поведения: сразу за статьей Т. Толстой было помещено короткое, на половину полосы, «Письмо в редакцию» театроведа и исследователя творчества Ахматовой – В. Я. Виленкина (1910–1997):

Приношу свои извинения читателям журнала «Вопросы литературы» за две ошибки, допущенные мной в статье «Стимул творчества Анны Ахматовой» (1983, № 6).

Стихотворение «Нет, это было не со мной…», находящееся в архиве А. А. Ахматовой в Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (фонд 1073), принадлежит не Анне Ахматовой, а О. Т. Бондаренко, приславшей ей 13 своих стихотворений в 1961 году. Мне следовало знать, что это давно уже выяснено (на страницах журнала «Простор», 1971, № 12).

Стихотворение из цикла «Мартовские элегии» под цифрой I напечатано не впервые – оно было опубликовано в журнале «Литературная Грузия» (1977, № 7)[136].

Вот что требовалось, если не молчать. Однако те традиции, которые имели своим истоком трепет сталинской эпохи, упразднялись: времена изменились, смертельный страх остался в прошлом, появилась вера в справедливость не только в лучшем мире, но и на земле. Так что все жертвы кампании по борьбе с отступлениями от исторической правды, и первый из них Петелин, пытались бороться за свое честное имя. Никто из них и не думал писать покаянные письма.

Петелин, будучи достаточно вовлеченным в партийную жизнь Союза писателей, полагал, что никаких идеологических претензий ему не высказано; вспомним рассказ Д. Данина об ответе Л. Субоцкого на проработке 1949 года: «Он отводил все обвинения: никакой вины перед партией! И грубейшие реплики из президиума не могли его сбить»[137]. И поскольку собственно вины, то есть идеологических ошибок, Петелин за собой не видел, то он решил побороться. Это было важно еще и потому, что никаких оргвыводов формально не последовало, так что нужно было оправдаться перед издательствами, которые выдали в свет его книги об А. Толстом, а также упредить более серьезные проблемы собственной писательской биографии.

Рецензию Т. Толстой он уничижительно именует «заметками», притом считая подпись «Т. Толстая» нарочитым псевдонимом под пасквилем. (Это сегодня мы знаем, что перед нами первый критический текст известной писательницы, вполне остро реагировавшей на подобного рода «беллетризацию» истории своей семьи.) Об этом свидетельствует начало письма Петелина:

Заметки «клеем и ножницами», опубликованные на страницах журнала «Вопросы литературы» (№ 9 за 1983 г.), возможно, и не нуждались бы в специальном ответе. Уже по своему тону, каковой счел возможным избрать рецензент, подписавшийся именем Т. Толстая. Тон этот, пренебрежительный, снисходительно-барский, кажется, имеет целью вовсе не выяснение истины, а желание обидеть и оскорбить автора. Или и впрямь задача «заметок» заключалась в том, чтобы своей бранчливостью, пристрастностью и недоброжелательством отнять у автора желание спокойно и по-деловому ответить своему крикливому оппоненту. Но интересы дела превыше личных амбиций. И автор желает высказаться вовсе не в свое оправдание, а в оправдание жанра[138].

Впоследствии Петелин описал свои настроения того момента:

Эти «заметки» просто ошарашили меня, естественно, я тут же бросился к письменному столу сочинять «Письмо в редакцию» журнала «Вопросы литературы», ну ладно, если столь безграмотное сочинение было бы опубликовано в каком-нибудь литературно-художественном журнале, где теоретическое невежество в тех или иных вопросах вполне возможно и даже допустимо, но тут-то журнал теоретический, историко-литературный, предполагается, что его редактируют ученые люди. Было над чем задуматься… <…>

Вместе со мной разделили гнев против этих «заметок» Олег Михайлов, Аркадий Савеличев, Валентин Сорокин, Анатолий Жуков и др. В моем архиве сохранился текст «Несколько вопросов „Вопросов литературы“», написанный Аркадием Савеличевым, близко к сердцу принявшим клеветнические измышления Т. Толстой. <…> Олег Михайлов тоже послал в журнал свои полемические заметки, в которых говорил о специфике жанра беллетризованной биографии, о том, как используется документ, как он растворяется в прямой речи героев, в несобственно-прямой речи, внутренних монологах и пр., и пр.

Но редакция «Воплей» даже и не думала публиковать эти письма в редакцию[139].

Тогда В. Петелин пишет спустя два месяца письмо сам, начиная его словами:

Автор «заметок», подписанных Т. Толстой, наивно делает вид, что рецензируемая книга «Судьба художника» – всего лишь свод хорошо известных свидетельств, доступных широкому читателю. <…> Рецензент не видит (точнее, не хочет видеть), что в моей книге о Толстом использовано огромное количество совершенно уникальных архивных материалов, недоступных пока что не только широкому, но и профессиональному читателю-филологу. Тут и огромное число писем, и оставшиеся в архивах заметки и черновые наброски самого Толстого (в том числе его записные книжки), и документы, характеризующие время, эпоху, в которую жил и творил мой герой[140].

Здесь мы вынуждены обратить внимание читателя на то, что даже если книга Петелина и содержит то самое «огромное количество совершенно уникальных архивных материалов», то никаких указаний на то в книге об Алексее Толстом (как и в предыдущих ее изданиях) не содержится. Парируя слова Т. Толстой о том, каким она видит своего деда из книги Петелина, автор восклицает:

А где же мой Толстой – патриот и гражданин, интернационалист и государственный деятель, разносторонний талант и советский человек? Об этом мы, конечно, в «заметках» ничего не узнаем[141].

Справедливыми кажутся претензии Петелина относительно требований к беллетризованной биографии как к научному изданию:

Моя книга не является литературоведческим или литературно-критическим исследованием, для которого обязателен научный аппарат. Она принадлежит совершенно иному жанру, отличному как от литературоведческого исследования, так и, допустим, от исторического романа. Это скромный, но имеющий чрезвычайно широкое распространение в нашей словесности жанр биографии, то есть документально-художественного повествования, каковых выходит в наших издательствах очень много. К этому жанру, к примеру, принадлежит большинство книг серии ЖЗЛ, многие книги серии «Пламенные революционеры», по тому же принципу пишутся многие «политические романы» и т. д. <…> И я уверен (а большинство непредубежденных читателей со мной согласится), что стоит методологию рецензента «Судьбы художника» применить к любому из произведений такого рода, как на их авторов посыплются те же самые обвинения: где ссылки, где сноски, где научный аппарат? <…> Однако из множества книг подобного жанра рецензент и редакция журнала «Вопросы литературы» выбрали для нанесения «удара» именно мою книгу, сделав вид, что о существовании жанра беллетризованной биографии им ничего не известно, как будто такого жанра и нет вовсе. <…>

Но что делает автор «заметок» в «Вопросах литературы»? Т. Толстая подменяет тему, подменяет тезис и делает вид, что совершенно не разбирается в литературном деле.

Снова вернемся к первым страницам «заметок» Т. Толстой: «Подзаголовок свидетельствует, что перед нами – научная монография».

Т. Толстая делает невинную вроде бы передержку: биографический роман, документальное повествование, из скромности названное «Жизнь, личность, творчество Алексея Николаевича Толстого», перевела в жанр научных монографий, а уж после этого разделала мое сочинение под орех, требуя и обвиняя, негодуя и издеваясь… Возможна ли хронологически дотошная публикация семейных архивов в художественном произведении (здесь я вовсе ничего не говорю о его качестве, это дело действительно читателей и критиков), каковым по жанру и является моя «Судьба художника»? Если подходить к писательству, конечно, не дилетантски, а с творческих позиций?!

И вот размышляю над вопросом: почему такой «разносной», неуважительной критике подверглась моя книга «Судьба художника», да и другие книги об А. Н. Толстом со стороны Т. Толстой? Ведь каждая страница моих книг пропитана любовью к замечательному писателю… Видимо, это объясняется тем, что многие годы я работал с Людмилой Ильиничной Толстой, которая мне помогала понять характер Толстого, многое рассказывая о совместной жизни с ним. И так уж случилось, что Людмила Ильинична «увела» Алексея Николаевича из семьи, от Натальи Васильевны Крандиевской и детей. Ни Наталья Васильевна, ни дети не простили ему этой женитьбы…

Людмила Ильинична Толстая в верстке прочитала мою книгу «Алексей Толстой», вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей». Вот ее отзыв: «Многоуважаемый Виктор Васильевич, благодарю Вас за письмо и добрые слова обо мне. Я ценю Ваше мужество и преданность Алексею Николаевичу. В отзыве о Вашей книге я руководствовалась общими с Вами интересами и стремлением, чтобы первая книжка такого жанра об А. Н. Толстом была написана содержательно и увлекательно. Потому и считала своим прямым долгом оказать Вам посильную помощь. А право на суровое редактирование признавал за мной даже сам Алексей Николаевич. Мне отрадно было узнать, что Вы сделали в книге немало поправок в связи с моими пометками. Естественно, что мне хочется скорее увидеть Вашу работу».

Благодарный за ее многолетнюю помощь в работе, я написал страничку в своей книге о ней. Может, эта страничка вызвала такую нескрытую ненависть и к Алексею Николаевичу, и к его биографу?[142]

И наконец, Петелин отвечает на вопросы о склейке двух книг:

А теперь о творческой истории «Судьбы художника – 82», раз уж она так заинтересовала рецензента «Вопросов литературы». С 1970 года я начал работать над документальным повествованием о жизни, личности и творчестве Алексея Николаевича Толстого. Работал с наслаждением, по письмам и другим архивным и мемуарным свидетельствам реконструируя давно ушедшее. Написал для серии «Жизнь замечательных людей» больше сорока листов. Кто же столько возьмет для молодежного издания при договоре в двадцать листов? Так возникла мысль о разделении рукописи на две книги: «Алексей Толстой» вышел в «Молодой гвардии» двумя массовыми тиражами, «Судьба художника» вышла в Воениздате тоже двумя массовыми тиражами. И вот через пять лет эти две книги соединились в одну, как и было ранее задумано и написано. Так что мне не пришлось подгонять друг к друг главы разных книг, как утверждает рецензент. Только восстановил в прежнем виде написанное. В «Судьбе художника» действительно есть «изменения и дополнения»: в книгу вошла новая глава «Кавказские записки», а изменения касаются стиля, потому что со стороны издательства было высказано немало пожеланий, которые автор с благодарностью принял в надежде улучшить литературное качество своего сочинения. Только и всего. И вышла эта «Судьба художника» третьим массовым тиражом, массовым, а не первым, как утверждает рецензент[143].

Приведенные цитаты могут показаться излишне обширными, однако текст самого письма – значительно больший и стремится к объему рецензии Т. Толстой. При всем при этом наивный автор надеялся, что журнал «Вопросы литературы» этот текст напечатает, и сделал для этого все возможное. Послав 19 октября 1983 года свой ответ в «Вопросы литературы», он на копировальном аппарате (по-видимому, служебном, потому что личных в те годы не было) распечатал большое число экземпляров и направил их во все возможные инстанции. Список этой рассылки впечатляет: отдел культуры МГК КПСС, парторг МК КПСС Н. Г. Самвелян, партбюро творческого объединения прозаиков и критиков, секретариат московской писательской организации (Ф. Ф. Кузнецов), секретарь СП СССР В. М. Озеров, первый секретарь СП СССР Г. М. Марков, оргсекретарь СП СССР Ю. Н. Верченко, функционеры отдела культуры ЦК В. А. Степанов, Г. С. Гоц, А. А. Беляев, председатель бюро творческого объединения критиков и литературоведов В. И. Гусев, издательства «Художественная литература» и «Московский рабочий», главные редакторы этих издательств…[144]

В сопроводительном письме к рассылке Петелин писал:

Ничего более предвзятого, тенденциозного в худшем смысле этого слова, необъективного, пронизанного какой-то необъяснимой для меня озлобленностью, не приходилось мне читать за свою двадцатипятилетнюю литературную деятельность. Эта публикация наносит ущерб моему имени. Выражаю решительный протест против подобных «методов» сведения литературных счетов[145].

Редактор «Воплей» М. Б. Козьмин поначалу пригласил автора на разговор, в декабре Петелин даже представил в редакцию «обновленную версию» своей статьи. Но в печати она так и не появилась, как не получил автор ответов от сановных получателей копий письма.

Вместе с письмом Петелин сразу же начал бить во все колокола по своей (то есть партийно-писательской) линии, прежде всего выступив на партсобрании прозаиков и критиков московской писательской организации.

Петелин выступал очень уверенно, гневно, говорил, что он поражен бестактностью, клеветническим обвинением и т. д., что он написал письма по этому поводу. На это Ф. Ф. Кузнецов сказал: не надо писать много писем, напишите одно, мы рассмотрим. <…> Петелин говорил, что автор статьи в «Вопросах литературы» Толстая объявила поход на жанр, что его критикуют как новатора жанра, то есть он претендовал на эстетический спор. <…> Статья Толстой называется «Клеем и ножницами». Определен жанр и дальше говорится, что в книге Петелина происходит выдавание чужого за свое. Разрешите привести пример. <…> А ведь речь идет в данном случае о заместителе секретаря парткома[146].

Для Петелина, можно сказать, привычными были обращения в ЦК КПСС. В 1972 году издательство «Московский рабочий» сняло из сборника статей Петелина «Россия – любовь моя» статью «Два мира Михаила Булгакова», поскольку «автор не вполне объективно освещал некоторые аспекты литературной борьбы в 20‐е годы, односторонне оценивал такие произведения М. Булгакова, как „Дьяволиада“ и „Роковые яйца“, не указывал на имеющиеся в них просчеты», при этом «на серьезную доработку статьи автор не согласился». Петелин отправил телеграмму в ЦК П. Н. Демичеву, курировавшему тогда вопросы идеологии, истории и культуры. ЦК вмешался, но безуспешно: «После беседы с директором издательства и редактором книги т. Петелин дал согласие снять статью из сборника»[147].

В 1974 году эта глава под названием «Герои Булгакова» вошла в книгу Петелина «Родные судьбы», но на автора выплеснулась порция критики за анализ драмы «Бег». Тогда он опять написал в ЦК, делясь своими мыслями:

Кому-то, видимо, не хочется, чтобы в нашем литературном движении царила деловая, рабочая атмосфера, кто-то искусственно отыскивает кажущиеся им ошибки и противоречия, кто-то нагнетает озлобление и разлад в литературной среде, как это произошло, скажем, после появления печально-известной статьи бывшего работника ЦК КПСС тов. Яковлева А. Н.[148] Нигилистическое отношение к работе большого отряда советских критиков, верных патриотическим традициям русской классической литературы и искусства, которое довольно отчетливо выразилось в этой статье, все еще дает о себе знать. Хорошо, что тов. Яковлева перевели на другую работу, но беда в том, что «дух» его остается, как и его методы полемики: выхватить из большой работы фразочку и обвинить автора в каких-нибудь прегрешениях против марксистско-ленинской эстетики. Такое цитатничество никогда не приносило пользы, тем более в методах руководства литературным движением.

Создается впечатление, что к так называемым диссидентам, которые все еще нет-нет да дают о себе знать, в некоторых партийных и литературных руководящих кругах отношение складывается куда лучше, чем к тем, кто верой и правдой служит своему народу, внося свой посильный вклад в строительство нового общества[149].

В завершение этого письма Петелин, впрочем, просил улучшить его жилищные условия.

Но и в данном случае тоже ничего не произошло – положение дел было признано нормальным; «Тов. Петелин приглашался для беседы в Отдел пропаганды и Отдел культуры ЦК КПСС, в которой ему были даны необходимые разъяснения. Тов. Петелин выразил удовлетворение результатами беседы»[150].

Теперь (и не в последний раз) он обратился по поводу статьи Татьяны Толстой.

Как объясняет свою историю сам Петелин? Партийность во всех смыслах диктует ему собственную версию, и даже не его собственную, а его давнего приятеля и товарища по всем партиям А. И. Байгушева, известного борца с «либералами из числа номенклатуры, связанными с сионистскими и американскими политическими кругами»[151], автора фантазийной автобиографии, согласно которой он «принимал самое активное участие в русском сопротивлении, <…> входил в высокую партийную номенклатуру»[152], был едва ли не главным русским патриотом, создавшим в своей фантазии «русский орден внутри КПСС». И хотя гомерические построения А. И. Байгушева нашли отпор даже у тех, кого он славословил в своих бестселлерах, его версия событий осени 1983 года играла всем на руку и была подхвачена в том числе и самим В. Петелиным:

Они увидели, что ты – реальный кандидат на секретаря парткома, ты хорошо зарекомендовал себя как заместитель… Ну, можешь ли ты себе представить, что они забыли твои статьи, твое пребывание в «Молодой гвардии», в «Советском писателе» и пр., и пр. Вся эта вакханалия в печати – это ловкий ход в литературной борьбе, это заговор не против тебя, а против всех нас, русских патриотов, и под меня копают, методично избивают русских, тех, кто не сломился, кто за могучую державу, кто за стойкую государственность. <…> Могут ли они допустить, чтобы ты стал секретарем парткома? Да никогда![153]

«Литературная газета» как рупор кампании

Статья Татьяны Толстой стала не только первым разгромом Петелина, но и застрельщиком идеологической кампании по борьбе с отступлениями от исторической правды. Ведь в августе, когда вышли первые номера толстых журналов после июньского пленума ЦК, подобного тона статей еще не было вовсе[154]. И 5 августа 1983 года А. И. Кондратович (1920–1984), бывший зам. Твардовского в «Новом мире», в своей статье в газете «Московский литератор» сетовал:

Года два назад я опубликовал в «Литературной газете» статью «Меньше одного процента»… Тогда за целый год из 591 появившихся в журналах рецензий было только 3 негативных. 3 из 591! «За целый год! – написал я. – Во всех толстых журналах! Да что же это такое происходит?»

Вы думаете, что-нибудь изменилось после этого моего вопроса? Ничто не шелохнулось, хотя я писал о явлении чрезвычайно тревожном, если угодно – о ЧП. В прошлом году в ряде московских журналов вообще не было ни одной критической рецензии. Сплошь одни похвалы и комплименты. Одни шедевры, что ли, выходят у нас теперь из ротационных машин? Как бы не так!

По-прежнему велико число тех, кого почему-то нельзя критиковать. А почему, собственно? И Пушкина, и Льва Толстого, и Маяковского, и Горького в советское время критиковали, а вот Н., видите ли, почему-то ни в коем случае нельзя! Партия призывает подвергать критике в случае необходимости всех, вплоть до министров[155].

А 12 октября 1983 года в «Литературной газете» в рубрике «Идеология, политика, культура…» появляется редакционная статья, которая, по сути, делает рецензию Т. Толстой эталоном, на который нужно равняться. Газета призывает пересмотреть редакционную политику литературных журналов в требуемом партией ключе:

Обилие статей юбилейно-поздравительного характера, к тому же статей, в соответствии с требованиями жанра неизбежно панегирических, захваливающих, не в состоянии компенсировать дефицит широкомасштабных аналитических разборов текущей литературной практики. Разговор о книжных и журнальных новинках нередко сосредотачивается только в разделах библиографии, да и там, как это уже не раз отмечалось литературной общественностью, подчас сводится к славословию и дежурным комплиментам, переходящим из рецензии в рецензию. Достаточно сказать, что ни в одном из центральных ежемесячников, кроме «Вопросов литературы», не появилось ни одной критической рецензии, ни одного разбора случаев явного идейно-художественного брака, а ведь такие случаи, как с партийной прямотой подчеркивалось на июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС, все еще встречаются в книгоиздательской и журнальной практике[156].

Здесь время рассказать о том феномене, которым была в 1970–1980‐е годы «Литературная газета», а также о ее главном редакторе – писателе А. Б. Чаковском.

«Литературная газета», как и все остальные СМИ, была партийная, коммунистическая, верная социалистическим идеалам. И руководил ею коммунист, член ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро, который искренне верил в истинность своих убеждений. А. Чаковский не был двурушником и не держал фигу в кармане. Руководимая А. Чаковским «Литературная газета» действовала строго в рамках системы, никогда не преследовала революционных идей свержения режима. Отталкиваясь в своей ежедневной работе от постановлений партии и ЦК, коллектив редакции стремился к их творческому осмыслению, не ограничиваясь формальным подходом[157].

Главный редактор был знаком с Андроповым, время от времени встречался с ним для обсуждения редакционной политики газеты, получал советы, что однозначно свидетельствует и о том, что Андропов «Литературку» читал. Впрочем, этим тогда было трудно удивить: еженедельная газета с тиражом в несколько миллионов экземпляров в 1980‐е годы стала особенно популярной в силу относительной свободы, которую давало редакции имя Чаковского и его административный вес.

С избранием Андропова на пост главы государства Чаковский оказался одним из немногих источников, которым можно было воспользоваться официально:

Зная о хороших отношениях А. Чаковского и Ю. Андропова, представители западных изданий обращались в редакцию «Литературной газеты» за консультациями. В интервью американскому журналу Time А. Чаковский охарактеризовал Ю. Андропова как «хорошего человека с либеральными взглядами»[158].

Свою высшую политику, обеспечивавшую газете возможность быть такой, как она была, А. Чаковский проводил следующим образом. Раз в год он обязательно посещал на час-полтора сначала Л. Брежнева, а потом последовавших за ним генсеков. Рассказывал о ситуации в литературе, о тревожащих социально-экономических проблемах, о планах редакции, просил совета. Выйдя из кабинета, сообщал помощникам и секретарям генерального: «Линия газеты полностью одобрена!» А затем повторял то же, обзванивая заинтересованных членов Политбюро и секретарей ЦК[159].

Красочно и довольно верно описывает структуру этого издания С. Е. Резник, много лет проработавший в редакции ЖЗЛ:

На «Литгазету», как известно, агитпроп возложил особые функции, что требовало от ее главреда незаурядного умения лавировать в коридорах власти. Вторая половина газеты была советским «гайд-парком»; здесь в довольно широких пределах дозволялось критиковать отдельные и не очень отдельные недостатки, разносить головотяпство высокопоставленных бюрократов, поддерживать гонимых изобретателей и новаторов, обрушиваться на «телефонное право» и т. п. А противовесом этим вольностям служила первая половина газеты, касавшаяся собственно литературы. Здесь громили Синявского и Даниэля, Сахарова и Солженицына…[160]

Популярность газеты была поистине огромна, как из‐за актуальности ее материалов, так и из‐за все возраставшего тиража. На самой газете не было указания числа экземпляров конкретного номера, однако мы можем точно указать, что в 1984 году, когда разворачивались интересующие нас события, тираж ее «достиг трех миллионов экземпляров». Эта цифра указана самим А. Б. Чаковским в своем отклике на выход 19 сентября 1984 года юбилейного, пятитысячного номера[161].

Значительное влияние на редакционную политику оказывало руководство Союза писателей СССР, и отрицательные рецензии, которые печатались в газете, помещались там именно по указке Союза. Недаром В. А. Сырокомский (1929–2006), который долгое время занимал место первого заместителя главного редактора, впоследствии сетовал:

Да, теперь стыдно в этом признаваться, но правду не утаишь. Стыдно и за попытки дискредитировать творчество иных отечественных поэтов, прозаиков, критиков, литературоведов. Все это происходило по указке ЦК и Союза писателей СССР – Маркова, Верченко, Озерова…[162]

При этом нельзя сказать, чтобы Чаковский был в услужении у руководства Союза писателей. Думается, то были его коллеги, из которых ровней он считал только Г. М. Маркова. Причем последний, как можно видеть по документам, был более чем лоялен к Чаковскому.

Проиллюстрируем свой тезис рассмотрением кандидатуры Чаковского на Государственную премию СССР за роман «Победа». Г. М. Марков был одновременно и председателем Государственного комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР. Первое рассмотрение кандидатур на заседании президиума комитета состоялось 14 января 1983 года, оно содержало и такой диалог зав. отделом литературы комитета Зои Богуславской и председателя:

З. БОГУСЛАВСКАЯ: Чаковский А. Б. – роман «Победа». Выясняется такое обстоятельство: Чаковский был удостоен Ленинской премии за роман «Блокада» в 1978 году. Это было в апреле, прошло неполных пять лет, не хватает нескольких месяцев. Президиум должен решить, возможно ли принять к рассмотрению эту работу.

Г. М. МАРКОВ: Я думаю, что мы поступим таким образом, чтобы принять этот роман. Когда будет публиковаться список, этих недостающих месяцев не останется. Нет возражений? – Нет. Роман «Победа» Чаковского принимается к рассмотрению[163].

Государственную премию 1983 года Чаковский впоследствии получил, причем тайное голосование комитета показательно: при 72 участниках за награждение высказались 69[164].

ЛГ состояла из двух тетрадок, которые формально разделялись тематически: первая была литературной, вторая – общественно-политической. Литературный раздел был под бдительным надзором главного редактора. Об этом вспоминал сотрудник ЛГ П. Г. Волин:

Тут он был начеку. Если к убойным материалам во второй тетрадке газеты относился не то чтобы снисходительно, однако более терпимо, то – первой не давал в этом смысле никакой воли. В ней при мне работало немало критиков с передовыми взглядами <…> – но они находились под бдительным оком Чака, не допускавшего ни малейшей «крамолы» на литературных полосах. Идеология![165]

Куратор этой тетрадки в редакции был зам. главного редактора Е. А. Кривицкий, работавший в ЛГ с 1969 года: фигура достаточно одиозная, однако несомненно более чем хорошо разбиравшаяся в вопросах литературной критики и идеологии.

Критик Алла Латынина пишет о «Литгазете», что

…Стыдилась того, что в ней печатаются материалы, прямиком поступающие из КГБ или состряпанные в газете под давлением этой организации, что первая тетрадка находится под контролем одиозного руководства Союза писателей. Но я знала также, что общественное мнение газеты эти материалы не одобряет…[166]

Обстановка в газете явно изменилась в 1980 году, когда вместо зам. главного редактора В. А. Сырокомского

пришел партаппаратчик Изюмов, стал выяснять, почему некоторыми отделами руководят люди, не состоящие в партии, поощрять то, что было абсолютно неприемлемо при Сырокомском, – интриги и наушничество. Это было началом упадка «Литгазеты», хотя мы об этом еще не знали…[167]

В андроповскую эпоху всё в газете уже было подчинено высшему партийному начальству; но в силу того, что партийное руководство было в самой «Литгазете» и могло довольно часто само, на свой страх и риск, принимать решения, атмосферу в редакции того времени можно назвать в некоторой степени вольной в сравнении с другими органами печати.

Наступление эпохи Андропова неминуемо вынуждало Чаковского быть чутким к тем сигналам, которые он получал из секретариата ЦК, а уж после июньского пленума – и подавно. При этом мы настаиваем на том, что Чаковский не старался бежать впереди паровоза. Конечно, как и всегда, на кону у номенклатуры были должности и блага, которые никто не собирался терять. Впрочем, 2 сентября 1983 года в Колонном зале Дома Союзов состоялся торжественный вечер, посвященный 70-летию А. Б. Чаковского, то есть положение его ничуть не пошатнулось. Однако если Чаковскому кроме «стабильности» ничего не было нужно, то в редакции было много инициативных партийцев и комсомольцев, которым как раз очень хотелось верной и правой службой партии сделать себе карьеру. Парторганизация в газете насчитывала около 80 человек.

После июньского пленума в редакции началось движение, что отражает отчет партбюро ЛГ на собрании, состоявшемся 11 ноября 1983 года:

Авангардную роль играли коммунисты партгруппы в решении всех творческих вопросов, которые стояли перед коллективом. Прежде всего следует отметить повышение полемичности, проблемности выступлений по вопросам литературы и искусства. Это нашло свое выражение в ряде дискуссий…[168]

После доклада партбюро были открыты прения, и первой в них выступила С. Д. Селиванова, которая станет одним из главных делателей травли Н. Я. Эйдельмана (через год она будет избрана в состав партбюро, в 1986 году в числе «наиболее отличившихся работников литературной печати» будет награждена орденом «Знак Почета»[169]), и ее слова подтверждают, что проводником жесткой критической линии, столь явной в газете после решений июньского пленума, был отнюдь не сам главный редактор:

Помню несколько случаев с интересными статьями, выбивающимися из привычного жанра, привычной темы, которые очень трудно было напечатать в газете. Самый свежий пример – это публикация полосы о критике, которую Александр Борисович <Чаковский> помнит, поскольку он участвовал в этом, несколько сопротивлялся этой публикации, она шла с большим трудом. Это спорная вещь. Но реакция последовала незамедлительно. Неожиданно для газеты. Мы на этот материал получили около 300 интереснейших писем. Абсолютно нестандартных. Это, может быть, читатели, впервые откликнувшиеся на выступление первой тетрадки[170].

Интересен фрагмент выступления самого Чаковского на этом собрании: он как будто осаживает коллег – его ностальгия одновременно оказывается призывом:

Было одно время, товарищи, когда слово «перестройка» нельзя уже было слышать. Было время, когда уже невозможно было слышать слово «энтузиазм», хотя, между прочим, энтузиазм как раз и существовал. Слово «энтузиазм» действовало на читательскую инерцию. А читатель всегда любит, товарищи, неожиданности и правдивости.

Вот когда Андропов пришел к руководству, был избран Генеральным Секретарем, он сказал, что будет преемственность, что будем проводить последовательную линию. Мы про себя подумали, знаем мы эту преемственность, недели три – четыре будут вспоминать, а потом… Даже будут вычеркивать из газеты, даже если появится. Ан нет! Вот вчера, например, я с большим удовольствием посмотрел кино о Брежневе. И не только потому, что я люблю Брежнева и мне все время надо видеть его на экране, нет. Я видел выполненное партией обещание. И считал, что раз это обещание выполнено, значит, и другие обещания будут выполнены. Это естественный человеческий психологический подход[171].

В отделе критики ЛГ были и талантливые литераторы, среди которых нужно выделить Аллу Латынину, которой удавалось печатать смелые критические статьи и пользоваться определенной независимостью. Особенно отметим ее размышления о романе «Свидание с Бонапартом» Булата Окуджавы (опубликован в журнале «Дружба народов», 1983, № 7–9). Формально Латынина анализирует читательские отклики, не только положительные, и вообще рассуждает о биографическом жанре без идеологических штампов.

В целом эта статья если не панегирическая, то явно положительная: автор не только отмечает «изящество лексического строя прозы Булата Окуджавы, отточенность рыцарских словесных турниров», но и в целом подчеркивает, что «при всей безудержности фантазии „Свидание с Бонапартом“ внутренне располагает к глубокому размышлению над смыслом истории». Подобные характеристики в условиях борьбы против отступлений от исторической правды выглядят донкихотством, как и завершение рецензии:

Представить себе, что современный романист берет вот так образ из прошлого и начинает безудержно фантазировать? Да его заклюют блюстители «исторической достоверности»! Я не к тому, что, мол, плевать на достоверность. Да <!> сколько могу судить, никаких грехов против истории в романе и нет. Просто, по-моему, проза Булата Окуджавы не является исторической прозой, «историческим жанром» – и судить ее надо по иным законам. «Мои исторические фантазии» – оговорился он как-то в одном интервью, хотя спрашивали все больше об «историческом жанре».

Исторические фантазии.

Неплохое жанровое определение.

Можно и принять![172]

По воспоминаниям самой А. Латыниной, пропустил в печать эту статью именно главный редактор:

Я помню, я написала статью о Булате Окуджаве, которого Чаковский не особенно жаловал, и Чак морщился, смотрел на нее, снова морщился… потом спросил, неужели ЭТО Вам нравится? Нравится, – говорила я. Он кривился, бубнил, вырезал пару абзацев, но… статья пошла. Да, он морщился, он был явно недоволен тем, что в газете идет такая статья, он был недоволен Окуджавой, мной, всем, но к его чести надо сказать, что статья вышла. Конечно, он бы хотел совсем другую, разгромную, статью об Окуджаве, но раз уж его сотрудники подготовили такую статью, значит, так и быть. И ни с кем она, конечно, не согласовывалась[173].

По-видимому, именно столь благожелательный тон статьи, совершенно лишенный «боевой и направляющей» ноты, каковая должна сопутствовать литературной критике, стал причиной другой публикации Латыниной, помещенной в газете через месяц. Одно ее название до сих пор памятно многим: «О тамбовской сирени в Калифорнии, венских стульях в России, а также о профессионализме в литературе»[174]. Это уже была статья в духе текущего момента, посвящена она была понятию «профессионализм» в литературе применительно к актуальной в тот момент проблеме, как А. Латынина ее формулирует – «писатель и история». Как обычно, критикесса довольно остроумна:

Редкий жанр имеет такое количество противников, часто скрытых: к ним относятся и те, кто утверждает, что ничего не имеет против самого жанра, только в нем не должно быть фантазии. Так моя бабушка некогда обмолвилась: я ничего не имею против мини-юбки, только пусть она закрывает колени.

Впрочем, и их понять можно. Есть некоторое внутреннее противоречие между непреложностью исторического факта и волей писателя, трансформирующего факт в угоду художественной задаче. <…>

На мой взгляд, важны не отступления от фактов сами по себе. Но (если они преднамеренно продиктованы волей автора, а не простой некомпетентностью) – их цель.

В качестве «профессионала» Латынина называет Юрия Нагибина и его повесть «Рахманинов» (журнал «Октябрь», 1983, № 9), первая часть которой публиковалась ранее под названием «Сирень». Описывая ходульность писательских приемов, предсказуемость авторских ходов, банальность трактовок, отступления от фактической канвы ради «сюжетной завершенности, отвечающей специфически профессиональным требованиям, предъявляемым к повествованию такого рода», она завершает свое рассмотрение констатацией: «мало художества, коль много ремесла». То есть показывает, что понятие «профессионализм» можно рассматривать отнюдь не как похвалу творчеству. То была первая часть статьи.

Переходя ко второй, А. Латынина пишет:

Но тут, пожалуй, пора и внять предостережениям об опасности хулы профессионализму. Потому что есть непрофессионализм такой безнадежный, что, сталкиваясь с ним, возжаждешь честного профессионализма как надежду и спасение словесности[175].

Защита Виктора Петелина

И это было продолжением травли В. Петелина. Безусловно, «Литературная газета», возглавив идеологическую кампанию, продолжила ревизию литературных трудов и методов Виктора Петелина.

Сперва литературовед и критик из Горького Вадим Баранов (1930–2014), докторская диссертация которого была посвящена творчеству А. Н. Толстого, отозвался на призыв и прислал статью, которая была напечатана под заголовком «Фактам вопреки»[176]. Поддерживая основные положения статьи Т. Толстой «Клеем и ножницами», он указал, что «недостатки книги В. Петелина отнюдь не сводятся только к этому. Здесь допущен целый ряд искажений цитат, фактов, дат. Я бы мог составить обширный перечень подробных примеров…», однако большее внимание он предлагал проявить к хвалебным рецензиям на книгу Петелина, которые появились «задолго до статьи» Т. Толстой[177].

Но наиболее сильный удар по Петелину нанесла именно Алла Латынина. В отличие от аудитории «Вопросов литературы» аудитория «Литгазеты» была многократно шире. И именно здесь творчество Петелина было прославлено. Во второй части своей статьи в качестве примера непрофессионализма она разобрала его сочинение «Восхождение: Документальное повествование о молодом Федоре Шаляпине» (журнал «Москва», 1983, № 9, 10), поскольку, пишет критик, «сравнительно недавно в „Вопросах литературы“ был подвергнут анализу метод, примененный В. Петелиным при работе над монографией об А. Толстом, – метод беспорядочного монтажа самых разных источников». Затем Латынина пишет, что «статья эта поощрила к разыскательской деятельности читателей нового произведения Петелина, на сей раз биографии молодого Шаляпина…». И далее, как ныне это именуется, критик оттаптывается на Петелине, во всей красе выставляя не только его многочисленные заимствования, но и авторские изменения, которые демонстрируют малограмотность писателя[178]. Поскольку метод работы В. Петелина ясен, постараемся изложить положения остроумной статьи Латыниной, которая ссылается преимущественно на письма читателей.

«Вот, к примеру, Михаил Александрович Малеин, живущий в Казани, исписав десяток страниц примерами „неоговоренных заимствований“, как он деликатно выражается, из книги народного артиста РСФСР Н. И. Собольщикова-Самарина, интересуется, разве можно раскавычить чужой текст, включить в свою книгу и ни словом не упомянуть автора?» – и далее приводятся красочные примеры метода Петелина при создании «образа Шаляпина», который назван Латыниной «принципом монтажа», против которого она в статье и выступает: «Но в том-то и дело, что образ Шаляпина не создан. Нельзя его создать беспорядочным нагромождением фактов, унылым пересказом опер, работа над которыми сводится к одной схеме: сначала у Шаляпина ничего не получается, потом Савва Мамонтов, Рахманинов или Коровин открывают ему глаза и приходит озарение…» Особенно смакует Латынина речь Рахманинова в петелинском изложении («в вышеуказанных операх…» – речёт великий композитор), ну и самый язык Петелина, который делает образ Шаляпина казенным и унылым. Яркой точкой статьи является дополнение:

Когда была уже написана эта статья, на мой стол легло письмо преподавателя Р. Эрина из гор. Новошахтинска, в котором отмечено не менее полусотни курьезных фактических ошибок Петелина. (Отнюдь не отступлений от фактов, прошу не путать, ошибка непреднамеренна, никакой художественной задачей не обусловлена и порождается лишь непрофессионализмом.) Не могу отказать себе в удовольствии выписать несколько примеров из этого письма.

«Ему была поручена сложная роль Олоферна, сирийского полководца», – пишет Петелин. «Куда уж сложнее, – комментирует читатель, – на материале-то из ассирийской жизни!»

«Вы читали Гомера?» – спрашивает Шаляпина Врубель. «Нет», – ответствует Шаляпин, который «поинтересовался этой книгой (?), но не было ее перевода на русский». «Что это за таинственная книга Гомера, перевода которой на русский язык не было в конце XIX века?» – спрашивает читатель Р. Эрин. Жаль, что объем не позволяет мне цитировать это умное и остроумное письмо полнее, хотя рождает оно и грустные мысли тоже. Сколь же невысок должен быть профессиональный уровень литературной работы, чтобы читатель, не считающий себя специалистом, казался куда профессиональнее!»

Здесь сделаем небольшое отступление на уже затронутую тему «писем читателей». Некий Эрин из Новошахтинска был опытным зоилом. Это мы можем сказать определенно, потому что он писал не только в «Литгазету». Скажем, в том же году в журнале «Вопросы философии» тоже упоминалось письмо Р. Р. Эрина, но уже по другому поводу: он посвятил его «интересным аспектам ленинского понимания интеллигенции» в связи со статьей Л. Я. Смолякова «Некоторые проблемы ленинского анализа интеллигенции», предлагая «свои трактовки этого сложного вопроса», на что редакция ответила, что «эти дискуссионные проблемы нуждаются в глубокой разработке»[179]. Поскольку текста письма целиком там не приведено, мы не знаем, предлагал ли Эрин свою трактовку словам Ленина о «мозге нации».

И наконец, еще один скрытый удар по Петелину был нанесен той же «Литгазетой», но уже в рецензии на книгу другого автора: ленинградского критика В. Н. Кречетова (р. 1942) «Это имя твое»[180], посвященную детской литературе; рецензент – ленинградский же критик Е. П. Щеглова (р. 1951)[181]. Хотя имя В. Петелина не названо в этой статье, однако аннотация на обложке книги Кречетова была написана им и, значит, виновником всего изложенного будут считать и Петелина, рекомендующего сие за «интересные мысли, свежие наблюдения, темперамент публициста» и, конечно, «за утверждение высокой правды советской литературы».

Петелин справедливо надеялся, что книга Кречетова «не оставит равнодушными тех, кому дороги судьбы отечественной словесности», а потому она и критикуется Е. Щегловой за фарисейство и полное непонимание детской литературы и вообще детской психологии. Ведь Кречетов ставит ряду детских писателей (Н. Сладков, Р. Погодин, А. Костинский, Б. Заходер, Н. Романова, В. Тублин) в упрек такие грехи, как подрыв «основ нравственного сознания», камуфлирование «чуждых идей и символов», проповедь «сомнительной в своей нравственности» манеры поведения… Как же такое достигается детскими писателями в эпоху развитого социализма? Оказывается, избранием персонажами не зайчиков и белочек, а гадов ползучих: «Никогда не вызывали у русского человека особых симпатий жабы и всякого рода червяки, тараканы, зеленые навозные мухи-цокотухи…» Тут уж, конечно, мало что можно добавить, тем более что такая эстетическая программа экстраполируется Кречетовым на всю детскую литературу, и он избирает достойных и недостойных существ для воспитания подрастающего поколения…

Когда после кончины Андропова (9 февраля 1984 года) Петелин узнал, что «Вопросы литературы» готовятся напечатать его письмо в редакцию, но хотят сопроводить и параллельным ответом (как это нередко делала «Литгазета», чтобы подтвердить свою правоту и окончательно разделаться с автором письма), то он всерьез задумался, что же ему делать: травля приняла столь угрожающие масштабы, что он опасался остаться и без имени, и без средств к существованию. И 12 марта 1984 года отправил подробное письмо на имя нового главы государства:

Глубокоуважаемый Константин Устинович!

Обратиться лично к Вам меня вынуждают чрезвычайные обстоятельства.

За последние полгода все, что мной опубликовано, подвергается в литературной печати клеветническим нападкам и оскорбительной брани. Отдаю себе отчет, что мои книги небезукоризненны и не застрахованы от критики, как и книги многих литераторов. Но то, что позволяют себе некоторые печатные органы по отношению ко мне, носит все признаки групповой литературной борьбы, направленной на моральное уничтожение меня как литератора, отстаивающего свои позиции в литературе.

Все добрые тридцать лет моей литературной жизни я стремился быть полезным партии и народу. Написал книги о Шолохове, Алексее Толстом, Шаляпине, Закруткине, опубликовал сборники статей «Россия – любовь моя», «Родные судьбы» и др., в которых позитивно изображаю крупные фигуры деятелей русской литературы и искусства, утверждаю любовь к Родине, к ее выдающимся талантам, веду бескомпромиссный спор со всеми, кто допускал и допускает ошибки в толковании тех или иных важных проблем социалистического реализма. И был убежден, что мои книги служат делу коммунистического воспитания народа, как это и отмечала ранее критика.

Но вот сейчас, повинуясь какому-то невидимому дирижеру, стали появляться одна за другой разносные статьи, перечеркивающие всю мою литературную деятельность и мой моральный авторитет. Это странное усердие проявляют журнал «Вопросы литературы» и особенно «Литературная газета», которая подвергла мое творчество разнузданной и бездоказательной критике. Ни одного доброго слова не нашлось у нее о моих книгах, на которые затрачены годы кропотливого труда. Не обращать внимания на эту грязную брань нельзя, ибо не я один избит «Литературной газетой», которая за последние годы присвоила себе право безапелляционного директивного органа в литературе. А это влечет за собой тяжкую беду для литераторов, потому что все вкусовые, а точнее, групповые оценки произведений немедленно сказываются на их судьбе в издательских планах и в общественном мнении об этих произведениях. А в итоге – калечат писательские судьбы, рушат их творческие устремления, наносят ущерб русской литературе[182].

Даже в письме главе государства Петелин не устоял от того, чтобы не указать на того, кого видел одним из заправил собственной травли, – А. Б. Чаковского:

Все «критики» главный удар по мне наносят за использование документальных источников как важнейшего средства изобразительности в беллетризованной биографии, обвиняя меня в заимствованиях и словно позабыв, что главный редактор «Литературной газеты» А. Б. Чаковский в своих книгах позволяет себе использовать целые страницы книги В. Бережкова о берлинских переговорах в 1940 году и др. страницы. И это не вызывает ни у кого возражений. Нормальное заимствование в документальной прозе[183].

Ну и, конечно, играя на том, что с политикой умершего Андропова патриотически настроенная общественность связывала наступление на «русскую партию», Петелин в очередной и далеко не в последний раз обвинял критику по этим мотивам:

Вся эта набравшая ныне силу кампания – очередной тур акций против патриотического, истинно партийного направления в нашей отечественной литературе. Преследовались и преследуются те писатели, в творчестве которых проявляются определенные интересы к проблемам России, русской нации, национальных отношений, русского национального характера. Разумеется, не все писатели успешно справлялись с поставленными перед собой задачами. Но всеми их помыслами двигал и двигает честный, искренний, жизнеутверждающий интерес к родной истории, культуре и искусству, их творчество пронизано светлым и целомудренным советским патриотизмом[184].

К своему письму в ЦК Петелин приложил не только ксерокопию статьи «Клеем и ножницами», но и машинопись своей ответной статьи «В защиту жанра»[185].

Седьмого мая 1984 года зам. зав. отделом культуры ЦК КПСС А. А. Беляев подал информацию по этому письму Петелина, в которой отдельно было сказано про подготовленный автором ответ:

Не соглашаясь с критической оценкой своих произведений, В. Петелин направил в журнал «Вопросы литературы» статью, которую редакция включила в № 11 за 1983 год. Однако автор трижды забирал свой материал для доработки, так и не представив окончательный вариант. В результате неоправданной задержки статья т. Петелина утратила актуальность, и редколлегия сочла публикацию ее нецелесообразной.

В Отделе культуры ЦК КПСС с т. Петелиным состоялась беседа, в которой он признал, что ограничений для издания его книг не существует и что в своем письме в ЦК КПСС он проявил излишнюю запальчивость суждений[186].

То есть послание на имя Черненко сыграло свою роль. Во-первых, отдел культуры ЦК вынужден был пригласить писателя на беседу, в ходе которой, кроме указанного в официальном документе, когда писатель говорил про обвинения в плагиате, он получил такой ответ:

Но ведь никто и не обвиняет вас в плагиате. <…> Есть использование документов, это нормальное явление в исторической, документально-биографической литературе… А если бы обнаружили хоть какие-то признаки плагиата, то мы не разговаривали бы с вами, а немедленно исключили бы из КПСС. В том и дело, что в литературе есть очень сложные вопросы, которые необходимо спокойно обсуждать…[187]

Во-вторых, этим письмом Петелин отвел от себя очередной удар, о котором он сообщал в ЦК:

Как мне стало известно, редакция «Вопросов литературы» все-таки решилась опубликовать мое письмо, но сопроводить его своими комментариями, в которых поставила задачу – «добить» меня как литератора. «Добить его» – эти слова принадлежат академику М. Б. Храпченко, члену редколлегии «Вопросов литературы», о котором я осмелился в первом издании моей книги «Судьба художника» нелестно отозваться о его статье «Современная советская драматургия», сыгравшей неблаговидную роль в судьбе Алексея Толстого[188].

По этой причине Петелин и забрал статью из журнала, чем тогда спас себя от более серьезного битья. Но идею напечатать свою отповедь не оставил – в 1987 году выйдет ее усеченный вариант в «Литературной газете».

Также нельзя не отметить, что для Петелина не последовало никаких оргвыводов по партийной линии – ни выговора, ни персонального рассмотрения на партбюро. Как, впрочем, не было речи и о реабилитации: Петелин после такой критики стал надолго «токсичным» автором, что происходило со многими жертвами публичных кампаний. Дело дошло до того, что издательство «Московский рабочий», которое заключило в начале 1982 года с писателем договор на книгу о Шаляпине, настаивало сперва на коренной переработке рукописи, но, не удовлетворившись, расторгло договор. Не стоит думать, что это не так болезненно; более чем, потому что письмо издательства завершалось словами: «Во избежание судебной тяжбы, выданный Вам аванс в размере 1493 рубля 10 коп. вам необходимо вернуть в кассу издательства не позднее 20 октября 1984 г. Рукопись возвращаем»[189]. (Роман выйдет в свет в том же издательстве, но в 1989 году.)

Петелин, воспринявший произошедшее как личную вендетту, обновил свои чувства в 1986 году, когда уже и никакой организованной кампании не было, переменились и руководство страны, и политические обстоятельства.

Двадцать третьего июля 1986 года все та же «Литгазета» опубликовала беседу корреспондента отдела литературной жизни (и супруги писателя Юрия Давыдова) Славы Тарощиной с Татьяной Толстой[190], чье имя прозвучало на VIII съезде писателей СССР в выступлении М. А. Ганиной (1927–2005): «Татьяна Толстая. Я прочла три ее рассказа, и помню ее имя, ее особенный мир. Ей тридцать пять…»[191] Интервью это рисует читателю неординарного человека, независимого и по-юношески задорного: речь Толстой лишена опостылевших советских штампов и банальностей. В завершение беседы о литературном творчестве корреспондент задает вопрос о рецензии 1983 года и выводит его на широкую плоскость: «Хотя статья эта написана по конкретному поводу, речь в ней в конечном счете идет об элементарном невежестве, порождающем псевдокультуру. Псевдокультуру, которая грозит уничтожить все то, что сегодня нам так важно сохранить». В своем ответе о Петелине Толстая не упоминает вовсе, переходя в иную область: «Это больная тема. Семена невежества сеют уже в школе, на страницах школьных учебников», и рассуждает о том, как в принципе дозируют детям литературу, сглаживая ее, формуя сокращениями и порой искажениями под детское восприятие.

Этого Петелину было достаточно, и он с новой силой атакует газету: посылает пространное письмо А. Б. Чаковскому, упрекая в том, что газета вспомнила статью:

А между тем статья Т. Толстой – гнуснейший пасквиль, продиктованный самыми низменными целями, суть которых – сведение счетов с автором, который осмелился хорошо сказать о Людмиле Ильиничне Толстой, вдове Алексея Толстого, в 1936 году уведшей его от семьи, от Крандиевской и двух ее и его сыновей. И вот внучка Толстого, дочь одного из них, Никиты, посчитала возможным после смерти Людмилы Ильиничны разгромить мою книгу, в которой есть две странички о том, как счастлив Алексей Толстой с ней, его Людмилой, красивой, говорливой, обаятельной…[192]

В качестве компенсации за такую обиду Петелин предложил главному редактору три шага: публикацию его статьи – ответа Татьяне Толстой, публикацию его рассказа, рецензирование его книг на страницах газеты. И вот год спустя, после долгой редактуры, под названием «Мозаика фактов и дух истории» была напечатана сильно переработанная версия статьи Петелина 1984 года[193].

Статья эта – полемическая, но требуется глубокое погружение в историю литературных баталий андроповской эпохи, чтобы понять, с кем ведется полемика. В целом же разговор опять о жанрах: «не раз приходилось читать в журналах или слышать с высоких трибун разносные суждения о тех или иных произведениях только потому, что критики смешивают жанры», тогда как задача исторического беллетриста – реставрировать прошедшее, «опираясь на документ, создавая из сплава свидетельств, писем, архивных документов некий многоцветный витраж, звенья которого складываются в цельный портрет». Эта метафоричность подводит Петелина к необходимости рассказать, как многие писатели черпали из Карамзина (даже приводит параллельные места из «Князя Серебряного» и «Истории государства Российского»), говорит о доказанном Н. К. Гудзием «большом количестве совпадений с первоисточниками» при написании «Войны и мира». Особенно останавливается Петелин на Генрике Сенкевиче, который широко использует источники XVII века, в том числе в речах персонажей, а также на Ирвинге Стоуне, писавшем о Микеланджело и штудировавшем источники. «Вся история мировой литературы утверждает подобное „заимствование“, то есть следование первоисточнику при создании исторического художественного произведения». Далее – ряд примеров: Ромен Роллан, Стефан Цвейг, Андре Моруа… Цитирует он А. Фадеева и О. Мандельштама, что довольно удивительно отражает время: первого еще не перестали цитировать, второго – уже разрешили.

В 2001 году труд Петелина о Толстом вышел вновь: в дополненном и переработанном виде – с подзаголовком «Красный граф» – он насчитывал 938 страниц. Прежние принципы автора были отмечены в рецензии на книгу историка литературы В. Купченко[194], а Татьяна Толстая о «новом, ухудшенном издании книги В. Петелина» высказалась следующим образом:

Пухлый такой томина, написанный по той же схеме: обворовать своего героя и десятки достойных мемуаристов, которые уже не смогут за себя постоять. Грабители могил – среди нас, а стало быть, и моя рецензия не устарела[195].

Вторая жертва кампании – Олег Михайлов

Имя писателя Олега Михайлова к 1983 году было хорошо известно читателям. Особенно был популярен его «Суворов», вышедший уже шестью изданиями и получивший в 1980 году премию Министерства обороны. Отдельно скажем, что видный историк-источниковед В. И. Буганов (1928–1996) выделял эту работу в ряду изданий серии ЖЗЛ о русских военачальниках, называя «талантливой книгой»[196].

Положение Михайлова как крупного русского романиста было еще раз подчеркнуто 1 июля 1983 года: в этот день еженедельник «Литературная Россия» (орган Союза писателей РСФСР, проводивший именно «русскую» линию) опубликовал большое интервью с ним по случаю 50-летия со дня его рождения[197]. То было интервью подчеркнуто панегирического тона, разговор с большим мастером, истинным патриотом, публикации которого в компании Ю. Трифонова и В. Распутина свидетельствовали «об успехе художественного творчества». В Михайлове отмечалась его «любовь к великим деятелям России, привязанность к крупным характерам», проводились параллели между ним и Алексеем Толстым… Здесь можно сказать, что некоторые черты А. Толстого действительно были в нем заметны, особенно это касалось отдыха в Коктебеле, большого тенниса (в числе его излюбленных спарринг-партнеров, кроме Петелина, была и известная теннисистка Анна Дмитриева) и склонностью к гедонизму вообще.

Михайлов был более чем лоялен руководству Союза писателей СССР, а его надпись на втором издании биографии Суворова (1982) демонстрирует нам его умение ладить с начальством: «Уважаемому Георгию Мокеевичу Маркову – Адмиралу флота литературы советской, творцу эпоса Сибири от впередсмотрящего эскадренного миноносца „Суворов“»[198], а также и собственные амбиции.

Вероятно, никогда до этого времени исторические сочинения Олега Михайлова не рассматривали историки. Ведь только без знания предмета можно было бы говорить, что Державин, биографии которого он посвятил отдельный том, «и мыслитель, и веселый плут <!>, и литератор, и энергичный офицер»[199]. Возможно, это диктовалось писательским кредо, которое сформулировано здесь же: «Настоящий писатель пишет о себе даже тогда, когда сочиняет о других». Словом, никто и не думал входить с критическими замечаниями в его романы, как и во многие другие сочинения биографического жанра, сами рамки которого были порой зыбки настолько, что не поддавались четким определениям. При этом документальными сочинения Михайлова можно назвать с большой натяжкой, что будет показано ниже.

Ранее если и бывали отрицательные отзывы на его биографические сочинения, то лишь в идеологической плоскости; особенно запомнилось упоминание в статье А. Н. Яковлева «Против антиисторизма» в «Литературной газете» десятью годами ранее[200], где писателю вменялось представление генерала Скобелева «в явно романтизированном виде», «без учета его реакционных умонастроений». Как известно, тогда статья ударила не по многочисленным критикуемым писателям, а именно по высокопоставленному автору: с поста и. о. зав. отделом пропаганды ЦК КПСС он был отправлен «на дипломатическую работу» послом в Канаду[201].

Впрочем, после июньского пленума 1983 года Олег Михайлов по неизвестным, но явно существовавшим причинам перестал быть недосягаемым для критики. Первая ласточка – статья Аллы Латыниной в «Литгазете» 17 августа 1983 года[202], значительная часть которой была отдана разбору его рассказа «Дочь писателя» («Наш современник», 1983, № 2), посвященного дочери А. И. Куприна (хотя и не названного в рассказе, но легко идентифицируемого). В этом произведении Михайлов опять «писал о себе, даже когда сочинял о других», тем более что действительно лично познакомился с дочерью писателя Ксенией Александровной (1908–1981), когда был занят работой над книгой о Куприне для серии «Жизнь замечательных людей» (1971), а также снабдил послесловием второе издание книги К. А. Куприной «Куприн – мой отец» (1979). И вот когда Ксения Александровна уже не может ничего сказать, Михайлов публикует рассказ «Дочь писателя», содержание которого достаточно точно передает Латынина:

Герой рассказа, прекраснодушный двадцатидвухлетний студент-филолог, целыми днями просиживающий в библиотеке, «благоговейно изучая жизнь» своего любимого писателя, с радостью соглашается взять интервью у его дочери. Маленькая и сморщенная старушка разочаровывает его сначала – внешностью, потом – неисчислимым количеством котов, явной склонностью к спиртному, развязностью, нравственной и эстетической глухотой, полным непониманием того, кем был ее отец, скабрезностью своих рассказов. А под конец – на ночь глядя появляется у нее некий молодой художник, отношения с которым выглядят весьма недвусмысленно…

Но в данном случае критик обращает внимание не на то, что дочь Куприна изображена, как это формулировали современники, «в совершенно стриптизном духе»[203], то есть не на этическую сторону, которая взбудоражила читателей, а на сторону эстетическую:

Между тем рассказ интересен и с этой точки зрения, ибо ощущение фальши рождается здесь не только в результате сличения героини с прототипом, но и имманентно присуще рассказу. Впечатление сделанности, а не сотворенности этой вещи возникает при чтении сразу же…

Довольно интересно, что слова А. Латыниной по поводу рассказа Михайлова, в котором «этическая сторона заметно превышает эстетическую», стали причиной склонения имени Михайлова на партсобрании московских писателей 28 октября, где отмечалось, что «этическая сторона – это уже вопрос партийной работы, вопрос идейного воспитания»[204].

Но заметка Латыниной оказалась сущей безделицей по сравнению с той статьей, которую 21 сентября напечатала «Литгазета», – «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе» молодого критика Андрея Мальгина. Для своего разноса газета избрала двух авторов: во-первых, Н. Я. Эйдельмана, о кампании против которого речь пойдет ниже, и, во-вторых, О. Михайлова, книга которого «Генерал Ермолов» (1983) была рассмотрена достаточно строго и в целом в том же ключе, что и сочинения В. Петелина. Приведем ту часть статьи, которая посвящена «Генералу Ермолову» (текст, выделенный в газете полужирным шрифтом, мы даем курсивом):

Между ученым-историком и историческим романистом есть существенная разница. Последний занят художественным осмыслением той реальности, которую изображает, и жив, так сказать, не документом единым. Это хорошо подтверждает следующий, достаточно красноречивый, случай.

Итак, имеется такое свидетельство:

«В день битвы Бородинской Российское воинство увенчало себя бессмертною славою!.. Не было случая, в котором оказано более равнодушия в опасности, более терпения, твердости, решительного презрения смерти… В этот день все испытано, до чего может возвыситься достоинство человека».

Этой торжественной тирадой завершил рассказ о Бородинском сражении генерал Ермолов («Записки Алексея Петровича Ермолова». М., 1865). А вот из современного произведения:

«Да, в Бородинском бою все русское воинство увенчало себя бессмертной славой! – думал Ермолов, присоединяясь к штабу. – Не было еще случая, в котором оказано более равнодушия к опасности, более терпения, твердости, решительности и презрения к смерти. В этот день испытано все, до чего может возвыситься достоинство человека!..»

Это из «исторического повествования» Олега Михайлова «Гроза двенадцатого года» (журнал «Наш современник», № 10, 1982), целиком вошедшего в книгу Михайлова «Генерал Ермолов» (Воениздат. М., 1983) и в его же книгу «Бородино» (издательство «Педагогика». М., 1982). При каких же обстоятельствах произносит Ермолов у О. Михайлова те слова, что родились под его пером не в день, не в два, а появились спустя многие годы после Бородина, после долгих раздумий, тщательного, пристрастного изучения хода боя? Оказывается, после встречи с раненым Федором Толстым-американцем. «Мы еще поколотим Наполеона! – кричал Федор Толстой». И сразу же раздумчивое: «Да, в Бородинском бою…»

Вроде бы верно высказывание Ермолова приведено, почти слово в слово, но вот к месту ли?

В своем «повествовании» О. Михайлов «Записки» Ермолова цитирует страницами: обширнейшие выдержки обнаруживаются и в авторском тексте – в описаниях батальных сцен, характеристиках полководцев, даже в пейзажах; они, взятые в кавычки и снабженные пометами «Ермолов горестно размышлял», «Ермолов подумал вдруг» и проч., демонстрируют нам работу мысли генерала в тот или иной момент сражения, и, наконец, цитаты эти вкладываются в уста героя и выдаются за его прямую речь. В результате, например, в самый разгар боя, когда дорога каждая минута, каждый миг, Ермолов вдруг начинает велеречиво рассуждать длинными, торжественными периодами. Стоящие рядом немецкие генералы, которых Ермолов ненавидел как раз за их безъязычие, в романе Михайлова говорят более естественной русской речью.

Сквозь дебри «спонтанных» рассуждений Ермолова на поле брани трудно пробраться. Вот размышление («рассуждал про себя Ермолов») по поводу флигель-адъютанта Вольцогена: «Сей тяжелый немецкий педант пользуется большим уважением Барклая… Видя, как теряются выгоды, которые так редко дарует счастье и за упущение которых приходится платить весьма дорого, и зная, что по недостатку опытности не имею права на полную ко мне доверенность главнокомандующего, склонил я некоторых корпусных командиров сделать о том ему представление. Но все безуспешно!» Сие логическое построение прилежно выписано Михайловым из соответствующего места «Записок» Ермолова.

Возрадуемся же: вот оно, подлинное уважение к документу! Вот оно, истинное преклонение перед ним, его силой, его значением! Но зачем, спрашивается, напрасно трудиться, писать да переписывать, не лучше ль просто переиздать «Записки» Ермолова? Они, ей-богу, того заслужили.

Когда в прошлом году вышли «Военные записки» Дениса Давыдова, в предисловии к ним Олег Михайлов привел слова Белинского, полагавшего, что «слог его быстрый, живописный, простой и благородный, прекрасный, поэтический!» В справедливости этих слов легко можно убедиться, ознакомившись хотя бы с таким отрывком из «Записок» Давыдова:

«Глубокая ночь более и более густела над Эйлавским полем, упитанным кровью. Все окружные селения пожирались пламенем, и отблеск пожаров разливался на войска утомленные, но еще стоявшие под ружьем и ожидавшие повелений своих начальников. Кое-где видны уже были вспыхнувшие следы биваков, вокруг коих толпились или к которым пробирались и ползли тысячи раненых. Искаженные трупы людей и лошадей, разбитые фуры, пороховые ящики и лафеты, доспехи и оружие – все это, здесь разбросанное, там сваленное в груды… Погони не было. Французская армия, как расстрелянный военный корабль, с обломанными мачтами и с изорванными парусами, колыхалась еще грозная, но неспособная уже сделать один шаг вперед ни для битвы, ни даже для преследования».

К чести Олега Михайлова следует отметить, что слог его «Генерала Ермолова» не менее быстрый, живописный и т. п.:

«Но глубокая ночь все более густела над эйлауским полем, напитанным кровью. Окружающие селения пожирало пламя, и отблеск пожаров разливался на утомленные войска, все еще стоявшие под ружьем и ожидавшие повелений своих начальников. Кое-где видны уже были вспыхнувшие костры биваков, к которым пробирались и ползли тысячи раненых. Трупы людей и лошадей, разбитые фуры, пороховые ящики и лафеты, доспехи и оружие – все это грудами валялось на поле битвы… Погони не могло быть. Французское войско, как расстрелянный корабль с изорванными парусами и обломанными мачтами, но еще грозное, оставалось без движения на поле боя».

Иногда автор словно набирается духу и решается изменить кое-что в переписываемых источниках.

Кутузов, закончив кампанию 1812 года, сказал Ермолову: «Голубчик! Если бы кто два или три года назад сказал мне, что меня изберет судьба низложить Наполеона, гиганта, страшившего всю Европу, я право плюнул бы тому в рожу» («Записки» А. П. Ермолова). У О. Михайлова в «Грозе двенадцатого года» все так же, но «Ежели кто в молодости сказал мне…».

Я лично представляю дело так. 15 августа 1769 года в корсиканском городке Аяччо в семье мелкопоместного дворянина Карло-Мария Буонапарте родился младенец Наполеон. И в тот же миг, за тысячи километров от Италии, некто спрашивает у молодого двадцатипятилетнего офицера Михаила Кутузова: «А что, Миша, не возьмешься ли ты низложить императора Наполеона?» – «Да что ты, окстись!» – отшатывается Кутузов и плюет этому «кому-то», как вы сами догадываетесь, «в рожу».

Историки бьются над загадкой, почему Наполеон так и не сделал своего любимца Жюно маршалом, а О. Михайлов разрешает проблему одним махом (единственный этот мах – сразу в трех изданиях) – на Бородинском поле у него сражается маршал Жюно. На той же странице «повествования» участвует в битве генерал Дезе. Во французской армии и в самом деле был такой генерал-герой, да только погиб он за несколько лет до Бородина, в битве при Маренго. В Бородинском сражении участвовал другой генерал – Дессе…[205]

Можно предположить, что какие-то материалы были у журналиста из других рук, то есть, скажем так, предоставлены редакцией. Иначе мы не можем объяснить появление сопоставлений текста Михайлова с записками Дениса Давыдова и т. п. В любом случае, такие насмешки сильно уязвили романиста, а перед читателями это выглядело публичной поркой.

Дальнейшее происходило по стандартному сценарию: критикуемый написал в редакцию «Литературной газеты» свое письмо с возражениями, это письмо редакция отдала вместе с рассматриваемой книгой другому рецензенту, задачей которого было окончательное уничтожение и автора, и его книги. Михайлов, обладавший, как ему казалось, иммунитетом от подобной критики – и связями, и положением, – не догадывался, что это не случайный поклеп, возведенный на него молодым борзописцем, а спланированная кампания. То есть никакой ответ, кроме раскаяния за содеянное и признания ошибок, не сможет остановить поток критики.

Восемнадцатого января 1984 года в «Литературной газете» был напечатан ответ Михайлова, озаглавленный «Диктует документ», который начинался так:

Статья А. Мальгина «Разрушение жанра» не просто задела меня как автора документально-исторического романа «Генерал Ермолов», который подвергся в ней резкой и по существу, и по тону критике. Она вызвала у меня желание высказать некоторые общие и принципиальные положения в вопросе о роли факта и вымысла в литературе исторической, в расчете на спокойный без малопродуктивных эмоциональных всплесков разговор[206].

Олег Михайлов отнюдь не оправдывается: он скорее представляет нам работу по теории литературы, чтобы привести себя в качестве положительного примера и даже образца. Начиная с Толстого, автора «Войны и мира», и Толстого, автора «Петра Первого», он переходит к своей скромной персоне:

Совершенно иная идея у литературы историко-документальной, художественно-документальной. Она прежде всего гораздо скромнее. Здесь вымысел не только не углубляет, но даже как бы «поедает» главную цель – правдиво воссоздать, реставрировать портрет исторического героя, освободив его – именно через документ – от позднейших наслоений и литературного грима. Для написания документально-художественного романа или беллетризованной биографии не обязателен какой-то выдающийся художественный дар (впрочем, это всегда редчайшее свойство). Достаточно уже знания материала, добросовестности, чувства меры и такта, живости языка, занимательности изложения. Но главное здесь – безукоризненное следование фактам.

И самое первое, что делает Михайлов, перейдя к фактам и частностям, – приводит историю своей работы над книгой о Суворове, но в довольно специфическом разрезе. Михайлов указывает на несостоятельность другого беллетриста – Михаила Брагина (1906–1989), тем самым стремясь показать читателям, что, с одной стороны, и у признанных классиков жанра бывают просчеты, а с другой, – что Михайлова не проведешь.

Он утверждал, что в книге М. Брагина о полководце Кутузове сказано, что Кутузов в молодости служил под началом Суворова в Суздальском полку, а на личный вопрос писателя Брагин ответил, что «скорее всего, это художественный домысел». Затем Михайлов объясняет, увы с ошибками, истинное положение дел, а завершает свой рассказ словами:

Вот такого рода домысел, мне кажется, только вреден. Как и заманчива сама по себе идея «соединить» пораньше двух великих людей – учителя и его ученика, запретно во имя этого «взламывать» Факт, памятуя о том, что Факт – едва ли не самая упрямая вещь на свете.

В этой же статье обращают на себя внимание и терминологические пристрастия Михайлова: складывается ощущение, что он по образованию не филолог (хотя бы и с Курским суворовским училищем за плечами), а физик, потому что объяснения литературных явлений у него все происходят с отсылкой к естественным наукам:

Итак, два подхода к фактам. Если «истый» беллетрист пропускает факты сквозь некую художественную призму, наподобие того, как в оптике получают из луча белого цвета многоцветный спектр, то литератору-документалисту полезнее воспользоваться чем-то подобным оконному стеклу. Не засть – не сквозишь…[207]

Затем описывается «микроструктура в сюжетостроении», когда факты жизни героя есть «своего рода броуновское движение молекул», из которых писателю предстоит выстраивать логические цепочки.

Любопытно, что Михайлов пишет о письме, которое он некогда получил от одного из читателей в качестве отзыва на ту самую книгу «Генерал Ермолов», в котором просвещенный читатель «задал несколько вопросов по микроточкам текста в расчете на будущее издание книги. Надо сказать, вопросы эти содержали в себе ловушку…». «Ловушка» же была в том, что это были указания на фактические ошибки, которые бросились историку в глаза: либо не могло быть «многочисленных звезд» на груди Аракчеева в 1809 году, или же встреча Александра I и раненого Барклая де Толли не могла произойти в Петербурге, потому что император навещал военачальника в Мемеле… «Нечто подобное произошло и с „маршалом“ Жюно: я доверился двум солидным советским источникам и не захотел или не успел перепроверить по оригиналу. Это одна из двух конкретных ошибок, в которых меня упрекает А. Мальгин», вторая ошибка – путаница Дезе и Дессе – выводится за скобки, поскольку «это уже спор на темы орфографии».

Затем Михайлов продолжает валить с больной головы на здоровую: переходя от фактов к языку, он приводит строки романа В. Я. Шишкова (1873–1945) «Емельян Пугачев»:

Вот, например, замечательное произведение замечательного русского художника слова – из эпохи XVIII века. Читаю и не верю своим глазам, П. И. Панин говорит: «Не смею утверждать КАТЕГОРИЧЕСКИ…» А П. А. Румянцев и того хлеще: «Этот толстобрюхий бегемот выписал себе из Петербурга двенадцать ПАР ШИКАРНОГО ОБМУНДИРОВАНИЯ». А ведь перед нами примеры из превосходного романа… И под пристрастным, недобросовестным пером они могли бы послужить отправной точкой для самых неоправданных обобщений.

Сам В. Я. Шишков уже как будто бы и ответить не мог; хотя мы, честно говоря, не можем понять, что же такого чудовищного для слога XVIII века увидел тут О. Михайлов – выпускник филологического факультета МГУ, который в 1992 году станет доктором филологических наук (тема – «Литература русского зарубежья: основные проблемы и пути развития, 1920–1940»). Вероятно, выделенные слова не вписывались в тот дискурс, который он считал соответствующим эпохе Пугачева. Конечно, в 1984 году еще не начал издаваться «Словарь русского языка XVIII века», откуда бы он без труда мог узнать, что и «категорически», и «пара», и «обмундирование» вполне законно входят в русский лексикон века Просвещения; хотя слово «шикарный», действительно, вошло в язык уже в XIX веке. Возможно, впрочем, во втором случае бывшего курсанта военного училища смущает «пара обмундирования», потому что это не обувь и не перчатки, даже не брюки, которые традиционно ходят парами; здесь мы также можем пояснить, что парой обмундирования именовался мундир вместе с исподним платьем.

Переходя к обвинениям в переписывании страниц из наследия Ермолова в своем романе, Михайлов восклицает:

Стоп! Тут пора все-таки взять за руку А. Мальгина. Допустить такую, ну, скажем помягче, некорректность можно, кажется, лишь в расчете на полную безнаказанность: писатель авось смолчит, а читатель поверит. Что же в действительности? Вряд ли на 25 печатных листов моего романа критик наберет суммарно и полтора десятка «чистых» страничек из ермоловских «меморий».

Впрочем, он признает, что «в исключительных случаях были и скрытые цитаты».

В свое оправдание автор указывает, что, кроме мемуаров и писем Ермолова, которые он использовал, для книги были изысканы «сотни (выделено О. Михайловым. – П. Д.) других источников»; жаль, списка этих источников мы нигде не найдем. И по своей привычке Михайлов тут же переходит в наступление, объясняя скрытые цитаты из Дениса Давыдова в описании битвы при Прейсиш-Эйлау: «Кстати, картину этой битвы, так сказать, кисти Д. Давыдова целиком воспроизводит „от себя“ Михайловский-Данилевский в своем многотомном „Описании“ войн с Наполеоном»; а «Лев Толстой в эпизоде Тарутинского сражения почти буквально использовал „от автора“ соответствующий фрагмент тех же „Записок“ Ермолова», к тому же Толстой пошел еще дальше:

Подвиг, совершенный Андреем Болконским, который в Аустерлицком сражении поднял полковое знамя и бросился на врага, получив тяжелое ранение, на самом деле был совершен любимым зятем Кутузова 23-летним флигель-адъютантом Тизенгаузеном.

Мы вынуждены обратить внимание на ремарку об историке А. И. Михайловском-Данилевском. Если посмотреть его пространное описание сражения, то мы не увидим в нем воспроизведения «целиком» записок Давыдова, а найдем лишь отзвуки из записок Давыдова в двух местах: «Все окружные селения пылали. Отблеск пожаров разливался на утомленные войска. Зажигались костры, и к ним кучами приползали раненые. Сражение утихло»[208]; «Армия его (Наполеона), как исстрелянный линейный корабль, с подбитыми снастями, колыхалась, неспособная не только к нападению, но даже к движению и бою: на каждое орудие оставалось только по семи зарядов»[209]. Сравнение с тем, как использовал текст Дениса Давыдова сам Михайлов, явно не в пользу романиста.

Затем Михайлов отметает обвинения в велеречивости главного героя: «Складывается впечатление, что торжественность латыни и была присуща ермоловскому мышлению, особенно в ту пору, когда потомки галлов, разрушивших Рим, шли русскими землями, оставляя за собой на месте сел и городов одни тлеющие угли». Такая высокопарность дает Михайлову возможность завершить ответ Мальгину тем, что критик вовсе игнорирует важное обстоятельство: этот «роман историко-документальный, с упором на героико-патриотическую тональность, что, согласимся, немаловажно в наше суровое время».

На той же газетной полосе, в пандан статье Михайлова – статья А. А. Смирнова «Ошибки в диктанте». Ответ Михайлову был написан историком-любителем, большим энтузиастом изучения Отечественной войны 1812 года, полковником, председателем комиссии по памятникам русской военной истории московского городского отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Весело-задорно придумала этот ход редакция газеты, и читатели еще раз должны были убедиться в правоте печатного органа.

Смирнов не отвлекается ни на вопросы теории литературы, ни на другие произведения жанра, ни на прочих авторов; он со скрупулезностью и даже какой-то ограниченностью военного абзац за абзацем посвящает тому, чтобы установить фактические ошибки романиста Михайлова, но даже в этом принужден себя сдерживать: «Количество искажений фактов в романе О. Михайлова „Генерал Ермолов“ столь велико, что остановимся лишь на некоторых»[210].

Начинает он с банального, повторяя: «факт – едва ли не самая упрямая вещь на свете», после чего переходит к иллюстрации этой апофегмы, и с военной выправкой одни глупости – О. Михайлова – приумножает собственными.

Далее выискивает фактические ошибки: ордена и звезды, названия дивизий и армий, состав подразделений и их расквартировка, отсутствие партизанских отрядов в июне 1812 года, отсутствие понятия «окоп» в эпоху наполеоновских войн (до появления фугасных снарядов и нарезного оружия), причисление к убитым нескольких героев Бородинского сражения, которые были ранены; уточнение фамилии крестьянина, в избе которого состоялся военный совет в Филях, высмеивание утверждения, что Наполеон потерял в Бородинском сражении «убитыми свыше пятидесяти тысяч», и т. д.

Напоследок А. А. Смирнов переходит к «скрытым цитатам». Он замечает, что Михайлов возводит напраслину на Михайловского-Данилевского, тогда как сам романист «перенес обширные фрагменты» из его книги 1839 года, лишь немного их «осовременивая». Но особенно много заимствований он нашел из сборника Ф. А. Гарина «Изгнание Наполеона» (1948).

Интересно, что в завершение автор указывает: существует некий «документ», составленный сотрудниками Военно-исторического архива, с постраничным анализом сочинения Михайлова «Гроза двенадцатого года», которое вошло и в его книгу о Ермолове. «Они пришли к выводу, что в ряде случаев в тексте обнаруживаются фрагменты из достаточно обширных „скрытых“ цитат, взятых из пяти – шести источников»[211], притом с повтором ошибок этих источников. Мы склонны предполагать, что именно этот «документ» или его вариант был в распоряжении «Литературной газеты», быть может, даже и послужил основой рецензии А. Мальгина.

Внешне расчет газеты удался: читатель развлекался дуэлью романиста и рецензента. Казалось, по крайней мере со стороны, приглашенный эксперт положил на лопатки своего соперника. Однако нужно сказать, что эти доводы были значимы скорее для несведущего читателя. Но та мелочность, с которой ошибки выискивались, позволили квалифицированным читателям увидеть именно травлю Михайлова малограмотными журналистом и историком-любителем (особенно интересно мнение, направленное в редакцию газеты В. В. Бартошевичем и публикующееся нами в этой книге, см. с. 333).

Но и этим не закончилось усмирение Олега Михайлова. Если Вячеслав Шишков к тому времени уже не мог ответить, то классик Михаил Брагин, прочитав текст Михайлова в «Литгазете», взялся за перо и отправил письмо в редакцию. Это было ей более чем на руку, потому что еще раз подтверждало, что борьба газеты против отступлений от исторической правды ведется верно, по действительно серьезным поводам. И письмо Брагина 22 февраля было напечатано с редакционным заглавием «Документ действительно диктует». С самого начала знаменитый военный писатель и романист ставит точки над i:

Уже отмечалось, что автор книг о Суворове и Ермолове Олег Михайлов допускает ошибки в освещении истории. И в своей статье «Диктует документ» О. Михайлов искажает биографии Суворова и Кутузова, а приписывает эти свои ошибки мне как автору книги о Кутузове[212].

С военной четкостью он объясняет:

Остановимся и скажем:

1) Я не давал и не мог давать справку О. Михайлову об одновременной службе Суворова и Кутузова в Суздальском полку, так как знал, что Кутузов в нем не служил, и потому, освещая биографию Михаила Илларионовича, я не касался, повторяю, истории Суздальского полка.

2) Я не говорил об одновременном пребывании Суворова и Кутузова в Суздальском полку – «скорее всего, это художественный домысел», и такого разговора не могло быть за отсутствием в моей книге самой темы для обсуждения.

Запутавшись в истории Суздальского полка, О. Михайлов извращает историю еще и Астраханского пехотного полка…

Заканчивается это пространное письмо следующим: «Как видим, для того, чтобы оправдать собственные ошибки, О. Михайлов пытается бросить тень на другого автора, пишущего на ту же тему».

Сателлиты

Стоит напомнить, что и до всяких партийных призывов литературная критика обращала внимание на «профессионально слабые произведения», но градус обвинений был существенно ниже, а прецедентов такой критики – единицы. Скажем, в 1981 году в Симферополе появилось издание в новом для советской литературы жанре «книга для чтения на курорте», заглавие – «Крымские каникулы». И в мае 1983 года, что довольно-таки поздно для рецензии, в «Литературной газете» появляется проба критического пера студентки факультета журналистики МГУ Е. А. Дьяковой, посвященная «Крымским каникулам»[213]. Действительно, «книга для чтения на курорте» оказалась благодатной почвой для журналистской сатиры, поскольку это изначально была «развесистая клюква» для туристов. Поэтому основное внимание рецензента привлекают не столько опечатки и ошибки в стихотворных цитатах, сколько стремление авторов книги связать всё и вся с Крымом. Собственно, рассказ о связи Анны Ахматовой с Крымом, в котором «крымское влияние» на поэтессу отмечается не только в сборнике «Вечер», но даже и в «Поэме без героя», меркнет перед тем, что для Пушкина именно «Крым помог поэту обрести самого себя», «На Кавказе он пребывал в каком-то душевном оцепенении, природу наблюдал механически, сердце его молчало…», и вот тогда-то «Крым открыл Пушкину яркую первозданность природы, дал ощущение слитности с миром». То есть эта рецензия воспринимается скорее как сатира над провинциальным книгоизданием.

Реакция не заставила ждать: если авторы были раздражены глумливым тоном рецензии, то издательство «Таврия» направило в «Литгазету» официальное письмо с обещанием обсудить книгу на заседании редакционного совета и повысить качество туристской литературы. «Вот образец делового, конструктивного подхода к критике и достойный ответ некоторым чрезмерно обидчивым авторам», – констатировал отдел литературоведения газеты[214]. На этом вопрос был исчерпан.

Но после июльского пленума мягкосердечие осталось в прошлом. Тон критики в статье Татьяны Толстой в «Вопросах литературы», поддержанный и «Литературной газетой», – это уже не насмешки, а хлесткие обвинения. После этого письма читателей стали смелее, поддерживая кампанию в литературной критике, а журналы и газеты начали эти письма печатать.

Как раз ко времени пришлись критические опыты саратовского филолога В. М. Селезнева (1931–2012), отправляемые им в столичные органы печати. Уже осенью «Литературная Россия» публикует его разбор ошибок в тиражируемых версиях биографии А. В. Сухово-Кобылина[215] (чьим творчеством он занимался еще в семинаре Ю. Г. Оксмана). Автор отмечает также множество фактических огрехов в книге В. Ф. Федоровой «Русский театр XIX века» (1983); вспоминает ошибку В. И. Кулешова, который реплику «Сорвалось!» (финал «Свадьбы Кречинского») приписал Тургеневу, и теперь она повторилась в новом издании книги Кулешова (1982); также он обращает внимание на книгу Майи Бессараб «Сухово-Кобылин» (1981). Впрочем, читателям еще памятна его рецензия по поводу этой книги, в которой «быль побеждается небылью, реальность – легендой, факты – вымыслом»[216].

В журнал «Новый мир» В. М. Селезнев отправил разбор книги Г. А. Шахова «Игорь Ильинский» (1982), который завершается словами: «Хронологическая вольница, игрища с фактами более к лицу сборникам кинотеатральных анекдотов, чем серьезно задуманным изданиям»[217]; и еще одну статью – в газету «Литературная Россия», озаглавленную «Можно только сожалеть». В ней он берет три «серьезных, интересных работы» и рассматривает источник ошибок авторов: «невнимательное отношение к историческим документам и фактам», отразившихся на результате. Примечательно, что это три биографических повести – Л. Славина «Ударивший в колокол» об А. Герцене, М. Дальцевой «Так затихает Везувий» о К. Рылееве, И. Щеголихина «Слишком доброе сердце» о М. Михайлове[218]. «Литературная Россия» нарочито не упоминает о том, что все рассматриваемые критиком в статье книги напечатаны в серии «Пламенные революционеры», то есть совершенно очевидно избегает критиковать собственно Политиздат, ограничиваясь персональной критикой его авторов.

Поскольку изучение беллетризированных жизнеописаний оказалось тогда необычайно плодотворным для критиков, то можно было взять наугад томик обширной серии ЖЗЛ и в доброй половине зафиксировать ровно тот самый «метод», которым действовали литераторы. Вопрос был только в том, чтобы критику не промахнуться, то есть взять книгу такого автора, которого на текущий момент партийно-государственное начальство, заседающее в секретариате Союза писателей и в аппарате ЦК, наметило для битья. Впрочем, случайностей тут быть не могло: просто так статьи против известных литераторов в органах печати не появлялись.

Девятнадцатого января 1984 года «Комсомольская правда» поместила статью Л. В. Ханбекова (род. 1936) – известного критика и чиновника от литературы (зам. главного редактора Главной редакции художественной литературы Госкомиздата СССР, хотя регалии не были озвучены), озаглавленную «Строки взаймы взял автор у героя своей книги». Первые два слова были даны крупным кеглем, а сама статья была посвящена литератору, который руководствовался теми же принципами, которыми Олег Михайлов создавал своего «Ермолова».

На этот раз была рассмотрена книга «Серафимович. Неверов» В. Чалмаева (род. 1932). Как писал позднее другой герой нашей книги, знаток «добротного клея и закройных ножниц» В. Петелин, эта работа Чалмаева была вынужденной: незадолго до того он написал ряд статей,

в которых критик откровенно пишет об извечных ценностях русского народа, о национальном характере, о величии России в литературе и культуре. Статьи подверглись недоброжелательной критике со стороны официальных органов. И острому перу В. Чалмаева пришлось искать прибежища в биографическом жанре («Серафимович. Неверов». ЖЗЛ. М., 1982)[219].

Это была не первая биография, созданная пером В. Чалмаева: только в этой серии вышли два издания его книги о сталинском наркоме В. А. Малышеве (1978, 1981), так что законы жанра он знал.

Положительных рецензий на книгу «Серафимович. Неверов» было предостаточно и в центральной, и в местной прессе, даже в отраслевых журналах, то есть книга не просто была замечена, а встречена аплодисментами. Безоглядно расхвалил книгу журнал «Молодая гвардия», что было объяснимо: в ведении издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» находились и серия ЖЗЛ, и одноименный журнал; это если не говорить о том, что В. Чалмаев было некогда зам. главного редактора этого печатного органа, а проводимая журналом идеологическая линия была одновременно и его собственной. Приведем вводные строки этой рецензии, созданной литературоведом В. П. Рынкевичем (1927–?):

Новая книга В. Чалмаева пронизана первородством ощущений, острым чувством слова, индивидуальностью восприятия жизни. Изданная в серии «Жизнь замечательных людей», она лишний раз показала возможности и диапазон В. Чалмаева – критика, документалиста, писателя. Объединившая под одной обложкой биографии двух замечательных советских художников слова – А. С. Серафимовича и А. С. Неверова, книга явила читателю и новые грани дарования самого автора.

Углубляясь в историю казачьего рода Серафимовича, В. Чалмаев предугадывает истоки талантливой батальной живописи писателя. И одновременно вскрывает родники его народности…[220]

Журнал «Новый мир» поместил свой обзор книги даже раньше, но и здесь в целом были сплошь похвалы, притом от маститого критика У. А. Гуральника (1921–1989), который также начинал более чем торжественно:

Опираясь на своих предшественников, В. Чалмаев написал хорошее, во многом оригинальное биографическое повествование. Современность этого издания сказывается прежде всего в объективности оценок и, что не менее важно, в стремлении рассмотреть жизнь и творчество писателя в четко обозначенном социально-историческом и историко-литературном контексте. Стиль изложения привлекает своей свободой, раскованностью[221]…

То есть книга была высоко оценена крупным литературным деятелем – и, добавим здесь, евреем, который, судя по мифу о литературной критике эпохи Андропова, должен был бы выступить совершенно иначе по отношению к сочинению русского патриота Чалмаева, но ничуть.

И вот спустя полтора года после лавины положительных отзывов газета «Комсомольская правда», одна из самых популярных в ту эпоху, печатает текст другого критика – сановного. Название рецензии не сулило ничего хорошего, но содержание было еще непригляднее. Л. Ханбеков вроде сперва пытается даже похвалить книгу, но получается у него неубедительно:

…Поначалу показалось мне, – есть сцены, эпизоды, написанные живо и выразительно. Но как-то так выходит, что у В. Чалмаева хватило сил на яркий, сильный запев, а затем начиналась обычная хроника, заурядный, посредственный комментарий к достаточно широко известным фактам из двух писательских биографий[222].

Далее автор переходит к чувствительным для каждого писателя моментам, мы же для примера ограничимся только первым:

Итак, первая глава книги. Юный Саша <Серафимович> живет с отцом и матерью, братом и сестрой в обозе войска Донского. В одном из походов он открывает для себя сложный и противоречивый мир казачества, который казался ему, восторженному юнцу, олицетворением доброты и силы, удали и поистине семейного уклада в отношениях между офицерами и казаками, командирами и подчиненными. И вдруг – экзекуция, розги, казаки избивают вчерашнего товарища тальниковыми прутьями.

«– Нефед, за что его секли?

Нефед, перетиравший тарелки, ставивший их в шкаф, ответил не сразу. Он понял, что мальчику очень важно смягчить какой-то удар, ранивший его душу, соединить разорванные нити.

Но особых слов он не нашел:

– А как же! Присяге он, Кислоусов, изменил, свой полк, станицу, стало быть, опорочил, царю, отечеству верой-правдой не выслужил…

– Нефед, а ему больно было?

– Как же не больно…

– И он всерьез кричал?.. И плакал?

– Закричишь… Да не убивайся об нем. Жив остался, молодой, а бывало и хуже – насмерть запарывали…»

Хорошо. Конечно же, хорошо написано. Диалог подкупает точным и выразительным языком. Отчетливы полюса: неграмотный денщик и мальчик, за речью которого хорошо ли, плохо ли, но уже следит бонна. Но сколько тут собственно В. Чалмаева? Обратимся к источнику.

«Нефед мыл тарелки.

– Нефед, за что его секли?

Я хотел спросить о чем-то совершенно другом, совсем не об этом.

– Да, а то как же, присяге изменил, свой полк, стало быть, опорочил, царю, отечеству верой-правдой не выслужил.

– Нефед, а ему больно было?

– А то не больно.

– Он кричал.

– Закричишь».

Творческий вклад автора, как видим, выразился в «обогащении» ситуации предметами быта: появился шкаф, бесфамильный казак стал… Кислоусовым.

Но это, так сказать, финал эпизода. А вот его исток.

Далее критик продолжает сопоставлять то, как беззастенчиво В. Чалмаев использует текст Серафимовича, выдавая переписанное за свое литературное творчество, потому что преподносится это отнюдь не в качестве выдержек из классика. После еще нескольких примеров «чистого цитирования», в заключение, критик вопрошает:

Спрашивается, почему бы не предоставить слово самому писателю без своего бесцеремонного вмешательства в его текст? Почему бы не адресовать юного читателя ЖЗЛ к двум автобиографическим очеркам писателя о детстве «Поход» и «Наказание»? Ведь это, по крайней мере, помогло бы избежать отсебятины.

В ответ на такие рецензии многие (и среди них В. Петелин, О. Михайлов, Н. Эйдельман) начинали писать письма, требовать сатисфакции от печатного органа… Но Чалмаев, будучи пойман за руку, сделал иначе: жил дальше, как будто ничего не произошло. И это сберегло ему и силы, и время, и нервы.

Почему-то именно эту статью Л. Ханбекова взяли на карандаш юристы, изучающие авторское право. Вероятно, они не читали «Литературную газету» и потому решили, что такой прием написания биографий – явление исключительное: «Плагиат при использовании чужого произведения для создания производного встречается редко. Известны, например, случаи заимствования текста писателя без ссылок на первоисточники», и далее делается ссылка на статью в «Комсомольской правде» о творческом методе В. Чалмаева[223].

Впрочем, литературоведы – люди не настолько впечатлительные, и уже в марте (то есть, при желании, статью редакция могла снять) в журнале «Волга» саратовский литературовед А. И. Ванюков (род. 1940) продолжил восторгаться биографической прозой Чалмаева – не только тем, что при описании детства Серафимовича при походном марше казачьего полка «автор стремится проследить процесс самосоздания, внутреннего „зодчества“, который был „очень непрост и самобытен“», но и в целом, как «во всеоружии историко-литературного анализа автор исследует, показывает направление художественной мысли честного русского писателя, намечая будущее всей нашей литературы»[224].

Наблюдая баталии критиков, рядовые читатели строчили в газеты о фактах отступлений от исторической правды в современной литературе, а журналисты и критики публиковали их в нужной им композиции. Скажем, критик Наталья Иванова в «Литературной газете» поместила статью «Бумага стерпит?..»[225], написанную по письмам читателей. Она с негодованием констатирует, что в журнале «Знамя» рассказ А. П. Чехова «Ванька» назван «На деревню дедушке», причем это вложено в уста героини публикуемого в журнале произведения, которая в прошлом – учительница начальных классов и которой «грешно не знать название хрестоматийно известного рассказа Чехова». Или другой пример: в журнале «Огонек» напечатано стихотворение П. Антокольского «Маяковский», но оно не только содержит неверную пунктуацию, но и «безжалостно искажено».

В том же ключе и письмо доктора филологических наук из Иванова П. В. Куприяновского (1919–2002), который вводит в круговорот событий сотрудников редакций, поскольку его «многолетний опыт показывает, что большая часть вины за подобного рода ошибки лежит не на авторах, а на редакторах…»[226]. И следуют примеры: Верхне-Волжское издательство, готовя книгу его статей, напечатало текст записки В. И. Ленина «с двумя серьезными ошибками», хотя автор внес правку в верстку; в «Некрасовском сборнике» (Л., 1983) редакторы перепутали его инициалы; редакция «Вопросов литературы» в рецензии Г. Белой перепутала название книги и т. д. Завершал же литературовед тем, что стоит повысить ответственность «редакторской и корректорской службы» за качество изданий.

Андрей Мальгин – «критик божьей милостью»

Выход статьи А. Мальгина «Разрушение жанра», неожиданной по своей резкости, которую можно спутать со смелостью, вывело на арену журналистики новое имя; раньше подобные вольности могли позволять себе только титаны литературной критики или же партийные функционеры. А здесь против знаменитых писателей Н. Эйдельмана и О. Михайлова выступил 25-летний журналист со звонким и очень заметным голосом, сыгравший одну из ключевых ролей в кампании по борьбе с отступлениями от исторической правды.

Биография Мальгина до прихода в «Литературную газету» не то чтобы прозрачна. Мы знаем, что, родившись в 1958 году в городе Севастополе в семье военнослужащего, он в 1975‐м поступил на международное отделение факультета журналистики МГУ.

Нужно отметить, что сам 1975 год был поворотным для советской журналистики, потому что единственный раз в послевоенное время ЦК КПСС принял специальное постановление «О мерах по улучшению подготовки и переподготовки журналистских кадров». Конечно, партия настаивала и на том, чтобы на факультеты журналистики принимали только «лиц, политически грамотных, преданных делу партии, активно участвующих в общественной жизни и имеющих призвание к журналистской профессии»[227], однако это скорее дежурные слова, тогда как важным было само повышенное внимание к отрасли, приведшее к увеличению числа мест и преподавательских ставок. Одним из последствий этого постановления стала и спешная организация на журфаке МГУ международного отделения. Именно на это отделение и был зачислен будущий «критик божьей милостью»[228].

Дальнейший период биографии будущего критика наиболее туманен и имеет различные толкования, потому что студент факультета журналистики отбыл в 1977 году по студенческому обмену в Варшаву, затем вернулся на родину, был вынужден был восстанавливаться на журфаке. Наиболее романическое объяснение следующее:

Летом 1980 года, когда в разбуженной Польше делала первые шаги «Солидарность», советский студент Варшавского университета Андрей Мальгин был досрочно выслан на родину. За «антисоциалистические высказывания», как объяснили ему сотрудники КГБ[229].

Хотя само отделение международной журналистики если и не было филиалом организации из трех букв, то считалось кузницей ее кадров (впрочем, оговоримся, не сразу). Как пишет Д. О. Рогозин, видный выпускник того же отделения 1986 года, то был «рассадник вольнодумства», однако специфического: основную массу студентов этого «элитного» отделения журфака составляли дети «партийных номенклатурщиков и советских пропагандистов»[230], впрочем, только юноши, потому что девушки туда зачислялись крайне редко. В любом случае, комсомольский стаж и идеальная характеристика – самое малое, что было необходимо для поступления на это отделение. Однако как раз в тот год, когда поступал А. Мальгин, отделение принимало абитуриентов с оценками на полбалла ниже, чем в среднем по факультету: оно было новое и только для молодых людей, которым не требовалось общежитие[231].

В 1982 году Мальгин получил диплом Московского университета и поступил на работу в «Литературную газету»; к тому времени он имел опыт и музыкальной журналистики в «Студенческом меридиане», и даже режиссуры. Однако для того, чтобы попасть в столь знаменитую газету, этого всего было недостаточно; для распределения в «Литгазету» помогли знакомства. О том, как ему там работалось, А. Мальгин вспоминал в 1991‐м:

И тут я хочу отдельно сказать о «Литературной газете», в которой я в свое время проработал четыре года и от суждений о которой старался все последующие годы уклоняться. Теперь не уклонюсь, скажу, благо есть повод.

Все наши руководители, начиная, может быть, даже со Сталина, использовали эту газету для одной простой вещи – для выпускания пара. Уж какая у нее была замечательная репутация вплоть до начала перестройки, уж какие смелые судебные очерки она печатала, уж как она люто обрушивалась на власти, не умеющие справиться с гололедом, какие замечательные репортажи из будуара Бриджит Бардо помещала! Министерства и ведомства трепетали, а самому большому начальству жилось спокойно – его не трогали.

И невдомек было простому советскому читателю, что каждую такую смелую статью смелые руководители газеты по десять раз возили в ЦК и в КГБ визировать, а там в каждом отдельном случае каждую строку обсасывали и обмеряли – какой процент правды можно, а какой нельзя пропустить. «Литературной газете» разрешалось многое, но не все, и она не рыпалась – она точно знала свое место.

Так, как истязали мои статьи в «Литературной газете», их нигде не истязали. Если затронешь правого писателя, требовали «для равновесия» обязательно тронуть левого. Если упоминался армянин, рядом следовало поставить азербайджанца. Ну и так далее – таким образом достигалась «объективность»[232].

Очень быстро за Мальгиным закрепилась репутация автора, «взыскательно анализирующего литературные произведения, критикующего литературный брак»[233]. Ярки были его выступления, в которых он разоблачал недобросовестных критиков, расхваливающих беспомощные произведения, а также напоминал читателям об актуальности постановления ЦК КПСС «О работе с творческой молодежью»[234]. В «Литературной газете» и «Литературной России» он занимался критикой произведений молодых поэтов, обычно с большой самоуверенностью, отнюдь не апологетической[235]; обычно он актуализировал тему в духе текущего политического момента, скажем, укоряя авторов в пристрастии к алкоголю, переходящем на страницы поэтических сборников[236].

В контексте слов о «прогрессивности» Мальгина назовем несколько его рецензий.

Во-первых, это отзыв на «Избранные работы в двух томах» критика Виталия Озерова[237], выдвинутые на Государственную премию 1981 года, напечатанный в «Московском комсомольце». Вероятно, следует вспомнить, что автор – видный деятель идеологического фронта, секретарь правления Союза писателей СССР, умелый организатор, а современники отмечали ценность его книги о Фадееве – «в ней впервые был честно описаны обстоятельства его самоубийства»[238].

Это два тома творений классика-современника: в первом томе помещены циклы публицистических статей и очерков «Коммунист наших дней в жизни и литературе», «Тревоги мира и сердце писателя»; во втором – монография «Александр Фадеев: творческий путь». Надо ли говорить, что за первый цикл автору Президиумом Академии наук СССР уже была присуждена премия имени Н. А. Добролюбова 1977 года, а монография о Фадееве выдержала перед этим четыре издания. Однако оставался не отмечен цикл под общим названием «Тревоги мира и сердце писателя», крайне важный для читателя, ведь «в книге анализируется ход идеологической борьбы в области литературы и искусства, разоблачаются враждебные эстетические концепции, коварные методы „советологов“ и их приспешников»[239].

И вот эти два тома идеологической прозы превращаются под пером нашего критика из отчетов писательского функционера о загранкомандировках в нечто литературно и общественно великое: это и «рассказ о встречах с писателями и другими деятелями культуры, и путевые впечатления о поездках на все континенты, и серьезные раздумья о литературе, месте писателя в обществе… Не случайно она представлена на соискание Государственной премии СССР». Перед нами именно недоступные или малодоступные соотечественникам поездки за границу, которые иллюстрируют «литературно-политическую карту мира, в котором нет границ», перед читателями предстает «полпред советской культуры за рубежом», его «обычный рассказ о личных впечатлениях перерастает в серьезное литературоведческое исследование».

А писательская фантазия Озерова! Критик акцентирует на ней внимание читателей в очерке «Даже стихии покоряются писательском слову», да и мы тоже присоединимся к пораженным читателям:

Исландская поэтесса, узнав, что у берегов ее страны, никогда не знавшей войны, намечаются натовские маневры, написала стихи, в которых призвала природу взбунтоваться. Наутро разразилась буря, учения были отменены, военные корабли убрались восвояси. Совпадение? Конечно. Но совпадение символичное.

Или же статья «О друзьях и врагах культуры», образы которых писатель списал «не только в дружественной нам Монголии, но и в Испании генерала Франко».

Завершает свою смелую рецензию А. Мальгин следующим:

Это произведение человека, соединяющего в одном лице и критика, и литературоведа, и историка, и журналиста, и общественного деятеля. Это произведение человека, пропускающего тревоги мира через свое сердце.

Конечно, столь выдающийся труд был удостоен Государственной премии СССР 1981 года.

Не менее любопытен восторженный отзыв Мальгина на книгу Владимира Огнева «Свидетельства» (1982), напечатанный в «Литературной газете». Неизвестно, насколько сложно было автору провести в печать эту статью, но ничего опасного мы в этой рецензии не отыскали:

Живой процесс развития литературы за пять лет – с 1970 по 1974 год – представлен в ней очевидцем и участником этого процесса. Книга написана в необычной форме – форме дневника, в котором отразилась напряженная, непрерывная работа критика – день за днем, месяц за месяцем. Размышления над прочитанными книгами, компетентный рассказ о текущих литературных событиях, описание встреч, споров, поездок[240].

И действительно, «Свидетельства» – это сборник литературно-критических статей, написанных литературным функционером по всем возможным поводам, но чаще это встречи с писателями стран народной демократии: либо у них на родине, либо в Москве. Мальгин отмечает «не только эрудицию автора, но и четкость его социально-критических оценок, твердость и определенность гражданской позиции». В целом это гимн критика автору:

…Книга наполнена воздухом мировой литературы. Судьбы художников разных эпох и континентов переплетаются в ней, литературные традиции пересекаются, люди, никогда не видевшие друг друга, встречаются на страницах книги Вл. Огнева, начинают спорить, в беседу включается сам автор – и все это дает неповторимое удивительное ощущение единства мировой культуры, развивающейся и обогащающейся в соответствии с общими объективными законами. «Быть интернационалистом для поэта, художника, артиста – значит чувствовать мир в единстве, слышать „музыку революции“, как любил говорить Блок, ибо для художника мир всегда гармоничен, если он справедлив», —

льется елей из сосуда Мальгина на полосу «Литературной газеты».

И есть причина этого неумеренного славословия: несмотря на миф об Огневе, будто его «партийная и литературная номенклатура критика просто ненавидела»[241], он хотя и был беспартийным, но вполне успешно трудился: сперва в «Литературной газете», а в 1957‐м, при основании при Союзе советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами журнала «Культура и жизнь», стал членом редколлегии, зав. отделом литературы и искусства; но в основном он находился на творческой работе. Притчей во языцех были продолжительные творческие командировки Огнева в страны народной демократии, и книга «Свидетельства» описывает пять лет его путешествий. Ну и общеизвестна была его близость к Г. М. Маркову, главе советских писателей, покровительство которого эти поездки Огневу обеспечивало. Впрочем, хотя в мае 1983 года глава московских коммунистов В. В. Гришин по представлению Союза писателей РСФСР отправил в ЦК КПСС предложение о награждении Огнева орденом «Знак Почета», самым меньшим из орденов СССР, «за заслуги в развитии советской литературы и в связи с 60-летием со дня рождения», однако вскоре он отозвал представление, и было решено ограничиться грамотой Верховного Совета РСФСР[242].

«Острой» была и обширная рецензия А. Мальгина на сборник стихотворений Роберта Рождественского «Это время»[243], в которой строгий критик не скупится на похвалы: «Поэт заряжает своей убежденностью, своей ничем непоколебимой верой», и «нет поэта, у которого стихи были бы так патетичны, как у Рождественского», «и стихам его – свидетельству об этом беспокойном и прекрасном времени – суждена долгая жизнь»… Удивительно, но как и в предыдущих рецензиях, тут тоже нет даже намека на сомнения: только беззастенчивое восхваление.

Или же прославление Мальгиным сборника певца освоения Сибири Анатолия Преловского «Земная тяга». Эта рецензия не могла быть критической в принципе – не только по тематике поэзии, но и потому, что за свой свод поэм «Вековая дорога», посвященный, как это формулировал глава советских писателей Г. М. Марков, «духу новаторства, патриотизму участников грандиозного строительства БАМа, умение преодолевать любые трудности, отсутствие потребительского подхода к жизни», автор был удостоен Государственной премии СССР 1983 года[244]. И Мальгин с придыханием повествует читателю о том, как эволюционировало дарование Преловского. Позволит ли он себе хоть толику критики? Конечно, нет. Он рассуждает о том, как вырос талант писателя:

Высокое слияние души и просветленного разума, бренного существования и творческого порыва, мира, окружающего поэта, и мира внутреннего становится сутью лирики Преловского. Это то, ради чего он боролся со словом, обуздывал форму, ограничивал и истязал собственный стих. И это те ориентиры, по направлению к которым он, на мой взгляд, развивается[245].

Такие рецензии молодого критика не шли в одиночку: именно Мальгин одним из первых обратил внимание читателей на необходимость выполнения решений июньского пленума ЦК 1983 года: «Конечно, не случайно на недавнем Пленуме ЦК КПСС, когда шла речь о том, против чего должны бороться работники культуры, в одном ряду с „идейно чуждыми“ назывались и „профессионально слабые произведения“»[246].

Рвение Мальгина по общественно-политической линии не могло остаться незамеченным, и партийный комитет «Литературной газеты» оценил его дарования, отметив в годовом отчете 11 ноября 1983 года, сочтя нового сотрудника серьезной удачей газеты:

Отделы литературы народов СССР, русской литературы, публикаций за последнее время пополнились новыми сотрудниками. Истекший год проверил их профессиональный уровень, редакторскую и журналистскую квалификацию <…> Активно зарекомендовал себя А. Мальгин (отдел русской литературы)[247].

Третья жертва кампании – Натан Эйдельман

Натан Яковлевич Эйдельман (1930–1989) был литературной знаменитостью той эпохи. У него не было ни премий, ни званий, только ученая степень кандидата исторических наук, ну и не самая удачная биография.

Говоря о тяжкой доле его отца, нужно сказать, что перековка целого поколения, особенно евреев, которым советская власть дала настоящую свободу и возможность учиться в вузах, жить в больших городах и т. д., из сторонников революции в безгласных противников этой власти часто происходила через аресты и лагеря. Таков был и Яков Наумович Эйдельман (1896–1978) – «пламенный еврей», осужденный в 1950 году на десять лет лагерей по 58‐й статье, а после освобождения ставший активным участником сионистского движения в СССР. До того как советская система перемолола его, отправив в воркутинский лагерь, он прошел обычный для журналистов той эпохи путь: работал в газетах и писал тексты вполне в соответствии с духом времени, в том числе и в эпоху Большого террора; в 1942 году ушел на фронт и служил в армейских газетах, в 1945‐м вступил в ВКП(б), все годы до и после войны был пропагандистом еврейской литературы и театра, переводчиком с идиш, а некоторые его тексты по истории русской литературы вызывают мысль, что сын многое перенял от отца[248].

Окончив с отличием исторический факультет Московского университета в 1952 году, в тот момент, когда отец отбывал срок в Заполярье, после некоторых мытарств Н. Я. Эйдельман получил ставку преподавателя истории и географии в школе рабочей молодежи в Ликине Московской области[249]. Там он проработал три года, а летом 1955‐го смог перейти на должность учителя истории в московскую 93‐ю школу Краснопресненского района на Большой Молчановке. Вероятно, он бы и проработал там всю свою жизнь, если бы не неприятности по политической линии: вместе с некоторыми товарищами по истфаку он был близок к аспиранту Л. Н. Краснопевцеву, который после XX съезда КПСС организовал нелегальный кружок молодых историков, изучавших марксизм-ленинизм, вопросы истории революционного движения. Доклад Н. С. Хрущева придал им сил, кружок начал формулировать политические требования, в том числе гласное расследование злодеяний Сталина, отмену 58‐й статьи УК, создание рабочих советов на предприятиях с правом смены администрации, созыв чрезвычайного съезда КПСС и чистку рядов партии, осуждение тотального огосударствления всех сторон экономической и культурной жизни СССР… Такие идеи, довольно близкие прогрессивной молодежи, стали причиной внимания к кружку КГБ и формирования уголовного «дела молодых историков» (1957–1958), которое дошло до суда, а деятельные участники кружка получили длительные сроки лагерей[250]. Н. Я. Эйдельман был близок к некоторым участникам кружка, разделял их интересы и даже дал согласие вступить в кружок, но не успел. Отказавшись от сотрудничества со следствием, он, однако, не был обвинен, но был исключен из рядов ВЛКСМ и навсегда лишился права работать на педагогическом поприще.

Устроившись экскурсоводом в Московский областной краеведческий музей в Истре, он впоследствии получил ставку научного сотрудника и затем зам. директора, проработав там до конца 1964 года. В том же году он защитил в Институте истории АН СССР диссертацию «Корреспонденты вольной печати Герцена и Огарева в период назревания первой революционной ситуации в России» (на основе ее в 1966 году в издательстве «Мысль» вышла книга «Тайные корреспонденты „Полярной звезды“»); в конце 1966‐го стал членом редколлегии журнала «Знание – сила»[251], где работал до 1970 года, но сохранял связи с журналом до конца жизни.

Литературной работой Н. Я. Эйдельман начал заниматься в 1955 году (именно тогда было положено начало «Путешествию в страну летописей»), первые печатные тексты он подписывал псевдонимом «Н. Натанов»; в 1965‐м был принят в профком литераторов при Гослитиздате, а в начале 1967 года подал заявление в Союз писателей, что было обосновано несколькими книгами. После двух лет томительного ожидания, в начале 1969 года, получил заветный для каждого литератора членский билет. Рекомендации для вступления ему тогда дали писатели Д. С. Данин, А. М. Турков, В. В. Жданов и Ю. В. Давыдов. Особенно нужно отметить роль литературоведа С. А. Макашина, который сказал массу лестных слов в адрес Н. Я. Эйдельмана на заседаниях приемной комиссии, что оказалось едва ли не решающим; после этого, накануне итогового голосования на заседании секретариата Московского отделения СП РСФСР, отдельное заявление в пользу писателя подал драматург В. С. Розов, особо отметив книгу «Ищу предка» именно как «труд писателя»[252].

Жанр своих литературных работ Н. Я. Эйдельман в 1969 году определил как «проза, документальная публицистика». Но более интересно, как он охарактеризовал их еще в 1967 году:

Мои занятия историей помогли мне обратиться к литературе. Я ощущал ограниченность чисто научных методов проникновения в прошедшее, все больше видел в ученых изысканиях не цель, а средство, исходный пункт для литературных занятий. <…> Странствия по «пограничной области», разделяющей и соединяющей литературу с историей, привлекают меня и в тех случаях, когда выхожу за обычный круг своих тем – Россия в XIX веке – и пытаюсь писать историко-фантастические рассказы, а также очерки и книги о древнейшей человеческой истории[253].

В 1970–1980‐е годы имя Натана Эйдельмана уже было известно очень широко: он прошел в своей творческой биографии путь от ординарного историка до неординарного исторического писателя и лектора. Такой эволюции отчасти способствовал и необыкновенный ораторский дар Эйдельмана, который помогал ему видеть моментальную реакцию слушателей на те мысли и положения, которые впоследствии становились главами его книг.

Бытует мнение, что Эйдельман «как ученый стоит в ряду многих замечательных русских историков XX века»[254], однако эти слова стоит отнести к нему не как к ученому, а именно как к историческому беллетристу и просветителю. И именно в этой ипостаси он и замечателен, и исключителен.

Как крупный литератор он заявил о себе в 1970 году книгой «Лунин» в серии «Жизнь замечательных людей»; так и писал один его горячий сторонник: «В этой книге взрывоподобно явил себя писатель Натан Эйдельман»[255]. Интересен отзыв Б. А. Успенского в письме Ю. М. Лотману: «Вышла замечательная книга Эйдельмана о Лунине. Я не могу оценить ее критически, но это необыкновенно увлекательное чтение»[256].

Приведем еще несколько откликов.

Натан Яковлевич не умел писать неувлекательно. Под его пером историческая наука органически перерастала в беллетристику: все оживало, делалось притягательным, загадочным, ярким. Мне случалось слышать, что увлекательность его работ частично навеяна вкусами издателей, но я всегда видел здесь другую причину. Натан Яковлевич был лектор и педагог божьей милостью. Несправедливая судьба навсегда отделила его от педагогической кафедры, но жажда педагога кипела в нем. В нем жила потребность видеть лицо своей аудитории. Популяризаторский жанр создавал ощущение непосредственного контакта с ней и утолял жажду лекторства[257] (Ю. Лотман).

В одном ряду с вечерами стихов Евгения Евтушенко в Лужниках, концертами бардов, таких как Владимир Высоцкий или Булат Окуджава, во всевозможных закрытых НИИ, неожиданными показами фильмов Андрея Тарковского на окраинах Москвы, скандальными премьерами в Театре на Таганке Юрия Любимова, – были и публичные выступления Натана Эйдельмана. Свидетельствую как очевидец об их неизменном успехе у публики – и в Центральном Доме литераторов, и в Институте радиотехники и электроники АН СССР, и в музеях А. С. Пушкина или А. И. Герцена[258] (К. Ляско).

Природный артистизм Натана имел отклик публичный, широкоформатный, с оттенком успеха еще и театрального – битковые сборы, цветы, очереди за автографами, жажда собравшихся продлить очарованье, не отпуская его вопросами; мы принадлежали ему, а он – нам, в самом лучшем смысле[259] (В. Рецептер).

Слушая потрясающей красоты голос Натана Эйдельмана, его баритональные теплые тона, все всегда обращали внимание прежде всего на то, как подчас импровизационно рождалась, словно на глазах, мысль историка в сюжетах о России. Память у Эйдельмана была феноменальная, поэтому всегда казалось, что он стоит рядом с событиями, о которых рассказывает, независимо от временнóй удаленности, что он видит своих героев в лицо[260] (И. Боярский).

Жажда лекторства, утоляемая, впрочем, сверх меры (отчасти, по-видимому, и по причине нужды в презренном металле[261]), явно разбазаривала творческие и физические силы. Как отметил в свое время А. А. Ильин-Томич,

будучи по призванию просветителем, Эйдельман выступал, кажется, всюду, куда его звали, – и это было великим благом для слушателей. Но до какой степени шло это на пользу его дару историка и исторического писателя? Сколько книг и научных исследований он не успел написать оттого, что растрачивал себя на эту – безусловно крайне важную – просветительскую деятельность?[262]

Впрочем, Эйдельман этим в значительной степени компенсировал свою потребность общаться с внимающей каждому слову аудиторией, как когда-то гениальный исследователь русской литературы XVIII века Г. А. Гуковский словесно набрасывал с кафедры положения будущих книг.

Историческая проза Н. Я. Эйдельмана оказала влияние даже на его антагониста в глазах читающей публики В. С. Пикуля, чье творчество было и остается невероятно популярным. На Третьих Эйдельмановских чтениях в 1993 году историк литературы А. С. Немзер говорил

об эволюции творчества Пикуля от подражания историческому или нравоописательному роману второй половины XIX века до подражания не кому иному, как Эйдельману, чья популярность среди интеллигентных читателей вызывала у Пикуля соревновательный пыл и на чьей прозе Пикуль явно учился (другой вопрос, насколько уроки пошли впрок)[263].

Тяга читающей публики к истории, и отсюда популярность не только таких титанов исторического романа, как В. С. Пикуль, но также и более «интеллигентских» писателей – Натана Эйдельмана, упомянутого Юрия Давыдова или Якова Гордина, – происходила еще и от духа эпохи позднего Брежнева – стабильности, напоминающей вечность.

Не имея собственного содержания, мысля себя «концом истории» (ясно, что коммунизма не будет, но зато социализм уж такой развитой, что дальше некуда), время это отличалось своеобразной ностальгической всеядностью. Официоз по-своему, противостоящие ему духовные силы по-своему пребывали в грезах о былом, старательно выискивая в далеком или близком прошлом нечто привлекательное и в то же время схожее с днем сегодняшним. В «вечности по-советски» должно было найтись место всему: мистифицированной Древней Руси и мистифицированной эпохе революции, вымышленному XIX веку и вымышленным шестидесятым годам. Вкус к истории, очевидный в исканиях многих замечательных писателей, постоянно «испытывался на прочность» аудиторией, искавшей в прошлом не движения противоречий, но удобного антиквариата. Проблема заключалась не в том, что Пикуль вытеснял Эйдельмана, а в том, что публика была готова читать Эйдельмана (или Трифонова, или Юрия Давыдова), так сказать, «по-пикулевски»[264].

Пикуль же был серьезной отдушиной после советской реалистической литературы с ее принципами идейности, борьбы хорошего с лучшим и т. д. Сочинения, в которых автор вел повествование так, «будто ему дано право кроить и перекраивать былую жизнь – и все дозволено»[265], были увлекательным чтением без подтекста:

Семидесятые годы были временем триумфа Валентина Пикуля. К политической оппозиции Пикуль, разумеется, никакого отношения не имел, его успех не в последней степени объяснялся тем, что его романы представляли неофициальный вариант отечественной истории. В них идеологию заменила физиология. Даже вполне достойные исторические романы советского периода были романами идеологическими, а лучшие из них – как «Смерть Вазир-Мухтара» – напряженно идеологическими. Средний читатель, уставший от идеологии вообще, предпочел деидеологизированные, растянутые до романных объемов квазиисторические анекдоты Пикуля. И это тоже была своя форма неприятия системы[266].

Устоялось мнение, что во многом силами Н. Я. Эйдельмана был создан феномен «декабристского мифа», через призму которого многие историки и литераторы доносили до читателей свой морально-нравственный посыл, идею внутреннего противостояния:

Опыт декабристов, который он широко пропагандировал, был важен для него как опыт психологической несовместимости порядочного человека с деспотизмом, как опыт самопожертвования ради братьев меньших, как опыт неистребимого нравственного протеста[267].

Для трудов Эйдельмана-писателя оставалось характерным привлечение массы разнообразных, подчас неизвестных широкой публике источников; его работа о Лунине в серии ЖЗЛ была оценена не только широким кругом читателей (мономанов этой серии было всегда немало), но и крупными историками[268]. Критик О. Г. Чайковская, говоря об этой биографии, писала, что «„Лунин“ Эйдельмана – это книга-событие, книга-открытие»[269]. По словам Я. А. Гордина, эта книга «воспевала предельно независимую личность и предельную независимость мысли», «воспринималась как призыв к игнорированию системы, интеллектуальному бунту»[270].

Здесь мы должны оговориться, что мифологизация сочинений о декабристах как некой фронды внутри литературы выглядит скорее стремлением литературоведов или историков сформировать внешне привлекательную теорию, нежели отражает реальное положение дел в литературе послевоенной эпохи. То есть и приведенные выше слова Я. Гордина о воспевании независимости личности и мысли, как и формулировки С. Э. Эрлиха об Эйдельмане («лидер литературной фронды», «одаренный герценовский эпигон», соавтор «эйдельмано-окуджавской аранжировки мятежного мифа: „Мы – декабристы. Они – палачи“»[271]) – скорее призваны утвердить теоретические построения их авторов, нежели отражают действительное стремление Н. Я. Эйдельмана и его литературных современников.

Налицо здесь не мифологизация декабризма, а более широкая тенденция (даже можно сказать, традиция) создания беллетризованных биографий тех фигур, которым было позволено в условиях советской власти иметь отдельно изданную биографию, то есть преимущественно революционеров всех времен, и вполне объяснимое «стремление многих авторов показать своих героев как людей новой нравственно-психологической формации»[272]. Конечно, если искусственно выделить декабристов из безбрежного моря деятелей так называемого освободительного движения, то у них будут отмечены общность и мифологизация героев, но то же самое будет и с жизнеописаниями и народовольцев, и деятелей революций 1905 и 1917 годов, и героев Гражданской войны… Другой вопрос, что биографии профессиональных революционеров к тому времени уже навязли в зубах, отчасти и по причинам их невероятного числа и низкого литературного качества, тогда как декабризм был (и остается) овеян ореолом романтики и благородства. Не последнее значение имеет еще и то, что массовый читатель в целом, что показал интерес к творчеству В. Пикуля, более интересуется жизнью благородных сословий, нежели героев рабоче-крестьянского происхождения. И довольно важно в данном контексте привести дневниковую запись Давида Самойлова от 21 сентября 1982 года, которая комментирует чтение двух книг в серии «Пламенные революционеры»: «Читал роман Давыдова. Читал Эйдельмана о Пущине. Общность и современность идей: обоснование конформизма»[273]. Какой уж там «интеллектуальный бунт»…

Поэтому мы не можем принимать за истину утверждение, что

Судя по его дневникам, Эйдельман мучился двойственностью своего положения – неприятием советской реальности и неготовностью к радикальному действию. Речь шла, естественно, не о вооруженной борьбе, но о прямых высказываниях во время выступлений[274].

С перспективы сегодняшнего дня трудно сочувственно отнестись к такой трактовке внутреннего конфликта писателя: принадлежа к интеллигенции, будучи одним из властителей умов современников, Эйдельман был человеком, лояльным власти, и его волновал вопрос не о том, как эту власть сбросить, а как при этой власти нормально жить и плодотворно трудиться в избранной им специальности писателя и просветителя.

При этом мы не пытаемся опровергнуть тезис, что вынужденный уход в определенные жанры есть следствие несвободы в обществе. Как было это и в довоенные годы, когда в 1929‐м Лидия Гинзбург записала для памяти:

Исторические романы и детские книги – для многих сейчас способ писать вполголоса. Самоограничение этих жанров успокаивает писателя, не договорившего свое отношение к миру[275].

Книга «Большой Жанно», над которой вскоре скрестились клинки критиков, вышла в свет в начале сентября 1982 года; уже 2 сентября Эйдельман записал в дневнике: «Получил первую порцию Пущиных!»[276] Разослав друзьям экземпляры, автор уехал в отпуск в Грузию, а вернувшись 26 сентября в Москву, отпраздновал выход книги в редакции «Пламенных революционеров», записав в дневнике: «Вечер (обмыв)»[277]. Это была книга, совсем не похожая на его прежние сочинения: «Самая эстетически совершенная книга Эйдельмана», в которой «биография превращается в роман»[278].

Перед отъездом в отпуск писатель успел дать интервью, в котором говорил:

Только что вышла книга «Большой Жанно». Это я впервые сочинил за своего героя: якобы дневник Ивана Пущина перед смертью. Сочинял через документы. Составил для этой работы даже словарь языка Пущина. Это как бы его последнее путешествие. Получилось ли – судить не мне, но задача была трудная и увлекательная[279].

«Большой Жанно» стал последним его художественным повествованием о декабристах.

Книги Н. Эйдельмана о Лунине – «Лунин», Муравьеве-Апостоле – «Апостол Сергей», Пущине – «Большой Жанно» (первая увидела свет в серии ЖЗЛ, две другие – в серии «Пламенные революционеры») – эти три книги, полно и завершенно существующие каждая сама по себе, при всем их несходстве в задаче и методе отбора материала, построении, стилистике, составляют нечто цельное – трилогию, вместе являют широкую, насыщенную серьезнейшими раздумьями, крупными, пластическими образами, яркими, многозначными подробностями картину первого этапа русского освободительного движения[280].

Друг и соавтор Эйдельмана В. И. Порудоминский (род. 1928) объяснял в своей рецензии притягательность исторической прозы писателя:

Про Н. Эйдельмана обычно говорят: «писатель и историк», или через запятую: «писатель, историк» – не точнее ли тогда «писатель-историк»? В его книгах свойственное художественной литературе исследование характеров и ситуаций органически сопрягается с подлинно историческим исследованием – поисками новых сведений, предложением новых точек зрения, концепций, выводов; правда факта и правда психологическая неразделимы. Проза Н. Эйдельмана уходит корнями в его исторические труды…

Одновременно в «Новом мире» появилась большая критическая статья Ольги Чайковской, посвященная исторической прозе и проблемам этого жанра. Свое внимание она уделила и «Большому Жанно», которого смогла прочесть еще в рукописи и, несмотря на недочеты, считала «серьезным вкладом в современную литературу»:

Пущин – настоящая (и для наших целей принципиально необходимая) удача Эйдельмана, его декабрист настолько достоверен в своем слоге, мыслях, поступках, что вымышленность его записок забыта нами совершенно; книга озарена пущинским умом, согрета его сердечностью, нам интересно следовать именно за этим «автором» не только в прошлое, но и в некую философию истории. Именно потому, что Пущин поверяет прошлое своей совестью, сами собой встают нравственно-исторические проблемы, важные для всех эпох, небезразличные и для нашей – так во временное пространство повести вступает и наше время[281].

Рассматривая «сложную, многослойную ткань повести» Эйдельмана, ее художественные приемы и документальную основу, критик в завершение обращается к читателю:

Ну а теперь зададимся вопросом: хотелось бы нам, чтобы этот материал был изложен в форме строгой документалистики, без выдумок? Нет, пожалуй, не хотелось бы: сколь бы ни были многочисленны документы, говорящие об этой эпохе, автору вряд ли удалось бы создать такой полный и живой образ. Тут потребовалось еще что-то, именно эта достоверная выдумка, достоверная, основывающаяся на том же, только невидимом материале (который копился всю жизнь) и ничего общего не имеющая с тем легкомысленным и безответственным «я так это вижу», с которым нам пришлось столкнуться. Придумать Екатерину, которая валяется на траве с графом Понятовским, нетрудно (только вот не нужно бы), для этого достаточно услышать их имена, поставленные рядом, и дать простор воображению. Для того чтобы написать Пущина, читающего тютчевские стихи или пушкинский черновик, да так написать, чтобы оторваться было невозможно, для этого нужно иное: серьезная духовная работа – здесь та интуиция, которая основана на информации, иначе говоря, чувство времени, эпохи, людей, основанное на многолетнем опыте тщательных исследований, на большом запасе мыслей и сопереживаний. Вот почему книгу закрываешь с ощущением, что вместе с ее героем прожил долгую и богатую жизнь[282].

Затем, в журнале «Литературное обозрение» К. А. Икрамов (1927–1989) дал книге сугубо положительный отклик, а говоря о мистификации, когда сочиненный Н. Я. Эйдельманом дневник Пущина кажется подлинником, поставил это в заслугу писателю: «Ничто в литературе не кажется мне таким притягательным, как достоверность на уровне эффекта присутствия»[283]. А в журнале «В мире книг» критик Ю. С. Смелков (1934–1996) предначертал этому сочинению большое будущее:

«Большой Жанно», книга, которой, мне кажется, уготована завидная судьба даже среди современной, отнюдь не бедной хорошими книгами, исторической прозы. Как, впрочем, и всему, что уже написал и, надеюсь, еще напишет Н. Эйдельман[284].

Разрушение жанра

Двадцать первого сентября 1984 года, ровно через год после выхода «Большого Жанно», мгновенно распроданного, после положительных рецензий критиков и после восторгов читателей, свой отклик поместила «Литературная газета». Ничего плохого не мог ждать Эйдельман от этого печатного органа. К писателю в газете относились соответственно тому, как он воспринимался читателями, – с глубоким уважением. Рассказывая о некоем случае путаницы в одной из публикаций «Литгазеты», Алла Латынина поясняет:

Такого, конечно, никогда не случилось бы с материалом, к которому мы относились ответственно и любовно, будь то статья Натана Эйдельмана или Мариэтты Чудаковой, публикации Эммы Герштейн (она, в частности, опубликовала статью Ахматовой «Пушкин и Невское взморье» со своими комментариями) или рассказы Ильи Зильберштейна о находках в парижских архивах[285].

Но рецензия Андрея Мальгина была инспирирована отнюдь не отношением редакции к писателю – то была необходимость действий в рамках развернувшейся идеологической кампании. По крайней мере, именно молодому и амбициозному критику вложили в руку перо, которое он мог использовать в четко указанной тональности. И всё в книге Эйдельмана сразу оказалось сомнительным. Приведем первую половину этой статьи, посвященную «Большому Жанно»[286].

Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе

В Москве в Новотроицком трактире 19 сентября 1858 года произошла знаменательная встреча. За общим столом собрались возвращенные из Сибири декабристы: И. И. Пущин, Е. П. Оболенский, С. Г. Волконский, М. И. Муравьев-Апостол, М. М. Нарышкин и с ними вместе бывший плац-майор в Петровском заводе, а к тому времени начальник жандармского округа в Омске Я. Д. Казимирский, друг декабристов, много сделавший для облегчения их участи. Ели, пили, говорили тосты, много шутили «и учинили притом лихую старческую дебошу – раненых никого не было, и старый собутыльник Пушкина и Ко был всем любезен без льдяного клико, как уверяли добрые его гости. Сергей Григорьевич даже останавливался при некоторых выпадах, всматриваясь в лица сидевших за другими столами с газетами в руках. Другие времена – другие нравы!»

О встрече этой рассказал нам в своей новой повести «Большой Жанно» Н. Эйдельман, автор многих исследований о декабристской эпохе, каждая книга которого встречается читателем с неизменным интересом. Вернее, рассказал не он, а Иван Иванович Пущин, от лица которого ведется в книге повествование. Пущин в деталях передает и имевший место любопытнейший разговор. Еще бы: столь славные личности встретились спустя десятилетия после Сенатской площади, пройдя через сибирскую каторгу, встретились, чтобы вернуться мыслью к славному дню 14 декабря, вспомнить товарищей, ушедших и здравствующих. Конечно, любопытный состоялся разговор!

Но в том-то и дело, что разговора этого не было. Эти люди в этом месте в это время не встречались. И встречаться не могли.

Один из них, И. И. Пущин, в сентябре – октябре совершал вояж в Тулу, Калугу и Петербург, посещая обосновавшихся там «прощенных» декабристов – Нарышкина (это еще один «участник» встречи), Батенькова, Свистунова, Оболенского (третий!), Штейнгеля. Через Москву Пущин, правда, проезжал, но с сожалением писал позже С. П. Трубецкому: «Волконский за два дня до приезда моего в Москву уехал за границу…» Так что и с Волконским, четвертым участником «дебоши», описанной у Эйдельмана, Пущин в Москве не повидался (и, кстати, никогда уже не повидался). Что касается Казимирского, то он, как легко устанавливается по опубликованной переписке декабристов, в Москву в сентябре не наезжал, а находился при исполнении своих жандармских обязанностей, и как раз примерно в те дни, когда ему полагалось, по Эйдельману, с чувством пожимать руки декабристам в Москве, его в Омске хватил удар, да такой, что оправился он от него нескоро. Направляясь за границу на лечение, он проезжал через Москву только 26 февраля следующего, 1859 года, очень хотел свидеться с Пущиным, да не смог – тот тяжело заболел, из своего Марьина не выезжал, а 3 апреля скончался…

Так, значит, автор книги все придумал? Нет, не все: была другая встреча. С другими участниками. В другое время. 20 июля, за два месяца до застолья, с которого мы начали наш рассказ, И. Пущин пишет Е. Оболенскому:

«Мне удалось в Москве наладить угощение в Новотроицком трактире, на котором присутствовали С. Г., Матвей (С. Г. Волконский, М. И. Муравьев-Апостол) и братья Якушкины (Вячеслав и Евгений – сыновья декабриста Якушкина).

Раненых никого не было, и старый собутыльник Пушкина et com был всем любезен без льдяного клико, как уверяли добрые его гости. С. Г. даже останавливал при некоторых выпадах, всматриваясь в некоторые лица, сидевшие за другими столами с газетами в руках. Другие времена – другие нравы!»

Узнаёте текст? Знал ли об этом письме Н. Эйдельман? Знал. И даже привел фрагмент из него в своем исследовании «Пушкин и декабристы».

Но зачем же понадобилось ему в другой, биографической, книге о Пущине смещать времена, пренебрегать расстояниями, переносить из разных мест в московский трактир престарелых, хворых друзей Пущина? А вот зачем.

Зашел у сидящих в трактире разговор о доносчиках. Говорили о том, что представление, будто порядочный человек донести не может, было в их времена столь сильным, что настоящих доносчиков-то и проглядели. Тут добрейший Яков Дмитриевич, жандарм в прошлом и настоящем, достает вдруг листочек бумаги – «прелюбопытный документ» – и зачитывает. И листочек этот не что иное, как «донос, представленный в мае 1821 года императору Александру I через Бенкендорфа и Васильчикова». И доносчик – как раз «один из наших, член коренной управы Союза Благоденствия Михайло Грибовский…»

Хорошую услугу оказал Яков Дмитриевич декабристам, огласив секретную бумагу: пусть поздно – но ведь узнали о предателе (кстати, к тому времени покойном). И потом не раз еще по ходу книги как секретный документ вынырнет, так и сразу пояснения: «имею верные сведения по жандармской части, от самого Якова Дмитриевича»; «привожу ответ в точной копии (все благодаря Якову Дмитриевичу!)». И чтоб Пущин не скучал по пути в Петербург, автор подсаживает к нему в поезд – кого бы вы думали? – конечно же, многознающего Якова Дмитриевича. Пущин записывает в дневник: «Казимирский, чтобы потешить меня, вытащил пачку документов, подлинных и в копии».

Странная личность этот Яков Дмитриевич: разъезжает с целым чемоданом сверхсекретных документов (как раздобыл-то их, в Сибири сидючи?) и, ничуть не опасаясь за свое генерал-майорство, оглашает их без устали…

Для повести своей Эйдельман выбрал форму необычную, смелую – это якобы дневник Пущина с сентября по декабрь 1858 года. Выбрать-то форму выбрал, но тем самым ограничил себя со всех возможных сторон. Архивных документов масса – а откуда Пущину их знать? Переписка велась огромная – но ведь не обнародовали еще ее. Событий опять же в повествование просится много – а как вместить их в узкие рамки дневника? И как сказать читателю о том, что Пущин ведь и не во всех оценках прав был, и порой односторонне на вещи смотрел? Так и возник Яков Дмитриевич Казимирский, открывший пред Пущиным кое-что в архивах. Так появился и Евгений Якушкин, якобы «откомментировавший» в 1901 году его дневник. И для того-то и понадобилось менять даты подлинных событий (кстати, доктор-немец, у постели больного Пущина проклявший «зверя» – царя Николая, не в сентябре 1858 года к нему вызван был, а незадолго до смерти), для того-то и понадобилось собирать вместе людей, которые по разным обстоятельствам встретиться в то время не могли (Горчаков, будто бы оживленно беседовавший с Пущиным на лицейской годовщине 19 октября 1858 года, на самом деле, как писал, возвратясь из Петербурга, П. Н. Свистунову Пущин, «не счел нужным повидаться со мной»).

Все смешалось, сместилось, передвинулось, факты и лица приобрели уже некий условный характер, и из них, похоже, лепили какую-то совсем иную, новую реальность. И эта новая реальность облекалась в форму хронологического изложения, и действовали в ней, совершая вымышленные поступки, участвуя в вымышленных спорах, разговорах, поездках, встречах, реальные исторические лица!

Перед автором, решившим создать повествование об историческом лице, которое буквально окружено плотной паутиной различных свидетельств, воспоминаний, документов, открываются, по сути, два пути.

Он может собрать воедино все эти свидетельства, постаравшись не упустить ни одного, исключить из них противоречащие друг другу, выбрать наиболее характерное и на основании всего этого написать беллетризованную биографию. Осталось бы мало места для вымысла, зато получилось бы – жизнеописание.

Второй путь такой: придумать концепцию, определяющую место и роль данного лица в то или иное время или же в том или ином событии, а потом взять лишь те документы, что подкрепляют ее. В этом случае остается больше места для домысла, гипотезы, для спора между строк с иными, не сему автору принадлежащими идеями и установками. Эйдельман выбрал этот, второй, путь. Читатели биографической серии «Пламенные революционеры» получили не жизнеописание Пущина, а книгу-концепцию, в которое подлинные события, будучи трансформированы и перемежаясь с вымышленными, служат подтверждению того или иного тезиса автора.

Например, такой тезис: Наталья Николаевна сыграла не последнюю роль в гибели Пушкина. Смелый вывод. Даже О. Чайковская в своем безмерно восторженном отзыве на повесть Эйдельмана («серьезный вклад в современную литературу», «книга-открытие», «интуиция, которая основана на информации») вынуждена была с ним в этом вопросе не согласиться («Новый мир», № 8, 1983).

Конечно, нет ничего странного в том, что признанный знаток эпохи и автор ряда пушкиноведческих открытий включился в обсуждение серьезнейшего, волнующего до сих пор пушкинистов и почтеннейшую публику вопроса. Но включился-то – устами Пущина! И обвиняет Наталью Николаевну не Эйдельман в данном случае, а Пущин.

В «Записках о Пушкине» (законченных, кстати, непосредственно перед первой записью в «дневнике») Пущин только и сказал о женитьбе Пушкина, что известие это «как-то худо укладывается во мне», «я не умел представить себе Пушкина семьянином», это «не обещало упрочить его счастия». В книге «Большой Жанно» отзыв этот «развит» на многих страницах: Наталья Николаевна, оказывается, «передавала мужу тьму всяких ненужных мелочей, колкостей, пошлостей, даже гнусностей» и тем самым «губила! губила!» – «мило журча, вальсируя, меняя наряды». Что же такое должно было в считанные дни перевернуться в Иване Ивановиче, чтобы он так обрушился на жену покойного друга?

Или такой тезис, судя по всему, для автора наиважнейший: Пущин, отправляясь накануне декабрьских событий из Москвы в Петербург бунтовать, пишет письмо Пушкину, который письмо получает, но в Петербург так и не приезжает.

Тут необходимы пояснения. Письмо Пущина не сохранилось. О нем ни разу ни письменно, ни в разговорах, даже самых приватных, не упоминают ни Пущин, ни Пушкин. Разговоры же о письме начались лишь в 1930–1931 годах, когда М. В. Нечкина опубликовала «Записки» декабриста Н. И. Лорера. Там, в «Записках» этих, есть одно место. Находясь на Кавказе, он, Лорер, встретил Левушку Пушкина, брата поэта, и тот как-то раз на прогулке сообщил ему, что, мол, Пушкин накануне мятежа получил письмо от Пущина, сгоряча собрался, поехал, но с полдороги вернулся.

Вот и вся история. Не будем спорить с существом гипотезы. Милица Васильевна Нечкина немало трудов положила на то, чтоб доказать ее состоятельность. Но ведь гипотеза это, не более того. В разряд непреложных истин ее мешает перевести недостаток фактов. О «письме Пущина» из современников не упоминает – никто. Даже С. А. Соболевский, красочно описавший, как дурные приметы – зайцы и поп – поворотили домой отправившегося было в Петербург поэта. В книге «Пушкин и декабристы» Н. Эйдельман задается естественным вопросом: «Отчего же в записках Пущина обо всем этом ни слова?» – но отвечает на него как-то странно: «Да оттого, что Пушкин не приехал, и Пущин, конечно, тому радовался… К тому же эта история для Пущина продолжения не имела».

Но ведь в «Записках о Пушкине» Пущин весьма откровенно пишет о многом, и о том, в частности, что Пушкин интересовался деятельностью тайного общества, тянулся к декабристам; Пущин размышляет и о том, что стало бы с поэтом, если б он 14 декабря оказался среди них, так отчего ж о таком важном обстоятельстве не сказать, как вызов Пушкина в Петербург?

Зато в мнимом дневнике Пущина все только и говорят, что об этом письме: и декабристы, и лицейские друзья, включая самого министра Горчакова, и даже малолетняя дочь Натальи Николаевны от второго брака, не говоря уж о вездесущем Якове Дмитриевиче Казимирском! Пущин предпринимает целое расследование: выспрашивает с дотошностью Казимирского, едет к Наталье Николаевне, беседует с дворовыми людьми Пушкина, отправляется к пушкинисту Анненкову, с которым вместе рассматривает черновики поэта: не мелькнет ли что? Все брошено на доказательство априорной идеи: тасуются исторические события, упоминаются всуе исторические имена, все герои заняты поисками ответа на эйдельмановский вопрос.

«С героем, носящим подлинное имя, – писал в прошлом году в „Литгазете“ В. Кардин[287], – писателю надлежит обращаться, сообразуясь с подлинными событиями его биографии, с подлинным окружением, подлинными условиями жизнедеятельности». Таков непреложный закон документально-исторической прозы. Нарушая его, писатель тем самым разрушает сам жанр: проза перестает быть документальной, а герою приличествует носить имя вымышленное.

От неудач не застрахован никто, даже такой талантливый и заслуженно популярный автор, как Н. Эйдельман. Его подвела не эрудиция, не нехватка фактов, а уже сам прием: документ есть документ и требует к себе уважительного отношения.

Вывод критика вполне соответствовал решениям июньского пленума ЦК КПСС и провозглашенной с его трибуны борьбе с отступлениями от исторической правды. Однако тут было многое внове: и сваливание в одну кучу Эйдельмана и Михайлова, потому что вторая часть рецензии была посвящена «Генералу Ермолову», и столь резкая критика крайне популярного автора, прославившегося именно исторической беллетристикой и ставшего на этой ниве одним из знаменитых литераторов эпохи[288].

Избрание Эйдельмана в качестве одной из жертв кампании объясняется чем угодно, но не антисемитизмом; как и критика Михайлова ничуть не является русофобией: странно в одной статье руками А. Мальгина побивать и одних, и других, причем примерно одинаково сильно. Здесь партийная критика уравняла всех, особенно если помнить о том, что «Литгазету» в принципе называли мишпухой:

Конечно, «Литературная газета» была газетой еврейской, и не только из‐за национальности главного редактора. Большая часть редакции была еврейской. Конечно, это количество значительно превышало 5-процентную допустимую квоту[289].

Сторонники же писателя недоумевали относительно неожиданного соседства:

И уж совсем непонятно и отвратительно соединение имени Н. Я. Эйдельмана с именем Олега Михайлова, этого прожигателя жизни из компании Дм. Жукова. Как можно было ставить на одну доску серьезного ученого и плагиатора, страницами ворующего у самого Ермолова?[290]

Кампания против Эйдельмана, которая пока что находилась в зачатке, но впоследствии затмит и критику Михайлова, и критику Петелина, уверенно опровергает линию бытописателей «русского возрождения», которые стали одновременно и пропагандистами юдофильской линии Андропова («антирусские настроения Андропова, при всей его скрытности и осторожности действий, не были тайной»[291]). Вероятно, нужно отдать справедливость метафоре помощника Брежнева А. Александрова-Агентова, который называл «Литгазету» «клапаном на перегревшемся паровом котле»[292]. И мы видим, как идеологические инстанции использовали газету для решения своих проблем. Насколько такие факты были редки? Ничуть.

К сожалению, на счету «Литературной газеты» были не только качественные высокохудожественные аналитические материалы. Есть ряд публикаций, которые можно даже назвать порочащими честное имя «Литературной газеты» <…> Внутри редакции все прекрасно понимали и знали, что публикации подобного рода являются условием существования самой «Литературной газеты», что это был бартер между редакцией и соответствующими органами[293].

При попытке найти причину рецензии Мальгина и последовавшей травли в круге Эйдельмана сформировалась версия, поддержанная даже самим писателем: будто критика «Большого Жанно» была связана с планами выдвижения на госпремию. Будущая (с 1985) вторая жена писателя Юлия Мадора транслирует ее как истинную:

…На Натана вылился поток мутной воды, отнявший у него немало сил и нервов. Причина этого шабаша легко просматривалась: Натана собирались выдвинуть на получение Государственной премии. Конечно, никакую премию он бы не получил, но выдвижение тоже значило немало в советской литературной иерархии. Вот и науськали шавок, чтобы этому помешать. Удалось[294].

По нашему мнению, это лишь совпадение: действительно, предполагалось выдвинуть писателя на премию; когда же начали разворачиваться события кампании по борьбе с отступлениями от исторической правды, а Эйдельман стал одной из жертв, результат такого выдвижения был предрешен.

К этому имел отношение и профессор, зав. кафедрой истории русской литературы филологического факультета МГУ В. И. Кулешов (1919–2006). Второго сентября 1983 года Натан Яковлевич сказал слово на похоронах С. М. Бонди о выдающемся вкладе покойного в пушкиноведение, особенно с учетом времени, на которое выпала подготовка академического Собрания сочинений Пушкина; «Но тут Кулешов подходит и говорит нечто, что понимаю позже, а смысл: я тебе премию – а ты мне упреки…»[295] Вероятно, Эйдельман совершенно справедливо отметил, что после смерти в 1978 году Т. В. Цявловской и вот теперь – С. М. Бонди в Москве не остается специалистов высокого уровня по творчеству Пушкина, а В. И. Кулешов, также увлекшийся пушкиноведением, принял это на свой счет (можем добавить, что уж, конечно, не беспричинно).

Тем не менее 16 сентября 1983 года Эйдельман записал в дневнике: «Сданы тугаменты на премию»[296], и, по-видимому, имел надежды на положительный результат. Все-таки у него было и множество напечатанных книг, и писательская слава, и даже публичные похвалы на съезде писателей СССР за успехи в жанре исторической романистики[297]. Но уже 21 сентября – в день выхода статьи А. Мальгина «Разрушение жанра» – можно было оставить все надежды. Зададим вопрос: так ли важна премия для писателя? Формально да, и прежде всего – по чувствительной финансовой причине: «Премии давали не только разовый финансовый эффект, но и предоставляли высокую гонорарную ставку на новые публикации, собрания сочинений, переиздания и т. д.»[298].

Даже если работы Эйдельмана и выдвигались на премию, то до непосредственного рассмотрения его кандидатуры дело так и не дошло: документы были остановлены на уровне организаций, которые должны были делать представление. Поэтому в материалах Государственного комитета СССР по Ленинским и Государственным премиям, в ведении которого было присуждение Государственной премии СССР 1983 года, имени Н. Я. Эйдельмана нет ни в предварительном списке кандидатур[299], ни в списках отобранных для рассмотрения на первоначальном заседании комитета 14 января 1983 года[300]. То же можно сказать о Государственной премии РСФСР: секретариат правления Союза писателей РСФСР рассматривал вопрос о выдвижении кандидатур 4 мая 1983 года; вел заседание заместитель председателя правления Юрий Бондарев[301]. Среди них имя Н. Я. Эйдельмана не упоминается.

Нет имени Н. Я. Эйдельмана и в списке кандидатов, выдвинутых Союзом писателей РСФСР на Государственную премию СССР 1984 года, после обсуждения их на заседании секретариата правления 14 ноября 1983 года, проходившем под председательством С. В. Михалкова[302]. И наконец, он не упоминается в подборке «материалов, посвященных произведениям писателей-москвичей, выдвинутых на соискание Государственных премий 1983 года»[303].

В любом случае, до выдвижения на премию дело так и не дошло, и писатель, который долго лелеял надежду, 6 апреля 1984 года констатировал в дневниковой записи: «На премию-таки не двинули („дискуссия не окончена“)»[304].

Пламенные революционеры

В связи с критикой «Большого Жанно» важно отметить одну особенность. Критик А. Мальгин в своей статье «Разрушение жанра» разделывал под орех не просто книгу историка и писателя Натана Эйдельмана, а книгу серии Издательства политической литературы ЦК КПСС (Политиздата) «Пламенные революционеры», не слишком привыкшего к нападкам. Это объяснить можно только тем, что решение о тех трех персоналиях, которые стали жертвами кампании, принималось на уровне аппарата ЦК.

Серия «Пламенные революционеры» была необычным явлением на ниве советского политического книгоиздания. Она была основана к 50-летию власти Советов силами историков партии – главой Политиздата Н. В. Тропкиным (1914–1999) и зав. редакцией литературы по истории КПСС С. М. Майоровым (1906–1970)[305]. В аннотации к первой книге серии – «Вальдшнепы над тюрьмой: Повесть о Н. Федосееве» А. И. Шеметова – было сказано, что она «открывает новую большую серию повестей о борцах революции всех времен и всех континентов»[306].

В народе эта серия имела странное название «Жэ-Пэ-Эр», потому что сокращение ПР употребления в языке не получило, зато народная мудрость быстро подобрала созвучную с родственной серией ЖЗЛ аббревиатуру. В общих чертах история серии известна: наиболее полно она изложена английским историком русской культуры Полли Джонс[307]; также существуют сводные обзоры разной степени подробности наших соотечественников[308]; ценным источником для изучения этой темы остаются опубликованные в 2013 году воспоминания зав. редакцией серии В. Г. Новохатко (1929–2019)[309], хотя последние и требуют, как любой мемуарный источник, критического подхода.

Бытует мнение, что относительная свобода этой серии связана была с тем, что-де в Политиздате не слишком были искушены художественной прозой, в которой автор скрывает в тексте подтекст. Но дело скорее в том, что Политиздат был на положении ведущего в СССР издательства, а принадлежность к партии давала не только улучшенное материальное вознаграждение (как писала Юлия Мадора-Эйдельман, «Политиздат был единственным издательством, на гонорар которого можно было существовать»[310]), но и серьезный иммунитет от критики. На редакционном совещании 1981 года зам. главного редактора Г. П. Лобарев отмечал:

Николай Васильевич <Тропкин> на недавнем собрании говорил о том, что чрезмерно щадящие рецензии на книги Политиздата, почти повсеместное их расхваливание не может приносить нам большую пользу. Рецензенты боятся говорить о недостатках в наших книгах. А если и говорят – то говорят не всегда в той мере, в какой бы это заслуживала наша рецензируемая книга[311].

То есть успех серии слагался из многих счастливых обстоятельств. Это и включенность в структуру ЦК, и достаточно лояльное руководство, которое видело в «литературной» редакции факт причастности к литературному процессу; это и возможность при необходимости иметь поддержку в руководстве Союза писателей, чем издательство нередко пользовалось при трудностях с подготовкой рукописей к печати. Немало сделал для процветания серии и В. Г. Новохатко, имевший и вкус к литературе, вовлеченный в дружеские отношения со многими авторами; нельзя не отметить и того, что в числе редакторов оказалась А. П. Пастухова (1936–2014), вторая жена Юрия Трифонова, энергично рекрутировавшая писателей в число авторов[312] (она была редактором всех книг Н. Я. Эйдельмана, изданных в этой серии). Благодаря такому конгломерату внутри Политиздата наряду с неминуемыми «обязательными» для серии изданиями о большевиках удавалось выпускать в свет неординарные для той эпохи книги. Среди авторов, произведения которых были напечатаны в «Пламенных революционерах», – Василий Аксенов, Владимир Войнович, Игорь Губерман (под псевдонимами), Яков Гордин, Юрий Давыдов, Лев Славин, Булат Окуджава, Раиса Орлова, Юрий Трифонов…

Чтобы приохотить массового читателя к книгам серии, было решено избрать литературной формой не сухие научные биографии, а эмоционально насыщенные романы и повести, способные вызвать живой интерес к героям. <…> Язык художественного повествования радикально отличается от языка политических трактатов, он имеет ненавистный для партийных начальников второй план, так называемый подтекст, который не так просто искоренить. А второй план дает писателю большие возможности для выражения собственной точки зрения на исторические события, которая часто контрастирует с официозной историографией и проецирует события прошлого на современность[313].

Первые книги серии вышли в 1968 году, а завершилась серия в 1990‐м. Объем был ограничен 20 авторскими листами, привычный тираж для книг серии составлял 300 тысяч экземпляров, которые хорошо расходились в силу фиксированной цены (1 рубль 30 копеек); ряд изданий печатались вторым заводом, а одна из книг – роман Ю. Трифонова об А. Желябове «Нетерпение» – была напечатана общим тиражом 900 тысяч экземпляров (ее В. Г. Новохатко считает «лучшей книгой всей серии»[314]). Трудно пройти мимо того, с каких слов начал Ю. Трифонов свою книгу, вышедшую в 1973 году: «К концу семидесятых годов современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна. Спорили лишь о том: какова болезнь и чем ее лечить?»[315]

Принципиальным для серии «Пламенные революционеры», как и для историко-биографической прозы вообще, считался вопрос жанровых установок. Споры об этом «регулярно, как пожарные тревоги» вспыхивали в печати. Приведенное выражение принадлежит Игорю Сухих, автору обзорной статьи о решении писателями поставленной задачи в книгах серии – статьи академичной и полезной для понимания особенностей «Пламенных революционеров»[316].

Соблюдение/несоблюдение/нарушение жанра биографической прозы есть в действительности схоластика, потому что нет рецептов, которые бы позволили создать хорошую биографию. В связи с этим напомним слова Ю. М. Лотмана:

Необходимо сразу же отметить, что любая попытка ответить на вопрос «как?» каким-либо готовым рецептом или указанием на некоторый идеальный образец заведомо обречена на провал: сколько талантливых и компетентных авторов будет браться за решение задачи, столько и вариантов положительного ответа мы получим[317].

Особенно натужными споры о жанре выглядят в связи с тем, что подавляющее большинство биографий производилось (и до сих пор производится) методом «дешевого беллетризирования» —

когда автор, выписав строчку из романа своего героя или его письма, дневника или из каких-либо малодостоверных мемуаров о нем, сопровождает цитату «художественным» текстом от себя типа: «Он закрыл глаза и задумался, в голове возникла фраза…»[318]

Разговор о дозволенности авторских вольностей в исторической прозе возникал намного чаще: имеет ли писатель, создающий биографию, «право на вымысел» или же нет? Казалось бы, именно указание/соблюдение жанра произведения может или позволить писателю вымысел, или же его запретить. Но это вряд ли исполнимо хотя бы в силу сложности таксономии столь широкого поля понятий, как жанры произведений художественной литературы; отсюда и непреодолимые трудности частного порядка, скажем, попытки отделить историческую прозу от документальной. Говоря словами Лидии Гинзбург, «практически между документальной и художественной литературой не всегда есть четкие границы», а скорее можно вести речь «лишь о тенденциях той и другой»[319]. Для читателей же всегда мерилом остается не точное указание жанра и соблюдение его законов, а литературная одаренность автора и его успех в конкретном произведении. Но это лишь для читателей.

Теоретически обосновать историческую прозу пытались многие (в особенности при рассмотрении жанра исторического романа), но в значительной степени шаг вперед был сделан с появлением в 1981 году книги И. С. Янской и Э. В. Кардина «Пределы достоверности: Очерки документальной литературы», в которой авторы включают в эту область литературы «столь разнообразные жанры, как повесть и дневник, очерк и мемуары, биография и пьеса»[320]. И в ответ, даже в самых хвалебных рецензиях, супругам поставлено было в упрек то, что им «порой не хватает последовательной и глубокой разработки некоторых теоретических проблем, что привело в конечном счете исследователей к неправомерному расширению пределов документалистики»[321], что, впрочем, не только не прекратило поиски авторов[322], но и не помешало этой книге выйти в 1986 году вторым изданием.

Вопрос о терминологии дискутируется до сих пор, хотя в значительной степени итог на нынешний момент подведен введением в научный оборот термина «литература с главенствующим документальным началом», который подразумевает

художественную прозу, повествующую о реальных событиях и лицах с привлечением документальных свидетельств. При этом имена, названия могут быть подлинные, а могут в отдельных случаях заменяться на вымышленные…[323]

То есть в действительности, обращаясь к разработке или интерпретации исторического сюжета, писатель не связан никакими рамками, и, в общем-то, нерационально предъявлять к итогу его труда какие-либо претензии со стороны «жанра» в принципе. Но приобретает значение, как такое литературное произведение было «сделано»: пером и долгим осмыслением исторического сюжета вкупе с погружением в исторические источники либо же, как это определил еще Коллингвуд, «клеем и ножницами», зачастую с добавлением авторских неточностей в силу слабого знания эпохи и исторических реалий.

Для серии «Пламенные революционеры» вопрос о фантазии и ее границах, а конкретнее – о дозволенности домысла в книгах серии, был поставлен сразу. Уже в 1966 году на редакционном совещании Политиздата он разделил участников: так, редактор серии Лев Давыдов высказал мнение, что эталоном для серии следует считать творчество Юрия Тынянова, однако ряд выступавших попеняли ему, что Тынянов слишком давал волю фантазии в своих сочинениях[324]. Руководство Политиздата, стремясь обеспечить изданиям массовый интерес, было вынуждено искать решения, уходя от фактической биографии в жанр художественной литературы: требовалось наполнить жизнь героев драматическим содержанием, книги серии должны были увлекать, захватывать читателя; в результате было решено ориентироваться на сочинения Виктора Шкловского и Василия Гроссмана[325]. Вечными эталонами на совещаниях Политиздата были «Война и мир» и «Петр Первый», однако в 1970‐е стало фигурировать имя Андре Моруа, более положительным стало отношение и к наследию Тынянова[326].

Живость сюжетов создавала порой впечатление у критики, что серия эта адресована молодому читателю, и это побудило привлечь к серии тех авторов, «творчество которых затрагивало современные молодежные проблемы. Например, Василия Аксенова»[327]. Кроме того, следствием художественного изложения биографий «революционеров» прошлого оказалось значительное влияние этой серии на формирование моральных качеств читателей на примерах биографий,

показывающих своих героев как людей новой нравственно-психологической формации. Речь не только об идейно-политической позиции, о мировоззрении, о преданности революционной борьбе, но и о самой человеческой натуре во всевозможных ее проявлениях[328].

То есть Натан Эйдельман был здесь в нужной компании; историк В. Кобрин писал об этом:

Неожиданные сопоставления, парадоксальные на первый взгляд рассуждения уводят мысль читателя книг Эйдельмана далеко за пределы непосредственного повода для них, заставляют задумываться над самыми главными вопросами жизни. Книги и статьи Эйдельмана в годы застоя показывали читателю (в этом, думается, секрет их популярности), что есть на свете такие понятия, как честность, порядочность, служение истине[329].

Критик Э. В. Кардин в «Литературной газете» вступил в этот вечный диспут, рассуждая на тему «может ли вымысел заменить факт?»[330]. Скажем, встреча А. С. Пушкина с А. А. Бестужевым-Марлинским: М. П. Алексеев в 1930 году указал, что писатели были знакомы более по переписке, «по всей вероятности никогда не видели друг друга», но в 1932 году вышел роман о Бестужеве-Марлинском Т. В. Толстой (1892–1965), в котором описана встреча двух писателей на вечере у О. И. Сенковского. «Могла ли писательница разрешить себе подобную вольность, да и вольность ли это? Вопрос принципиальный, не лишенный злободневности». После долгих размышлений критик резюмирует: «Встречу в Петербурге, в литературном салоне, еще до южной ссылки Пушкина, стопроцентно исключить нельзя. Такую встречу изобразила в своем романе Т. Толстая. На подобную сцену, документально не подтвержденную, но и не опровергнутую фактами, писатель имеет право», поскольку «сцена с Пушкиным в романе Т. Толстой не выходит за рамки исторически вероятного». В целом критик ничего не запрещает писателю и констатирует, что «документальное повествование в наши дни настолько эластично, что подчас позволяет автору самому включиться в действие, вступить в контакт с героем…». Завершает же Кардин формулировкой «незыблемого закона документалистики»: «Литература, по сути, по природе и назначению своему призвана убедить в абсолютной достоверности – исторической и психологической – каждого шага, каждой реплики, каждого побуждения». То есть и в данном случае первенство отдавалось литературным качествам произведения.

Н. Я. Эйдельман был большой удачей для «Пламенных революционеров», потому что его книги читали и разыскивали, несмотря на значительный тираж. Это было захватывающее чтение, все знали автора «Лунина». Говоря об умении, «цитируя документ, высечь из него и искру поэзии», Ю. М. Лотман приводил в пример

книги В. Шкловского «Лев Толстой» и Н. Эйдельмана «Лунин». И Шкловский, и Эйдельман – мастера в искусстве заставить цитату говорить. Но работают они по-разному: у Шкловского цитата впаяна в текст и работает в одном ряду со всеми элементами повествования, которые определяются как стиль Шкловского и основной пружиной которых является парадоксальное мышление и парадоксальный стиль речи самого автора. Эйдельман стремится сохранить цитату как цитату, как голос документа, с которым автор вступает в диалог, иногда в спор[331].

В. Г. Новохатко дорожил этим автором:

Особо тесное сотрудничество у нас было с Натаном Яковлевичем Эйдельманом. Это был прекрасный исторический писатель, глубокий знаток и популяризатор отечественной истории в самых разных жанрах. Приход его в редакцию всегда был праздником, потому что помимо феноменальной эрудиции он притягивал всех распахнутой для общения душой, своим человеческим обаянием. Он также обладал редкой способностью ставить собеседника на одну доску с собой, кем бы ни был этот собеседник. Я не буду анализировать его творчество – о нем написана тьма статей. «Грешен» в одном: очень долго и настойчиво я уговаривал его отойти от жанра беллетризованной биографии и написать повесть. От встречи к встрече я, как дятел, долбил: повесть, повесть, повесть… Наверное, чтобы отвязаться от меня, он написал сюжетную прозаическую вещь – добротную повесть о декабристе Сергее Муравьеве-Апостоле. Был доволен не только я, но и – главное – читатели[332].

О том, как складывались взаимоотношения Эйдельмана и Новохатко, вспоминала Юлия Мадора-Эйдельман:

Натана Володя любил, единственный наш издатель, который переиздавал книги Натана, а, как известно, именно переиздание кормит писателя. И вот он снова предлагает Натану написать книгу о декабристе. У нас, как всегда, полное безденежье, долги на астрономическую сумму, в таких условиях как отказаться от заманчивого предложения! Но как не хотелось Тонику приниматься еще за одну книгу о декабристе. Хотя герой пришел сразу: Иван Пущин. Но как писать? Где стержень, вокруг которого будет наматываться действие? Надо к слову сказать, что поиски этого стержня всегда занимали у Натана основное время. Тут я и скажи: «Тоник, напиши художественный роман. У тебя непременно получится». Я уже давно уговаривала его писать беллетристику. <…> Я была уверена, что он напишет не хуже Тынянова…[333]

И Натан Яковлевич, который к тому же был членом писательского совета при серии, подал официальную заявку на написание будущей повести:

Для художественной биографии этого яркого представителя первого российского революционного поколения первостепенное значение, понятно, представляет проникновение во внутренний мир «Большого Жанно», объяснение того сильного, доброго, высокого влияния, которое его личность имела на окружающих. Ведь именно Пущина величайший поэт назвал «мой первый друг, мой друг бесценный». Именно Пущин был как бы негласным старостой декабристской каторжной общины, а после – любимейшим собеседником, советчиком, арбитром почти всех героев 14 декабря, куда бы их ни забросила судьбина. Даже по мнению многих современников, не разделявших идеалов Пущина, он был одним из самых лучших, нравственных людей[334].

Как и в любом издательстве, вопрос заказа рукописи и принятия ее в производство был многоступенчатым; для книг серии «Пламенные революционеры» одобрить рукопись после внутренних рецензий должны были зав. редакцией В. Г. Новохатко, затем член общественного совета московских писателей при Политиздате Ф. Ф. Кузнецов, затем глава издательства Н. В. Тропкин, а в случаях, когда Тропкин сомневался, то и первый секретарь Союза писателей СССР Г. М. Марков[335].

Когда книга была написала и редактор А. П. Пастухова летом 1981 года работала с рукописью, одна из вставных новелл – «Дуэль с царем» – была исключена[336]. Юлия Мадора-Эйдельман полагает, что тем самым редакция стремилась избежать недоброжелательной полемики вокруг этой книги; даже более – возникла идея о том, чтобы просить Б. Окуджаву написать предисловие, однако это было бы унизительно для Эйдельмана по ряду причин, хотя он отговаривался тем, что не хочет беспокоить Окуджаву пустяками. Но роившиеся вокруг книги дамы мало понимали причину упрямства Эйдельмана:

Редактор Политиздата Алла Пастухова прозорливо предвидела это и хотела, чтобы было предисловие, написанное кем-то из великих. Таковым ей виделся Булат Окуджава. Думаю, она с ним обсудила этот вопрос и получила положительный ответ. Но требовалось, чтобы Натан сам попросил об этом Булата. «Он вам не откажет, – уговаривала Алла, – он к вам замечательно относится». Натан был неумолим…[337]

Но вряд ли наличие предисловия Булата Окуджавы спасло бы книгу от развернувшейся идеологической кампании…

Впрочем, редакция «Пламенных революционеров» вообще не была затронута событиями вокруг «Большого Жанно»: ни обсуждений, ни оргвыводов. Зато в феврале 1984 года директор Политиздата Н. В. Тропкин «за многолетнюю плодотворную работу в советской печати и в связи с семидесятилетием со дня рождения»[338] был награжден орденом Ленина, который получил 15 марта в Кремле (правда, Тропкин все равно был огорчен: кабы юбилей пришелся на эпоху Брежнева, быть ему обладателем «гертруды» – звания Героя Социалистического Труда).

Андрей Мальгин vs Александр Борин

История со статьей А. Мальгина «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе», которая начиналась критикой «Большого Жанно», получила новый импульс в 2003 году, когда в апрельском выпуске «газеты русских писателей» под названием «День литературы» была помещена переписка литераторов Андрея Мальгина и Сергея Есина в духе редакционной политики этого печатного органа. Продираясь через этот диалог, выдержанный в духе бесед Чичикова с Маниловым, можно узнать и некоторые подробности выхода статьи с критикой Эйдельмана осенью 1983 года. То есть мы видим, как члены редакции, которые были дружны с Н. Я. Эйдельманом, безуспешно пытались остановить текст Мальгина:

Я почему-то вспоминаю сейчас летучку в «Литгазете», где обсуждалась моя статья об Эйдельмане и Олеге Михайлове. В статье я доказательно назвал обоих плагиаторами. Если б понадобилось, я б привел примеров плагиата из их исторических сочинений в двадцать раз больше, так как глубоко влез в это дело. Зная, что по поводу Эйдельмана меня будут бить, я взял с собой на летучку целую папку дополнительных материалов. Меня втоптали в грязь шестьдесят эйдельманов, сидевших в зале, и когда я поднялся на трибуну с этой своей папочкой, я понял, что никому не интересна суть вопроса. И я им сказал с трибуны фразу, из‐за которой меня выгнали с работы, из‐за которой выкинули из издательств рукописи моих первых книжек, из‐за которой мне никто не хотел давать рекомендацию в Союз писателей. Я сказал в сердцах: «Вот вы всегда так, слышите только одно: „Наших бьют“». И все, больше я ничего не сказал. И эти несколько слов сочли страшным антисемитским выступлением…[339]

Полгода спустя А. Б. Борин (1930–2019), один из знаменитых журналистов второй тетрадки «Литературной газеты», школьный товарищ и друг Натана Эйдельмана, в свое время наблюдавший за событиями вокруг критики «Большого Жанно», упомянул эту историю в журнале другого лагеря – «Лехаим». Приведем интересующий нас фрагмент:

Совсем недавно, в апреле 2003 года, газета «День литературы» опубликовала переписку двух литераторов – Андрея Мальгина и Сергея Есина. Главная их печаль – стоит только проявить некоторое инакомыслие, как тут же тебя без всякого повода окрестят антисемитом. А какие они антисемиты? Мальгин даже уверяет, что, не будучи евреем, «животных антисемитов» «не переваривает с детства». Правда, тут же огорчается: «Разгромив НТВ и еще кого-то в еврейском лагере, Путин не создал никакого идеологического бастиона для подлинных государственников, для настоящих патриотов». Убежденный же неантисемит Есин, которому «до чертиков надоело говорить о евреях» и который «с удовольствием не знал бы о них», ему вторит: «Процентное соотношение евреев-литераторов… чудовищно по отношению к русским. Мы что, хуже пишем?» И с тоской вспоминает, что когда-то в журнале «Юность» он «стоял всегда во вторую очередь и проходил только тогда, когда проходили все свои». Ну, словом, обыкновенные инакомыслящие – что с них взять.

Так вот, среди прочего Мальгин рассказывает, как в свое время сильно пострадал из‐за Эйдельмана. Вспоминает редакционную летучку в «Литературной газете», где обсуждалась его статья о книге Натана. В ней он «доказательно», по его слову, назвал Эйдельмана «плагиатором». «Зная, что из‐за Эйдельмана меня будут бить, – продолжает он, – я взял с собой на летучку целую папку дополнительных материалов. Меня втоптали в грязь шестьдесят эйдельманов, сидевших в зале, я понял, что никому не интересна суть вопроса. И я им сказал с трибуны фразу, из‐за которой меня выгнали с работы… Я сказал в сердцах: «Вот вы всегда так, слышите только одно: „Наших бьют“».

Мальгин лжет. Лжет беспардонно. Дело в том, что в ту пору я тоже работал в «Литературной газете», был на летучке и отлично помню всю позорную историю с его статьей, громившей книгу Натана «Большой Жанно» (о Пущине). Статью эту я увидел еще в верстке. Прочел ее. Злобный разнос. Было впечатление, что Мальгин выполнял чей-то «влиятельный» заказ. Позже стало известно: статья эта, как и некоторые другие публикации в «Литгазете», действительно, должна была помешать выдвижению Натана Эйдельмана на Государственную премию.

Впрочем, квалифицированно справиться с поставленной задачей Мальгин не сумел. Статья его была вопиюще безграмотна. Имена исторических персонажей, даты, фактические обстоятельства – все было переврано, перепутано. Прочитав верстку, я позвонил Натану. «Любопытно, – сказал он, – захвати полоску, вечером я приеду». Проглядев текст, Натан возмутился. Нет, не из‐за ругани в свой адрес, она его не тронула, его возмутило фантастическое количество ошибок. «Ну какой неуч!» – вздохнул он и… стал править материал. Весь вечер он приводил поносившую его статью в божеский вид.

Удивительно, но мне это показалось тогда совершенно нормальным. Уж не знаю, что на меня повлияло, может быть, профессиональная привычка при виде ляпов тут же хвататься за карандаш. Однако когда Натан уехал, я подумал: идиоты, что мы делаем?

Почему мы помогаем лжецу, интригану, зачем исправляем его огрехи, прячем его безграмотность? Пусть читатель видит, как он дремуч.

Я позвонил Натану. Но он не согласился. «Понимаешь, – сказал, – тогда я не смогу публично ему возразить. Ловить его на незнании, тыкать носом в ошибки – мелко и унизительно. Если я решу с ним спорить, то разговор надо вести по сути, принципиально и без дураков. Нельзя терять лицо».

«Нельзя терять лицо». Слова, которые я слышал от Натана с ранней юности.

Я попытался отговорить заместителя главного редактора «Литгазеты» Изюмова печатать безграмотный материал, но Изюмов возразил: «Я видел полосу, ошибки, кажется, уже исправлены?» Что я мог ответить? Видно, начальство имело на этот счет твердую установку.

А на той летучке я, конечно, рассказал, как Эйдельман приводил в порядок последними словами ругавшую его статью, выгребал из нее все нелепицы. Очень смеялись. И выгнали из редакции Мальгина, разумеется, отнюдь не «шестьдесят эйдельманов» (что они могли тогда, в начале восьмидесятых?) и не за мнимую его смелость на летучке. Просто в какой-то момент в нем разочаровалось редакционное начальство, делавшее на него свою ставку. Он, как говорилось тогда, не оправдал доверия. Однако виноватыми оказались, естественно, евреи[340].

На эти слова А. Борина ответили как А. Мальгин, так и С. Есин. Хронологически первым был ответ А. Мальгина, который завершался следующим:

Вот так рождаются легенды. И по радио произносятся, и в журналах публикуются. К счастью, в «Литгазете» в те годы было принято вести стенограммы летучек. И стенограмма той летучки имеется у меня в архиве, и даже верстка полосы, в которую, как теперь стало известно, Эйдельман пытался внести правку, тоже у меня есть. И никакие «нелепицы» он оттуда не «выгребал», а просто пытался, как мог, смягчить ее. К счастью, ни одного слова из предложенной им «правки» начальство не приняло. На летучке Борин был, сидел в первом ряду, прерывал мое выступление улюлюканьем и демонстративным хохотом, но сам слова не брал, это тоже из области легенд.

Это замечательный сюжет для задуманной мной книги о советских писателях, о нравах того времени, о либеральном терроре.

Я опубликовал в ЛГ в тяжелейшие времена пятьдесят либеральнейших статей, веревки вил из Кожинова с Куняевым, делал котлету из «Нашего современника» и «Молодой гвардии», но стоило поднять руку на одного неприкасаемого либерала в столь важный для него момент выдвижения на Государственную премию СССР, как на меня тут же наклеивают ярлык антисемита и заставляют двадцать лет от него отмываться[341].

С. Н. Есин (1935–2017), известный литературный деятель, выпускник МГУ (1960) и Академии общественных наук при ЦК КПСС (1981), член КПСС (1969), ректор Литературного института (1992–2005), посвятил публикации А. Борина строки в своем дневнике за 2005 год. Поспешная публикация дневниковых записей, практиковавшаяся литератором, позволила некоторым предположить, что «с помощью дневников Есин решил поквитаться со всеми своими оппонентами»[342]. Впрочем, иные прекраснодушно прочили им будущее «одного из наиважнейших свидетельств о наших днях», в них «вроде бы и нет» «привычных дневниковых примет в виде бесконечного сведения счетов с друзьями и недругами», притом «мы видим тут полное отсутствие пафоса», а также «лобовой, чванливой уверенности в собственной правоте, так свойственной мемуаристам»[343].

Чтобы продемонстрировать жанр «дневника», процитируем комментарий к реплике А. Борина, которого Есин, кстати говоря, представляет как «в свое время члена парткома „Литературной газеты“, выдающегося партийного публициста», хотя жанром Александра Борисовича были судебные очерки и журналистские расследования, которыми он, собственно говоря, и прославился. Впрочем, Есин требует от товарища по партии и большевистской честности:

Теперь мой комментарий: пишешь себе пишешь, романы, повести, воспитываешь чужих детей, не считаешь, кто свои, кто чужие, спасаешь от нахрапистых людей государственную собственность, – и ни слова публичной благодарности. Вся критика, в которой осталось все то же соотношение, помалкивает, а чуть наступишь на мозоль чужому национальному, читай – еврейскому, чувству, сразу становишься знаменитым даже в чужой прессе. Ну, уехали, живете на исторической родине, я всегда говорю, что израильские евреи – самые замечательные евреи, они хоть не ругают свою родину и не называют ее «этой страной», так забудьте наши заботы, живите спокойно, читайте своих писателей, своих литераторов, прекратите сводить счеты, уймитесь.

Потом знаменитый партийный публицист принялся учить и воспитывать Мальгина, который в свое время написал статью против одной из публикаций Натана Эйдельмана. В переписке со мною Мальгин об этом уже поминал, из текста публициста я бы выделил два места, относящиеся к этике, которая и в газетном варианте этика, а не междусобойчик. Партийный публицист прочел статью в верстке и сразу же: «Прочитав верстку, я позвонил Натану <…>»

Из тайного доносительства, нарушения служебной этики сделали благородный поступок[344].

Нас интересуют не высказывания о «пятидесяти либеральнейших статьях» Мальгина (частично они были нами рассмотрены), а слова о стенограмме той редакционной летучки. В фонде «Литературной газеты» в РГАЛИ этого документа нет, нет его и в архиве Н. Я. Эйдельмана. Попытки связаться с А. Мальгиным оказались безуспешными…

Что же касается правки Эйдельмана, то без корректуры газетной полосы нам этот вопрос не разрешить. Тщетность же противостоять публикации понятна: если и могли быть учтены поправки, то совсем незначительные; а статья Мальгина была нужна редакции такой, как она была написана. И явно перед редакционной летучкой текст уже был утвержден одним из заместителей главного редактора.

Подмена жанра

Как и все остальные жертвы этой идеологической кампании, Натан Эйдельман попытался оправдаться, о чем впоследствии сожалел, «был недоволен, что дал себя впутать в дискуссию, и вспоминал Карамзина, который в похожей ситуации отмалчивался, а друзьям объяснял: „На критики времени не имею“»[345]. Приведем верно цитату, к которой, по-видимому, апеллирует Эйдельман, – это фрагмент письма Н. М. Карамзина И. И. Дмитриеву от 21 ноября 1819 года:

А ты, любезнейший, все еще думаешь, что мне надобно отвечать на критики? Нет, я ленив. Хочу доживать век в мире. Умею быть благодарным; умею не сердиться и за брань. Не мое дело доказывать, что я как Папа безгрешен. Все это дрянь и пустота. Так мне часто кажется; желаю, чтобы и всегда касалось[346].

Но не таков оказался Натан Эйдельман, хотя опыт жизни в СССР должен был его научить многому. Закон же идеологической кампании предъявляет свои требования к жертвам – они должны быть повержены, любое сопротивление сделает их участь еще печальнее. Эйдельман же, безусловно, возражениями лишь усугубил свое положение.

После того как 21 сентября 1983 года была напечатана статья Мальгина «Разрушение жанра», Эйдельман на следующий же день засел за написание письма в редакцию. Он его несколько раз переписывал практически заново; самый первый, концептуальный, ответ был завершен сразу же – 22 сентября. Там было семь пунктов, первый гласил: «Статья написана неквалифицированно или злонамеренно. Я не согласен ни с одной ее буквой», и это же было повторено в окончательном выводе. Эти 3,5 листа машинописи превратились в статью «Разрушение или подмена жанра?..», затем она стала называться «Подмена жанра, или Кое-что об исторической прозе» и, наконец, «Подмена жанра»[347]. Итоговый вариант занимал шесть листов[348]. С минимальными редакционными вмешательствами он и был помещен в газете:

Подмена жанра…

21 сентября «Литературная газета» опубликовала (в разделе «Полемика») статью Андрея Мальгина «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе». Автор статьи относит те произведения, где действуют реальные исторические герои, к документально-историческим; там же, где «проза перестает быть документальной… герою приличествует носить имя вымышленное».

Со столь категорическим утверждением согласиться нелегко, поспорить же интересно, для чего позволим себе краткий экскурс в прошлое.

150–200 лет назад почти одновременно расцвели историческая наука, историческая проза; разумеется, и прежде писали о прошлом, но ученый и художник в Древние и Средние века еще трудно разделимы, а вымысел в ту пору затейливо вторгался в исторические публикации.

XIX век основательно развел, разделил историю и художество; и вот уже один из создателей современной исторической прозы – Вальтер Скотт, сочиняя «Роб Роя», сопроводил роман о славном шотландце подробным историческим очерком, где факты, даты выверены и точны: это делалось, очевидно, для того, чтобы читатель знал – автор владеет материалом, «все» знает о своем герое и его эпохе… В самом же романе «Роб Рой» многие факты, даты, обстоятельства переставлены, свободно перемешаны художником, не сомневающимся в своих правах…

15 лет спустя Александр Сергеевич Пушкин подробно, по документам опишет в своей «Истории Пугачева» разные этапы крестьянской войны. Между прочим, он заметит, что 5 мая 1774 года в Уральских горах, близ Магнитной, «пришел к Пугачеву Белобородов с четырьмя тысячами…». После «Истории Пугачева» будет завершена повесть «Капитанская дочка», где Петр Андреевич Гринев попадает в ставку Пугачева зимою 1773 года, во время осады Оренбурга и примерно за полгода до событий у Магнитной. Тем не менее жизни героя угрожает «старичок в голубой ленте», пугачевский фельдмаршал Белобородов. Два соратника крестьянского царя, Хлопуша и Белобородов, ссорятся на глазах Гринева – активно действуют по воле Пушкина, хорошо знавшего, что подобной сцены в то время быть не могло: но уж так нужен был Пушкину старичок в голубой ленте, что волею художника легко и естественно перемещен на несколько месяцев «назад»… Никогда бы Пушкин не позволил себе чего-либо подобного в «Истории Пугачева», «Истории Петра» или других документально-исторических сочинениях; иное дело – «Капитанская дочка» или «Арап Петра Великого»… И разве мог бы автор строгого исторического труда так же лукаво «подделать» эпиграфы, как это случилось в «Капитанской дочке», где 11‐я и 13‐я главы открываются текстами, подписанными «А. Сумароков» и «Княжнин», хотя их сочинил сам Пушкин в стиле Сумарокова и Княжнина?

Так вырабатывались, опытом лучших мастеров, принципы документально-исторического повествования и законы художественного рассказа. Карамзин был еще, по словам Пушкина, «первый наш историк и последний летописец»; вторым, третьим, десятым историкам роль летописца, свободно соединявшего истину с вымыслом, была уже заказана…

А затем историческая наука, историческая проза двинулись по дорогам XIX и XX столетий, тропою Соловьева, Ключевского, лучших советских историков, а также путем Льва Толстого, Тынянова, Алексея Толстого…

Оба метода освоения прошлого друг на друга, конечно, воздействовали, изредка «пересекались»; порою один норовил распространиться за счет другого. Случалось и случается, что художник вторгается в научную сферу. Чаще, однако, люди, воспитанные в духе здравого, научного смысла, требовали и требуют жесткой точности и достоверности не только у науки, но и у историко-художественной прозы. Когда Лев Толстой, отлично знавший свой материал, допустил разные смещения и перестановки при описании реальных исторических лиц и обстоятельств, ему досталось от некоторых читателей «Войны и мира», особенно от престарелых ветеранов 1812 года. В наши дни роман «Смерть Вазир-Мухтара» иногда критикуется так, будто Тынянов представил диссертацию или научный трактат.

Как видим, проблема, в принципе давно решенная, все же продолжает обсуждаться. Это испытал, между прочим, и автор данных строк, который, естественно, рискует говорить о себе только потому, что дело не в нем, не в его работе, а в некоторых общих принципах…

А. Мальгин в своей статье критикует мою книгу «Большой Жанно» именно как произведение документально-исторического жанра. Между тем легко было убедиться, что эта книга (хороша она или плоха) относится к жанру чисто художественному, беллетристическому; это видно по множеству признаков, и прежде всего по основному приему – созданию вымышленного дневника.

Если же исходить из художественного жанра, то нет никакого его «разрушения» (о чем скорбит заглавие статьи). Фраза А. Мальгина, что автор вылепливает «какую-то совсем иную, новую реальность», в этой связи не упрек, а комплимент. Азбучная истина, тысячекратно повторенная во множестве трудов по литературоведению, – что именно создание новой реальности есть важнейшее художественное средство, которым (в случае удачи) может быть достигнута художественная истина.

В другом месте статьи автор не скрывает, что считал бы моим достижением, если б появилась книга, где «осталось бы мало места для вымысла, зато получилось бы – жизнеописание». Здесь все не по адресу: подобные замечания имели бы смысл, если бы речь шла о научных, документально-исторических трудах, где художественная свобода жестко ограничена исторической действительностью. В книге же о Пущине – жанр иной, с другими законами соотношения реальности и вымысла, и мне, всегда работавшему «со стороны документа», было как раз любопытно включить знакомые исторические ситуации в иную систему освоения. Не автору, разумеется, судить, насколько удачно получилась его работа, однако предметом разговора были ведь проблемы не эстетические, а теоретические.

Итак, повесть написана в художественном ключе, отчего все конкретные примеры Мальгина совершенно не примеры.

Случившаяся 20 июля 1858 года пирушка декабристов перенесена в книге на сентябрь того же года, хотя кое-кого из участников в Москве уже не было. В документальной биографии это было бы дурно, в художественной абсолютно нормально. Столь же уязвимо и замечание насчет точной даты появления в Москве друга декабристов Я. Д. Казимирского и другие возражения критика.

Мне крайне любопытно (в каком-то смысле и лестно), что большую часть фактов, «уличающих» романиста, критик взял из моих же сочинений (в основном из строго документальной книги «Пушкин и декабристы»): авторский замысел, законы жанра, следовательно, сомнений вызвать не могли. Сомнению было подвергнуто, таким образом, право на художественный вымысел, на различие методов постижения исторической истины в науке и прозе… Здесь я считаю своим долгом признаться: в моей книге есть еще десятки подобного же рода сознательно сделанных «смещений» сверх тех нескольких, что отмечены в статье «Разрушение жанра». «Но, позвольте, – воскликнет иной читатель, – где предел этого произвола? Эдак, чего доброго, можно разрешить перенесение восстания декабристов в XVIII столетие, а эпохи Петра Великого – в XIII». Отвечаем, опираясь на известную мысль Пушкина: надо быть верным законам, которые сам автор, явно или неявно, себе назначил, над собою признал, законам избранного жанра. В юмористическом, фантастическом ключе можно переносить в «другие века» и самые значительные события; что же касается художественно-реалистического повествования, здесь воспользуемся опытом классика. «В каждом художественном произведении, – писал Алексей Николаевич Толстой, – в том числе – в историческом романе, в исторической повести – мы ценим прежде всего фантазию автора, восстанавливающего по обрывкам документов, дошедших до нас, живую картину эпохи и осмысливающего эту эпоху.

В этом коренное отличие художника от историка и исследователя… Можно ли передвинуть дату? Есть даты, обусловленные логикой исторических событий, диалектикой истории. Эти даты являются как бы узлами истории. А есть даты – случайные, не имеющие значения в развитии исторических событий. С ними можно обращаться, как будет угодно художнику».

Итак, известные «свободы», неадекватность научного и художественного постижения – все это подтверждено многими поколениями литераторов. Иное дело – содержание этих свобод; каждый век вносит здесь нечто новое, границы жанров размываются; то, что считалось когда-то недопустимым, художественно оправдалось или наоборот.

«Законы жанра суровы», – узнаем мы из последнего абзаца статьи А. Мальгина. Спорить здесь не о чем, законы жанра действительно суровы: они требуют прежде всего точных определений – какие законы, какого жанра? Они сопротивляются подмене, когда то или иное сочинение критикуется (или одобряется) не за то, «не по делу».

Проблема научного и художественного не может быть решена раз и навсегда, бесповоротно, и тут полемика полезна. Серьезная полемика, действительно опирающаяся на то, что уже давно сделано и понято[349].

В октябре 1983 года это письмо Эйдельмана поступило в редакцию, но о напечатании речи пока не шло: как видно по фокусу с ответом Олега Михайлова, редакция «Литературной газеты» избрала способ, который должен был отбить у критикуемых всякое желание противостоять газетным приговорам. Это был неожиданный ход, когда на ответ побиваемого готовился еще один удар: «наш ответ на ответ». Подготовка этого «ответа на ответ» требовала времени, почему и наблюдается столь серьезная – в несколько месяцев – дистанция между получением письма и его публикацией с суплементом.

Кроме того, возражения после рассмотрения письма Эйдельмана подал и сам Мальгин, поскольку в силу той ситуации, в которую он сам себя поставил, ему нужно было до конца стоять на своей правоте. Адресованы эти возражения были человеку, который непосредственно занимался осуществлением «редакционных мероприятий», связанных с «критикой» Эйдельмана, – зав. отделом литературоведения С. Д. Селивановой. Она была надежным исполнителем той редакционной политики, которую проводил в газете Ю. П. Изюмов, что подтверждает и ее творческая биография.

Светлана Данииловна Селиванова (род. 1942) – филолог-пушкинист, закончила Московский университет и аспирантуру (диссертация – «К вопросу о проблематике текстологического анализа. (По рукописям Пушкина)» (1977)). Имя героя «Большого Жанно» она знала не понаслышке: в 1981 году в Красноярском книжном издательстве вышел сборник писем и мемуаров Пущина, подготовленный ею к печати (при ближайшем рассмотрении оказывается, что это лишь переработка на основе комментариев С. Я. Штрайха и Я. Л. Левкович)[350]. О том, как Селиванова пришла в «Литгазету», как она там работала, повествует ее коллега Г. Г. Красухин:

В музее Пушкина <на Кропоткинской улице> жена встретила нашу однокурсницу, которая училась у пушкиниста Сергея Михайловича Бонди и музейной своей работой была недовольна.

В газете практически отсутствовал отдел литературоведения: ушли все сотрудники. И я познакомил ее с Евгением Алексеевичем Кривицким, который подбирал людей на освободившиеся места. Кривицкому она понравилась, но, чтобы зачислить в штат, он попросил ее написать какой-нибудь подходящий «Литературке» материал. Однако выяснилось, что писать она не умеет. И я взялся помочь ей. Кривицкому пришлось по душе то, что мы сделали в соавторстве, естественно, под ее именем. В штат она попала. А мне еще долго пришлось учить ее навыкам газетчика, пока она не овладела профессиональными приемами.

Зачем я это делал? С ученицей Бонди хотелось говорить о Пушкине. Она представлялась мне единомышленницей.

Но вскоре оказалось, что занимал ее не столько Пушкин, сколько желание нравиться начальству. Льстить она умела виртуозно. Такого умения я в ней поначалу не предполагал. В университете мы учились в разных группах, дружеских отношений не было.

На посту заведующей отделом литературоведения, который через некоторое время заняла, она стала более открыто, чем прежде, выражать свои симпатии и пристрастия. Вдруг мне открылось, что она завистлива, ущербна, не терпит одаренных людей. Дальше – больше! Прорвалось и то, что она раньше тщательно скрывала – ее антисемитизм. <…>

А в газете, вступив в партию, она вошла в партбюро. Потом стала членом редколлегии. Изюмов, первый заместитель главного редактора, ей покровительствовал – у них были одинаковые взгляды на происходящее. <…> Сколько талантов избивали с энергичной помощью человека, которого я привел в газету! Сколько бездарей хвалили с ее благословения![351]

Ю. П. Изюмов (1932–2021), журналист по образованию, был вполне традиционным для послевоенной эпохи работником идеологического фронта, сделавшим неплохую карьеру: уже в 1957‐м он занимал номенклатурную должность зам. главного редактора «Московского комсомольца», затем работал в других изданиях на том же важном посту, а в 1970 году стал помощником главного коммуниста Москвы В. В. Гришина и занимал это место десять лет; в 1980 году пересел в кресло первого заместителя главного редактора «Литературной газеты». Личные отношения, сложившиеся у него с Селивановой, давали отделу литературоведения довольно широкую свободу действий, потому что для решения серьезных вопросов, наподобие критики Михайлова и Эйдельмана, надлежало испрашивать мнения Ю. П. Изюмова. И если в обычной своей иерархической последовательности Селивановой нужно было преодолеть ступени в лице зав. отделом русской литературы и члена редколлегии Ф. А. Чапчахова, затем зам. главного редактора и куратора первой тетрадки Е. А. Кривицкого, и только после этого дойти до первого зама главного, то личные отношения с Ю. П. Изюмовым позволяли ей прыгать даже не через голову начальства, а сразу через две[352].

Изюмов добился новой штатной ставки в редколлегии, которую она заняла. Уже Кривицкий, как мне говорили, стал чувствовать себя неуютно: Изюмов вел дело к замене его Селивановой, но грянула перестройка, и на посту главного редактора оказался Бурлацкий, который терпеть не мог Изюмова и немедленно от него избавился.

А Селиванова осталась идейной коммунисткой. Окружала себя так называемыми «бондаревцами», то есть соратниками одиозного секретаря СП РСФСР Юрия Бондарева. <…> Она вместе с Прохановым выпустила первый номер новой газеты «День», где напечатала на редкость косноязычное открытое письмо Бурлацкому.

Мне кажется, что ее косноязычие решило дело: главным редактором «Дня» назначили Проханова. А Селиванову Бондарев утвердил первым заместителем главного редактора журнала «Москва».

Там она проработала не слишком долго. Феликс Кузнецов, тогдашний директор ИМЛИ, в любви к которому признавался член Политбюро Егор Кузьмич Лигачев, предложил ей ставку научного сотрудника. И она ее взяла[353].

Вернемся к тому письму, которое Селивановой направил Мальгин, прямой ее подчиненный по работе в редакции и порученец по данному делу. Этот «ответ Эйдельману» был важен еще и потому, что ей и Изюмову нужно было иметь под рукой тезисы, которые можно противопоставить сторонникам Эйдельмана на любом уровне – от коллег по редакции до ЦК.

С. Д. Селивановой

Ознакомившись с возражениями Н. Эйдельмана по поводу моей статьи, считаю нужным обратить Ваше внимание на следующее.

Н. Эйдельман пишет: «„Большой Жанно“ написан в художественном ключе; отчего все конкретные примеры Мальгина – совершенно не примеры». Ключ ключом, но дело Эйдельман все-таки имеет с историей, книгу пишет на историческом материале; в отличие от «Капитанской дочки» и «Войны и мира» (это важно!), все герои в его повести – невымышленные (даже слуги Пущина и Пушкина названы подлинными именами и носят черты вполне реальных, когда-то живших людей); к жанру документально-исторической прозы повесть Эйдельмана позволяют отнести также объем и характер привлеченных документов (так, он почти полностью приводит подлинный дневник М. Корфа, опубликованный впервые в журнале «Знание – сила» в 1976 г.).

Эйдельман пытается оправдать свои «искажения» и «смещения» тем, что они-де выполняют художественную функцию. Позволю себе с этим не согласиться. Для иллюстрации возьмем события на Сенатской площади.

К унтер-офицеру Луцкому, посланному декабристами в заградительную цепь, подъезжает Милорадович и говорит: «Что ты, мальчишка, делаешь?» На что Луцкий (это отражено во многих источниках, в частности в следственном деле Луцкого, и скрупулезно воспроизведено М. В. Нечкиной) называет Милорадовича изменником и кричит: «Куда девали шефа нашего полка?» Шефом Московского полка был, как известно, великий князь Михаил Павлович (декабристы в этом полку вели агитацию не столько именем Константина, как в других, сколько именем Михаила, которого якобы задержали в Варшаве по распоряжению Николая), поэтому вопрос Луцкого был закономерен. Что же кричит Луцкий у Эйдельмана? Милорадович: «Что ты, мальчишка, делаешь?» Луцкий: «Где наш Константин? Куда вы его дели?..»

Какую такую художественную функцию выполняет в данном случае сия замена? Возможно, это и мелочь, но с Михаилом Павловичем связан и иной, более серьезный случай.

Николай посылал «уговаривать» декабристов разных людей. Дошла очередь и до Михаила Павловича. К этому времени к Московскому полку, выстроившемуся в каре (это важно!), присоединились лейб-гренадеры и гвардейский морской экипаж, что увеличило силы восставших более чем вчетверо. Морской экипаж не влился в каре, а построился отдельно – «колонной к атаке». Трусливый Михаил, как справедливо пишет М. В. Нечкина, «обращался не к каре, с которым только что вел переговоры митрополит, а к матросам» (об этом пишут в воспоминаниях и Михаил, и Николай), «хотя, конечно, ему, как шефу Московского полка, надлежало бы проехать дальше – к московцам». По свидетельству А. Бестужева, речи Михаила заглушались говором восставших солдат, а Бутенев уверял, что Михаил Павлович вообще не подъезжал к восставшим и никаких переговоров не вел. Появись Михаил перед московцами, которых декабристы уверяли в том, что он арестован в Варшаве, обратись он к «своему» полку, и еще неизвестно, чем бы все кончилось… У Эйдельмана с удивлением читаем, что, во-первых, Михаил приехал «уговаривать» до митрополита Серафима (на самом деле – сразу после него), а во-вторых, он «подъехал к нашему каре» (на самом деле – не был у каре!).

Таких «мелочей» в книге Эйдельмана тьма (какую такую художественную функцию они выполняют?). О крупных, концептуальных, вещах я написал в статье. Все это вместе и побудило написать: «Все смешалось, сместилось, передвинулось, факты и лица приобрели уже некий условный характер, и из них, похоже, лепили какую-то совсем иную, новую, реальность». Эйдельман считает эти слова «не упреком, а комплиментом», что ж, дело его. Но, может быть, ему удастся объяснить, почему декабристы у него говорят порой на совершенно «урловом» жаргоне («скостили» и проч.), а Пущин цитирует Шекспира («Нет повести печальнее на свете…») по переводу, который в то время еще не был написан? Конечно, вместо ответа он может повторить все то же: «надо быть верным законам, которые сам автор… себе назначил, над собою признал». Или еще раз заявить: «то, что для автора статьи безусловно плохо, на самом деле бывает и прекрасным».

Н. Эйдельман увидел в моей статье «личности» (см. последний абзац его статьи). Он не пожелал заметить, что дань его таланту в ней все же отдается: он и «автор многих исследований о декабристской эпохе, каждая книга которого встречается читателем с неизменным интересом», и «признанный знаток эпохи и автор ряда пушкиноведческих открытий», и «талантливый и заслуженно популярный автор»… Не заметить этого в статье – значит допустить явную передержку.

Впрочем, что касается передержек, то их в статье Эйдельмана предостаточно. Он, например, пишет: «Мне крайне любопытно (в каком-то смысле и лестно), что бóльшую часть фактов, „уличающих“ романиста, критик взял из моих же сочинений (в основном из строго документальной книги „Пушкин и декабристы“)…» На самом деле из сочинений Эйдельмана был взят лишь один «уличающий» факт: а именно процитированное мной письмо Пущина Оболенскому. Письмо это хранится в Пушкинском доме (ф. 606, № 18, л. 142) и действительно частично приведено в книге Эйдельмана «Пушкин и декабристы», на что я честно и сослался. Остальные «уличающие» факты взяты из опубликованной переписки декабристов, из писем Пущина и его «Записок о Пушкине», из сообщений Житомирской в Записках рукописного отдела Библиотеки им. Ленина, из работ Нечкиной и т. д. По письмам Пущина легко устанавливается, например, что в сентябре – октябре 1858 г. он совершал вояж, как я пишу, «в Тулу, Калугу и Петербург, посещая обосновавшихся там „прощенных“ декабристов». Об этом вояже пишет и Эйдельман («Пушкин и декабристы»), да только порядок посещения Пущиным этих городов напутал: у него тот сначала отправляется в Калугу. О каком же «использовании» сочинений Эйдельмана идет речь?

Статья Эйдельмана может показаться убедительной и заслуживающей сочувствия только несведущему, не знакомому с существом вопроса читателю. Поэтому мне кажется полезным довести – в той или иной форме – до сведения такого читателя не только аргументы Эйдельмана, но и мои возражения ему.

А. Мальгин[354].

В целом ответ Мальгина, за небольшим исключением, касается именно жанра. Современники же были тогда на стороне Эйдельмана:

…иные события при воссоздании судьбы могут и преобразиться в соответствии с авторским замыслом, невзирая на протесты А. Мальгина. Со всякими «можно» и «нельзя» в литературной критике вообще лучше не торопиться, полезнее семь раз отмерить, сообразуясь не с одной книгой, но с укоренившейся практикой, с обилием прецедентов писательских удач. <…> Уверять, будто включение в текст персонажа с вымышленной фамилией лишает книгу принадлежности к документальной прозе, неразумно. Такие персонажи присутствуют и в исторических романах, и в биографических повестях, и в очерках, и в репортажах, и в эссе. Даже в мемуарах мелькают фигуры с измененными именами…[355]

Рассуждения Эйдельмана в области теории литературы также показались далекими от истины:

Но когда Эйдельман, отвечая А. Мальгину, отрицает разницу между документально-художественным повествованием и романом, в каноническом понимании, настаивает на праве, сообразуясь с законами, принятыми над собой авторами, творить «новую реальность», он впадает в другую крайность. В исторической романистике действуют законы, не зависящие от авторских желаний, целей, именно они прежде всего определяют новую реальность, которая по сути является восстановлением реальности, некогда отлившейся в определенные жизненные формы[356].

Однако Мальгин, как можно видеть по его письму Селивановой, в целом хотя и настаивает на жанровых и фактических несоответствиях, считает эти аргументы не столь сильными в борьбе с таким противником, как Эйдельман. И он идет дальше: выходит за рамки собственно литературы и отступлений от исторической правды, пытаясь выдвигать тяжкие обвинения уже этического свойства. Речь идет о пассаже, что-де «может быть, ему удастся объяснить, почему декабристы у него говорят порой на совершенно „урловом“ жаргоне („скостили“ и проч.)».

Конечно, порой герои Эйдельмана, общаясь между собой, не всегда употребляют исключительно высокий штиль, но уж точно даже близко не могут подойти к тому, что знаток языка А. Мальгин называет «урловым» жаргоном. Да и само слово «урловой», взятое из русского арго, подчеркнуто нелитературное даже в кавычках, режет глаз на фоне остальных претензий критика. Особенно это удивительно потому, что слово «скостить», может быть, и имело в той среде, где обращаются знатоки «урлового» жаргона, какое-то значение, но для русского языка XIX века это всего лишь глагол, хотя бы и просторечный, но общеупотребительный (несов. «скащивать»): в 1858 году Отделение русского языка и словесности Академии наук не постеснялось внести его в «Дополнение к опыту областного словаря»: «Скостить, сложить на счетах долой одну или несколько косточек, вычесть»[357], а словарь Даля включает его без всяких ремарок как полноправный глагол живого великорусского языка: «Скостить, скащивать что, скидывать со счетов, с костей»[358].

Впрочем, начало положено: не имея достаточных аргументов, чтобы одолеть Эйдельмана на поле жанра «Большого Жанно», критики будут тщательно искать «грязное белье», ревизуя даже раннее творчество Эйдельмана. Тем более что появляется целый отряд доброхотов писателя, которые сочли кампанию по борьбе с отступлениями от исторической правды поводом для сведения своих счетов.

В этой связи важно отметить, что если первоначальные критические статьи этой кампании писались по заказу редакций, как это было с текстами Т. Толстой или А. Мальгина, то тексты в жанре «ответа на ответ» формировались из материалов и писем тех, кто сам, добровольно желал быть услышанным. А поскольку резонансные публикации «Литературной газеты» приводили к потоку писем читателей, порой вполне квалифицированных или же ангажированных, то можно было выбирать авторов, помогать им, полировать «ответ на ответ» до блеска.

И с автором, который откликнулся на полемику Эйдельмана с Мальгиным, редакции откровенно повезло, потому что никакой пропагандист не смог бы устроить столь оглушительного действа, какое в рамках борьбы с отступлениями от исторической правды организовал этот маститый читатель.

О слоге Натана Эйдельмана

Откровенный поклеп Мальгина, умышленный или по безграмотности, на слог Эйдельмана-писателя оказался не единственным. При этом мы, конечно, могли бы допустить, что нежелание обратиться к словарям русского языка есть свойство литературного критика, хотя речь скорее о надежде на собственные знания, увы, не слишком глубокие. Однако это пример не единичный и, в общем-то, довольно безобидный по сравнению с тем, который тиражируется ныне.

Уже в начале XXI века еще один литературный критик (тоже, впрочем, без филологического образования) нелицеприятно высказывался о языке писателя. Но преподнес это не как свой вывод, а ссылался на великих. И эта апелляция превращала обвинение в фундированное и практически неопровержимое: в «Материалах к словарю русских писателей XX века» В. В. Огрызко в предельно краткой словарной статье об Эйдельмане добрую половину (перед упоминанием переписки писателя с В. П. Астафьевым) представляет следующий пассаж:

Отдавая должное Эйдельману как историку, далеко не все либералы были в восторге от его писательского дара. Л. Чуковская в одном из писем еще в 1981 году призналась Д. Самойлову: «Эйдельмана я читать не могу. Он языка не знает, возраста слов не чувствует. Цитаты из документов начала XIX века совершенно противоречат одесскому жаргону самого автора. Книгу о тончайшем стилисте Лунине я не могла читать (вопреки восторгам „всех“). Эйдельман прекрасный исследователь и ужасный писатель» («Знамя», 2003, № 5)[359].

Многое в этой словарной статье необычно: не только неверная сноска на источник (цитата напечатана в № 6); не только список сочинений Н. Я. Эйдельмана, в котором всего шесть названий книг, изданных с 1966 по 2000 год (то есть в несколько раз меньше, чем было напечатано в действительности); не только странная ремарка «еще в 1981 году» (первая книга Эйдельмана вышла в 1963‐м)…

Впрочем, к 2010 году, к очередной итерации, В. В. Огрызко эту биографическую справку серьезно отредактировал:

Много лет прославлял декабристов, умалчивая их истинную роль в истории и ни слова не говоря об их связи с масонами, либеральные круги создали ему славу великого историка и замечательного писателя (хотя против этого решительно возражал Давид Самойлов, утверждавший, что Эйдельман «языка не знает и возраста слов не чувствует»)[360].

Так кто же все-таки был недоволен языком этого писателя: Лидия Чуковская или Давид Самойлов? Впрочем, для памяти Эйдельмана неприятны оба варианта. Однако суть не в том, кто это сказал, а то, что у такого хлесткого высказывания мог быть контекст. И мы просим прощения у читателя за отступление, но вернем цитату, вырванную В. В. Огрызко, в круг ее источника – в переписку Л. Чуковской и Д. Самойлова: колоритную и искреннюю, пристрастную и категоричную, в которой обсуждались не только сочинения Натана Яковлевича. Несколько примеров из этого эпистолярия позволяют взглянуть на слова о языке Эйдельмана безотносительно того, кому из корреспондентов эта оценка принадлежит, совсем иначе.

«Вы мне рекомендовали Распутина. Мне многие рекомендовали Распутина, но именно Ваше слово подвигло меня на чтение. Правда, „Матёру“ мне не достали. Но „Живи и помни!“ я – из‐за Вас! – одолела. Жива осталась, помнить не буду. Да ведь это морковный кофе, фальшивка, с приправой дешевой достоевщины, неужели Вам это нравится? Я никогда не была на Ангаре, но чуть не на каждой странице мне хотелось кричать „Не верю! не верю!“ – по Станиславскому. <…> А синтаксис вялый, безмускульный, боборыкинский…» и т. д. (Л. Чуковская, 24 июля 1977)[361].

«Я решила ни в коем случае не читать двух книг: воспоминаний Ивинской и воспоминаний Катаева. (С меня хватит Надежды Яковлевны Мандельштам.) Но читателям „интересно“» (Л. Чуковская, 26 июля 1978) – «А вот Ивинскую я бы почитал. Она ведь дура. А Н. Я. Мандельштам и Катаев умные. В дураках правды больше» (Д. Самойлов, 1 августа 1978)[362].

«Читаю (правда, медленно) разные книжки. Перечитал рассказы Замятина. „Серебряный голубь“ Андрея Белого. Многое от него в нашей прозе пошло. Он как-то загнул линию Лескова и приспособил к XX веку. Пильняк и проза 20‐х годов чуть не вся от него. И все же последней симпатии к Белому у меня нет. К тому же читаю „Гамаюн“ – книгу В. Орлова о Блоке, где Белый довольно противный. „Гамаюн“ читается хорошо и вообще нужна такая читабельная биография Блока» (Д. Самойлов, июль 1980). – «Андрея Белого я не перечитывала лет 20, и не тянет… Я никогда его не любила. Вы правы: от него пошла проза 20‐х гг., Пильняк и др.; всё так; но я ведь читатель, а не исследователь, я и Пильняка не люблю, пусть каждый идет от кого хочет, мне не легче. Удивляюсь Вам, что Вы в силах читать „Гамаюн“ – мне кажется, это такое нестерпимое опошление Блока и такое наглое со стороны Орлова обворовывание других авторов – напр., К. Чуковского, чью „Книгу об Александре Блоке“ я люблю. Действительно, Орлов читабелен – но не для меня» (Л. Чуковская, 26 июля 1980). – «„Гамаюн“ популярная книга, к тому же полубеллетристика. Так что в ней возможны и раскавыченные цитаты. Конечно, для людей, хорошо знающих Блока, интересней будет „Литнаследство“. Но многие ли до него доберутся, и всем ли оно будет понятно? Я продолжаю считать, что „Гамаюн“ – хорошая и полезная популярная книга» (Д. Самойлов, начало августа 1980)[363].

«В „Новом мире“ чудная проза Пастернака и преотвратная – Вашего соседа <В. П. Катаева>» (Д. Самойлов, начало августа 1980). – «Катаева я уж давно не читаю. Даже когда он не лжет, не клевещет и не антисемитничает (и не исключает меня из Союза), он – мертв. Этакий очень талантливый мертвец. Зачем его читать? Я к нему вполне равнодушна, пусть хоть на голову станет – не оглянусь» (Л. Чуковская, 9 августа 1980)[364].

«Читаю (очень медленно) два тома „Воспоминаний об Александре Блоке“. Любовь Дмитриевна ужасна даже и в препарированном виде; Пяст бездарен; Белый – вдохновенно-невыносим, но кое-что все-таки интересно и важно…» (Л. Чуковская, 4 февраля 1981). – «Еще читал двухтомник воспоминаний о Блоке, из которых следует, что человек он был страшноватый. Очень противно пишет о себе Л. Д. Менделеева» (Д. Самойлов, середина февраля 1981). – «Ну что Вы можете знать о том, как противно пишет о себе Л. Д. Менделеева! Вы читаете ее воспоминания в препарированном виде. Кусочки, отрывки, да еще сглаженные. Я же читала подлинник во всей красе. Самовлюбленная пошлая дура, потаскуха с „исканиями“. „Когда он вошел, я лежала на диване, прикрытая только своими роскошными волосами“. Перед этим – описание ковра, на фоне которого перламутровым блеском сияет ее тело. Меня не похабство удручает, а самодовольство и безвкусие. Блока она третирует. Главный пафос жизни – чтоб не смели смотреть на нее как на „жену Блока“; она – самостоятельная величина в искусстве» (Л. Чуковская, 27 февраля 1981)[365].

«Читаю „Материалы и исследования о Блоке“ (изд. „Наука“). Много интересного. Непонятно, как такой дурной поэт, как Городецкий, мог привлекать и интересовать? Или я ошибаюсь, но и „Ярь“ его плоха. А может, так вообще бывает в поэзии. Ведь интересуются же Вознесенским. А он совсем пустой. Есть и еще соображение: при нынешних раскладах он все же лучше, чем, например, Куняев» (Д. Самойлов, начало июля 1981). – «Городецкий – совсем мелкий поэт, в старости к тому же – мелкий прохвост. Но письма его умнее и тоньше, чем я полагала… Воспоминания подлой бабы, Книпович, тоже лучше, чем я ждала» (Л. Чуковская, 11 июля 1981)[366].

И наконец:

«О языке. Вы совершенно правы: не требуется писать сплошь на языке того времени, которое изображено; нужен только знак. Это верно! Однако в пьесе о 1916 годе не должны встречаться ультравульгарные выражения другого – нашего времени („Она так переживает!“). Знаки должны быть вкраплены в никакую, в нейтральную речь, а не в противоположную. Вот Вам примеры: книга Ходасевича о Державине написана отнюдь не на языке XVIII века; однако края авторского текста легко срастаются с цитатами из документов того века. А Эйдельмана я читать не могу. Он языка не знает, возраста слов не чувствует. Цитаты из документов начала XIX века совершенно противоречат одесскому жаргону самого автора. Книгу о тончайшем стилисте Лунине я не могла читать (вопреки восторгам „всех“). Эйдельман прекрасный исследователь и ужасный писатель» (Л. Чуковская, 14 сентября 1981)[367]. – «Прочитал две книжки Н. Эйдельмана – „Грань веков“, об убийстве Павла I, книгу о Пущине и еще часть романа Ю. Давыдова <„Две связки писем“> о Германе Лопатине. Книги эти читал по обязанностям дружбы, но написаны они по-разному интересно, стоило тратить зрение» (Д. Самойлов, конец октября 1982)[368].

Завершим же цитатой из дневниковых записей Д. Самойлова:

В одночасье скончался Натан Эйдельман. Жалко его, больно. Опустело еще одно важное место.

Я знал его более четверти века. Высоко ценю «Лунина», написанного с блеском и талантом. Мы неизменно были дружественны и уважительны друг к другу. Встречались редко. Но всегда было ощущение, что где-то есть Эйдельман, энергичный аккумулятор и генератор идей, столь важных для нашего общества (1 декабря 1989)[369].

Серебряный камень

Одним из читателей, откликнувшихся на статью «Подмена жанра» письмом в редакцию, оказался Илья Самойлович Зильберштейн (1905–1988). Имя его тогда было знаменито не только в связи с серией «Литературное наследство», одним из создателей которой был ученый, но и в связи с его общественной позицией – пропагандиста русской культуры, возвратившего из‐за границы в государственные собрания значительное число произведений русского искусства и архивных документов. Не последним была и его слава как крупнейшего коллекционера эпохи, чье собрание в 1973 году было представлено в ГМИИ им. А. С. Пушкина, а вскоре – в 1985 году – подарено государству и заложило основу музея личных коллекций ГМИИ.

Главной книгой И. С. Зильберштейна стала монография «Художник-декабрист Николай Бестужев», которая хотя и не была единственной сольной работой ученого, но именно в нее Илья Самойлович вложил немало сил, собрав сторицей множество плодов: сперва она была опубликована в качестве полутома издания «Декабристы-литераторы» в серии «Литературное наследство» (1956), на основании этой публикации 12 апреля 1957 года И. С. Зильберштейн защитил диссертацию «Николай Бестужев и его живописное наследие», став доктором искусствоведения (кандидатом филологических наук он был с 1943‐го); в 1977 году вышло переработанное иллюстрированное издание, за которое автор получил Государственную премию СССР 1979 года, а в год смерти ученого вышло третье, дополненное, издание.

Впрочем, много популярнее были сборники документов, подготовленные им в соавторстве: посвященные Александру Бенуа (с А. Н. Савиновым), Константину Коровину и Валентину Серову (с В. А. Самковым). Два тома издания «Художественное наследство» (1948, 1949), которыми этот проект и закончился, были посвящены И. Е. Репину и осуществлены совместно с И. Э. Грабарем[370]. В широких кругах читающей публики И. С. Зильберштейн прославился прежде всего благодаря своим «Парижским находкам» – циклу статей, которые печатались на протяжении многих лет в самом популярном в СССР журнале «Огонек»; основу этих статей составили впечатления, разыскания и находки трех поездок ученого во Францию. Если же вернуться к литературоведению, то здесь Илья Самойлович был без преувеличения одним из организаторов науки (в положительном смысле этого советского штампа), а тома «Литературного наследства», до сих пор выходящие в свет, есть несомненное тому свидетельство. В целом же это была личность уникальная и по масштабу деятельности, и по ее результатам. Приведем довольно емкое мнение о нем А. Ю. Галушкина (1960–2014), руководившего в последнее пятилетие своей жизни «Литературным наследством»:

Невероятной энергии и целеустремленности <человек>. Думаю, это были доминантные черты его личности. В этом маленького роста человеке, глубоко и серьезно больном (в молодости – туберкулез, потом – диабет, сопровождавший его всю жизнь, болезнь Паркинсона в старости…), словно сидела сжатая пружина, которой он давал распрямиться, когда это было необходимо. И тогда, кажется, его никто не мог остановить. Он шел на все ради достижения своей цели. Работал Зильберштейн не менее десяти часов в сутки, на отдыхе скучал, не любил разговаривать на нерабочие темы. <…>

Зильберштейн относился к людям очень производственно. Если кто-то из коллег оказывался в беде – будь то тюрьма, лагерь, больница и пр., – он мог сделать все, чтобы вернуть его «в строй». Как только положение исправлялось, он начинал видеть в человеке только автора, который никак не может сдать необходимый материал.

Другая его сторона – вспыльчивость и резкость, непредсказуемость в поступках, которая часто вредила делу, порой – безапелляционность в суждениях, эгоцентризм, над которым, впрочем, он сам подшучивал. Характер не легкий, врагов он находил себе так же быстро, как и друзей[371].

Именно личные качества Ильи Самойловича и сыграли свою роковую роль в нашем сюжете. Это произошло в тот момент, когда он, как и три миллиона читателей «Литературной газеты», прочитал статью А. Мальгина. И счел высказанные критические замечания «недостаточными», «так как речь в данном случае идет не просто об искажении истины, но и о развязности в изображении Пушкина и его окружения». Как мы видим по материалам архива Зильберштейна, он сам занялся написанием статьи и делал это с большой внутренней энергией. Свою вовлеченность он объяснял близким тем, что был обижен вольным обращением с биографией его любимого героя – Николая Бестужева[372].

«О необходимости своевременного критического разбора некоторых литературоведческих произведений говорил в своем выступлении И. Зильберштейн» уже в ноябре, выступая перед московскими литераторами[373]. Это были не просто слова – он сам в это время работал над текстом статьи против Эйдельмана.

Можно привести массу метафор, которые бы ярко обрисовали то, что испытали С. Селиванова и редакция «Литгазеты», когда такой человек, как Зильберштейн – уважаемый, заслуженный, ортодоксальный, резкий, наконец, сам еврей, – проявил инициативу и выступил с предложением написать свою реплику для этой полемики с обвинениями Эйдельмана. Конечно, Зильберштейн был верным читателем газеты, а некогда даже получил премию «Литературной газеты» 1972 года «за активное творческое участие» в работе этого печатного органа[374], однако то было давно. Селиванова не просто согласилась – она снабдила Илью Самойловича всеми возможными материалами, которыми только могла обеспечить. В конверт с этими материалами было вложено ее письмо от 5 ноября, накануне красного дня календаря:

Глубокоуважаемый Илья Самойлович!

Высылаем Вам, как и договорились, статью Н. Эйдельмана, публикацию А. Мальгина. Прилагаем также (для сведения) записку А. Мальгина в отдел. Возможно, она Вам пригодится в работе.

Еще раз позвольте Вас поблагодарить за решение написать нам. Хотелось бы, чтобы Ваш ответ Н. Эйдельману не превышал объема его статьи (из соображений «газетности»).

Всего самого-самого доброго!

И сердечные поздравления по случаю праздника!

С почтением

С. Селиванова[375].

На этом письме Селиванова оставила свои номера телефонов – рабочий и домашний; ниже рукой И. С. Зильберштейна надписаны рабочий и домашний телефоны А. В. Мальгина. Также имеется там запись Зильберштейна о дополнительных материалах, необходимых ему для написания статьи, в том числе указано: «Заказать украинский журнал» и «X т. „Пушкин исследования и материалы“». Последнее будет иметь особые последствия для нашей истории.

Одиннадцатого января 1984 года «Литературная газета» поместила на одной полосе две большие статьи. Первая – Натана Эйдельмана с заглавием «Подмена жанра…». Многоточия не было в присланной автором версии: оно понадобилось для связки со второй – «ответом на ответ» – статьей Ильи Зильберштейна «Подмена сути!».

Редакция же сообщала читателям:

В № 38 за 1983 год была опубликована статья А. Мальгина «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе». Н. Эйдельман, автор книги «Большой Жанно», подвергшейся в статье критике, не согласился с высказанными в ней суждениями и прислал свою статью. Решив предложить статью Н. Эйдельмана вниманию читателей, мы попросили прокомментировать ее одного из старейших советских литературоведов И. С. Зильберштейна.

Подмена сути!

«Художество требует еще

гораздо больше точности…

чем наука…»

Эти слова написал 75 лет назад Лев Николаевич Толстой. Именно такой меркой я хотел бы прежде всего оценивать книгу Натана Эйдельмана «Большой Жанно. Повесть об Иване Пущине». Это важно еще и потому, что автор в своем письме в ЛГ неоднократно относит свое сочинение к разряду «художества», подчеркивает, что книга написана «в художественном ключе». «История» и «художество», по мнению Н. Эйдельмана, разделены, развиваются по своим законам, ни в чем почти не соприкасаются.

Пятнадцать лет Политиздат выпускает превосходную серию «Пламенные революционеры». Уже вышло свыше ста книг этой серии. Подавляющее их большинство – это историко-художественные биографии, в которых последовательно рассказывается о жизненном пути и свершениях замечательных людей революционной когорты. Этим книгам обеспечен огромный читательский интерес. К сожалению, повесть о декабристе Пущине никак не может быть отнесена к лучшим книгам этой серии.

В статье Андрея Мальгина «Разрушение жанра» отмечены лишь некоторые недостатки, имеющиеся в повести Н. Эйдельмана. Перечень их можно продолжать и продолжать. Особенно огорчает то, что в книге обнаруживаются пассажи, заполнившие в ней десятки страниц, но к реальной биографии Пущина ни малейшего отношения не имеющие.

Вот, к примеру, глава «О Ростовцеве». В ней 26 страниц (стр. 174–199), ни одна из них ничего в биографии Пущина не разъясняет. Более того: Пущин и Ростовцев не были, по-видимому, знакомы. Возможно, что Ростовцев, предавший декабристов за два дня до восстания, а в дальнейшем сделавший блестящую карьеру, и заслуживал внимания в четырех-пяти строках, но зачем уделять ему столько места в книге о почти никак с ним не соприкасавшемся Пущине? Разгадка, думается, такова: историк Н. Эйдельман накопил о Ростовцеве некоторый материал и решил пустить его «в дело». Только получилось совсем некстати.

Мне представляется абсолютно ненужным и другой пространный раздел, озаглавленный «Любовь Николая Бестужева». Предваряет свой рассказ Н. Эйдельман такими словами, вложенными в уста Пущина: «Немногие знали его (Бестужева. – И. З.) тайну; сейчас кроме родных, может быть, я один остался посвященный». Сам Эйдельман, замечу кстати, оказался «посвящен» в эту тайну, прочитав мою книгу «Художник-декабрист Николай Бестужев», точнее, ее десятую главу «Л. И. Степовая и ее роль в жизни Николая Бестужева. – Читинский портрет Л. И. Степовой, исполненный по памяти (1828 год)». Опубликованные мною впервые материалы дословно использованы Эйдельманом в его повести. Конечно, мне как исследователю лестно, что плоды моего труда не пропали даром, однако так и не ясно: зачем, ради какой цели автор повести о Пущине ими воспользовался?

Можно привести и другие примеры весьма странного отношения историка Н. Эйдельмана к исследователям, впервые опубликовавшим выявленные ими архивные материалы.

В 1971 году в № 9 киевского журнала «Радянське лiтературознавство» С. К. Кравченко напечатала статью «М. Ю. Лермонтов у листах P. I. Дорохова i Л. С. Пушкiна», в которой опубликовала отысканные ею в Центральном государственном историческом архиве УССР письма современников Лермонтова. Спустя три года Н. Эйдельман публикует в одной московской газете статью, в которой перепечатывает находку С. К. Кравченко, ни словом не вспомнив украинскую исследовательницу. И вот уже в недавно вышедшем десятом томе издания «Пушкин. Исследования и материалы» (Л., 1982, стр. 327) за Н. Эйдельманом закрепляется честь первооткрывателя этого документа. Вот в какое нелепое положение может поставить себя человек, не выполняющий требований научной этики.

Действительно, по свидетельству Михаила Бестужева, его брат Николай сохранил до конца жизни «любовь к единственно им любезной женщине», «которая имела такое сильное влияние на его жизнь до самой смерти гражданской». Однако сам Пущин не только не был знаком с Л. И. Степовой, но и вряд ли догадывался о ее существовании: Н. Бестужев о своих горестных думах не всем рассказывал. Тем не менее в повесть введены очередные 26 (стр. 264–290) «чужеродных» страниц, которые сообщают о вещах, ставших к настоящему времени достаточно известными. Впрочем, Эйдельман и сюда ввел свою ни на чем не основанную «новацию»: все три дочери замужней Л. И. Степовой, которая, кстати сказать, была на восемь лет старше Николая Бестужева, – это оказывается, его, Бестужева, собственные дочери. Все три – на меньшее Эйдельман не согласен.

А. Мальгин верно отмечает, что И. И. Пущин никогда не встречался с Н. Н. Ланской (Гончаровой) и в своих воспоминаниях сказал лишь несколько слов по поводу женитьбы Пушкина. Таковы факты. Тем не менее Н. Эйдельман решает «познакомить» с ней своего героя. И вот в повести появляется целая глава «24 октября 1858-го. Наталья Николаевна». Появляется лишь для того, чтобы автор сумел выразить о ней (устами героя!) свои суждения. Критические замечания А. Мальгина я все же считаю недостаточными, так как речь в данном случае идет не просто об искажении истины, но и о развязности в изображении Пушкина и его окружения.

Вот в интерпретации Н. Эйдельмана «мнение» Пущина о женитьбе поэта: «…не следовало ему, ох, не следовало жениться: сам себя закапканил… Если уж жениться, то как я – по отбытии каторги, неважно какой – сибирской или житейской». Далее не лучше. Декабрист по воле Эйдельмана вещает: «Эх, друг Александр Сергеевич, – и ты был бы гораздо умней, если бы венчался не в 31‐м, а хотя бы в 41‐м году. И был бы счастлив, как я – с Натальей Дмитриевной моей». И еще: «…повторяю, жениться вообще такому человеку, как Пушкин, не следовало – но если уж решился – аминь!»

Как же относится Пущин Эйдельмана к Наталье Николаевне? А вот как: «Она любила мужа, и немало. А надо бы еще сильнее. И вот эта малая, тончайшая разница между тем, что есть, и тем, что надо – она, в тихие дни как бы и незаметна (хотя тоже не совсем так), а вот пришла беда – выказалось равнодушие». И завершается эта ничего общего с действительностью не имеющая характеристика четырежды повторенным на одной и той же странице словом: «губила».

Увлеченный своей идеей, Н. Эйдельман уже не замечает, не хочет замечать, что герой, от лица которого ведется повествование, слов этих сказать не мог хотя бы потому, что они не совпадали с его образом мыслей. Вот куда привела автора ложно понимаемая «художественность». К подмене сути.

В 1890 году, спустя 30 (!) лет после кончины Пущина, было опубликовано письмо Н. И. Павлищева (мужа сестры великого поэта), где имеется такая фраза о Пушкине: «Он искал смерти, умер с радостию, а потому был бы несчастлив, если б остался жив». Нелепость этого утверждения настолько очевидна, что не стоит на ней останавливаться (чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с превосходным исследованием П. Е. Щеголева «Дуэль и смерть Пушкина»). Автор повести не только заставляет Пущина процитировать кощунственные слова Павлищева, но и, лишь с некоторыми оговорками, присоединиться к ним. Как можно распространять такое чудовищное утверждение, да еще в массовом издании?

Весьма огорчает и пристрастие Н. Эйдельмана ко всякого рода скабрезностям. Если, например, заходит в мнимом дневнике Пущина речь о поэте А. А. Дельвиге, то он прежде всего характеризуется такими словами: «…Дельвиг тютькается с младой супругой». Но это лишь цветочки по сравнению с тем, что пишет Эйдельман (повторю: устами Пущина!) о якобы имевшем место знакомстве декабриста с А. Ф. Закревской, женой московского генерал-губернатора, которой Пушкин посвятил три стихотворения. «Запись Пущиным» этой беседы начинается словами: «Мне Александр Сергеевич сказывал про вас…» А затем сразу: «А. Ф. повествует о любовной интриге ее с Пушкиным». Завершается же в интерпретации Н. Эйдельмана «беседа» Пущина со словоохотливой Закревской таким ее «сообщением»:

«Отпевали Пушкина 1 февраля 1837 года с утра в Конюшенной церкви, а мы там заперлись с вечера: десять дам и девиц – более никого… Ну, я и начала рассказывать о покойном свое: как понимаете, весьма интимное. Я в ту пору любила все выставлять как есть, и даже хуже! За мною разговорилась вторая, третья, поведали свои истории с поэтом: кое-кто, полагаю, присочинил свой адюльтер; другие описали отношения платонически, но не было ни одной, которая бы не нашла хотя нескольких потаенных воспоминаний: и тогда я воскликнула: „Что за дамский Декамерон – в ночь-то перед отпеванием, у мертвого тела! Хоть и грех тяжкий, а думаю, покойный, если слышал наши разговоры, немало радовался…“»

И далее «Пущин» добавляет: «В следующий раз Закревская обещает вспомнить весь тот Декамерон до мельчайших подробностей». Я не уверен, что когда-нибудь «в следующий раз», в каком-нибудь следующем своем сочинении Эйдельман не «вспомнит» пушкинский Декамерон – «до мельчайших подробностей». Не буду углубляться в обсуждение вопроса о том, могло ли вообще произойти подобное у гроба убитого Пушкина, да еще в церкви. Меня беспокоит другое: то, что автор повести вообще посчитал нужным обнародовать свою выдумку.

Впрочем, чему удивляться? Если свою литературную деятельность Н. Эйдельман начал с повести о доисторическом человеке «Ищу предка», то теперь его внимание все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии. Такова его книга о Павле I и его убийстве («Грань веков»).

В связи с этим мне вспоминается один эпизод из истории задуманного и осуществляемого мною издания «Литературное наследство». Когда мы с И. В. Сергиевским в 1933 году подготовили том «XVIII век», один из авторов тома, известный ученый Я. Л. Барсков, предложил нам публикацию неизданных писем Екатерины II к Потемкину, но мы от нее отказались: документы эти не имели никакого отношения ни к литературе, ни к истории и отличались изрядным количеством интимных подробностей. А ведь могла бы получиться «сенсация»!

Н. Эйдельман – автор некоторых вполне добротных исследовательских работ: о декабристе М. С. Лунине, «Тайные корреспонденты „Полярной звезды“» и других. Но явной неудачей следует считать книгу «Большой Жанно. Повесть об Иване Пущине». Ничего путного не получилось из замысла Н. Эйдельмана устроить пробег по всей жизни декабриста в виде его полуторамесячного дневника, который он якобы вел на закате своих дней. Это всего лишь нагромождение фактов, многие из которых к Пущину отношения не имеют, а что касается авторских размышлений, приписываемых по ходу повести ее герою, то некоторые из них весьма спорны, а другие быть пущинскими, безусловно, не могли. Вот почему это сочинение, выпущенное тиражом 300 000 экземпляров, весьма в малой степени дает представление о Пущине.

Изложенные в статье Н. Эйдельмана и бесспорные по сути рассуждения о праве художника (если он действительно художник) на вымысел, на переосмысление факта и проч. отнюдь не оправдывают приемов, использованных в книге «Большой Жанно». Никто не собирается отнимать у художника права на вымысел и домысел, следует только обращаться с этим правом, не нарушая исторической правды и с уважением к приличию. Что касается тех высказываний Н. Эйдельмана, в которых он пытается оправдать вседозволенность, ведущую к созданию «новой реальности», то они шатки и необоснованны. Если руководствоваться его «практикой», то вполне можно дойти до такой логики: ежели Достоевский выступил с речью в 1880 году на открытии в Москве памятника Пушкину, то почему бы его не познакомить лично с поэтом? Вот во что может вылиться пресловутая «новая реальность»…

Приведя в своей статье обширную цитату из письма А. Н. Толстого начинающему литератору А. Ф. Румянцеву, Эйдельман сделал в этой цитате весьма существенную купюру. Пропущенный им фрагмент гласит:

«Вы спрашиваете – можно ли „присочинить“ биографию историческому лицу. Должно. Но сделать это так, чтобы это было вероятно, сделать так, что это (сочиненное) если и не было, то должно было быть». Вот этому-то требованию – «если и не было, то должно было быть» – и не отвечает рассматриваемая книга Эйдельмана.

Писателю надлежит помнить о мудром завете Льва Толстого: «Художество требует еще гораздо больше точности… чем наука…» Помнил о нем, например, Константин Симонов, искренне считавший, что «если восстанавливать время, надо его восстанавливать точно». Казалось бы, кандидату исторических наук Н. Эйдельману больше, чем кому бы то ни было другому, должна быть ясна правота этих слов. Тем не менее повесть «Большой Жанно» об этом отнюдь не свидетельствует[376].

Камень преткновения и камень соблазна

Собственно, вся эта идеологическая кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды оказалась кристаллизована в статье Зильберштейна. Давно на читателей не обрушивалось столь желчного текста, сваренного по рецептам проработок эпохи постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» от 14 августа 1946 года.

Статья Ильи Самойловича имела невероятный резонанс. Тому причиной несколько обстоятельств: широчайшая популярность Н. Я. Эйдельмана как ученого и просветителя, известность И. С. Зильберштейна как подвижника русской культуры и, наконец, тон и аргументация, которые были использованы в статье.

Можно обоснованно сказать, что эта статья разделила читателей и даже интеллигенцию на два лагеря – сторонников Зильберштейна и сторонников Эйдельмана. И спор о жанре «Большого Жанно» отступал на задний план перед тем, с какой очевидностью проступала в этом ответе личная неприязнь Зильберштейна к Эйдельману и как эта статья в принципе контрастировала с тем дискурсом, который используется в научном споре.

То есть когда в начале 1980‐х люди прочитали в главной газете литераторов то, что им живо напомнило 1930‐е и 1940‐е, они уже не были готовы мириться. Возмутительным казалось то, как старший товарищ снисходительно похлопывает по плечу «кандидата исторических наук» и без зазрений совести возводит на него немало напраслины, над которой айсбергом возвышается замечание о будто бы пристрастии Эйдельмана к «интимной жизни исторических лиц».

Чувством вопиющей несправедливости объясняется значительное число писем в газету, часть которых составляет вторую половину нашей книги. Говоря о разделении читателей на два лагеря, нужно сказать, что разделены они были отнюдь не поровну: хотя часть и выступила на стороне Зильберштейна, но все-таки большинство порицало возвращение его к методам сталинского времени. Множество своих мнений высказали читатели в письмах, мы же хотим прокомментировать два тезиса этой статьи.

Во-первых, отметим откровенную ложь, которую Зильберштейн использует для усиления своей позиции великого моралиста. Речь идет об абзаце, который он выделил полужирным; в нем речь про то, как зоркий страж нравственности Илья Зильберштейн отказался от публикации в «Литературном наследстве» писем Екатерины II к Потемкину с «изрядным количеством интимных подробностей». В целом эти слова Зильберштейна уже были опровергнуты историками, в том числе В. С. Лопатиным[377]; примечательно и то, что именно Эйдельман опубликовал в 1989 году эти письма по гранкам, бережно сохраненным В. Д. Бонч-Бруевичем[378]. Подробности подготовки писем к печати в 1930‐е годы приводит А. А. Костин:

Говоря о 9–10‐м томе «Лит. наследства», ни в коем случае нельзя обойти вниманием историю несостоявшейся публикации переписки Екатерины II с Г. А. Потемкиным, подготовленной Я. Л. Барсковым и анонсированной в приложении к 7–8‐му тому журнала. Рассматривая в свете редакционной переписки различные версии этой не-публикации, следует опровергнуть ряд высказанных на данный момент точек зрения. Прежде всего, совершенно не соответствует действительности позднейшее свидетельство Зильберштейна: «Я. Л. Барсков предложил нам публикацию неизданных писем Екатерины II к Потемкину, но мы от нее отказались: документы эти не имели никакого отношения ни к литературе, ни к истории и отличались изрядным количеством интимных подробностей». Редакция, напротив, как следует из переписки, явно заинтересовалась этими письмами. Еще не ознакомившись с ними, доверяя только суждению Гуковского («Такие письма… лучше всякого литературного произведения. Ну а для историка-то они клад»), Сергиевский соглашался опубликовать их: «Царскость этих материалов нас нисколько не смущает, и в общем у нас такое настроение, чтобы использовать эти материалы». По ознакомлении же с ними редакция явно стала осознавать их как важнейшую часть номера. Барскову как автору были предоставлены совершенно исключительные условия. <…> Неужели в «Лит. наследстве» могли решиться печатать обширный царский материал, не согласовав этот вопрос предварительно с соответствующими руководящими органами? Как показывает переписка редакции с Гуковским, наиболее вероятной причиной того, что письма не были напечатаны, послужило обстоятельство, на которое Бонч-Бруевич указывает дальше: «Придет время, когда эти письма у нас напечатают. Они нуждаются в остро-политическом предисловии». Собственно, «остро-политического» характера и не смог придать Барсков своему предисловию, а без него, конечно, этот материал в 1933 году был обречен. О написанном Барсковым предисловии можно судить по сопровождавшему его отсылку письму Барскова к Зильберштейну: «У меня нет таких выражений, как „торговый капитал“, „классовая борьба“, „производственные отношения“; но мне думается, что и без них ясно, на какой почве выросли Екатерина и Потемкин». <…> Начались поиски автора для «первого предисловия». Предлагались поочередно Десницкий, В. И. Невский, С. Г. Томсинский и М. В. Нечкина. В результате, когда Барсков дослал вторую часть своего предисловия, в редакции окончательно схватились за голову <…> Совокупность всех этих обстоятельств – нехватка времени, идеологические недостатки предисловия и изъяны научного аппарата, как видно и не позволили переписке Екатерины II c Потемкиным появиться в свет в 1933 году[379].

Эта продолжительная цитата позволяет нам полностью удостовериться в том, что И. С. Зильберштейн как никто другой знал истинные причины, по которым переписка Екатерины II и Потемкина не вышла в свет в «Лит. наследстве», а также свидетельствует о горячем желании редакции ее напечатать.

Даже более: когда покровитель И. С. Зильберштейна, глава Журнально-газетного объединения М. Е. Кольцов передал в 1933 году приехавшему в Москву французскому историку Жоржу Удару права на перевод и издание писем и письма вышли во Франции в 1934 году отдельным изданием (по плану М. Е. Кольцова «Литературное наследство» должно было опередить французское издание), возник скандал. Оказалось, что Кольцов передал ему экземпляр готовой верстки, так что все примечания и даже вступительная статья Л. Я. Барскова были не только использованы французом, но и выданы за свои. В письме В. Д. Бонч-Бруевичу от 7 декабря 1934 года И. С. Зильберштейн описал эту возмутительную историю и назвал ее «фактом литературного мародерства»[380].

Здесь отметим, что впоследствии вопрос о французском контрафакте возник уже в иной плоскости: 5 марта 1937 года бывший зав. общим политическим архивом наркомата иностранных дел Е. А. Адамов (Френкель; 1881–1956), доктор исторических наук и профессор, занимавший тогда пост сотрудника архива, подал секретную записку новому начальнику этого учреждения С. К. Пастухову (1887–1940), в которой сообщал: «Ленинградский профессор Г. А. Гуковский в разговоре совершенно частного характера рассказал мне, что год – полтора назад в Ленинграде был сотрудник газеты „Пари Суар“ (фамилия – Удар), опубликовавший после возвращения своего в Париж неопубликованную до того интимнейшую переписку Екатерины II с Потемкиным» —и просил разобраться, почему такая передача материалов и публикация смогли осуществиться вообще без ведома наркомата иностранных дел[381]. Началось секретное делопроизводство: уже 10 марта из Центрального архивного управления СССР был отправлен запрос в НКВД на проведение расследования «ввиду имеющихся подозрений на гр-на Барскова»[382], а 11‐го числа, после наведения справок в «Литературном наследстве» непосредственно у товарища И. С. Зильберштейна, – и в Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б), поскольку выяснилось, что рукопись «была продана при посредстве М. Е. Кольцова французскому журналисту Удар, специально приезжавшему для этого в Москву, причем работа русского издания была снята с плана „Литературного наследства“»[383]. Вопрос достиг критической точки, но относительно последствий мы не можем ничего сказать: арест М. Е. Кольцова последовал только в декабре 1938 года (расстрелян в 1940‐м).

Во-вторых, требование Зильберштейна относительно соблюдения научной этики по части заимствований – вопрос, нетрудный для современников Зильберштейна применительно к его научному методу, о чем повествуется ниже, но не столь очевидный для исследователей нашего века. Впрочем, в наши планы не входит отворять этот ящик Пандоры, и мы оставим это грядущим поколениям исследователей. Скажем лишь, что самостоятельность научных работ И. С. Зильберштейна не аксиоматична, и ограничимся лишь несколькими штрихами.

Вот пример, который нами был встречен при разработке другого сюжета: в списке научных работ К. М. Азадовского (род. 1941) мы видим публикацию писем С. П. Дягилева Р. М. Рильке – «перевод с немецкого, публикация, комментарий»[384]. Но если мы посмотрим само издание, в котором эта публикация как будто бы состоялась, – двухтомник «Сергей Дягилев и русское искусство» (1982)[385], то кроме имен И. С. Зильберштейна и В. А. Самкова там нет ни Азадовского, ни его инициалов, ни даже псевдонима (последнее можно было бы хоть как-то понять, учитывая недавнее возвращение филолога-германиста из колымского лагеря[386]).

Можно повернуться и к главной книге Зильберштейна – «Художник-декабрист Николай Бестужев», имевшей три издания (1956, 1977, 1988), которой рукоплескали современники: «Это книга-открытие, ее создание – подвиг ученого»[387]. Но опубликованные в 2006 году документы вполне откровенно свидетельствуют о том, насколько серьезное участие в ее подготовке приняли другие исследователи, скажем, отец упомянутого выше германиста – профессор-фольклорист М. К. Азадовский (1888–1954)[388], крупнейший специалист по декабристам и комментатор «Воспоминаний Бестужевых» в серии «Литературные памятники» (1951). Азадовского-отца можно считать почти соавтором этой книги (что подтверждает и обширная переписка его с И. С. Зильберштейном)[389]. При этом если в 1956 году формат публикации как будто не подразумевал никаких благодарностей, то в издании и 1977 года, и 1988‐го мы не найдем имени М. К. Азадовского в списке тех, кто помог Зильберштейну «в работе над этим исследованием»; то есть профессору не досталось даже скупой благодарности, зато мы видим его в долгом перечне деятелей культуры, откликнувшихся на появление публикации 1956 года в «Литературном наследстве» (да, все так: в 1954 году он умер, но издание 1956 года все равно «вызвало положительный отклик» у ученого)[390].

Упомянем и другой упрек Зильберштейна Эйдельману: он-де постиг тайну Н. А. Бестужева о любви к Л. И. Степовой из книги «Художник-декабрист Николай Бестужев». И ничуть не смущает Зильберштейна то, что эта тайна была раскрыта задолго до него, в том числе и М. К. Азадовским в 1951 году в комментарии к рассказу Н. А. Бестужева «Отчего я не женат» («Шлиссельбургская станция»), в котором дан образ Л. И. Степовой[391].

В связи с книгой о Бестужеве хочется вспомнить и другое имя, которое должно быть названо хотя бы из уважения. Речь о Вере Львовне Штейншнайдер (1903 – ок. 1980), окончившей историческое отделение ЛГУ (1924), в 1925–1930‐м сотруднице изобразительного отделения ГИИИ, с 1939‐го по 1949‐й – зав. научным архивом Академии художеств, с 1953‐го по 1962‐й – зав. фондами и хранителе отдела рукописей Театральной библиотеки в Ленинграде[392]. С ней Зильберштейн познакомился, видимо, в 1940‐е годы, когда совместно с И. Э. Грабарем готовил тома «Художественного наследства»[393], и с того времени вплоть до конца 1970‐х Вера Львовна работала на «Литературное наследство» и лично на Зильберштейна. Роль ее в создании книги «Художник-декабрист Николай Бестужев», как нам представляется, была значительной, иначе не объяснить, почему ей посчастливилось войти в 1977 году в перечень тех немногих, кому автор выразил-таки признательность: «В заключение сердечно благодарю тех, кто помог мне в работе над этим изданием: К. П. Богаевскую, Н. Б. Волкову, М. П. Султан-Шах, А. Д. Фатьянова, Т. Г. Цявловскую и В. Л. Штейншнейдер»[394]. Но к третьему изданию (1988) Вера Львовна уже умерла, так что и ее имя со спокойной душой было заменено на имя иркутского искусствоведа, директора Музея декабристов Е. А. Ячменева.

О том, какие истоки внутри Зильберштейна вылились текстом «Подмена сути!», можно лишь догадываться; но нельзя забывать того, какую исключительную известность имел среди своего поколения автор «Большого Жанно», как было трудно купить его книги, каким счастьем было попасть на его лекцию или встречу с читателями… А ведь Эйдельман не был ни доктором наук, ни лауреатом, оставаясь до конца жизни лишь «автором некоторых вполне добротных исследовательских работ», как его именует маститый читатель…

Статья Зильберштейна оказалась столь неординарной, что инцидент обсуждался даже в далеких от литературоведения кругах. Скажем, известный карельский уролог, доцент медицинского факультета Петрозаводского университета и любитель современной литературы В. Л. Дробнер (род. 1928) пишет в своих мемуарах:

Когда в роли куратора студенческой группы я встречался со студентами в общежитии, то знакомил их с историческими произведениями писателя Натана Эйдельмана («Вьеварум», «Апостол Сергей», «Большой Жанно», «Мгновенье славы настает» и др.), привлекая для литературных обзоров сотрудников университетской библиотеки. Вместе с тем мы обсуждали дискуссию, которая велась в 80‐х годах на страницах «Литературной газеты» между двумя противниками-литературоведами Н. Эйдельманом и И. Зильберштейном[395].

Показателен и случай с Ю. М. Лотманом в ноябре 1984 года, то есть почти через год после статьи Зильберштейна, явно отражающий эти настроения:

Был я в Питере, выступал в Доме писателей с лекцией. Народу набилось много. А в первых рядах сидели Лихачев, Ямпольский, Бялый и Максимов. Я даже малость струхнул, но, кажется, ничего. Поскольку было много писателей, которые, избалованные андрониковщиной и эйдельмановщиной, думали, вероятно, что я сейчас начну их веселить – шпаги глотать, по канату ходить и байки рассказывать, я разозлился и прочел лекцию зело теоретическую, без примеров (были надуманы всякие забавности, но я их жестко выкинул все – как говорил старшина, «тут не университет, надо головой работать»). Ничего, сделали вид, что поняли. А записки, в основном, такие: «Как Вы относитесь к Наталье Николаевне?», «Как Вы относитесь к Эйдельману и Зильберштейну?» и пр.[396]

Здесь мы должны сказать о том, что тогда Юрий Михайлович, в отличие от Натана Яковлевича, был хорошо знаком преимущественно специалистам по истории русской литературы, но уж точно не широкой публике. Общенародная известность пришла к Лотману позднее благодаря телевизионному циклу «Беседы о русской культуре», задуманному в 1976 году по инициативе Евгении Хапонен – выпускницы кафедры в Тарту 1971 года, поступившей на работу на Эстонское телевидение. Запрет на публичные выступления, который лежал на Лотмане, позволил осуществить этот замысел лишь десять лет спустя. Осенью 1986 года была записана первая передача, всего же на протяжении пяти лет, с 1986‐го по 1991‐й, было записано 35 лекций, разделенные на пять циклов[397]. Когда в 1988 году «Беседы» стали транслироваться Центральным телевидением, к Лотману пришла всенародная слава. (Последняя передача, записанная в 1991 году и вышедшая в эфир в 1992‐м, была, кстати говоря, посвящена Ивану Пущину. Имя Эйдельмана в ней не упоминалось.) Так что история рассудила иначе, и ныне, благодаря записи на видеопленку, доступны и востребованы лекции Лотмана, а вот устные выступления Эйдельмана практически стерты из памяти. Отдельно нужно отметить и то, что в недавно вышедшем большом сборнике избранных статей Эйдельмана «Сказать всё…»[398] сказано, увы, далеко не всё: там нет ни одного образчика его устной речи. Даже прекрасная лекция о Пушкине, прочитанная ученым в 1984 году слушателям Высших режиссерских курсов, записанная тогда на магнитную ленту и потому сохранившаяся и даже в 1999 году опубликованная[399], не была туда включена, а ведь остается еще много вовсе неопубликованных фонодокументов, которые ждут своего слушателя.

Стояла ли за громким выступлением Зильберштейна иная причина, кроме клокотания в груди? Ведь он, будучи честолюбцем, постоянно ощущал, что его заслуги перед советской культурой не имеют адекватной оценки со стороны власти. Академическая карьера у него не задалась, поскольку в довоенные годы он карьеру в научной области еще не делал, сознательно уйдя в журналистику (как мы сказали, кандидатскую он защитил в 1943‐м), а после войны уже был не в силах тягаться с теми, кто только ради карьеры в науку и пошел. Однако на горизонте забрезжила важная дата: в 1984 году деятелей литературы ждал полувековой юбилей Союза писателей СССР, к тому же еще были свежи и пока действенны щедрые брежневские традиции по награждению орденами и медалями; не было секретом, что партия будет отмечать достойных. И вот здесь Зильберштейн довольно неожиданно, поскольку вступил в Союз писателей только в 1968‐м[400], смог оказаться среди награжденных и получить свой второй орден[401]. Как ни прискорбно это было, но ему выпали «веселые ребята» – так в народе называли орден «Знак Почета» (по причине изображения на нем рабочего и работницы), последний с конца табели о рангах советских орденов. Массовое награждение им литераторов по случаю 50-летия Союза писателей СССР (указ от 16 ноября 1984 года) породило массу шуток и кривотолков; наиболее примечательный и острый текст был написан эмигрантом Борисом Хазановым, который характеризует «Знак Почета» как орден, который

в действительности служит знаком скорее начальственного неудовольствия, нежели удовольствия. Выдавая его, руководство как бы хочет сказать: «Недостаточно поработал, дорогой товарищ, не до последней капли крови отдал себя великому делу строительства коммунизма. Мог бы быть и порасторопней»[402].

Но искренность и убежденность, с которой И. С. Зильберштейн выступил тогда против Н. Я. Эйдельмана, удивила многих. Ведь мало кто ожидал, чтобы столь тонкий по своим познаниям и интересам деятель культуры выступит столь резко, критикуя не монографию, а повесть в форме вымышленного дневника. К тому же, мы это все-таки поясним, Эйдельман ничего не говорил обидного про самого Зильберштейна, перейти дорогу которому было бы поступком неосмотрительным и весьма опасным – тот умел апеллировать к силе: государственной, партийной, общественной.

Халтура со взломом

Здесь мы должны вспомнить небольшой сюжет из научной биографии И. С. Зильберштейна: о его конфликте с крайне вспыльчивым и не менее честолюбивым литературным деятелем Николаем Осиповичем Лернером (1877–1934) на рубеже 1920–1930‐х годов. Тогда Зильберштейн формировался как исследователь и литератор, он считал блестящей книгу Троцкого «Литература и революция» и рекомендовал ее своим знакомым[403], а в журнале «Красное студенчество» печаталась «глава работы тов. Зильберштейна, посвященная казанскому периоду жизни Ленина» (часть его будущей монографии «Молодой Ленин в жизни и за работой»)[404], и т. д., и т. д.

Итак, в 1926 году в «Библиотеке „Огонек“» вышла небольшая, сообразно формату этой массовой серии, книжечка И. С. Зильберштейна «Из бумаг Пушкина: (Новые материалы)»[405] – его самая первая книга. В ней молодой ученый использовал ряд неизвестных материалов, а в предисловии выражал искреннюю благодарность Б. Л. Модзалевскому, Ю. Г. Оксману и Б. В. Томашевскому. О том, как обстояло дело, последний писал М. А. Цявловскому, чтобы попытаться как-то дистанцироваться от разразившегося скандала:

На самом деле дело обстояло так. Зильберштейн, человек способный, но назойливый, науку забросил уже два года и целиком ушел в жолтую прессу. Когда-то он забегал ко мне, интересовался, я кое-что ему показывал, даже давал – чего не прощу себе – копии некоторых рукописей Майковского собрания (я не думал, что он так их использует). С год тому назад он забегал ко мне за советами по поводу предполагавшейся им брошюры. Я резко и отрицательно говорил с ним по этому поводу, уклонившись от каких бы то ни было советов и предложив ему доучиться до такого состояния, когда бы это предприятие ему было посильно. После этого я его не встречал – видел мельком на улице. Недавно наконец у газетчика я купил эту брошюру и только тут с ней ознакомился. Таким образом, если я и повинен в чем, то только в том, что предоставил ему обработку материалов, которую <!> он, в буквальном смысле, у меня похитил. Но и здесь я особенно виновным себя не чувствую, т. к. оригиналы и подлинники были предоставлены ему Пушкинским Домом. <…> Никаких советов по поводу книги я ему не давал и не мог давать. Здесь дело гораздо хуже. Явившись в Пушкинский Дом с фотографом, Илюша заснял не только рукописи ПД (К. Р.), но и рукописи, случайно находившиеся в ПД, коих опубликование нам, обыкновенным смертным, строжайше запрещено. <…> Нуждаясь в рекламе, ПД обрадовался жолтопресснику, коего грязная неграмотность не может затмить талантов сотрудников ПД, и предоставил ему свое и чужое добро. <…>

Неграмотность Зильберштейна явствует из того, что среди напечатанных им документов нет ни одного им самим прочитанного. Этим объясняется, почему он на веру перепечатывает ошибки предшественников…[406]

Перед Зильберштейном замаячила опасность того, что журнал «Печать и Революция» напечатает статью «троицы», как молодой ученый называл троих адресатов посвящения, однако тут он смог найти компромисс, о чем писал 14 июня 1926 года Л. П. Гроссману: «А письмо „троицы“ в „Печати и Революции“, к великому моему счастью, не появится. Как все это произошло – расскажу когда буду в Москве <…> До скорого свидания – Ваш Ильюша»[407].

Компромисс же был таков: чтобы избежать публикации, Зильберштейн отправил в этот журнал письмо, датированное 25 мая (дата закрытия номера), в котором писал:

Признавая, что книжка моя выполнена спешно, и потому в ней имеется ряд промахов как фактического, так и методологического характера, считаю долгом заявить, что за недостатки моей книжки ни в коей мере не ответственны вышеозначенные лица. С моей работой они не были знакомы ни в рукописи, ни в корректуре – и благодарность моя относится к той помощи, которую они мне оказывают в разработке историко-литературных вопросов, с данной работой не связанных[408].

Даже на страницы «Литературного наследства» просочились слова о «не всегда исправном научном комментарии в брошюре И. С. Зильберштейна»[409], однако это сущие мелочи по сравнению с погромной статьей Н. О. Лернера «Халтура со взломом», прогремевшей в 1929 году. В силу ядовитости Лернер-рецензент нажил невероятное число недоброжелателей; как пишет С. И. Панов, «случаи обид на рецензии Лернера со стороны писателей и ученых исчисляются, вероятно, сотнями»[410]. При этом и сам Лернер был крайне уязвим как ученый – будучи формально дилетантом – для научной критики.

Лернер посвятил брошюре Зильберштейна значительное место в своей хлесткой статье. И мы не можем не привести здесь некоторые ее положения, чтобы читатель мог сравнить их с тем обвинением, которое Зильберштейн спустя полвека предъявил Эйдельману:

И. С. Зильберштейну принадлежит брошюрка «Из бумаг Пушкина (Новые материалы)». Какова научная ценность этой работы, видно из того, что три пушкиниста: Б. Л. Модзалевский, Ю. Г. Оксман и Б. В. Томашевский, которых автор вздумал поблагодарить в предисловии «за внимание и теплое отношение», возмутились этой благодарностью, и автору пришлось печатно заявить, что они с его работой «не были знакомы ни в рукописи, ни в корректуре».

И действительно: такая благодарность хуже всякой клеветы. Брошюрка и нелепа, и малограмотна, и хвастлива, и уж конечно не без плагиата. Все, что сказано у И. Зильберштейна на стр. 32–38 об одном набросанном Пушкиным плане, заимствовано им из моей статьи «Пушкинский замысел Ревизора», напечатанной в газете «Речь», 1913 г., № 128. И. С. Зильберштейн был даже настолько нагл и развязен, что, например, «самостоятельно» исправил чужую ошибку, именно вот каким образом:

«Морозов предполагает, что листок с программой „Ревизора“, вернувшийся теперь в Россию, был дан Гоголю, который его затерял где-нибудь за границей. Это неверно. На листке есть пометка красными чернилами – „76“; это – след нумерации бумаг Пушкина, которые были после смерти Пушкина, по высочайшему повелению, описаны в кабинете Пушкина начальником штаба корпуса жандармов Дубельтом. Значит, программа эта, набросанная Пушкиным для себя, не была в руках Гоголя, комедия которого в 1836 г. была уже напечатана и поставлена на театрах обеих столиц. „Ревизор“ писался в 1834–1835 гг. Пушкинскую программу, бумага которой носит клеймо 1832 г., можно отнести к 1832–1833 гг.» («Речь», 1913 г., № 128).

«Следует отметить еще одно ошибочное предположение в комментариях Морозова к этой программе. Здесь он высказал между прочим мысль, что самый этот листок, вернувшийся теперь в Россию из‐за границы путем приобретения его у антиквара, был дан Пушкиным Гоголю, который его где-то затерял во время своих заграничных поездок. Но жандармская цифра „76“, красующаяся в центре этого листка, делает эту догадку ошибочной, так как она самым категорическим образом указывает на то, что до самого момента смерти Пушкина этот листок находился у него; после его смерти с другими бумагами этот автограф попал в руки жандармов, которые занумеровали его» (И. С. Зильберштейн, стр. 37–38).

Недавно, к грибоедовскому столетнему юбилею, вышла книга «А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников» с «комментариями» того же уже ниже уличенного нами в плагиате И. С. Зильберштейна (изд. «Федерация», М., 1929). Не буду говорить об этом сборнике по существу, а остановлюсь лишь на комментариях.

Одна из самых интересных глав сборника и вместе с тем самая крупная – «Рассказы об А. С. Грибоедове, записанные со слов его друзей» Д. А. Смирновым. Они опубликованы были Н. В. Шаломытовым, отличным знатоком Грибоедова, в «Историческом вестнике», 1909 г., № 3–4, и в «Ежегоднике импер. театров» 1907–8 г. Перепечатывая их, И. С. Зильберштейн говорит во вступительной заметке, что у Смирнова и у друзей Грибоедова были «неточности и прямые ошибки», но что «все это по возможности исправлено нами (!) в примечаниях». Читатель не может не проникнуться убеждением, что примечания, да и еще столь критические, принадлежат всецело И. С. Зильберштейну. И вот на 75 страницах тянутся эти примечания. И что же? Большая часть их (более 80 из 100) – простая перепечатка примечаний Шаломытова, которому принадлежат самые крупные и серьезные (И. С. Зильберштейном прибавлены пустяки). Некоторые из них были подписаны: одни – «Н. Шаломытов», другие – «Н. Ш.», – И. С. Зильберштейн подписи автора предусмотрительно снял. Местами он переделывает чужой текст. «Мы не нашли» – пишет Шаломытов, «Не имеется» – заменяет Зильберштейн. «12 стихов мы нашли в статье Булгарина» – пишет Шаломытов, «12 стихов были опубликованы в статье Булгарина», – пишет Зильберштейн.

Шаломытов в своих примечаниях впервые опубликовал один интересный документ, относящийся к столкновению Завадовского с Шереметевым (в котором участвовал Грибоедов), – И. С. Зильберштейну захотелось его перепечатать, но он не сослался на Шаломытова и «Истор. Вестник», а глухо окрестил этот документ: «малоизвестная (?) в печати выписка». Хитро придумано, не правда ли? Только один раз проскочила подпись Н. Шаломытова, – должно быть «автор», «волнуясь и спеша», забыл ее зачеркнуть. Не знаю, насколько самостоятелен И. С. Зильберштейн по отношению к другим материалам, включенным в сборник, но судя по такому бесцеремонному и широкому использованию работы Шаломытова, надо думать, что расследование других частей сборника должно дать такие же результаты. В одном случае Шаломытов, впрочем, подвел малограмотного, но зато много наглого Зильберштейна, плохо разбирающегося в том, что в руки плывет. М. С. Щепкин сказал Смирнову, что в 1831 г. просидел недели две в холерном карантине «на станции… как бишь ее? На Б начинается… Ну, да там, где Ильмень-озеро». По этому поводу Шаломытов заметил, что станция эта – «Бронницы, под Москвой, что же касается до Ильмень-озера, то или тут изменила совсем память Щепкину, или Смирнов его не понял». Ошибся тут, однако, не Щепкин и не Смирнов, а Шаломытов: была, да и сейчас есть, на Московском шоссе, в Новгородской губернии, близ Ильменя, станция (ям) с тем же именем Бронницы.

«Пушкинианец» и «Грибоедовед» И. С. Зильберштейн в числе прочего имущества присвоил себе и ошибку Шаломытова.

Худо конечно не то, что Зильберштейн перепечатал примечания Шаломытова, тем более, что сам он не мог бы сделать лучших, а то, что он скрыл от читателей его имя. Была бы простая халтура, а так – вышла халтура со взломом.

«О, роковая жажда славы!» <…> Продолжайте, господа Зильберштейны, спокойно ваше «ремесло»… история вас не забудет![411]

После этой публикации для историков литературы довоенной эпохи, особенно ленинградцев, И. С. Зильберштейн стал прочно c ней ассоциироваться. (Хотя ранее, когда конфликтная комиссия Всероссийского союза писателей разбирала поведение Зильберштейна по иному поводу, в постановлении 1929 года отмечалось, что подобные поступки «недопустимы в литературной среде»[412], то была сущая мелочь.) Что-либо напечатать в свое оправдание он не мог: отмыться от предъявленного было тоже мудрено. Поэтому пошел он другим путем: ревизией научных работ Лернера и выявлением… нет, не плагиата, но ошибок, промахов и, что более показательно для Зильберштейна во гневе, идеологических изъянов.

Почти год понадобился Илье Самойловичу, чтобы создать трактат «Об одном любителе неизданных произведений (Литературные нравы сподвижников биографического метода в литературоведении)»: 23 машинописных листа увеличенного формата; окончательная версия трактата была завершена 3 июня 1930 года. Этот текст так и не был опубликован, но авторская рукопись, отложившаяся в архиве И. С. Зильберштейна[413], важна для понимания его «научного метода».

Как можно видеть по заглавию, формальная причина критики – «ошибки» Лернера, которые, впрочем, были современникам известны. Трактат разделен на четыре части. Первая часть посвящена стихотворению «Пробьет последний час…», которое было опубликовано Лернером в 1902 году в «Бессарабских губернских ведомостях» в заметке «Неизданные стихи Лермонтова», однако автором виршей был сам Лернер – «Об этом своем поступке он сам засвидетельствовал, и мы впервые опубликуем его заявление наперекор традиции, не дозволяющей воспроизводить личные сообщения»[414]. Зильберштейн, впрочем, не указывает того, что уже в 1903 году авторство Лермонтова было опровергнуто в «Историческом вестнике»[415], а также того, что сведения об авторстве Лернера ему были известны от П. Е. Щеголева, которому это сказал сам мистификатор. Впрочем, Лернер не скрывал этого: Е. И. Прохоровым в библиотеке ИМЛИ был обнаружен экземпляр тома «Исторического вестника» со статьей С. Г. Москаленко «Новое злоупотребление именем М. Ю. Лермонтова» с такой записью: «Лернер сознавался мне сам, в минуту цинической откровенности, что это восьмистишие сочинил он и шутки (хороша шутка!) ради напечатал его с именем Лермонтова Б. Модзалевский»[416] (отношения Лернера с Модзалевским – это еще один пространный сюжет[417]). В том же разделе Зильберштейн, подтверждая версификаторские способности Лернера, говорит об изданном в 1903 году в Одессе стихотворном фельетоне «Максим Горький и все „нынешние“: Сон скромного читателя», наполненном «злобными реакционными виршами».

Вторая часть трактата Зильберштейна посвящена обратному примеру, также общеизвестному. Речь о литературной мистификации С. П. Боброва. Окончание пушкинской «Юдифи»[418] изначально было направлено Бобровым на Лернера и в качестве пушкинского текста было послано в 1918 году на домашний адрес пушкиниста от имени «инженера-электрика Н. Зурова». Как объясняла жена поэта, это было задумано С. Бобровым, «чтобы проверить знания и чутье пушкинистов, способных собирать факты биографии Пушкина, но глухих к стиху. Этой мистификацией были обмануты все пушкинисты, усомнился только Томашевский»[419]. В действительности, хотя у ряда тонких знатоков пушкинского стиха и возникли сомнения, но, скажем, В. Я. Брюсов был склонен поверить Лернеру. Однако сам Бобров, также поэт с характером и крайне желчный, сразу же после публикации этого текста Лернером раструбил urbi et orbi о розыгрыше. Поэт изначально хотел проучить пушкиниста за «неукротимую страсть к новооткрытиям», что ему и удалось.

Зильберштейн подводит промежуточный итог, наиболее яркие фрагменты которого мы процитируем:

Кроме хорошего урока старому фальсификатору эта бобровская мистификация дала возможность выявить подлинное общественное лицо Лернера. Уже памфлет на Горького свидетельствовал о реакционных воззрениях Лернера.

Много же колоритнейших свидетельств о мировоззрении Лернера дает в целом «журнал красивой жизни» (таков в действительности был подзаголовок!) «Столица и усадьба», редактировавшийся Лернером, и его статьи, там напечатанные. <…> Уже одно то, что даже Февральская революция не была отражена в журнале ни одним словом, не составляет никаких сомнений относительно махрового лица его редактора.

Чего, например, стоит панегирическая рецензия в «Историческом вестнике» 1911 г. о переизданных сочинениях К. Леонтьева, реакционнейшего из реакционнейших русских идеалистов! До такого восхваления в печати погромной философии Леонтьева, очевидно, не унижался ни один русский литератор!

Но все его рептильные высказывания и антиобщественные выпады покрывает та концовка, которой он закончил статью о «Юдифи»…

Вывод Зильберштейна таков:

Думаю, что специальных пояснений этот злобный антисоветский выпад не требует. Ясно, что со времени Октябрьской революции для господ Лернеров наступило «беспримерно печальное безвременье», а заключенный в 1918 г. Брестский мир «подавил патриотическое чувство» российских реакционеров! Но самым примечательным в этой антисоветской вылазке классового врага является то, что материалом для нее послужила литературная мистификация молодого поэта.

В сноске Зильберштейн пишет:

Нужно иметь в виду, что выпад Лернера отнюдь не случаен в этом специальном «пасхальном» номере газеты. Рядом с публикацией Лернера напечатана монархическая статья ратоборца православия А. Карташева «Пасха крестная». <…> В «Золотом подорожии» Алексея Ремизова (в том же номере) есть такие антисоветские строки: «С горечью и омерзением вся душа моя отвращается от дней и ночей, судьбой мне положенных на горькой земле <…>». Недурной квартет на одном газетном листе трех будущих внешних эмигрантов и одного внутреннего – Лернера![420]

Здесь требуется комментарий, поскольку налицо арифметическая ошибка: три внешних эмигранта и один внутренний, однако упомянут только А. Карташев. Ошибка ли это? Нет, это следы поспешного редактирования, и несложно выяснить, кого автор решил не прорабатывать в своей отповеди. Если посмотреть на полосу газеты «Наш век», то в ее центре мы увидим имена двух потерявшихся «внешних эмигрантов». Первый – Иван Бунин, чье стихотворение «У ворот Сиона, над Кедроном…» впервые было напечатано в этом номере[421], а рядом на полосе – отрывок из романа «14 декабря» Д. Мережковского. Теперь все сходится.

Третья часть трактата посвящена ошибкам Лернера в публикациях в альманахе «Минувшие дни»: «навряд ли в СССР издавалось более жалкое периодическое издание. <…> В позорном списке авторов статей в этом альманахе Лернер занимает почетное место»; статья Лернера «Отец Ленина» «может служить ярким примером той безграмотности, которая так характерна для некоторой части биографических очерков по Ленину и его семье». Вероятно, предполагалось, что в этом тезисе мы должны доверять Зильберштейну, поскольку первой его большой книгой была компиляция «Молодой Ленин в жизни и за работой» (1929), составленная по принципу труда В. Вересаева «Пушкин в жизни», но запрещенная после вмешательства сестер А. И. Ульяновой-Елизаровой и М. И. Ульяновой (в основном потому, что в книге фигурировал их дед – А. Д. Бланк)[422].

Второе «произведение» Лернера в этих пресловутых «Минувших днях» – это его «редакция, предисловие и примечания» к опубликованному им «неизданному очерку» Лермонтова «Кавказец». Несмотря на то, что со времени опубликования этого очерка прошло уже два года, наши литераторы не обратили, к сожалению, внимания на него. Между тем перед нами, несомненно, весьма любопытный пример старинной спекуляции на имени Лермонтова, на которую теперь попался Лернер[423].

И далее Зильберштейн излагает историю рукописи «Кавказца», постоянно отводя авторство Лермонтова:

«После „Героя нашего времени“ Лермонтов не стал бы писать „Кавказца“», «Форма небольшого газетного или журнального очерка не похожа на Лермонтова и его жанр. Содержание „Кавказца“ доказывает, что у его автора мало что есть сказать», «В „Кавказце“ как-то резко чувствуется газетно-журнальный стиль его автора, причем ряд выражений свидетельствуют об определенно выработанной манере, ничего общего не имеющей с лермонтовской», «совершенно отсутствуют характерные для Лермонтова стиховые особенности и, наоборот, имеется наличие невозможных для Лермонтова отдельных слов и оборотов. Слишком уж пошлым нужно считать для Лермонтова выражение „легонько маракует по-татарски“», «В „Кавказце“ совсем пошлые остроты», «„Кавказец“ вообще до того бесцветен, что не дает ни одной характерной интонации Лермонтова»…

Вывод таков: «И только человек, приписавший „Юдифь“ Пушкину, мог услышать голос другого великого поэта в аляповатом „Кавказце“»[424].

Здесь нужно заметить, что все эти построения Зильберштейна абсолютно ошибочны и некоторым образом демонстрируют нам текстологическую квалификацию ученого: «Кавказец» ныне считается безусловным произведением М. Ю. Лермонтова, в 1957 году вошел в академическое собрание сочинений (редактором тома прозы был Б. В. Томашевский), а в примечаниях указано: «впервые опубликовано Н. О. Лернером в журнале „Минувшие дни“»[425].

Четвертая часть трактата уж совсем мелочна, потому что придирки Зильберштейна к Лернеру не имеют конца: он даже «в припадке подхалимства» назвал профессором некоего литературоведа, «хотя он никогда профессором не был!» (речь о Н. К. Козмине, хотя имя его в статье не названо; он и правда не был профессором, но был членом-корреспондентом Академии наук, чего сказано не было ни одним, ни другим в силу событий «академического дела»).

Завершается трактат Зильберштейна словами:

Хочется, наконец, думать, что теперь, когда нечистоплотный и малограмотный обман Лернера окончательно выявился сквозь маску подхалимствующего «любителя неизданных произведений» – советские литературоведы поддержат наше предложение: «вон из советской печати фальсификаторов Лернеров»[426].

Такой текст был написан летом 1930 года. Иначе, чем публичным доносом, его назвать нельзя, особенно учитывая время, а также социальное происхождение, да и формальную специальность Лернера по университетскому диплому (Зильберштейн его называет «ловким адвокатом» и «специалистом по бракоразводным делам»).

Однако читатель нам здесь может возразить: но ведь он не был напечатан! Это верно, поскольку такого объема памфлет трудно было пристроить в печать, особенно учитывая отношение литературоведов к Зильберштейну. Но успокоился ли Илья Самойлович?

Нет. Он все-таки нанес удар Лернеру, и еще более коварный, чем этот грязный трактат.

Как мы помним, главным детищем И. С. Зильберштейна стало «Литературное наследство» – его жизненный подвиг и памятник. Чтобы получить возможность начать это издание, нужно было доказать ЦК ВКП(б) идеологическую актуальность такого начинания. И 25 июня 1931 года Зильберштейн подает в Агитпроп ЦК записку, в которой приводит примеры «открытых антисоветских выпадов» в литературоведении:

Так пушкинист Лернер (оказавшийся деятельным сотрудником белой печати и недавно высланный) доходил в своих комментариях до террористических призывов (см. его комментарии к новооткрытым строфам «Юдифи» Пушкина) или, пользуясь возможностью опубликовать записку Гоголя к Жуковскому, подобрал контрреволюционный комментарий для характеристики революции 1848 г.; другой пушкинист – Модзалевский, имевший большое число подражателей, строил комментарий к литературному памятнику лишь по линии бесконечных и геральдических <!> экскурсов, из‐за чего получалась сплошная монархическая апология…[427]

Б. Л. Модзалевский был уже три года как в могиле, и ему такая характеристика не повредила. Стоит вообще напомнить, чтó был Модзалевский для биографии Зильберштейна. Даже еще не зная Бориса Львовича лично, в 1922 году, 17-летним юношей, он писал ему в Петроград из Одессы:

«Глубокоуважаемый господин Модзалевский! Простите мне, пожалуйста, мою дерзость писать к человеку, которого я не имею чести знать лично, но которого я не только уважаю, но и боготворю за его всегда прекрасные работы», «Я боюсь показаться Вам фальшивым, актерствующим, но мне кажется, что единственно нужное для моей жизни – это работа в Пушкинском Доме под Вашим руководством. Я был бы счастливейшим из смертных, если бы я, работая у Вас, делал именные указатели к Вашим книгам и помогал в Ваших библиографических розысках, собирал материалы. <…> Дорогой господин Модзалевский! Вы положительно можете меня спасти из этой мерзкой Одессы. Обстановка тут ужаснейшая. Отец мой, к великому сожалению, совсем не образованный человек; он, кроме 3 правил арифметики и элементарных познаний русского языка, ничего не знает; для него это вполне довольно, потому что он бывший купец и теперь еще у него склад рыбных товаров…»[428]

В 1923 году Борис Львович познакомился с этим юношей, который ради красного словца охарактеризовал так лестно своего отца, и записал: «Познакомился с Ильей Самойловичем Зильберштейном, милым 18-летним юношей из Одессы, страстным любителем историко-литературной работы»[429], а впоследствии всячески продвигал его и рекомендовал.

Когда происходили события вокруг «Большого Жанно», в 1980‐е годы, И. С. Зильберштейн работал над воспоминаниями и записал следующее:

С чувством глубочайшей признательности я вспомнил Б. Л. Модзалевского, которому принадлежала главная роль в создании Пушкинского Дома. Меня глубоко трогало то внимание, коим он меня одаривал с первых дней нашего знакомства. Вот его подарок той поры: изящно созданная книжоночка «Пушкинский Дом при Российской Академии наук. Исторический очерк и путеводитель» (Л., 1924 г.). На титульной странице надпись рукою Бориса Львовича: «Илье Самойловичу Зильберштейну на память от Б. Модзалевского и Пушкинского Дома. 8.VI/1924». Благодаря доброму вниманию Бориса Львовича к моим историко-литературным занятиям я смог осуществить тогда ряд работ по Пушкину. Одна из них – «Из бумаг Пушкина (Новые материалы)» вышла отдельным изданием в 1926 году. Светлой памяти Б. Л. Модзалевского, скончавшегося в 1928 году, я посвятил свою книгу «История одной вражды. Переписка Ф. М. Достоевского и И. С. Тургенева», выпущенную в 1928 году издательством Academia[430].

Как пишет Н. Б. Волкова,

Насколько мне известно, это посвящение, в котором выразилась любовь к Б. Л. Модзалевскому и чувство глубокого потрясения его смертью, является единственным фактом в творческой биографии И. С. Зильберштейна[431].

Девятого июня 1928 года вдова Б. Л. Модзалевского Варвара Николаевна, получив свой экземпляр этого издания, написала:

Милый Ильюша! <…> Очень я была тронута, что Вы не забыли меня старуху и побаловали своей прелестной книжечкой, а ваша трогательная надпись доказала мне, что симпатия и хорошее отношение к Вам Бориса Львовича нашли горячий ответ в Вашем юном сердце. Спасибо, дорогой Ильюша. Желаю Вам и в дальнейшем блестящего успеха[432].

Но еще мощнее удар по Лернеру Зильберштейн нанес в редакционной статье в первом томе (номере) «Литературного наследства». Впоследствии он указывал ее в списке своих научных работ[433]. Это также постыдный памятник эпохи: после ссылок на Ленина и Сталина, слов о «прямой контрреволюционной, вредительской деятельности» б. Пушкинского Дома, обвинений в адрес окопавшихся там неперестроившихся «Карских, Перетцев, Истриных, Сперанских» (!), пинка глашатаю «философии либерализма» Луначарскому Зильберштейн переходит к Лернеру, делая из него главную мишень для своих инвектив. Давайте прочтем вместе:

До чего доходит наглость классового врага, орудующего под маской историко-литературных публикаций, можно судить по небезызвестному пушкинисту Н. Лернеру, который, печатая «новооткрытые» строфы пушкинской «Юдифи», сопроводил ее следующими строками: «Подвиг еврейской национальной героини был для Пушкина не только благодарной художественной темой, над которой пробовали свои силы многие мастера пера и кисти. Юдифь была ему гораздо ближе. Недаром он сам создал образ русской женщины (Полины в „Рославлеве“), которая в 1812 г. задумала „явиться во французский лагерь, добраться до Наполеона и там убить его из своих рук“» <…>

Классовый враг, прикрываясь Пушкиным, открыто взывал здесь к Розе Каплан, к террористическим актам. И это сошло ему с рук. Ныне этот контрреволюционер, меняя формы и маскируясь, окопался в харьковском «Литературном архиве». Если в годы Гражданской войны Лернер позволял себе, прикрываясь публикацией материалов, прямые террористические призывы, то теперь он нарочито подобранным документом и тенденциозными комментариями хочет опорочить самую идею революции[434]…

Этот том «Литературного наследства», что примечательно, вышел в свет уже после того, как Лернер отбыл свой арест (с 18 марта по 13 мая 1931 года) в доме предварительного заключения на Шпалерной, а в 1934‐м, не дожив до Большого террора, исследователь умер. Как писал впоследствии С. И. Панов,

Лернера спасло одно: в 1931 г. слова выливались в «дела» не прямо в тот же день. Как сказал Оксману в 1936 г. в казематах на Шпалерной капитан Федотов: «И умер ваш Лернер вовремя. Сейчас бы отсюда он уже не ушел»[435].

Виновен!

Статья Зильберштейна «Подмена сути!» не оставила равнодушными ни читателей газеты, ни самого Эйдельмана. И он опять, сообразуясь с присказкой преферансистов той эпохи «битому неймется», решил ответить. Ответ этот был сперва опробован на публике: 19 января 1984 года в Центральном доме литераторов состоялась заранее намеченная встреча Эйдельмана с читателями, однако свелась она к обсуждению статьи Зильберштейна, и писатель «аргументированно отбил все наскоки, точнее – наветы критика»[436].

Одновременно Н. Я. Эйдельман обратился в секретариат Союза писателей СССР, пытаясь заручиться поддержкой; письмо его было адресовано Ю. Н. Верченко:

Глубокоуважаемый Юрий Николаевич!

Считаю своим долгом ознакомить Секретариат ССП СССР с письмом, сегодня мною отосланным в «Литературную газету».

Прошу содействия в его публикации.

С уважением,

Н. Я. Эйдельман[437].

Газета дала свое согласие (неудивительно, учитывая дальнейшее), даже разрешив Н. Я. Эйдельману внести «некоторые изменения и дополнения», о чем он также написал Ю. Н. Верченко и послал 23 января «новый вариант письма» руководителям Союза писателей[438]. Первого февраля его текст появился в рубрике «Резонанс»:

Письмо в редакцию

Уважаемые товарищи! В «Литературной газете» 11 января 1984 года моя статья «Подмена жанра…» была сопровождена комментарием И. Зильберштейна «Подмена сути!».

Считая, что автору не следует обсуждать достоинства и недостатки своих работ; оставляя в стороне вопрос о некорректном тоне и ряде фактических ошибок Зильберштейна, а также о том, что его комментарий имеет мало отношения к сути полемики, – вынужден обратиться в редакцию по поводу содержащихся в статье Зильберштейна двух взаимосвязанных ложных обвинений относительно несоблюдения мною научной этики.

1. Зильберштейн сообщает: «Опубликованные мною впервые материалы дословно использованы Эйдельманом в его повести…» Речь идет не об авторских текстах Зильберштейна, а о включенных в мою книгу подлинных письмах Н. Бестужева к Степовым; смысл упрека: отсутствие ссылки на публикацию Зильберштейна в моей повести «Большой Жанно». Выходит, что в этом далеком от жанра научной монографии беллетристическом произведении, где действие происходит 125–160 лет назад, – герои должны ссылаться на будущего исследователя Зильберштейна; автор же любого литературного произведения, где действующие лица «дословно» цитируют, скажем, стихи Пушкина, тем самым присваивает себе плоды работ Анненкова, Щеголева или других первых публикаторов соответствующих текстов.

2. Тут же Зильберштейн пишет: «Н. Эйдельман публикует в одной московской газете статью, в которой перепечатывает находку С. К. Кравченко, ни словом не вспомнив украинскую исследовательницу»; на этом основании я охарактеризован как «человек, не выполняющий требований научной этики», прямо обвинен в «перепечатке», то есть присвоении результатов чужого исследования.

Это полная неправда.

Речь идет о моем «Долохов – Дорохов» («Комсомольская правда», 6 января 1974 г.), где на основании самых разнообразных источников прослеживается биография Р. Дорохова, приятеля Пушкина и Лермонтова. В этом очерке нет НИ СЛОВА о том, будто автор является первооткрывателем анализируемых материалов. Напротив, в нем, например, сказано, что автором использованы НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ материалы, собранные М. А. Цявловским, и в другом месте: «Недавно украинские ученые опубликовали потрясающее письмо Дорохова Юзефовичу». Отсутствие более развернутых, детальных ссылок определялось популярным характером газетной публикации. Упрек же Зильберштейна, будто именно под влиянием моего очерка один украинский исследователь вопроса не сослался на другого (в ленинградском научном сборнике «Пушкин. Исследования и материалы», т. X), – этот упрек достаточно наивен и уж во всяком случае ко мне адресован быть не может.

Полагаю, что ЛГ была введена в заблуждение, и поэтому настоятельно прошу редакционную коллегию оказать содействие скорейшему опубликованию письма на страницах газеты.

Н. Эйдельман

23 января 1984 г.[439]

Письмо Эйдельмана было на руку и Селивановой, и Мальгину, и Зильберштейну. Приведем «Комментарий отдела русской литературы „ЛГ“», который сопровождал приведенное выше письмо. Это был уже второй «ответ на ответ»:

Выполняя настоятельную просьбу Н. Эйдельмана о скорейшем опубликовании его письма, разберемся по пунктам, им же сформулированным, ложны ли обвинения, содержащиеся в статье «Подмена сути!».

Пункт 1. Злонамеренность И. Зильберштейна якобы заключена во фразе: «Опубликованные мною впервые материалы дословно использованы Эйдельманом в его повести». Но ведь непосредственно за этой фразой следует: «Конечно, мне как исследователю лестно, что плоды моего труда не пропали даром, однако так и не ясно: зачем, ради какой цели автор повести о Пущине ими воспользовался?» Как видим, никакого упрека в отсутствии ссылки на использованную работу здесь нет. По контексту же статьи совершенно очевидно: речь идет о том, что в повествование, поданное как дневник Пущина, включены исторические документы, «к реальной биографии Пущина ни малейшего отношения не имеющие». Это касается и документов, впервые опубликованных И. Зильберштейном (глава «Любовь Николая Бестужева»), и тех, что собраны самим Н. Эйдельманом (глава «О Ростовцеве»). Неужели автор «дневника Пущина» не чувствует иронии, с которой в статье говорится о методологии сочинения такого дневника – дневника конкретного исторического лица?!

Совсем иное дело – пункт 2. Здесь И. Зильберштейн действительно упрекает Н. Эйдельмана в отсутствии необходимой ссылки при использовании материалов, опубликованных С. Кравченко в журнале «Радянське лiтературознавство». И упрекает совершенно справедливо, поскольку в данном случае перед нами не беллетристическое произведение, а историко-литературная статья.

Статью эту («Комсомольская правда», № 5, 1974), построенную на письмах Р. Дорохова и Л. Пушкина, впервые опубликованных С. Кравченко тремя годами ранее, Н. Эйдельман начинает утверждением: «Приведенные строки найдены в Центральном государственном историческом архиве УССР в Киеве…» – и к этому добавляет номер фонда, что непременно делается при первой публикации архивных документов. Безличная форма – «найдены», указание номера фонда и отсутствие имени того, кто эти «найденные» материалы обнаружил и впервые опубликовал, создают впечатление, что их первый публикатор – Н. Эйдельман. Оговорка в середине статьи – «недавно украинские ученые опубликовали потрясающее письмо Дорохова Юзефовичу» – дела не меняет, поскольку Н. Эйдельман позаимствовал у С. Кравченко (а не у безвестных «украинских ученых») не одно, а все четыре приведенных им письма плюс стихотворение Р. Дорохова, также впервые опубликованное в журнале «Радянське лiтературознавство».

Статья «Долохов – Дорохов» не могла не ввести читателей в заблуждение. Именно на основании этой статьи Б. Хандрос (в академическом сборнике «Пушкин. Исследования и материалы», т. X. Л., 1982) назвал Н. Эйдельмана публикатором того письма Льва Пушкина, которое на самом деле было ранее напечатано все той же С. Кравченко.

Не беремся судить, насколько помогли Н. Эйдельману «неопубликованные материалы, собранные М. А. Цявловским», – но определенно утверждаем, что все опубликованные в статье «Долохов – Дорохов» документы отнюдь не архивного происхождения, хотя статье и предпослана рубрика «Из архивного небытия». С находками украинской исследовательницы мы уже разобрались; обильно цитируемые Н. Эйдельманом воспоминания М. И. Пущина и А. В. Дружинина также неоднократно публиковались: первые, в частности, С. Штрайхом в 1956 г., вторые – Э. Герштейн в 1959 г.

Вот как обстоят дела с двумя «ложными обвинениями» по адресу Н. Эйдельмана. Странно, что автор письма, с такой энергией отстаивавший (ЛГ, № 2, 1984) свою точку зрения на разрабатываемый им жанр, на этот раз ушел от существа полемики, касавшейся этических норм в жизнеописании конкретных исторических лиц, сведя все к двум частным вопросам.

И последнее. Некоторыми писателями каждое критическое – в прямом смысле этого слова – выступление по поводу их произведений воспринимается как нечто чрезвычайное, из ряда вон выходящее. А потому немедленно следуют гневные «опровержения». К сожалению, реакция Н. Эйдельмана относится к явлениям того же порядка и продиктована стремлением любыми средствами поставить себя вне критики[440].

Итак, во всей громкой истории остался один-единственный факт, который можно было поставить в вину автору «Большого Жанно», – статья 1974 года, притом в газете, где напечатана цитата без надлежащей ссылки на ее первого публикатора. Ну что же, на безрыбье и рак рыба. Тем более, как мы видим, этот факт трактовался практически как плагиат. А поскольку дискуссия от вопросов жанра давно перешла к вопросам морали, то возможность убедить читателя в нравственной (а заодно и профессиональной) нечистоплотности автора практически смаковалась Селивановой и Ко. И, что было как будто бы доказательством правоты редакции, Эйдельман уже не ответил на эти обвинения. Значит, полагали читатели, нечем было ответить. Значит, и правда виноват.

И в тот момент некоторые поверили в то, что Эйдельман – плагиатор. Одна из них – вдова пушкиноведа Ильи Фейнберга, известный редактор Маэль Исаевна Фейнберг (1925–1994) – «обрушилась на издательство „Художественная литература“, где в это время издавалась третья книга Натана о Пушкине, с письмами, обвиняющими Натана чуть ли не в плагиате», и письма эти «нервы Натану потрепали изрядно!»[441].

Небольшое расследование

Как в действительности обстояло дело? Права ли была коллективная селиванова?

Установить истину нам было особенно интересно, ведь не секрет, что историк, работающий в архиве, обычно ходит по острию ножа: публикуя документ, он часто опасается (впрочем, особенно смелым подобные опасения неведомы), что впоследствии может выявиться какая-то статья или книга, в которой «найденный» им документ был уже напечатан. В годы, когда не было интернета, эвристика таких публикаций была труднее, чем сегодня; впрочем, мы все равно постоянно видим, как текст, напечатанный не то что в забытой неофициальной части епархиальных или губернских ведомостей, но даже в томе сборника Русского исторического общества или в Полном собрании законов, печатается как «неизвестный», притом еще и в чудовищной транскрипции. С такими «открытиями» не спасает даже то, если в «листе использования документа», который с 1950‐х годов сопровождает архивные рукописи, до тебя не было ни души, поскольку он отражает лишь интерес исследователей новейшего времени и тем самым может дополнительно запутать бесхитростного первооткрывателя.

Итак, давайте посмотрим вместе статью Н. Я. Эйдельмана 1974 года «Долохов – Дорохов». Вот что пишет он по актуальному для нас вопросу:

Приведенные строки найдены в Центральном государственном историческом архиве УССР в Киеве, в фонде 873, то есть среди бумаг М. В. Юзефовича, в молодости – офицера, приятеля А. С. Пушкина и его брата Льва, на склоне лет – крупного, весьма реакционного чиновника.

В Историческом архиве, в отделе рукописей научной библиотеки и других киевских хранилищах находятся огромные рукописные богатства. В этих тетрадях, фолиантах, листках берет начало не одна тропа к важным историческим и литературным тайнам[442].

Является ли приведенный пример плагиатом? С позиции журналиста – никакого плагиата здесь нет: какой вообще спрос с газетчика… С позиции историка – уже следует отвечать исходя из того, к какой школе принадлежит этот историк, но если его учили хорошие учителя, то мы видим здесь как минимум очевидное умолчание, а грань между умолчанием и плагиатом порой достаточно эфемерна. По крайней мере, ничего обычного и безобидного в таком факте мы уж точно не видим.

То есть спрос с Эйдельмана, да и с любого автора его квалификации, происходит не как с рядового литератора, а как с профессионального историка, выпускника Московского государственного университета, деятельного участника группы академика Нечкиной в Институте истории Академии наук[443]. Поэтому для ученого с таким багажом описанное «умолчание» – профессиональный просчет, который попросту невозможен для квалифицированного и опытного специалиста. Можно возразить, что «такое было обыденно для газетной публикации» или «так многие делали в те годы», наконец, предположить, что «может быть, редакция сократила упоминание об украинском журнале» и т. д., и т. п., однако для уважающего себя ученого описанное как недопустимо ныне, так было недопустимо и полвека назад; это как неверная ссылка – которая мелочь лишь с виду и для непосвященных.

При этом давайте прочтем характеристику, которую дал нашему герою его друг, тоже историк и тоже исторический писатель Яков Гордин:

Эйдельман не принадлежит к тем почтенным историкам, которые способны изучать и являть миру прошлое – «без любви и ненависти», холодно и возможно объективно. Более того, он принципиальный антидетерминист. Ему принадлежит формула: «Не было, но могло быть»[444].

Эта фраза, которая помещена в окончании очерка об Эйдельмане-историке (а именно историческим работам она была предпослана, с неминуемыми отсылками к Марку Блоку и Ко), звучит для уха профессионального историка откровенно двусмысленно, и никакой похвалы здесь нет (или же она крайне сомнительна). Это было бы благом для литератора, но уж точно не для историка.

И тем сложнее нам понять, кем был в тот момент Эйдельман, когда писал статью 1974 года: историком (даже если и неспособным излагать «холодно и возможно объективно»), историческим писателем, которому принадлежит формула «Не было, но могло быть», или же газетчиком, который «ради красного словца не пожалеет и отца». Причем в действительности ситуация явно не в пользу Эйдельмана: он упоминает о публикации «украинских ученых», то есть, бесспорно, был знаком со статьей С. К. Кравченко.

Неоднократно добавляемое Зильберштейном отягчающее обстоятельство, будто Эйдельман ввел своей статьей читателей в заблуждение, по-видимому, есть след той пометы на письме Селивановой к Зильберштейну, которое предваряло написание «Подмены сути» и было подсунуто Зильберштейну в редакции.

Но ни о какой «закрепленной чести первооткрывателя» речь не идет: киевский журналист и пушкинист-любитель Б. Н. Хандрос (1923–2006), публикуя письма Л. С. Пушкина к М. В. Юзефовичу, в подстрочном примечании пишет:

Из переписки друзей до нас дошли только письма Л. С. Пушкина – 14 русских и 23 французских. Они составляют часть фонда Юзефовича (фонд 873), поступившего в 1944 г. в Государственный исторический архив УССР из бывшего Киевского областного исторического архива. До недавнего времени внимание исследователей привлекло только одно письмо, отправленное из Ставрополя 21 марта 1841 г. Выдержки из него с упоминанием о М. Ю. Лермонтове были опубликованы Н. Я. Эйдельманом в 1974 г.[445]

Утверждение же о первооткрывательстве требует более четкой артикуляции, хотя суть здесь не в том, что Эйдельман якобы присвоил себе чужое открытие, а в том, что пушкинист-любитель Б. Хандрос вовсе упустил в своих изысканиях статью С. К. Кравченко, хотя сам был киевлянином и должен бы был эту публикацию знать. Тем не менее даже ранее, сообщая о своем открытии писем Льва Пушкина, а также неоднократно публикуя их впоследствии, он не упоминал С. К. Кравченко, а лишь констатировал, что «неожиданные находки ждут нас порой в тиши архивных читальных залов» и т. п.[446]

Чтобы понять, как все обстояло на самом деле, обратимся к тому самому архивному делу Исторического архива Украины, на которое оба автора ссылаются (фонд 873, опись 1, дело 22), а точнее – к вклеенному в начале дела «листу использования рукописи». Этот листок фиксирует дату выдачи и имя исследователя, который изучал архивный документ. И здесь уже можно будет решить, списал ли Эйдельман все у украинской исследовательницы или же лично исследовал документы перед публикацией в «Комсомольской правде» и на полном основании мог написать «приведенные строки найдены…», подразумевая, что найдены не кем-то неведомым, а и самим автором тоже.

И мы этот лист использования смогли посмотреть своими глазами. Итак, первая выдача этой рукописи после введения «листов использования» зафиксирована в 1956 году; С. К. Кравченко поименована в списке уже шестой, дата выдачи – 14 апреля 1969 года, там же запись ее рукой «Ознакомилась» и подпись. После этого, в 1971 году, в украинском журнале вышла ее статья с публикацией найденных в рукописи писем и стихотворения Р. Дорохова. И, наконец, как свидетельствует лист использования, 30 мая 1973 года рукопись была выдана Н. Эйдельману, который своей рукой отметил, что делал «Выписи из писем Дорохова». Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что именно статья Кравченко привела историка к этому документу. Затем, уже в 1976 году (то есть после прочтения статьи Эйдельмана), в эту рукопись также заглянул и Б. Хандрос (по-видимому, не слишком разборчивая подпись принадлежит как раз ему, он «выписывал из писем Дорохова»).

Таким образом, мы нашли неоспоримое доказательство того, что Эйдельман, готовя публикацию о «Долохов – Дорохов», посетил Киев и лично исследовал эту рукопись в Историческом архиве.

При этом статья Эйдельмана 1974 года, несмотря на подзаголовок «Из архивного небытия», явно подготовлена без использования научного метода. Скажем, формируя «цитату» из письма Дорохова, он действует именно как газетчик, соединяя фразы из двух разных писем, с никак не обозначенными при публикации купюрами и даже конъектурами, то есть безоглядно «творит новую реальность», нередко с нарушением правописания оригинала (например, «прибыть» вместо «пребыть»).

Также может принести пользу и сравнение обеих статей (Кравченко и Эйдельмана), поскольку мы можем проверить их на наличие разночтений при публикации учеными архивных документов. Как мы сказали, неряшливость Эйдельмана нам заметна, но отмечается ли что-то еще при этом сравнении?

И вот здесь мы видим различия у Кравченко и Эйдельмана в транскрипции рукописного текста. Если относительно неведения украинской исследовательницы во французском языке мы скажем далее, то к Эйдельману это никакого отношения не имеет. Но что имеет непосредственное отношение к нему – это видимые разночтения при публикации стихотворения Руфина Ивановича Дорохова.

У Кравченко:

«Люблю уйти в поля, как солнце западает,

Глядеть, как тень моя шагает и растет…»

У Эйдельмана:

«Люблю уйти в поля, как солнце западёт,

Глядеть, как тень моя шагает и растет…»

Эти различия доказывают самостоятельность каждого из исследователей, даже безотносительно вывода, чья транскрипция оказывается верной, а потому утверждение Селивановой – Мальгина – Зильберштейна о том, что «все опубликованные в статье „Долохов – Дорохов“ документы отнюдь не архивного происхождения», а заимствованы из статьи Кравченко, не соответствует действительности. Транскрипция Кравченко с годами не претерпела изменений, о чем свидетельствует цитата в ее письме в «Литературную газету» в 1984 году (см. стр. 292), а также еще одна публикация в 2001‐м[447].

Любопытство не позволило нам остановиться на этом сравнении и подвигло лично изучить рукопись, над которой сломано столько перьев. Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что это не оригинальное письмо, а список, хотя бы и современный (вероятно, не позднее середины XIX века), который не требует особых палеографических способностей для транскрипции. Прочтение С. К. Кравченко оказывается верным, Н. Я. Эйдельмана – ошибочным, но вряд ли писатель принял на свой счет слова Р. Дорохова, предваряющие эти вирши: «Свои стихи я сам не печатаю, а дозволяю тебе их выпустить на белый свет в какой угодно карете – то только поправишь правописание»[448].

Говоря о том, насколько «лист использования» информативен для решения сложных вопросов о том, «кто у кого списал», мы должны также сделать небольшое отступление. Связано оно с одним из героев нашей книги – И. С. Зильберштейном, который был крайне ревнив не только в случае с автором «Большого Жанно», но и вообще старался способствовать тому, чтобы именно его «Литературное наследство» имело право «первой ночи» на историко-литературные материалы. Безусловно, любой публикатор его в этом если не оправдает, то уж точно поймет: была бы единоличная воля исследователя, он бы закрывал целые фонды от других интересантов, чтобы не мешали его научным планам (как, впрочем, иногда делается до сих пор). Но здесь все-таки стоит помнить, что архивные документы, равно как и музейные экспонаты, принадлежат не отдельным хранителям или институциям, а народу, то есть каждый смертный имеет право изучения и публикации архивных и музейных ценностей, невзирая на чьи-то наполеоновские планы.

Но не таков был И. С. Зильберштейн, чтобы безмолвно сносить то, как из‐за нерасторопности и неуклюжести «Литературного наследства», готовящего свои тома порой даже не одно десятилетие (не столько по собственной лености, сколько по чудовищным цензурным и идеологическим условиям советской реальности), исследователи публикуют эти материалы самостоятельно. Имея возможность, он «закрывал» какие-то особенно важные материалы в московских архивах, прежде всего в ЦГАЛИ, а также и в ГБЛ, для других исследователей, тем самым препятствуя в изучении рукописей не просто отдельным шустрым историкам литературы, но даже целым институциям, много более солидным, чем «Литературное наследство»[449].

Приведем пример. В 1964 году вышла книга Г. М. Фридлендера (который в 1984 году встанет на сторону Эйдельмана) «Реализм Достоевского», в которой автор упоминает об использовании им материалов «Литнаследства» (записные тетради Достоевского) и ритуально кланяется: «За возможность ознакомиться с этими материалами автор приносит редакции „Литературного наследства“ свою благодарность»[450].

Прошли годы; 10 января 1971 года ученый пишет И. С. Зильберштейну:

…Выступая в ИМЛИ, Вы – уже не в первый раз – незаслуженно упрекали меня в том, что я якобы цитирую что-то в своей книге по материалам «Литнаследства». Это – глубокое заблуждение. Как я Вам уже разъяснял, я никогда и ничего не цитирую из вторых рук. Все материалы, приводимые в моей книге, я изучал сам, по первоисточникам это легко проверить, так как в соответствующих архивах есть моя подпись и дата их использования мною. Однако, несмотря на это, я, из соображений научной добросовестности, отметил, что я впервые ознакомился с ними благодаря Вам. Вы же ставите мне в вину эту мою научную добросовестность. Я считаю Ваше выступление некорректным по отношению к человеку, который более 20 лет сотрудничает в «Литнаследстве» и проделал для Вас громадную работу комментирования зап. книжек Достоевского – и притом безвозмездно, так как я делал это 15 лет назад и до сих пор ничего за это не получил, кроме неприятностей от Вас[451].

Ответ Зильберштейна датирован 17 января. Он очень характерен:

Давайте поговорим как мужчина с мужчиной по вопросу, затронутому в Вашем письме.

Вы, безусловно, проделали ценную для «Литературного наследства» работу над записными книжками Достоевского: написали превосходную вступительную статью и тщательно прокомментировали некоторые записные книжки. Вы хорошо понимаете, что не по нашей вине этот том не появился своевременно. Кстати, Вы сами говорили о том, что статья Ваша, в том варианте, в котором она лежала в редакции ряд лет, не отражает полностью Вашей точки зрения на Достоевского. Поэтому так получилось, как бывает довольно часто: нет худа без добра. Что же касается того факта, что Вы до сих пор не получили гонорара за работу, проделанную давно, то мы, к сожалению, имеем возможность выплачивать его лишь тогда, когда книга выходит из печати. Можете не сомневаться, что все следуемое Вам Вы получите полностью.

Впервые с текстами записных книжек Достоевского Вы, безусловно, познакомились тогда, когда получили от нас их машинописные копии, сделанные Л. М. Розенблюм. Решив процитировать отрывки из этих записных тетрадей в своей книге, Вы, мне кажется, должны были обратиться к нам за разрешением. Мы, конечно, Вам бы не отказали. Но мы узнали об этом лишь тогда, когда увидели Вашу книгу, в которой Вы благодарили нашу редакцию. Верю, что перед тем как процитировать в своей книге ряд ценнейших записей Достоевского, взятых из переданных Вам нами машинописных копий, Вы обратились к подлинникам для сверки их. Но тем не менее, повторяю, о существовании этих записей Вы узнали из переданных Вам редакцией материалов. Следовательно, Вы должны были просить нашего разрешения, чего Вы, к сожалению, не сделали. В ЦГАЛИ, как и в любом архивном учреждении, при каждом документе имеется лист использования. Не сомневаюсь, что Ваше обращение к записным тетрадям было сделано много лет спустя после того, как они были скопированы и отправлены Вам.

Мне не нужно говорить, как я Вас уважаю – первоклассного исследователя. Поэтому готов больше никогда не упоминать о том огорчении, которое Вы причинили нам[452].

Судя по тому, что в этой папке архива Зильберштейна больше нет писем от Г. М. Фридлендера, он на это покровительственное письмо не ответил и прекратил корреспонденцию; ну и по тому, что мы знаем об авторе, очевидно было, что если бы Г. М. Фридлендер обратился к редакции за разрешением, то ни о каком цитировании им ранее выхода тома «Литнаследства» не было бы и речи.

Но вернемся к Эйдельману. Итак, мы видим, что ученый лично работал с документами в киевском архиве перед публикацией статьи 1974 года, печатая рукописи в собственной транскрипции, а также указав, что письма Дорохова уже ранее публиковались украинскими исследователями, хотя и без реверанса в сторону С. К. Кравченко. Наряду с этим мы отмечаем не только ошибки при транскрипции (у С. К. Кравченко – французского текста, у Н. Я. Эйдельмана – русского), но и явную текстологическую небрежность, допущенную Н. Я. Эйдельманом в газетной статье. Последнее обстоятельство, хотя бы и не имеющее непосредственного отношения к «Большому Жанно», встречается и в других газетно-журнальных публикациях Эйдельмана-писателя, что делает не самый лестный штрих в его научной биографии. О том, какова была реакция некоторых коллег на это, мы расскажем ниже, публикуя письмо Эммы Герштейн.

Причина же этой непозволительной для историка неряшливости, думается, в ритме жизни и творчества, который выковал из Натана Яковлевича именно литератора, потому что «историческая работа требует определенных жестких профессиональных навыков»[453], да и труд профессионального историка обычно менее производителен и более затратен, нежели писательский труд, который будто бы не столь строг к творцу текстов (речь о работе с источниками и рутине исторического исследования в виде глубокого изучения историографии). По словам Я. Гордина, последние двадцать лет жизни Эйдельмана были наполнены «убийственным по своей интенсивности трудом»[454] – книги, статьи, сценарии для кинокартин, лекции, встречи с читателями, даже исторические книжечки для издательства «Малыш»… Трудно, да и невозможно в такой круговерти держать качество на должном уровне. То есть несмотря на уверенность многих в непогрешимости Эйдельмана – «Как он ухитрялся не заплутать в этих темных катакомбах, в этих замысловатых лабиринтах, где исследователя ждут за каждым поворотом завалы, ловушки, тупики?»[455] – он снова и снова попадал в те самые силки, которые судьба неминуемо расставляет тем, кто «жить торопится и чувствовать спешит».

Последний летописец

Начавшаяся кампания, жертвой которой стал Натан Эйдельман, коснулась не только «Большого Жанно», но вообще заставила критиков шире взглянуть на его творчество. В ноябре 1983 года, уже после статьи А. Мальгина в «Литературной газете», издательство «Книга» порадовало читателей новинкой: вышла книга Эйдельмана «Последний летописец», посвященная историку Карамзину. Эту книгу ждал большой читательский успех.

Однако, появившись на свет в момент нездорового внимания критики к автору, она была обречена на пристрастное рассмотрение и поиски отступлений от исторической правды. К ней подошли уже с лупой, причем в могущественном Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Это было вполне в русле решений июньского пленума, и недаром в ЦК из этого главка была подана докладная записка, в которой сообщалось:

Задачи работников издательств, предприятий полиграфии и книжной торговли, вытекающие из постановления июньского пленума ЦК КПСС и речи на нем Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Ю. В. Андропова, были обсуждены во всех трудовых коллективах отрасли, на собраниях актива и в заседаниях коллегии Госкомиздата СССР и госкомиздатов союзных республик. Утвержден план соответствующих организационно-творческих мероприятий…[456]

Первым заместителем Госкомиздата СССР был известный своей ортодоксальностью И. И. Чхиквишвили, «человек кавказского темперамента»[457], бывший зав. сектором издательств отдела пропаганды ЦК, памятный своим соавторством в коллективной статье «За ленинскую партийность в освещении истории КПСС» в журнале «Коммунист» (1969, № 3), которая стала неприкрытой попыткой реабилитации Сталина. По-видимому, о необходимости действий в связи с выходом книги Эйдельмана он был уведомлен действовавшим зав. сектором издательств отдела пропаганды ЦК И. Ф. Сенечкиным.

Куратором вопроса о книге Н. Я. Эйдельмана был В. С. Молдаван, кандидат экономических наук и бывший (с 1964 года) директор издательства «Экономика», который в 1973 году был утвержден начальником главка областных и республиканских издательств, а впоследствии стал главным редактором Главной редакции общественно-политической литературы Госкомиздата. Фронтовик, любитель истории, который «длительное время находился на руководящей комсомольской работе»[458], Молдаван был в хороших отношениях с директором издательства «Книга» В. Ф. Кравченко, знал главного редактора А. Э. Мильчина. Эти подробности вдвойне удивительны в контексте того, что В. С. Молдаван не смог (или не захотел) защитить дружественное ему издательство, когда шла травля Эйдельмана. Можно вспомнить историю середины 1970‐х, когда под давлением ЦК он был вынужден принять меры по наведению порядка в издании «Записок Отдела рукописей ГБЛ», где планировался к печати обзор архива М. А. Булгакова[459]. При этом, как писал А. Э. Мильчин, в целом «Главная редакция общественно-политической литературы больше демонстрировала борьбу с „идейными“ отступлениями, чем боролась с ними всерьез», однако в случае давления со стороны ЦК Молдаван «вынужден был показывать свою активность»[460].

Непосредственным же держателем лупы стал В. В. Викторов, зам. главного редактора Главной редакции общественно-политической литературы, кандидат исторических наук (1981, тема «Развитие материально-технической базы идейно-воспитательной работы в 1971–1980 гг.», специальность «теория научного коммунизма», защищена в АОН при ЦК КПСС), непосредственный куратор издательства. О том, каков был Викторов в деле, вспоминал А. Э. Мильчин, рассказывая о знаменитом и поистине замечательном в 1980‐е годы ежегоднике «Памятные книжные даты»:

Есть еще одна причина, по которой нельзя не вспомнить об этом издании. Это цензурные по сути препятствия, которые приходилось преодолевать прежде всего <Т. В.> Громовой и заместителю главного редактора, опекавшему ее редакцию, а иногда и мне как главному редактору издательства.

Все мы на собственном опыте испытали, что такое пресс советской иерархии имен. Именно эта сторона привлекала к изданию пристальное внимание заместителя главного редактора Главной редакции общественно-политической литературы Вячеслава Викторовича Викторова, отвечавшего за контроль над нашим издательством.

До прихода в Госкомиздат Викторов был секретарем парткома ТАСС, а впоследствии стал инструктором сектора издательств отдела пропаганды ЦК КПСС (кадры руководства главка постоянно ротировались с отделом пропаганды ЦК). Видимо, в этом отделе высоко оценили его строгий партийный подход к оценке книг. Его око не пропускало в «Памятных книжных датах» ничего, к чему можно было прицепиться. Контроль начинался с числа строк, отведенных писателю или ученому. Оно должно было быть прямо пропорционально его «прогрессивности», как ее оценивала советская история литературы или науки, а главное, партийные документы или партийные верхи.

Сложности возникали с такими писателями, как Зощенко, Бабель, Пильняк и некоторые другие писатели. С другой стороны, не дай бог пропустить юбилей книги или автора, особенно преданного партии (вроде А. Софронова или В. Кочетова), и обойтись без похвал им. Не попасть впросак было крайне трудно. И даже когда Викторов перешел на работу в ЦК КПСС, он и туда после выхода очередного выпуска «Памятных книжных дат» вызывал меня, Громову и ведущего редактора и грозил нам всякими карами, если мы не будем придерживаться того подхода, который он считал единственно правильным[461].

Именно В. В. Викторов, как позднее об этом написал А. П. Шикман[462], стоял за событиями вокруг «Последнего летописца»: он якобы усмотрел в книге ни много ни мало идеологическую диверсию. О том, как разворачивалось это дело далее, повествует тот же А. Э. Мильчин, хотя и считает этот инцидент отдельным, никак не относящимся к организованной кампании травли:

Поводом послужил принцип верстки иллюстраций, предложенный и реализованный художником Виктором Александровичем Корольковым, большим выдумщиком, изобретательно находившим для каждой книги, которую он оформлял, оригинальный ход. В книге Эйдельмана он решил поместить рядом на развороте друг против друга отрицательных и положительных персонажей, имеющих отношение к творческой истории карамзинского труда, и тем самым подчеркнуть их противостояние. Альбом иллюстраций – портретов тех, о ком писал Н. Я. Эйдельман, – открывал книгу. И волею художника Пушкин соседствовал на развороте с Аракчеевым, декабрист Никита Муравьев – с архимандритом Фотием, П. А. Вяземский – с Ф. В. Булгариным и т. д. Таким образом издательство «подставилось» ортодоксам. Этим сразу же не преминул воспользоваться Госкомиздат СССР, который создан был для идеологического контроля за работой издательств и должен был демонстрировать, как он блюдет идейную чистоту книг. А тут все на поверхности – идейно-политическое недомыслие редакторов из «Книги» очевидно. Как это можно ставить на одну доску Пушкина и Аракчеева и т. д.!

И началось. Вызвали в комитет директора, потребовали письменного объяснения от редактора книги Э. Б. Кузьминой и заведующей редакцией Т. В. Громовой. Книга стала предметом разбирательства на коллегии комитета. Еще бы – такая крамола! Когда директор «Книги» Кравченко выступал на коллегии как представитель виновной стороны, он и не пытался защищать принцип верстки, уже заклейменный как идейно-порочный, но ничего не говорил о каких-либо слабостях содержания. Кому-то из членов коллегии этого показалось мало, и он спросил, считает ли Кравченко, что в содержании книги все благополучно. Тот ответил, что к содержанию самого произведения каких-либо серьезных претензий у издательства нет (до этого никто о недостатках содержания и не заикался). Задавший вопрос, выступая затем, сумел что-то крамольное обнаружить и в содержании…[463]

В своем запале Госкомиздат едва не пустил книгу, напечатанную тиражом 200 тысяч экземпляров, под нож; по словам Т. В. Громовой, «в Москве книга была арестована, но на периферии значительную часть тиража уже распродали, и арест пришлось снять»[464]. Причиной, отчасти способствовавшей такому стечению обстоятельств, было участие Ярославского полиграфического комбината, где печаталась книга, в традиционном для эпохи соцсоревновании. Планом издательства «Книга» предполагалось, что «Последний летописец» будет пущен в продажу только в конце года, но в погоне за перевыполнением плана «Ярославский полиграфкомбинат сдал часть готовой продукции раньше намеченного срока»[465], в том числе и книгу Н. Я. Эйдельмана. Так что к концу года была продана треть тиража – 64 тысячи экземпляров на сумму 54 тысячи рублей, а издательство «Книга» по этой причине также перевыполнило годовой план реализации продукции[466] и не без оснований рассчитывало на премию по итогам года.

Двадцать первого декабря 1983 года вопрос о крамольной книге был рассмотрен на заседании коллегии Госкомиздата СССР, представлял его членам коллегии В. С. Молдаван, присутствовал и директор издательства[467]. По результатам обсуждения Главная редакция общественно-политической литературы 30 декабря внесла проект приказа Госкомиздата, и после рутинных согласований 13 января 1984 года этот приказ, получивший № 36, был подписан руководителем главка Б. Н. Пастуховым, пришедшим на эту должность с поста первого секретаря ЦК ВЛКСМ и вполне понимающего суть политики партии. Приведем текст этого документа, в котором мы встретим дежурные для кампании отсылки: и о несоответствии книги «исторической истине», и о решениях июньского пленума ЦК:

Об ошибке, допущенной в книге «Последний летописец», выпущенной издательством «Книга»

В ноябре 1983 г. издательство «Книга» выпустило в свет книгу «Последний летописец». Она посвящена русскому писателю и историку Н. М. Карамзину. При подготовке издательского оригинала издательство допустило серьезную ошибку в подборе иллюстративного материала. В книге помещены портреты представителей реакции конца XVIII – начала XIX в. Аракчеева, Булгарина, Греча, архимандрита Фотия, русского царя Александра I. Публикация этих портретов размером на всю полосу книги является серьезным идеологическим просчетом издательства.

Допущены также недостатки в идейном содержании книги, которая содержит оценки и положения, не в полной мере соответствующие исторической истине. Эти недостатки могли быть устранены при квалифицированном редактировании и соответствующем контрольном чтении рукописи. Однако необходимой помощи редактору не было оказано ни заведующей редакцией т. Громовой Т. В., ни заместителем главного редактора т. Василевским А. К.

Это стало возможным ввиду слабого контроля и формального отношения к делу со стороны главного редактора издательства т. Мильчина А. Э., подписавшего рукопись в набор и на сверку. Директор издательства т. Кравченко В. Ф. подписал проект макета художественного оформления без рассмотрения персоналий иллюстративного ряда. Рукопись и иллюстрации не обсуждались на редакционном и художественном советах издательства.

Ошибкой издательства явилось и то, что рукопись не была направлена на рецензирование квалифицированному специалисту по данному периоду истории России[468].

Выпуск книги «Последний летописец», содержащей отмеченные недостатки, свидетельствует об ослаблении контроля со стороны руководителей издательства «Книга» за идейно-теоретическим содержанием выпускаемой литературы, недостаточной работе коллектива по выполнению постановлений ноябрьского (1982 г.) и июньского (1983 г.) Пленумов ЦК КПСС.

Учитывая серьезный характер ошибки, допущенной в книге «Последний летописец»,

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Директору издательства «Книга» т. Кравченко В. Ф. строго указать на необеспечение необходимого контроля за выпуском книги «Последний летописец».

2. В связи с болезнью главного редактора издательства «Книга» т. Мильчина А. Э. вопрос о его ответственности за допущенную ошибку рассмотреть после его выздоровления.

3. Заместителю главного редактора издательства «Книга» т. Василевскому А. К. за допущенные формализм и беспечность, проявленные при подготовке к изданию книги «Последний летописец», объявить строгий выговор.

4. Поручить Главной редакции общественно-политической литературы рассмотреть вопрос о вине в допущенной ошибке главного художника т. Троянкера А. Т., заведующего редакцией т. Громовой Т. В. и старшего редактора т. Кузьминой Э. Б.

5. Руководству издательства «Книга» (т. Кравченко) повысить ответственность работников издательства за качество выпускаемой литературы, принять действенные меры, направленные на повышение идейно-теоретического уровня изданий, улучшение редакционно-издательского процесса, усиление идейно-воспитательной работы в коллективе.

6. Указать Главной редакции общественно-политической литературы (т. Молдаван) на недостаточный контроль за работой подведомственного издательства. Принять меры по укреплению руководящих редакционных кадров в издательстве «Книга».

7. Потребовать от руководителей центральных, республиканских и областных издательств, выпускающих научные и художественные книги, посвященные историческим проблемам, усилить контроль за идейно-научным уровнем этих изданий, строго соблюдать марксистско-ленинские принципы оценки исторических деятелей и событий.

Председатель Госкомиздата СССР Б. Н. Пастухов[469].

После этого приказ был разослан по ведомственному списку, а также в издательство «Книга» и Союз писателей СССР (всего разослано 70 экземпляров), однако удивительным образом узнали о приказе во всех издательствах и редакциях. Причину такой «популярности» приказа нам удалось установить. В материалах коллегии Госкомиздата, где мы надеялись найти стенограмму обсуждения или какие-то протокольные материалы, не отложилось ни единого подготовительного документа, однако в дело вложена копия состоявшегося приказа[470]. Примечательно, что это не машинопись, а размноженная офсетной печатью в Московской типографии № 6 копия приказа, в уменьшенном – «книжном» – формате; здесь же указан и тираж – 20 тысяч экземпляров. Конечно, такой тираж обозначает, что приказ представлял собой директиву, достигшую всех уголков СССР.

Сам Н. Я. Эйдельман тоже раздобыл экземпляр. Приведем запись из дневника Марка Харитонова от 31 января 1984 года:

Вечером заехал к Натану Эйдельману. Подарил мне своего «Карамзина». Показал приказ Комитета по печати, где выносятся выговоры руководителям и редакторам издательства, главным образом за то, что дали на всю полосу портреты Александра I, Аракчеева, Фотия, Булгарина и др. «Это же материал для Би-би-си: считать идейной ошибкой, что портреты исторических деятелей даны в формат полосы». Разговор с ним об истории, Пушкине…[471]

Любопытна реплика А. В. Ратнера в письме М. Д. Эльзону от 3 февраля 1984 года, которой он сопровождал выписку из приказа Госкомиздата:

Вот бьют так бьют! А ведь предлог нелепый, даже смехотворный. Сколько же, хочется спросить, должно пройти времени, чтобы портреты Аракчеева или Булгарина не воспринимались как идеологическая диверсия? Причем из текста можно понять, что если бы они были напечатаны меньшим размером, чем портреты Пушкина или Тургенева, то тогда «историческая перспектива» была бы выдержана правильно. Абсурд![472]

Одним из результатов истории с «Последним летописцем» стало ощущение у современников, будто бы суть не в травле Эйдельмана, а в сохраняющейся опасности занятий Карамзиным; последнее было для того времени очевидным фактом: первая в советское время публикация «Истории государства Российского» состоялась в 1988 году (до того – печатались лишь отдельные главы из нее), годом ранее впервые в СССР появилась «Записка о древней и новой России».

Ю. М. Лотман, который как раз писал для серии «Писатели о писателях», начатой в 1984 году издательством «Книга», биографию Карамзина, был не на шутку встревожен объявленной, как ему казалось, войной Карамзину:

В Ленгизе <…> мне сказали, что книга Эйдельмана в «Книге» произвела эффект: литературную редакцию разогнали, Мильчина уволили на пенсию (нет худа без добра, хотя не люблю, когда «разгоняют»). Сия история непосредственно касается меня: у меня с «Книгой» <…> договор, согласно которому я к 1 мая должен сдать книгу о «Письмах русского путешественника» на 20 п. л. Сейчас они ее, конечно, зарежут: Карамзин попал в опалу, они перетрусили и пр. Но не сдавать тоже нельзя – им подыгрывать. Следовательно, надо писать книгу, которая заведомо не пойдет. Рука не пишет[473].

Поскольку А. Э. Мильчин во время разразившегося скандала лежал в больнице после тяжелой операции, то ему заочно вынесли выговор, а по выздоровлении – когда прошло два месяца с момента приказа – лишили квартальной премии, но на своем месте он все-таки усидел; книга Ю. М. Лотмана «Сотворение Карамзина» была издана в 1987 году. Основные шишки посыпались, как мы видели, на редактора книги Эдварду Борисовну Кузьмину (род. 1937) и зав. редакцией Тамару Владимировну Громову (1932–2021), что было хотя и незаслуженно, но в случае с Т. В. Громовой как будто бы логично: ведь именно она «собственно, и привела Эйдельмана в издательство»[474]. Тут надо заметить, что до «Книги» Громова работала в «Комсомольской правде» и статья Эйдельмана «Долохов – Дорохов» вышла там не без ее помощи.

Вспоминается реплика Б. Н. Стругацкого о редакторах:

Именно они отвечали за всё. Именно их песочили и выгоняли, если книжка выходила, отягощенная идеологическими ошибками, аллюзиями и ненужными ассоциациями. Своя рубашка ближе к телу: большинство редакторов было или притворялось дураками. Но не так уж мало было умнейших и честнейших среди них – они были ВМЕСТЕ с автором, они защищали его, они не давали начальству изуродовать книгу, они СПАСАЛИ[475].

Сам Н. Я. Эйдельман питался какими-то сомнительными слухами относительно чтения его книги «наверху», причем слухами в том ключе, что именно высшая партийная воля после прочтения «Последнего летописца» диктовала определенные действия тем, кто служил в аппарате ЦК и должен был критику, в случае необходимости, инициировать. Такая теория вполне соотносилась с действительными фактами, наиболее угрожающий из которых был приказ Госкомиздата и его циркулярная рассылка в органы печати.

Тогда Н. Я. Эйдельман решил обратиться если не к формальной высшей партийной инстанции (каковой в СССР был съезд КПСС), то к ее руководителю Ю. В. Андропову. В архиве писателя сохранился лист правленой машинописи, представляющей начало этого послания:

Глубокоуважаемый Юрий Владимирович!

Мне стало известно, что в секторе печати (отдела пропаганды) ЦК КПСС и Комитете по печати подверглась резкой критике моя книга «Последний летописец» (об «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина), что даже высказано мнение об «остановке тиража»; критика эта – единственная в своем роде, так как началась до прочтения книги теми, кто критикует (тов. Сеничкин <!>[476], Викторов, Чихейшвили <!> и др.) – в чем они сами признаются. Руководящие товарищи отрицают право на существование самой идеи – серьезного изучения замечательного исторического труда, написанного крупнейшим ученым и писателем XVIII–XIX вв. Понятно, что подобного рода обвинения не имеют, не могут иметь у нас почвы: личность Карамзина, писателя и историка, его труд – давно признанное явление русской культуры, литературы, историографии, который никак невозможно отменить начальственным распоряжением. По словам А. С. Пушкина, «несколько отдельных размышлений» (Карамзина) в пользу самодержавия были «красноречиво опровергнуты верным рассказом событий». Великий русский поэт дал затем великолепную оценку того, что сделано Карамзиным: «„История государства Российского“ есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека»; на Истории Карамзина воспиталось целое декабристское поколение (многие из первых революционеров на вопрос, как они пришли к своим убеждениям, – ссылались на чтение Карамзина). «История государства Российского» критиковалась и в то же время была высоко оценена Белинским, Герценом, Чернышевским.

Отрицать пользу объективного, научно-исторического изучения жизни и творчества Карамзина значит проявлять дремучее невежество…[477]

Как впоследствии писала супруга писателя,

неизвестно, помогло ли обращение к высокому лицу, но никаких последствий для редакции <издательства «Книга»> приказ не имел, но книгу о Карамзине, пока существовала советская власть, переиздать не удалось[478].

При этом нет сведений, чтобы по письму Эйдельмана в аппарате ЦК проводилась какая-то работа: в рабочих материалах сектора писем Общего отдела ЦК КПСС никаких сведений не нашлось[479].

Эмма Герштейн

Как мы упоминали выше, строгим судией журналистской деятельности Эйдельмана была Эмма Григорьевна Герштейн (1903–2002), историк литературы и мемуарист. И когда разразился скандал с «Большим Жанно», то в числе нескольких сотен писем, которые поступили от неравнодушных читателей в редакцию «Литературной газеты», были и послания тех, кого можно назвать давними «почитателями» творчества писателя.

Были, конечно, и просто отрицательные отзывы об Эйдельмане после статьи Зильберштейна. Довольно фундированный, как и можно было предположить, пришел c Украины от уже известной нам Сталины Кравченко, публикатора документов из киевского архива, которая расширила те претензии, которые были высказаны в статье И. С. Зильберштейна. Копия этого письма была передана Зильберштейну для ознакомления, а нами печатается во второй части книги.

Однако наиболее заметным непубличным оппонентом Эйдельмана в этой идеологической кампании стала именно Э. Герштейн. Общеизвестна ее страсть к документальной точности (вспомним в этой связи слова, сказанные ею о Надежде Мандельштам); она остро реагировала на отступления от исторической истины как в научной, так и в научно-популярной литературе, а особенно – в контексте биографии Лермонтова, изучению жизни и творчества которого посвятила многие десятилетия. Требования ее были строги, и если она видела явные ошибки, то ни цеховые интересы, ни необходимость тратить драгоценное время на ответы не останавливали ее.

Эйдельман-писатель был в некоторой степени антиподом: доверяясь своей интуиции и памяти, чему были причиной «прекрасное владение материалом, блестящая память и могучий ассоциативный ум»[480], он с легкостью выдавал желаемое за действительное, не перепроверял цитаты, строил свои художественные концепции. И хотя делал это он как беллетрист, писатель, придерживаясь уверенности, что «для художественного произведения, в отличие от научной статьи, не всегда обязательна точная фактология»[481], спрос с него пожизненно был как с ученого.

Когда в 1982 году в нескольких журналах (полностью и в сокращении) появился пространный очерк писателя С. Б. Ласкина (1930–2005), кардиолога по первой специальности, «Тайна „красного человека“», посвященный загадкам пушкинской дуэли и зловещей роли А. В. Трубецкого, то полная публикация этого сочинения в журнале «Нева» сопровождалась постскриптумом Н. Я. Эйдельмана, в котором очерк, основанный на архивных изысканиях автора, завершался следующим: «Некоторые положения работы С. Б. Ласкина гипотетичны, но в целом она заслуживает признания. Она безусловно интересна и важна как для широкого читателя, так и для специалистов»[482].

И если широкий читатель принял этот «архивный детектив» с явным интересом и даже воодушевлением относительно «новых материалов о дуэли Пушкина», то специалисты были иного мнения. Речь идет не о специалистах типа Б. И. Бурсова, который пытался остановить печать очерка в «Неве» в силу иных обстоятельств[483], но о таких авторитетных, как С. А. Рейсер[484]. В целом же то была типичная картина, когда писатель, а не историк или филолог, идет тем же путем, что и ученый, то есть изучает литературу, обращается к рукописям, увлекается архивными источниками, и ему порой даже сопутствует удача. Однако результат у него также не научный, а свой, беллетристический: им, с одной стороны, все более овладевает страсть к неожиданным выводам и сенсациям, а с другой, – отсутствие научной квалификации дает широту в формировании неверных построений и столь же необоснованных выводов. Как тактично определила этот случай критик О. Чайковская, «документалист может оказаться в плену концепции»[485].

И Эмма Герштейн, которая ранее обращалась к некоторым вопросам, которые «расширил и углубил» в своем эссе Ласкин, посвятила его работе оклик в «Литературной газете», озаглавленный «Водевиль с переодеванием». «Статья ее дышала <…> открытой неприязнью к „каким-то там“ – рискующим вторгаться на „чужую территорию“»[486]. Прочитав эту рецензию, Н. Я. Эйдельман записал в дневнике: «29 сентября [1982]. Меня обругивает Эмма Герштейн – кажется, выплескивает с водой ребенка»[487].

Впрочем, можно возразить из Горького: «А был ли мальчик?». Дело состояло в том, что после статьи Э. Герштейн, напечатанной 22 сентября, прошло и обсуждение повести в Пушкинском Доме, где главным оппонентом выступила С. Л. Абрамович (1927–1996). По результатам этого диспута С. Ласкин записал в дневнике: «Очень трудные дни, позавчера было большое побоище в Пушкинском Доме, где я очень страшно проиграл…»[488]

Щадящая версия полемики была изложена позднее литератором Б. А. Голлером:

Итак… «ученый малый, но педант» – Стелла Абрамович сошлась в клинче с Семеном Ласкиным – прозаиком, беллетристом – считавшимся в пушкинистике «любителем». Им было трудно спорить друг с другом. Тем более что Ласкин-беллетрист на каждом шагу затенял неловко – а то и подменял собой Ласкина-исследователя. На этих-то беллетристических пассажах его легко было ловить подлинным знатокам[489].

Критика же С. Л. Абрамович была частично изложена в ее публикации «Письма П. А. Вяземского о гибели Пушкина» (1989), где мы видим отзвуки былых сражений:

В последние годы письма Вяземского стали предметом внимания дилетантов от пушкиноведения. Заговорили об их «загадочности», о некой «тайне», которую Вяземский знал, но тщательно скрывал, и потому догадаться о ней можно только по отдельным намекам. На эту тему журнал «Нева» опубликовал беллетризованный очерк писателя Семена Ласкина под интригующим заглавием «Тайна „красного человека“». Этот сенсационный материал был перепечатан в сокращенном варианте в журнале «В мире книг». В своем эссе с детективным сюжетом С. Б. Ласкин обещал читателям «расшифровать скрытую в течение веков тайну» дуэли: неудивительно, что это вызвало интерес к малоизвестным письмам Вяземского у широкой публики. И надо отдать должное писателю: он сумел и увлечь, и ошеломить читателей, преподнеся им совершенно новую версию о «тайных» пружинах преддуэльной истории.

Версия С. Б. Ласкина сводится к тому, что инициатором анонимных писем, разосланных 4 ноября, был двадцатитрехлетний кавалергард, князь А. В. Трубецкой, который пользовался в то время особенной благосклонностью императрицы. По мнению Ласкина, А. В. Трубецкой был «одним из лидеров» «объединенной против Пушкина великосветской мафии». А нити всей интриги тянулись к императрице, покровительствовавшей молодому кавалергарду. <…>

Итак, догадка Ласкина о причастности Александра Трубецкого и императрицы к интриге с анонимным пасквилем зиждется на ошибочных посылках. На страницах «Литературной газеты» Э. Г. Герштейн дала очень точную оценку всем этим построениям и гипотезам. Она убедительно показала, что комментарии С. Б. Ласкина к письмам Вяземского сделаны непрофессионально, «без знания эпохи и предмета». Поэтому предпринятая им публикация интересных эпистолярных материалов ничего не прояснила, но привела лишь к «несусветной путанице» и искажению общеизвестных фактов[490].

Однако нас в данной связи интересует именно отзыв Э. Г. Герштейн, поскольку она отнюдь не ограничилась в нем критикой беллетристических построений Ласкина, а довольно энергично пеняла и автору послесловия, историку и пушкиноведу, цитируя его дифирамбы Ласкину и сопровождая их своими ремарками вроде «но эксперт не шутит». Еще более она резка в своем ответе на поклон Эйдельмана в адрес предшественников – А. А. Ахматовой и самой Э. Г. Герштейн:

Спешу заявить 1. Проницательный анализ А. А. Ахматовой «Рассказа» Трубецкого никакого отношения к статье Ласкина не имеет. 2. Ни о каких «кровавых тайнах» Вяземского я нигде не говорила ни прямо, ни косвенно. 3. По письмам императрицы я не только определила ее ближайшее окружение, но установила имя ее фаворита, скрытое под условным наименованием…[491]

Словом, за свое послесловие Натан Яковлевич получил от рецензента практически как соавтор, хотя в целом вряд ли его ремарка в полполосы в конце объемной, более чем сорокастраничной работы Ласкина стоила того. Однако в качестве предыстории литературных взаимоотношений Эммы Герштейн и Натана Эйдельмана этот критический текст крайне показателен и настраивает нас на тот лад, который Эмма Григорьевна неизменно сохраняла по отношению к писателю.

Основной же наш предмет – то письмо, которое Эмма Герштейн написала в феврале 1984 года в редакцию «Литературной газеты». Мы не знаем, почему это письмо было написано: инспирировано ли оно только чувствами автора или же намеренно запрошено редакцией газеты, чтобы стать «письмом читателя» или очередным «ответом на ответ». Но поскольку мы оперируем тем экземпляром, который был скопирован Селивановой и Ко для И. С. Зильберштейна, значит, текст этого письма циркулировал в редакции.

Одновременно мы далеки от мысли, чтобы это письмо Герштейн было написано в качестве поддержки статьи Зильберштейна, с которым она была неплохо знакома: в 1940‐е годы она работала в «Литературном наследстве» сверх штата, но была уволена. О том, что расставание было не мирным, она упоминала впоследствии:

Самые ужасные для меня времена – это было начало 50‐х – конец сороковых: борьба с космополитизмом. Меня отовсюду выгнали, все зависло в воздухе. А евреи пали уже настолько, что Зильберштейн побоялся дать мне справку. Он меня выгнал из «Литнаследства» по интриге одной любовной, и он давал мне каждый год справку, и я кем-то числилась. А последний раз, когда уже было известно, что евреев будут просто выселять, он сказал: «Я не могу вам дать справку. Я боюсь». Я удивлялась, как я буду жить, даже не имея такой справки, а мне объяснял Файнберг (И. Л. Фейнберг. – П. Д.), мой соученик, блестящий пушкинист, что ничего уже не важно, он знает, что строятся лагеря для евреев[492].

Хотя впоследствии Эмма Григорьевна дезавуировала интервью, из которого нами взята цитата, объявив «мешаниной из некоторых моих подлинных высказываний, выдернутых из магнитофонных записей, и совершенно произвольных вставок, домысленных редактором»[493], суть ее претензий к Илье Самойловичу, вероятно, передана верно. В целом, как видно по сохранившейся их переписке[494], Э. Г. Герштейн хотя и меняла свое отношение к Зильберштейну, в целом, будучи вполне осведомленной о его привычках и научной биографии (особенно домосковского периода), ставила его не слишком высоко[495], ну и даже упоминание о том расставании в интервью 1999 года свидетельствует, что горечь осталась в ней на всю жизнь.

Илья Самойлович, в свою очередь, также недолюбливал Эмму Герштейн; особенно за то, что наиболее чувствительно для любого редактора: бесконечные добавления, вставки, которые демонстрировали перфекционизм и неуступчивость… Семнадцатого сентября 1941 года он писал И. В. Сергиевскому (1905–1954), тогда – второму человеку в «Литнаследстве», что в его отсутствие он рассорился со столь ценимым коллегой автором (Герштейн, в свою очередь, также более симпатизировала именно Сергиевскому): «Тут без Вас куча происшествий, в частности полный разрыв отношений с ВОНЮЧЕЙ Герштейн. О деталях расскажу при встрече…»[496] Деталей не знаем, но выделение прописными буквами сделано Ильей Самойловичем.

Таким образом, мы склонны считать, что, направляя в феврале 1984 года свое письмо в редакцию «Литературной газеты», Эмма Григорьевна писала, невзирая на статью Зильберштейна: скорее, она решила высказаться сама по тому же вопросу, раз уж дискуссия приняла публичный оборот. Тем более что ее суровые слова в адрес Н. Я. Эйдельмана кажутся на фоне критиков вроде Мальгина или Зильберштейна вполне оправданными. Касается ее письмо, безусловно, не «Большого Жанно», а ревизии одной из научно-популярных статей Эйдельмана. И по ее суровому отзыву можно без особенных размышлений заключить, что обращение к лермонтоведению было не самым правильным шагом Эйдельмана-писателя:

В отдел русской литературы

«Литературной газеты»

Начатая «Литературной газетой» борьба с безответственными и недобросовестными историко-литературными выступлениями весьма своевременна. Слишком часто стали появляться на страницах газет и журналов публикации или компиляции, принадлежащие малокомпетентным авторам. В качестве примера можно указать на развязный и невежественный очерк о Лермонтове, напечатанный в научно-популярном журнале, имеющем три миллиона подписчиков.

Речь идет о статье Н. Я. Эйдельмана, приуроченной к 180-летию со дня рождения поэта-декабриста А. И. Одоевского – «Мой милый Саша…» («Наука и жизнь», 1982, № 12, с. 101–106). Заглавие представляет собой цитату из стихотворения Лермонтова памяти А. И. Одоевского. Кстати говоря, под тем же заглавием по учебной программе Центрального телевидения в течение трех лет до того показывалась превосходная композиция А. Адоскина на ту же тему, в его прекрасном исполнении. Но обратимся к одноименному очерку Н. Эйдельмана.

Задавшись целью обрисовать историю дружбы и взаимовлияния двух поэтов, Н. Эйдельман ухитрился на пяти страницах журнального текста допустить 8 прямых фактических ошибок, одну непозволительную для историка контаминацию текста, соединив письмо Белинского и воспоминания Панаева (по поводу встречи критика с Лермонтовым в Ордонансгаузе) и совершенно неприемлемую трактовку поведения и характера Лермонтова. Начнем с фактических ошибок.

1. В цитате из стихотворения Лермонтова «Тучи» тучки стали лазурными, а степь жемчужною. Ср:

Строфа Лермонтова:

Тучки небесные, вечные странники!

Степью лазурною, цепью жемчужною

Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники,

С милого севера в сторону южную.

Цитата Эйдельмана:

Тучки небесные, вечные странники

Цепью лазурною, степью жемчужною

Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники,

С милого Севера в сторону южную.

2. К 21‐й строке стихотворения Лермонтова «Памяти А. И. О<доевско>го» Н. Эйдельман приводит черновой вариант:

«Мущины детский смех и ум и чувства…» (окончательный текст – «И звонкий детский смех и речь живую»)

Приведенного Эйдельманом варианта не существует. В академическом шеститомном собрании сочинений даны два варианта:

а. Мужчины детский смех и ум игривый

б. И детский смех и ум и речь живую

(см. т. II, 1954 г., с. 281)

Откуда же взял Эйдельман свой вариант? Из издания Асаdemia 1935 года. Хотя Б. М. Эйхенбаум и привел там много впервые прочитанных черновых вариантов Лермонтова, но в пятидесятых годах Б. В. Томашевский еще раз пересмотрел все рукописи Лермонтова и установил новое чтение цитированной строки. Оно принято в академическом издании, по которому и следует цитировать. Однако дело не только в том, что Н. Эйдельман привел отмененный вариант, ничем это не мотивируя. Эйхенбаумовское чтение он процитировал тоже неточно, придав этим наброску Лермонтова пошлый характер мещанского романса. Ср:

Эйхенбаум: Мущины детский смех и ум и чувство

Эйдельман: Мущины детский смех и ум и чувства…

3. Совершенно искажена история и предыстория дуэли Лермонтова с Барантом, хотя автор останавливается на эпизоде, документированном с исключительной точностью. На стр. 104 журнала читаем: «И сын французского посла Барант близ нового 1840 года интересуется, правда ли, что Лермонтов в известной строфе стихотворения „Смерть поэта“ бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина?» В действительности такой вопрос задал А. И. Тургеневу не сын барона Баранта, а сам посланник. Весь этот инцидент обстоятельно изложен в письме А. Тургенева к Вяземскому (см. «Летопись…» сост. В. А. Мануйловым. М.–Л., «Наука», 1964, с. 112–113 или в «Лермонтовской энциклопедии» с. 649 и с. 149).

4. Н. Эйдельман продолжает: «А Лермонтов тогда же переписывает и посылает Александру Тургеневу (и, верно, не ему одному!) автокопию „На смерть поэта“». В действительности Лермонтов переписал в письме к Тургеневу только одну строфу, вызвавшую сомнение французского посланника. Это письмо Лермонтова печатается под № 37 во всех собраниях сочинений поэта. Предположение же Эйдельмана о том, что после возвращения из первой ссылки Лермонтов распространял по Петербургу свое стихотворение на смерть Пушкина, ни на чем не основано.

5. В очерке «Мой милый Саша…» рассказана далее фантастическая история: «кружок шестнадцати спасает от царского вожделения девушку – ее быстро выдают замуж накануне „пожалования“ во фрейлины-любовницы». При этом Н. Эйдельман ссылается на Ираклия Андроникова, который будто бы это доказал. Между тем, И. Андроников начинает изложение своей гипотезы словами: «Я ни на чем не настаиваю», а завершает ее так: «Цель всех этих наблюдений не в том, чтобы делать из них поспешные выводы – для этого нет убедительных доказательств, а в том <…>, чтобы определить направление поиска» (И. Л. Андроников. Направление поиска. – В кн. «М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы». Л., Наука, 1979, с. 153–170).

Поисками Н. Эйдельман заниматься не стал, а, преподнеся гипотезу И. Андроникова в качестве установленного факта, придал ему анекдотическую окраску. Выходит, что шестнадцать «суперменов» вначале упрятали куда-то юную красавицу, а потом выдали ее замуж. Да кто бы на ней женился после таких приключений?

6. На стр. 106 Н. Эйдельман пишет: «В единственном письме, сохранившемся от первой ссылки, Лермонтов делился с другом Святославом Раевским»… До нас дошло не одно, а три письма Лермонтова из первой ссылки: к М. А. Лопухиной, к Е. А. Арсеньевой и С. А. Раевскому.

7. На стр. 104 Н. Эйдельман сопоставляет строку из стихотворения Лермонтова памяти Одоевского – «Еще незрелых, темных вдохновений» с полустишием из стихотворения «Не смейся над моей пророческой тоскою», уверяя, что оба стихотворения написаны Лермонтовым одновременно: «впрочем, тогда же и о себе самом Лермонтов заметил (?!) – „мой недоцветший гений“». Но «Не смейся…» датируется во всех изданиях началом 1837 года, а надгробное стихотворение А. Одоевскому – 1839‐м. (Мих. Коршунов и Виктория Терехова произвольно переносят это стихотворение уже в 1841 год: «И в одном из последних стихотворений: но я без страха жду довременный конец». Очевидно, дурные примеры заразительны. См. «Литературная Россия», 1984, № 7, 10 февраля, с. 16.)

8. И, наконец, последняя фактическая ошибка относится к описанию смерти декабриста В. Н. Лихарева. Описывая его судьбу, Эйдельман пишет: «(Пройдет еще несколько лет, и за несколько минут до гибели, в знаменитом сражении у речки Валерик, 40-летний Лихарев покажет портрет оставившей его женщины товарищу по оружию и ссылке Михаилу Лермонтову…)»

Этот факт в биографии Лермонтова неизвестен. В очерке Н. Эйдельмана мы опять сталкиваемся с приемом соединения двух свидетельств в одно. Не говоря о том, что в мемуарах декабристов, переведенных в кавказскую армию после каторги, гибель Лихарева в сражении при Валерике описывается по-разному, в самих воспоминаниях Н. И. Лорера, взятых за основу в лермонтоведении, встречаются противоречия. Мемуарист утверждал, что Лихарева подстрелили в конце сражения, когда он шел рядом с Лермонтовым и спорил с ним о Канте. Частые остановки в пылу спора и послужили, по Лореру, причиной гибели декабриста. Но тут же он сообщает, что сам не был очевидцем этого, а узнал о гибели Лихарева в Пятигорске. Ему было предложено принять оставшиеся вещи друга, среди которых был портрет бывшей жены Лихарева, писанный в Париже художником Изабе. Из этого не следует, что этот портрет был при Лихареве на поле битвы, никто не видел, как он показывал эту дорогую ему реликвию Лермонтову. Н. Эйдельман, как видим, внес в свое повествование беллетристический элемент. Уместен ли он в жанре научно-популярного очерка?

Между тем, выдумка Н. Эйдельмана уже получила распространение. Так, доктор исторических наук Д. Ознобишин, публикуя в «Огоньке» (1984, № 1, с. 25) неизвестный портрет Лихарева, пишет: «Писатель Н. Я. Эйдельман утверждает, что „за минуту до гибели“ Лихарев показывал Лермонтову портрет матери своего сына Николая, которого он так и не увидел». (Ученый ссылается на писателя как на первоисточник!)

Теперь я хочу остановиться на том, как Н. Эйдельман опошляет личность Лермонтова.

Полустишие из «Памяти» – «Мир сердцу твоему, мой милый Саша» он сопровождает таким комментарием: «Нежно (будто и не Лермонтов) „мой милый Саша!“»

Но обращение «милый» самое характерное для Лермонтова. Достаточно бегло просмотреть его письма. Исключив даже обязательные обращенья в родственных письмах, мы убедимся, как нежно относился Лермонтов к своим вовсе не малочисленным друзьям. «Любезный друг, здравствуй» (Н. И. Поливанову, 1831 г.), «милый друг», «милый и добрый друг» (М. А. Лопухиной, 1833–1838), «любезный друг, Святослав», «милый друг», «любезный друг» (Раевскому, 1837–1838), «Милый Алексис», «Мой милый Алеша», «Милый Алеша», «О, милый Алексис!» (А. А. Лопухину, 1839–1840), «Милый Биби» (А. И. Бибикову, 1840), «дорогая м-ль Софи» (С. Н. Карамзиной, 1841 г.) и, наконец, даже в шуточном экспромте, сказанном в дружеском кругу, – то же обращение: «Милый Глебов, Сродник Фебов, Улыбнись». Можно вспоминать также письма Р. Дорохова, так широко использованные Н. Эйдельманом («Комс. правда», 1974), где знаменитый храбрец пишет о Лермонтове: «мы расстались со слезами на глазах». Следовательно, на портрет своего героя Эйдельман совершенно несправедливо положил мрачную краску.

Еще неприятнее поражает интерпретация Н. Эйдельманом известных разногласий между Лермонтовым и некоторыми декабристами: они не сразу могли найти общий язык. Лермонтов считал их неоправданными оптимистами в оценке современного политического и общественного положения. Это дало повод Н. Эйдельману грубо пародировать повадку поэта, не оставив без внимания и его творчество.

«Дума» Лермонтова, поразившая Белинского «громовой силой бурного одушевления» и «исполинскою энергиею благородного негодования и глубокой грусти», преподнесена Н. Эйдельманом как произведение позирующего недоросля. В то время, как декабристы лелеяли эфемерные надежды на социальные и политические реформы, «Лермонтов им (пишет Н. Эйдельман) – можно вообразить с какой саркастической улыбкой, с какими скептическими, „печоринскими“ жестами:

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее – иль пусто, иль темно.

Меж тем под бременем познанья и сомненья

В бездействии состарится оно».

Поистине, испорченное воображение сыграло плохую шутку над Н. Я. Эйдельманом в его «художественных» опытах.

Э. Герштейн

Февраль 1984

Москва[497].

Реабилитация

Двадцать пятого января 1984 года «Литературная газета» напечатала статью академика Д. С. Лихачева, который через два года войдет в число тех, кого на Руси будут величать совестью нации. Это был «монолог о времени и о себе», в котором ученый в том числе отмечает тенденции нового времени:

Возрос интерес к отечественной истории вообще, к художественным произведениям, воскрешающим различные ее этапы. И у нас есть в этой области несомненные удачи. <…> Например, такие работы Н. Эйдельмана, написанные в другом жанре, как книги о декабристах М. Лунине и С. Муравьеве-Апостоле[498].

Мы не знаем, сократила ли Светлана Селиванова и Ко при редактировании академика название книги Эйдельмана о Пущине, чтобы одновременно ее и не ругать и не хвалить, однако сам пассаж об Эйдельмане-писателе она выкинуть не осмелилась. Учитывая, что травля была тогда на пике, став одной из наиболее обсуждаемых в кругах интеллигенции событий, Лихачев выступил на стороне Эйдельмана. Причем Зильберштейн это, конечно же, моментально понял: экземпляр статьи с его отметками, где похвалы Лихачева Эйдельману подчеркнуты красным, сохранился в его папке с материалами о критике Эйдельмана[499].

В марте 1984 года в журнале «Вопросы истории» вышла большая теоретическая статья «Реалистические традиции русской и советской исторической беллетристики» (номер подписан в печать 29 февраля)[500]. Автор ее – В. А. Дьяков (1919–1995), крупный полонист, доктор исторических наук, который давно занимался проблематикой исторической беллетристики; он был также и членом редколлегии журнала[501]. Пытаясь «кратко охарактеризовать лучшие традиции отечественной литературы в области художественного воссоздания прошлого», он отмечает, что «наметилось оживление работы над теоретическим и практическим определением оптимальных границ между действительностью и художественностью в исторической беллетристике», после чего ссылается на И. Зильберштейна, который взывает к мудрому завету Л. Толстого о точности в художестве. Также Дьяков считает, что критик Мальгин «убедительно показал, что нарушение разумного равновесия между фактом и вымыслом в пользу последнего ставит под угрозу само существование жанра исторической беллетристики»[502], а завершает свою статью следующим пассажем:

Решение назревших вопросов едва ли возможно без тесного сотрудничества писателей с историками. Результаты такого сотрудничества, несомненно, будут полезны как для дальнейшего повышения уровня нашей исторической беллетристики, так и для усиления воздействия художественной литературы на формирование исторического сознания советских людей, которое должно быть адекватно действительным событиям прошлого, а не находиться под влиянием, хотя бы и частичным, произведений, основанных на непроверенных фактах или сенсационных домыслах[503].

Звучит грозно, вполне в духе проводимой кампании по борьбе с отступлениями от исторической правды. Однако здесь, в отличие от статьи в целом, автор не приводит отрицательных примеров, да и вообще не дает уточнений относительно цитаты из Толстого – Зильберштейна, к чему она конкретно относится. Нарочито выглядит и то, что в статье ни разу не было названо имя Эйдельмана, не были упомянуты его работы, хотя в «Вопросах истории» печатался и он сам и рецензировались его книги. Подобное умолчание было хорошим знаком для писателя.

Восемнадцатого марта газета «Известия» поместила рецензию известного литературного критика А. М. Туркова (1924–2016), который, кстати говоря, выступал в прениях при обсуждении писателями решений июньского пленума ЦК КПСС 1983 года[504], на книгу «Последний летописец». Читателю было доложено, что эта книга —

одна из тех работ, где «История государства Российского» и ее создатель рассматриваются с должной объективностью, завещанной еще Пушкиным, который не только посвятил «драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина» своего «Бориса Годунова», но и «заступился» за первого нашего историка перед «молодыми якобинцами» – декабристами, горячими критиками знаменитого труда[505].

Такая трактовка диссонировала с уже известным нам суровым приказом Госкомиздата, который, казалось, вообще должен был ввергнуть книгу как минимум в молчание. А 18 апреля в ЦДЛ Н. Я. Эйдельман собрал «мальчишник» в честь своего 54-летия, то есть не терял оптимизма и имел средства угостить друзей.

Впрочем, 18 мая 1984 года газета «Литературная Россия» напечатала письмо своего читателя, «преподавателя техникума из Ряжска»:

Хочу поделиться своими мыслями об изданной в прошлом году книге Н. Я. Эйдельмана «Последний летописец», посвященной Карамзину. Книга интересная, глубокая, содержательная. Главной опорой для автора являются пушкинские мысли о Карамзине, на них он основывается, от них отталкивается, ими обобщает. Книга пронизана Пушкиным. Само название ее – «Последний летописец» – тоже пушкинское! И это верно, ибо Пушкин не только гениальный поэт наш, но и гениальный историк.

Но вот в кратком списке использованных материалов, публикуемом на стр. 161–163, а следовательно и в самом тексте всей книги, не нашел я ссылок на К. Маркса. А ведь его слова о Карамзине знать необходимо!..

А далее автор письма предлагает «недостающие» цитаты из статьи Г. М. Фридлендера, фигура которого как исследователя Достоевского нами уже упоминалась, «Карл Маркс и общественное развитие России» (журнал «Коммунист», 1983, № 10), и завершает наставлением:

Думается, что добавление это важно и необходимо в качестве опоры ученого в вопросе о Карамзине на марксистскую методологию. И, кроме того, это доказывало бы близость пушкинских суждений и высказываний Маркса[506].

Автор письма – уроженец села Добрые Пчелы, выпускник филологического факультета Рязанского пединститута, преподаватель Ряжского дорожного техникума и большой почитатель пушкинского творчества Анатолий Георгиевич Чижов (1940–2015). Примечательно, что когда обязательность ссылок на «классиков» стала анахронизмом, у Чижова наступило «прозрение»: он окончил курс Рязанского православного духовного училища и занялся версификацией на религиозные темы, начал выпускать поэтические сборники, взял литературный псевдоним Чижов-Добропчельский[507], затем стал почетным краеведом Ряжского района, а на закате дней – и активистом местного отделения партии «Единая Россия»… Вполне предсказуемая эволюция.

Нужно сказать, что подобное письмо, несмотря на его ортодоксальность, было не слишком типичным даже для такой газеты, как «Литературная Россия». Однако еще менее ожидаемым были последствия: редакция напечатала «ответ на ответ», автором которого был писатель С. И. Шуртаков (1918–2014):

Что же не понравилось преподавателю техникума (а судя по заголовку, который он дал к письму – «К вопросу о методологии» – что-то в книге, на его просвещенный взгляд, не так)?

Он укоряет автора за то, что в «кратком списке использованных материалов, а следовательно и в самом тексте всей книги, не нашел ссылок на К. Маркса». И добавляет: «А ведь его слова о Карамзине необходимо знать!»

Полностью соглашаясь, что каждому пишущему о Карамзине вовсе нелишне знать, что говорил о нем Маркс, все же хочется спросить эрудированного преподавателя техникума: а откуда он взял, что автору книги не знакомы слова Маркса о Карамзине?..

Выходит, А. Чижов озабочен не столько необходимостью знания слов Маркса о Карамзине, сколь обязательной необходимостью их цитации. Но неужто в этом и заключается «вопрос методологии»?..[508]

В мае 1984 года Эйдельман не только по-прежнему проводил свои публичные выступления (например, в музее А. И. Герцена в Москве)[509], но и в журнале «Искусство кино» появляется рецензия И. В. Павловой (род. 1954) на кинокартину «Нас венчали не в церкви», соавтором сценария которого был Н. Я. Эйдельман, а сам сценарий был напечатан в том же журнале в 1982 году[510]. Кинокритик хвалит эту ленту, но еще более – отмечает достоинства сценария, который тщательно, по сохранившимся подлинным письмам восстанавливает биографию народника, члена кружка чайковцев С. С. Синегуба (1851–1907)[511].

И наконец, 5 августа 1984 года в тех же «Известиях» был помещен разбор серии «Пламенные революционеры», написанный критиком А. И. Нежным (род. 1941). И это уже неприкрытое восхваление: книга «Большой Жанно» указывается в числе лучших в серии – «прекрасная повесть», «обаяние подлинности таково, что писатель – как это, например, с блеском осуществил Натан Эйдельман, – овладевая доверием читателя, создает документ» и т. д., причем критик явно в курсе дискуссии, разразившейся вокруг книги:

Стало быть, достоверность созидается. В конце концов читателю нет дела до того, какими средствами она достигнута, документ ли лежит в ее первооснове либо искусная игра художественного воображения. Тут, вероятно, важней соблюсти меру и не переступить грань, за которой чрезмерное упование на документ, с одной стороны, и переизбыток вымысла – с другой разрушают впечатление подлинности событий и образов деятелей революционного движения[512].

В завершение А. И. Нежный еще раз настаивает на достоверности повествования:

Правдивость изображения событий прошлого, правдивость, понятая как созвучие шуму времени и как яркое отражение блеснувших некогда молний, пробуждает и обостряет в нас историческую память. В этом – еще одна, может быть, самая главная заслуга книг серии «Пламенные революционеры»[513].

То есть когда в 1985 году журнал «История СССР» напечатал рецензию Л. Г. Кислягиной (1925–1997), специалиста по Карамзину и доцента исторического факультета МГУ, на книгу «Последний летописец», то уже не было удивительно, насколько текст контрастировал с настроениями начала 1984 года:

Все в рецензируемой книге привлекательно: и вынесенное в заголовок высказывание А. С. Пушкина о Карамзине как авторе «Истории государства Российского» – «Последний летописец», и названия глав, и параграфов, передающие язык «того времени», самого Карамзина и его современников <…>. Удачно подобраны и размещены иллюстрации: портреты самого Карамзина, его жены, современников, близких друзей и врагов; на развороте слева – друзья и положительные герои «истории» – А. С. Пушкин, М. Н. Муравьев, П. А. Вяземский и др., справа – ретрограды и враги Карамзина – Аракчеев, архимандрит Фотий, Булгарин[514].

Итак, опала Эйдельмана сколь неожиданно на него обрушилась, столь же неожиданно и завершилась. Меньше года – срок невеликий, хотя и стоил писателю здоровья на все десять. Из печального – отказы издательств, бремя финансовых долгов, усугубление семейных сложностей, уязвленное честолюбие, очевидность трусости тех, на кого он, в общем-то, мог рассчитывать в трудную минуту. С другой стороны – исключительная, ни с чем не сравнимая поддержка друзей и читателей, которая и помогла пережить это жизненное испытание.

Можно предположить, что реабилитировали Эйдельмана после письма на имя Ю. В. Андропова, причем в том же самом учреждении, где он был намечен для публичного поруганья, – на Старой площади. И можно себя тешить мыслью, что и там тоже талант Эйдельмана-писателя был очевиден. Вспомним слова критика:

Разве не понимали советские начальники от культуры, что Тарковский, Эфрос, Трифонов, Самойлов, Эйдельман несоизмеримо значительнее когорты проходимцев, на чьи имена жалко бумаги? Понимали (за исключением самых диких). Разве не понимала либеральная публика всю сомнительность чести, которой удостаивался большой художник, попадая в свинарник какого-нибудь президиума, поминальник какого-нибудь основополагающего доклада? Понимали (за исключением совсем бессмысленных)[515].

Миф о пострадавшем критике

Как сложилась судьба важнейшего инструмента этой идеологической кампании? Бытует легенда, пущенная в печать самим Мальгиным, а затем растиражированная литературным критиком В. В. Огрызко, будто бы Мальгин поплатился за свою критику Эйдельмана. Как мы помним, сам Мальгин заявлял, что за обвинения, предъявленные Эйдельману и поддержавшим его «шестидесяти эйдельманам», его «выгнали с работы», «выкинули из издательств рукописи» его первых книг, и «никто не хотел давать рекомендацию в Союз писателей»[516]. Огрызко пишет лаконичнее: «Работал в „Литературной газете“ (1982–1986). Обвинив в плагиате Н. Эйдельмана, вынужден был перейти в еженедельник „Неделя“ (1986–1990)»[517]. Еще одна версия, в его же изложении, несколько расцвечена эмоционально:

Как критик он первые статьи опубликовал в «Литературной газете», но стоило ему обвинить Натана Эйдельмана в плагиате, ему сразу печатную площадку пришлось сменить и перейти в другое издание – в «Неделю»[518].

Давайте вместе посмотрим, как изменилась жизнь критика после начала 1984 года, насколько он действительно пострадал за свою принципиальную позицию. Для начала внесем хронологическую ясность в цитаты: из «Литературной газеты» критик ушел только в 1986‐м, хотя бы и под давлением первого зама главного редактора Ю. П. Изюмова, но уходил он отнюдь не на улицу: его без всяких вопросов приняли на освобождающуюся с уходом В. С. Кичина (род. 1938) должность зав. отделом литературы и искусства газеты «Неделя». Но то было в 1986‐м. То есть это была не опала, а скорее карьерный взлет.

Еще до описанного повышения, но уже после событий на ниве критики в свете решений июньского пленума Мальгин на правах молодого дарования участвует во Всесоюзном совещании молодых писателей, которое проходило с 15 по 21 мая в Москве в гостинице ЦК ВЛКСМ «Орленок». Целью форума было подготовить «достойное пополнение, способное успешно решать задачи, поставленные в партийных документах, речах и выступлениях К. У. Черненко», а итогом стало принятие обращения молодых писателей к ЦК КПСС и его генеральному секретарю[519]. Именно в этом ключе обсуждались статьи А. Мальгина на совещании. Отдельно заметим, что семинаром критиков на этом форуме руководил Виталий Озеров (о рецензии Мальгина на его двухтомник мы уже писали):

Размышлениями о роли критики в современном литературном процессе поделился руководитель этого творческого семинара В. Озеров. Классовый исторический подход к анализу художественного произведения – вот то, чем должен руководствоваться критик в своей работе. Думается, из числа молодых участников совещания в литературную критику придет достойное пополнение, способное успешно решать задачи, поставленные в партийных документах, речах и выступлениях Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища К. У. Черненко[520].

Озеров не мог не отметить особо в своей речи «творчество… Андрея Мальгина», и на то была веская причина: на семинаре критиков было даже отдельное заседание, в котором обсуждались работы двух молодых талантов – С. Куняева и А. Мальгина. Если творчество первого встретило всеобщее одобрение, то отношение участников семинара к Мальгину было отнюдь не апологетическим: в отличие от руководителей Союза писателей, коллеги-критики совершенно не были очарованы его бойким пером. И несмотря на похвалы, преобладало осуждение; особенно резок был В. М. Гуминский:

За броской, полемической формой рецензии скрывается нежелание вести разговор по существу;

молодой критик явно затрагивает мелочи (здесь критика – дань позе беспристрастности), причем за творческие достижения нередко выдаются слабые, «проходные» строки.

Что же касается статьи Мальгина о творчестве молодых поэтов, то она, на мой взгляд, совершенно неосновательна, безапелляционные суждения здесь совсем не подтверждаются конкретным поэтическим материалом, анализ поверхностен, подчинен все тому же стремлению критика продемонстрировать умение эффектно столкнуть факты[521].

А. Ю. Большакова также отметила характерные черты стиля критика:

Бойкое журналистское перо, достаточно широкий круг интересов, сметливый, несколько ироничный взгляд эдакого современного забияки-бретера и озабоченность фотографа, рыщущего в поисках выгодной натуры, – вот основные особенности Мальгина-критика. Однако, как у человека увлекающегося, эти качества, культивируемые Андреем как достоинства, не подлежащие сомнению, нередко превращаются у него в свою противоположность[522].

С. А. Лыкошин обратил внимание на

склонность А. Мальгина к жанру литературного фельетона, ко всякого рода незначительной полемике по поводу фактологии исторических произведений на страницах «Литературной газеты»[523].

Впрочем, ропот коллег ничуть не повлиял на отношение к Мальгину высокого писательского начальства. Пользуясь уникальной возможностью, А. Мальгин выступил глашатаем члена ЦК и главы советских писателей Г. М. Маркова, повторяя услышанные им слова на совещании молодых писателей о необходимости «принципиальной и доброжелательной» критики и посвятив этому статью в «Литературной газете»[524]. Примечательно, что поскольку все помнили резкий тон публикаций самого Мальгина, то увидели в этом лишь свидетельство «групповых тенденций в критике», а поэтесса Надежда Кондакова даже печатно выступила с заявлением, что существует группировка вокруг «молодого из самых молодых» – А. Мальгина[525] (вероятно, отчасти потому, что некогда Мальгин обругал ее переводы с азербайджанского, исполненные «многословно, тяжеловесно, разрушая настроение, созданное автором»[526]).

Дальше – больше. В августе 1984 года происходит поистине невероятное: для пера молодого журналиста открываются страницы «Правды» – центрального органа ЦК КПСС и, безусловно, главной газеты страны. Мальгин делится своими впечатлениями о современной поэзии и дает напутствие молодым поэтам; начинал он как и полагается:

Прошедшее в мае очередное VIII Всесоюзное совещание молодых писателей, участником которого мне довелось быть, со всей очевидностью доказало, что тематика современной молодой поэзии широка и разнообразна, она охватывает разные стороны нашей действительности, связана с коммунистическими идеалами[527].

Через год у Мальгина в «Правде» появится еще одна статья – уже о молодых прозаиках[528].

В том же августе 1984‐го Мальгин принимает активное участие в заседании совета по грузинской литературе Союза писателей СССР под председательством Е. Евтушенко; его выступление было посвящено творчеству Шоты Нишнианидзе и сборнику «Избранное»[529]. Казалось бы, национальная литература не была специальностью Мальгина, однако внимание его вполне объяснимо, особенно учитывая опыт панегириков функционерам писательской организации. Еще в мае Е. Евтушенко поместил хвалебную рецензию этого сборника Нишнианидзе в «Известиях»[530], а Союз писателей Грузии в свою очередь выдвинул автора на Государственную премию СССР; причем Нишнианидзе в тот момент занимал пост секретаря правления Союза писателей Грузии и члена правления СП СССР. Но и это не всё: Мальгин, по прежней привычке, стал также автором одной из медоточивых статей, оправдывающих это выдвижение на госпремию, – его рецензия называлась «Действительность, но вымыслу равна»[531]. Конечно, в ноябре Нишнианидзе будет не только удостоен Государственной премии СССР 1984 года за новые стихи из книги «Избранное», но и избран депутатом Совета Национальностей Верховного Совета СССР.

Тогда же Мальгиным готовятся итоговые статьи о круглом столе на тему «Слово о полку Игореве», в котором принимали участие Д. С. Лихачев, Л. А. Дмитриев и другие участники редколлегии юбилейного издания памятника (в 1985 году отмечалось 800-летие «Слова…»)[532]; рецензируются прозаические сочинения о жизни на селе[533].

Нельзя умолчать и о том, что в апреле 1984 года Мальгин вдруг радикально меняет свое отношение к исторической прозе и выступает с апологетической статьей о трех книгах серии «Пламенные революционеры», выпущенных в 1983‐м. Вероятно, теперь, когда кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды завершилась, Мальгин по неведомым нам причинам решил реабилитировать свое имя в глазах Политиздата.

Три рецензируемые книги, наряду с сочинениями Н. Эйдельмана и Б. Окуджавы, считались одними из заметных в серии. Это «Кавалер Сен-Жюст: Повесть о великом французском революционере» А. П. Левандовского, «Слишком доброе сердце: Повесть о Михаиле Михайлове» И. П. Щеголихина, «Две связки писем: Повесть о Германе Лопатине» Ю. В. Давыдова.

Но особенность этой рецензии в том, насколько же радикально переменился тон критика:

Хотя «Пламенные революционеры» – серия биографическая, произведения, выходящие в ней, к разряду строго документальной прозы отнести трудно. Это беллетристика, и перед авторами открывается широкое поле для домыслов, гипотез. Это художественное, а не научное освещение истории. Неожиданно смещаются времена в книге Ю. Давыдова, в далекое прошлое вдруг вторгаются вполне современные происшествия; «нарушает» хронологию и И. Щеголихин, да к тому же вкладывает иногда повествование в уста целиком вымышленного героя; книга же А. Левандовского вообще начинается с… конца, с описания трагического поражения героя повести, приведшего его к гибели. Вы спросите: для чего же нужны эти вольности? Но «вольности» ли это?

Тут все дело в такте, в том, чтобы не перейти границу, за которой – ложь, искажение истины, подмена сути. Но не воссоздание хронологии, не иллюстрация того или иного раздела учебника истории цель авторов серии «Пламенные революционеры». У них иная задача – создание художественно убедительных героических образов, проникновение во внутренний мир революционера, в историю его столкновений как передовой, активно влияющей на общественный прогресс личности[534] – и т. д.

Среди книг серии «Пламенные революционеры» есть более или менее удачные, не все их авторам удавалось, не всегда они находились на высоте задачи. Но похвальна уже сама по себе идея художественного (выделено в оригинале. – П. Д.) осмысления революционного опыта, создания впечатляющих, подлинно жизненных образов героев прошлого. Ибо только в таком случае история возвращается к нам, и только в таком случае она и сейчас «работает», живет, наполняет нас живительной нравственной силой.

Любопытно, как отнесся критик к книге Щеголихина. Мальгин нарочито обходит молчанием откровенно скрытые цитаты, порой обширные, которые не раз отмечались современниками и стали неким образцом литературной недобросовестности[535]. Однако много важнее наблюдать, как на этот раз А. Мальгин комментирует описанную И. Щеголихиным встречу в Сибири М. Михайлова с М. Петрашевским, которую критик считает фантазией автора:

Возможно, встреча такая – плод воображения И. Щеголихина. Но она нужна была ему, чтобы четче, определеннее очертить место М. Михайлова в русском освободительном движении[536].

Дело здесь даже не только в том, что совсем недавно подобный вымысел, а уж тем более в биографии столь значимых для русского революционного движения фигур, казался переменчивому критику кощунством и подменой всего на свете. Много любопытнее то, что описанная встреча – совсем не выдумка писателя, а неведомая Мальгину по малограмотности реальность: встреча эта состоялась в Красноярске и запечатлена в записках И. Михайлова[537].

Также А. Мальгин вступает в область музыкальной критики, в том числе в излюбленном им жанре «критики критики», то есть поучением бестолковых коллег, как нужно правильно критиковать:

Отчего же возникли настойчивые разговоры о том, что в песнях, мол, маловато глубины и не хватает сложности? Да оттого, наверное, что ощущается острая нехватка песен особого рода – песен, призванных будить мысль, философски осваивающих действительность, поднимающих важные нравственные и социальные проблемы[538].

Впрочем, здесь он также проявляет свои литературные познания. Например, раскрывает глаза ансамблю «Земляне», а заодно и читателям, как горе-песенники стряпают тексты:

Вот, скажем, пишет А. Поперечный для хорошего ансамбля «Земляне» песню «Трава у дома» (музыка В. Мигули):

И снится нам не рокот космодрома,

Не эта ледяная синева.

А снится нам трава, трава у дома,

Зелетная, зеленая трава.

И невдомек ни «Землянам», ни Мигуле, что четверостишие это – и по лексике, и по структуре, и по мысли – навеяно (мягко говоря) К. Бальмонтом и его сонетом «Бесприютность»:

Не снятся мне цветы родного сада,

Родимые безмолвные луга…

Я слышу рев и рокот водопада,

Мне грезятся морские берега

<…> Каждому ясно, что дело тут не только в совпадении стихотворного размера[539].

В апреле 1986 года в научно-популярной серии издательства «Знание» выходит и первая книга Мальгина-критика – «Поэзия труда». Собранные вместе очерки были необходимы автору – он грезил членством в писательской организации; исходя из его творческой активности, он уже бы должен был туда попасть, но начальство, опасаясь его неуемного нрава, никак не давало зеленый свет. Так что книга формально была ему необходима для вступления в Союза писателей. В аннотации читаем:

Тема труда в советской поэзии – от ее истоков до наших дней – таково содержание данной брошюры. Внимание автора обращено к нравственному, духовному началу в творческом процессе. Для анализа проблемы используется большой материал, но главное внимание уделяется творчеству таких мастеров, как Маяковский, Асеев, Смеляков, Ручьев, Твардовский, Жигулин, Евтушенко[540].

Свое обращение к такой теме автор объясняет сразу: «Образ человека-творца, созидателя – центральный в поэтике социалистического искусства» (с. 3), но в целом книга, которая демонстрирует широкую эрудицию автора в советской поэзии, уже отражает и новое время. Это видно и по подбору цитат (самая первая – из Заболоцкого), по встречающимся фамилиям Ахматовой, Мандельштама, Шаламова, Цветаевой; по отсутствию ритуальных упоминаний классиков марксизма-ленинизма; из съездов мы встретим в тексте только съезд писателей, а когда наткнемся на слова, которые написала литературовед В. Ланина, то осознаем, что в книге о труде ни разу не упомянут В. Ленин – для того чтобы делать карьеру, это перестало быть обязательным: началось то, что называлось «перестройка». А вот наличия изданных книг для вступления в Союз писателей никакая демократизация общества не отменила. И хотя, как пишет Биргит Менцель, Мальгин «пользовался протекцией некоторых партийных кругов»[541], этот Рубикон ему перейти так и не удалось.

В 1986 году А. Мальгин выступил против грубости отдела критики журнала «Наш современник», против «явной тенденциозности, использования недозволенных приемов, откровенных подтасовок». Даже не верится, что это пишет тот же автор, который некогда прославился панегириком «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе». Приведем слова Мальгина, превратившегося из Савла в Павла:

Нет, я не против острокритических статей и рецензий. Они нужны – иначе как же мы будем бороться с литературным браком, конъюнктурщиной, с идейными спекуляциями? Но я за объективность критериев и уважение к писателю, о котором критик берется судить. Об этом шла речь на XXVII съезде партии, к этому нас призывает сама реальность нашего времени. Для того чтобы щепки не летели даже тогда, когда рубят лес (неумеренное славословие и комплиментарность), от критика и от литературно-критического органа требуется одно, но весьма существенное качество: подлинно нравственное отношение к тому, что в литературе происходит, уважение к каждому, кто для нее, литературы, работает[542].

Уже впоследствии, когда исчез и след кампании против отступлений от исторической правды, выяснилось, что два критика, которые столь деятельно участвовали в этой кампании, были неплохо знакомы между собой. И хотя мы не знаем, когда именно Т. Толстая и А. Мальгин сдружились, случилось это явно до 1988 года, когда Т. Толстая была принята в члены Союза писателей. Об их знакомстве сообщило 9 июля 1989 года радио «Свобода»: в этот день в эфире запрещенной в СССР радиоволны было зачитано «Письмо другу-литератору», сочиненное А. Мальгиным, нечленом Союза писателей, по поводу трудностей при вступлении молодых и не самых молодых писателей в писательский союз. Осенью многотиражка «Московский литератор» перепечатала эту сатиру, записав текст с эфира «Свободы», в назидание автору, в надежде, что публикация «поможет ответить на вопрос: почему он до сих пор не является членом Союза писателей»[543].

В этой статье мы встречаем искрометные истории о том, как автор статьи «с Татьяной Толстой, не будучи членами Союза писателей, пытались прорваться в ЦДЛ на пленум этого союза, где должны были обсуждаться важные, как нам казалось, вопросы работы с молодыми писателями»; а также повествование о том, как уже позднее, получив от секретаря СП Владимира Карпова книгу В. Петелина о Шаляпине, в которой было «все подчеркнуто, что надо», он пообещал передать Татьяне Толстой «и передал. То-то было смеху»…

По-видимому, первый эпизод пересказан Натальей Ивановой на свой лад: «Помню, как Толстая с Мальгиным (был такой прогрессивный молодой человек, открыто заложивший союзписательского функционера Карпова <…>) лезли, как кошки, чуть ли не через женский сортир на общеписательский пленум: глаза горели, от волос искры летели! Ну и где этот союз, кому нужен?»[544]

Эпилог

Со смертью Ю. В. Андропова кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды стала терять силу и к лету 1984 года окончательно завершилась: заушательство в прессе было прекращено, скопленные редакциями разоблачительные письма остались неопубликованными. Вероятно, калейдоскоп сменяющих друг друга генеральных секретарей (а значит, и настроений аппарата) совершенно не способствовал тому, чтобы публичные кампании, в том числе и описываемая, были сколько-нибудь продолжительными. Сиюминутность настроений и идеологических задач были свойственны тому периоду истории советского общества, который стал переходом от эпохи застоя к перестройке.

Поэтому если рассматривать кампанию в сравнении с «эталонами» послевоенных лет, она оказалась как будто бы незавершенной, захлебнувшейся: жертвы зализывали раны, впрочем, не слишком глубокие; делатели, несмотря на надежды, также не получили серьезных барышей: заработанный ими капитал перед властью довольно скоро, при крушении советского строя, превратится в ничто.

В несомненном выигрыше от этой кампании остались те, кто ею отчитывался перед партией: они в тот конкретный момент доказали свою исполнительность и даже инициативность в претворении в жизнь решений руководства страны. Здесь речь о партийно-писательской номенклатуре, которая не только исполнила решения июньского пленума ЦК КПСС 1983 года, но и сделала это максимально наглядно и громко.

Сухой из воды вышла «Литературная газета», убедительно доказав, что готова действовать совсем нелитературными методами, исполняя решения партийного начальства.

Ил. 1. Иероним Лёшенколь. Сальери. Офорт, ок. 1785

Ил. 2. Иероним Лёшенколь. Моцарт. Офорт, ок. 1785

Ил. 3. Юрий Андропов на заседании, 1983. © РГАКФД

Ил. 4. Юрий Андропов на трибуне, 1982. © РГАКФД

Ил. 5. Константин Черненко при вручении ему третьей звезды Героя Социалистического Труда, 1984. © РГАКФД

Ил. 6. Константин Черненко награждает Союз писателей СССР орденом Дружбы народов, 1984. © РГАКФД

Ил. 7. Георгий Марков вручает диплом лауреата Государственной премии СССР Александру Чаковскому, 1983. © РГАКФД

Ил. 8. Александр Чаковский и Юрий Бондарев, 1984. © РГАКФД

Ил. 9. Юрий Рыбчинский. Главный редактор «Литературной газеты» Александр Чаковский в редакции, 1986. © Собрание МАММ

Ил. 10. Юрий Рыбчинский. Член редколлегии «Литературной газеты» по русской литературе Федор Чапчахов, 1986. © Собрание МАММ

Ил. 11. Татьяна Толстая, 1987. © ГЦМСИР

Ил. 12. Юрий Рыбчинский. Журналист Андрей Мальгин, март 1987. © Собрание МАММ

Ил. 13. Виктор Петелин. «Алексей Толстой», 1978

Ил. 14. Олег Михайлов. «Суворов», 1980

Ил. 15. Илья Зильберштейн на трибуне, 1986. ©РГАКФД

Ил. 16. Илья Зильберштейн. «Художник-декабрист Николай Бестужев», 1977

Ил. 17. Натан Эйдельман (под псевдонимом). «Путешествие в страну летописей», 1965

Ил. 18. Натан Эйдельман. «Ищу предка», 1970

Ил. 19. Натан Эйдельман за рабочим столом, 1988. Фото: РИА Новости

Ил. 20. Натан Эйдельман. «Апостол Сергей», 1975

Ил. 21. Натан Эйдельман. «Грань веков», 1982

Ил. 22. Натан Эйдельман. «Большой Жанно», 1982

Ил. 23. Натан Эйдельман. «Последний летописец», 1983

Ил. 24. Леопольд Блях. Посмертная маска Натана Эйдельмана, 1989. © Из собрания Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля

ЧАСТЬ II. МОЦАРТ И CАЛЬЕРИ

Письма читателей

Письма читателей в газеты и журналы были, говоря словами Л. И. Брежнева, «важнейшим каналом живой связи партии с массами», и если гражданин написал письмо в партийное или государственное учреждение, газету или журнал, это письмо не выбрасывалось в корзину, а рассматривалось специальными сотрудниками по работе с письмами; в случае необходимости пересылалось в другие инстанции, и так далее, до написания ответа автору письма и, уже далеко не всегда, принятия необходимых мер.

Строгое отношение к письмам граждан имело законодательную базу. Прежде всего, это Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 апреля 1968 года «О порядке рассмотрения предложений, заявлений и жалоб граждан»[545], новая редакция которого была подписана Л. И. Брежневым 4 марта 1980 года[546]. Причем этот указ оказал свое влияние на работу писательских организаций, в том числе организацию проверки работы с письмами в аппарате правления Союза писателей РСФСР с обсуждением итогов на партийном собрании[547].

Но особое внимание партии к письмам и заявлениям было привлечено в 1981 году на XXVI съезде КПСС, когда Брежнев отдельно высказался по этому поводу в отчетном докладе ЦК съезду:

Размышляя о письмах – а их каждый день приходит в ЦК КПСС примерно полторы тысячи, – не могу не сказать следующего. Многие из них – это, к сожалению, показатель серьезных недоработок на местах. Сплошь и рядом вопросы, выдвигаемые трудящимися, могут и должны решаться руководителями предприятий, районными и городскими организациями. Чуткое, внимательное отношение к письмам, просьбам и жалобам граждан каждый партийный работник, каждый руководитель обязан рассматривать как свой долг перед народом, перед партией. (Аплодисменты.) Подчеркиваю: к письмам открытым, честным. Что же касается всякого рода анонимных поклепов, то партийная точка зрения известна: им не должно быть места в нашей жизни! (Аплодисменты.) Тем, кто выступает с правдивой, деловой критикой, незачем скрывать свое лицо. (Продолжительные аплодисменты.)[548]

Положения доклада Брежнева были одобрены съездом, а через месяц, 31 марта 1981 года, ЦК принял постановление «О мерах по дополнительному улучшению работы с письмами и предложениями трудящихся в свете решений XXVI съезда КПСС». Резолютивная его часть содержала в том числе и указание «Повысить персональную ответственность руководителей и должностных лиц за правильную организацию работы с письмами», но в контексте нашего повествования важен заключительный пункт:

Редакциям центральных и местных газет, журналов, радиовещания и телевидения улучшить работу с письмами, чаще публиковать их, систематически сообщать о результатах рассмотрения…[549]

Парторганизации литературных объединений, издательств, журналов, газет и т. д. в традиционном порядке провели собрания, обсудив очередное постановление. При этом, конечно, внимание к письмам под взором ЦК возрастало повсеместно – как в союзных и республиканских главках, так и «на местах», в частности, в журналах и газетах. А в июне 1981 года состоялось совещание руководящих работников аппарата Совета Министров СССР и союзных республик, одним из вопросов которого было «повышение уровня работы с письмами трудящихся». Вел это совещание секретарь ЦК К. У. Черненко, разъяснявший постановление ЦК и решения съезда по этому поводу. Он рассказал участникам, что

несмотря на свою огромную занятость, Леонид Ильич всегда находит время поинтересоваться настроениями и просьбами трудящихся, их отзывами о принимаемых решениях, предложениями и замечаниями. Большое число писем трудящихся докладывается членам Политбюро, кандидатам в члены Политбюро, секретарям ЦК КПСС. По ним даются поручения, исполнение которых строго контролируется[550].

Только ЦК получил с января 1980 по май 1981 года 1 миллион 170 тысяч писем, добрая половина из них отправлена в партийные комитеты и ведомства, от которых получено 433 тысячи ответов; за первые пять месяцев 1981 года в республиканских и местных советских органах, до облисполкомов включительно, рассмотрено 963 тысячи обращений, сообщал К. У. Черненко[551].

Однако публикация писем в газетах имела и свою специфику: печатались письма по выбору редакции, а читателям довольно трудно было понять, самостоятельно ли такое напечатанное письмо поступило в редакцию, или автора попросили прислать письмо определенного содержания, или же и вовсе написали, попросив отправить или занести в экспедицию.

Редакционная политика «Литературной газеты» привела к тому, что этот печатный орган стал к началу 1980‐х едва ли не главным рупором писем читателей. Благодаря печатным откликам, обзорам читательских писем, громким репортажам по следам обращений с мест газета получала поистине гигантское их число: только в одном 1980 году их насчитывалось 90 тысяч[552], то же число было и в 1983‐м. По крайней мере, на отчетно-выборном партийном собрании газеты 15 ноября 1984 года сообщалось: «В прошлом году мы получили 90 тысяч писем. В нынешнем идем с приятным опережением графика: уже более 90 тысяч писем мы имели в конце октября сего года»[553]. И можно без сомнений предположить, что кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды, в русле которой происходила полемика Мальгина – Эйдельмана – Зильберштейна, добавила в почтовый ящик газеты несколько сотен конвертов.

При этом не стоит думать, что письма напрямую влияли на редакционную политику или же публиковались в зависимости от актуальности их содержания. Немало сведущих читателей имело определенные сомнения по поводу истинного авторства писем. Скажем, критик В. С. Бушин (1924–2019), выражая недовольство действиями литературных критиков «Литгазеты», 28 октября 1983 года на партсобрании московских писателей не сдержался:

Там проделываются такие вещи: берут старую статью, опубликованную полгода или год назад на своих же собственных страницах, сокращают ее раза в три и печатают в виде читательского письма, автор которого поддерживает произведение, выдвинутое на Ленинскую или Государственную премию. Вот такие вещи проделываются ныне на страницах «Литературной газеты»![554]

Впрочем, учитывая вал корреспонденции, большинство приходивших писем было именно от подлинных читателей. Наиболее болезненными для газеты были отклики не на какие-то нарушения на местах, в министерствах и ведомствах, а на явные просчеты в собственной редакционной политике.

Порой невинные тексты в газете рождали ураганы; любопытен в этой связи мемуар И. П. Суслова, редактора отдела сатиры и юмора «Литгазеты», эмигрировавшего в 1974 году:

…Пришел автор. По профессии – барабанщик в оркестре. Принес рассказик. Называется «Памятник». Рассказик такой: стоит человек и ловит такси. Снег идет. Холодно. Такси не останавливается. Час стоит, ловит, другой… Вдруг видит, на той стороне улицы другой человек стоит, тоже, видно, такси ловит. С протянутой рукой. Потрогал его герой и видит, что человек окаменел. Замерз, видно. Взвалил его на плечи, отнес домой, положил на диван. Утром жена говорит: «Ты кого, дрянь пьяная, принес вчера? Совсем упился?» Он смотрит на диван, а там этот лежит, с протянутой рукой. Памятник с площади.

Напечатали. Начались звонки. Понеслись письма. Посыпались жалобы. От старых большевиков, главным образом. Как? На кого? Руку? Очумели? Советская власть кончилась? На Ленина? На самого? Сгноим! <…> Большевики писали, что только сионистскими происками американского империализма можно объяснить факт появления этой мрази на страницах другой мрази, называемой «Литгазетой». Просим принять меры! – так заканчивались все письма трудящихся[555].

Или же случай посерьезней, описанный А. Бориным, рисующий не только нравы «Литературной газеты», но и взаимоотношения главы редакции с главой советских писателей:

Как-то сотруднику международного отдела велели срочно, за один вечер, написать в номер какой-то пропагандистский материал, который пойдет за подписью секретаря Союза писателей СССР Георгия Маркова. Возможно, вечер у журналиста был занят, а может быть, сочинять эту халтуру ему просто претило – он открыл какой-то старый выпуск «Блокнота агитатора», нашел статью на ту же тему и перекатал ее слово в слово. Кто читает такую макулатуру? Но случилась так, что некий военный пенсионер статью в «Блокноте агитатора», увы, читал. И написал секретарю Союза писателей СССР, депутату Верховного Совета СССР и члену ЦК КПСС Георгию Мокеевичу Маркову: «Как вам не стыдно! Я вас уважал, а вы, оказывается, низкий плагиатчик». Что тут началось! Чаковский орал так, что стены дрожали. Сотрудника редакции немедленно выгнали. Прошло некоторое время, и к Чаковскому стали приходить товарищи этого журналиста. Да, конечно, поступку его нет оправдания, он ужасно подвел газету, но ведь, если разобраться, то и Марков, наверное, не должен был ставить подпись под материалом, который не он писал. К тому же журналист этот уже немолод, много лет проработал в редакции, никогда никаких нареканий не имел. Нельзя ли его простить? Чаковский ничего не желал слышать. Кричал: «Что вы тут несете? Я со стыда готов был сгореть, встретившись с Марковым». Но как-то, накричавшись, сказал ходатаям: «Добренькие какие! Ведь не на вас, а на мне лежит ответственность за этого дурака». И журналиста – с выговором, с криками, с попреками – в конце концов восстановили на работе[556].

Большинство писем в «Литературную газету» касались публикаций и проблематики второй, общественно-политической тетрадки газеты, частично это были анонимные послания. Каждый месяц редакция газеты направляла «сводку писем» в сектор писем Общего отдела ЦК КПСС; готовились эти обзоры зав. отделом писем Р. М. Баруздиной (1939–2008), печатались в трех экземплярах: первый – для ЦК КПСС; второй – для спецчасти «Литгазеты», третий оставался в отделе писем (они, по-видимому, частично уничтожены по срокам хранения). Часть экземпляров редакции «Литературной газеты» отложилась в РГАЛИ, но хронологически они не содержат того периода, в который разворачивались интересующие нас события. Экземпляра ЦК КПСС мы также не смогли разыскать: в описи сектора писем в РГАНИ эти документы не отражены.

Последнее достаточно огорчительно, потому что литературная проблематика, конечно же, присутствовала в таких сводках, и явно идеологическая кампания имела бы свое отражение в этих документах. О том, что отчеты эти были достаточно правдивы, можно судить по сохранившимся отчетам за другие хронологические отрезки. Скажем, в сентябре 1983 года редакция отчитывалась в ЦК:

Интерес читателей вызвала дискуссия «Критика: наука, искусство или…?» Авторы писем не только отвечают на поставленные вопросы о роли и значении критики в развитии литературы, но и делятся своими мыслями о состоянии современного литературного процесса, сетуют на обилие «серой» прозы. В связи с обсуждением книг, выдвинутых на соискание Государственной премии СССР, в почте есть письма, авторы которых весьма критически оценивают романы Ю. Бондарева «Выбор» и И. Стаднюка «Война». Эти книги, по мнению читателей, малохудожественны и не соответствуют уровню, необходимому для получения Государственной премии[557].

Откровенность газеты в этих отчетах объяснима: умалчивание о каких-либо важных письмах было чревато, поскольку многие искушенные корреспонденты нередко не только отсылали свой отзыв в газету, но и посылали копии в ЦК или Союз писателей.

Редакция «Пламенных революционеров» не могла сравниться с «Литературной газетой» по числу писем: всего 10–20 в квартал. Но и среди них мы видим отклики на книги Н. Я. Эйдельмана. В обзоре писем читателей Политиздата за III квартал 1983 года читаем:

Тов. Шаргородский А. А. (г. Киев) прислал восторженный отзыв о книгах Н. Я. Эйдельмана. Он пишет: «Я с интересом (хотя, кажется, не очень аккуратно) слежу за Вашими книгами, статьями. Пушкинская эпоха времени декабристов – по ряду причин все это очень близко мне, волнует, интересует… Ваши книги помогают мне ощутить это время остро, живо, увидеть и понять людей, почувствовать давно прошедшее как сегодняшнее»[558].

Введение к эпистолярию

Начавшаяся публичная критика Н. Я. Эйдельмана стала серьезным импульсом для читателей. И многие из организаций, причастных к происходящему, начали получать письма. Даже в редакцию «Пламенных революционеров» поступил отклик после статьи А. В. Мальгина:

Тов. Черняев А. П. (Белгород) <…> прислал замечания по содержанию книги Н. Эйдельмана «Апостол Сергей». По его мнению, допущена неточность в указании возраста М. П. Бестужева-Рюмина, следует уточнить описание казни декабристов[559].

Впрочем, как мы уже говорили, в целом оригинальное творчество в жанре беллетризованных биографий было в те годы скорее исключением, нежели правилом.

Однако после публикации статьи И. С. Зильберштейна редакцию «Литературной газеты» накрыл вал писем. Они летели со всех краев страны, от людей самых разных профессий: часть из них была написана сторонними читателями, часть – поклонниками таланта Эйдельмана, часть – друзьями писателя. Не все, впрочем, были в его пользу, но все-таки в поддержку критикуемого выступило абсолютное большинство высказавшихся.

Некоторые из тех, кто понимал губительность развернувшийся кампании для Н. Я. Эйдельмана, направили свои письма и в «Литературную газету», и копиями в другие инстанции. Скажем, в обзоре писем Политиздата за I квартал 1984 года, который отсылался в ЦК, имеются по этому поводу следующие строки:

Тов. Каневский З. М. почетный полярник, член Союза писателей СССР, действительный член Географического общества СССР и тов. Адоскин А. М. (заслуженный артист РСФСР) прислали копии писем в «Литературную газету», в которых высказали свое несогласие с рецензией И. С. Зильберштейна на книги Н. Я. Эйдельмана[560].

Оба письма мы ниже публикуем по экземплярам «Литературной газеты».

Сверх того, были инициированы и коллективные письма в поддержку писателя от творческой и научной интеллигенции. Конечно, не все были готовы стать секундантами Эйдельмана в такой схватке. Натан Яковлевич записал в дневнике:

11 января <1984>. Гнусная статья Зильберштейна «Подмена сути!»: может быть, этап в моей биографии? Потом приветствия: 1) звонок Макашина – «Я 50 лет с ним, мы делаем большое дело, никто с ним не разговаривает, абсолютно аморален»; 2) надоедливое рассуждение, что «не надо было мне выступать»; 3) сбор подписей – и [неразборч.] – мягкие отказы Шмидта, Рязанова и других…[561]

Автограф этой записи, который мы изучали для снятия вопроса по оригиналу дневника, достаточно беглый, и нами он читается как «Сборы подписей – и к сути – мягкие отказы Шмидта, Рязанова, других…»[562]

Цитата же в целом требует комментария.

Во-первых – об отношениях И. С. Зильберштейна с С. А. Макашиным (1906–1989), историком литературы и одним из членов редколлегии «Литературного наследства», участником первого номера (1931). Они были сперва теплыми и дружескими, затем сугубо деловыми. Причина отчасти в том, что Макашин, пришедший в «Литературное наследство» в самом начале, а в послевоенные годы, особенно после смерти И. В. Сергиевского, ставший одним из столпов издания, к 1970‐м годам воспринимался современниками не только как соратник Зильберштейна, но и как сооснователь «Литературного наследства». Да и сам Макашин эволюционировал: если в 1930–1940‐е он был на вторых ролях в редакции (нельзя не отметить той исключительной помощи, которую Зильберштейн оказал коллеге в трагические для Макашина 1940‐е годы), то, вернувшись в 1946 году, он был уже самостоятельным специалистом по истории русской литературы, а полученная в 1949 году Сталинская премия за биографию М. Е. Салтыкова-Щедрина формализовала его как крупного литературоведа, более значительного исследователя, чем Зильберштейн. Несмотря на жизненные коллизии (арест, приговор, штрафбат, плен), Макашин воспринял премию как сатисфакцию за эти тяготы, не раз публично повторяя: «Сталинскую премию мне дал Сталин». Карьерный отрыв Макашина и выражаемое им собственное мнение по редакционным вопросам постепенно разделили их; в свойственной манере Зильберштейн искал поводов для дискредитации коллеги; а после XX съезда и развенчания культа личности он открыто обвинил Макашина в том, что тот-де был сталинистом:

В те самые страшные годы истории России вы по существу готовы были служить верой и правдой тому, кто являлся палачом, душителем, поработителем и убийцей советской интеллигенции[563].

Одним из источников небрежения стало еще и то, что Макашин, будучи принят в том же 1949 году в Союз писателей и вскоре став членом приемной комиссии, только в 1955 году предложил Зильберштейну свою рекомендацию (тогда как, скажем, в 1954‐м по просьбе секретаря ССП А. А. Суркова дал рекомендацию М. Б. Козьмину), а примут его и того позже – аж в 1968‐м. Ну и конечно же, любое публичное упоминание Макашина как сооснователя «Литературного наследства» приводило Зильберштейна в ярость; требование от него публичных ритуальных упоминаний о том, что именно Зильберштейн был основоположником, сильно осложняло обстановку в редакции и их личные отношения. Добавились еще и мелочи жизни, не казавшиеся честолюбцу мелочами. Зильберштейн, как мы говорили, до 1975 года не имел никаких орденов, а Макашин – и боевые, и далее вполне почетные: два ордена Трудового Красного Знамени – первый к 60-летию (1966), второй – к 70-летию (1976). Так что ненависть лишь возрастала, причем Макашин старался сносить это; «как человек, он был полной противоположностью своему соредактору: спокойный, сдержанный, сосредоточенный, благородный»[564].

Но Зильберштейн не собирался отступать: делая в течение последних десятилетий записи с отрицательными характеристиками некоторых современников, он в 1970‐е годы запишет уже лаконично: «Мой жизненный путь был усеян страшными подонками, самый страшный из которых – Макашин!»[565] Общались они при помощи посредников и писем, очередной кризис пришелся на декабрь 1985 года, когда они схлестнулись на заседании дирекции ИМЛИ. Выходя, Макашин сказал Зильберштейну, которого к тому времени считал «самовлюбленным нарциссом»: «Илья! Ведь мы оба с вами достигли такого возраста, когда конец жизненного пути уже виден и когда люди обычно смягчаются и стараются быть добрее и справедливее. А вы по-прежнему не можете избавиться от злосчастной черты своего характера – самовосхваления по любому поводу», на что Зильберштейн «взорвался криком на весь институт», восклицая, что Макашину «следовало бы умереть», что он «Хлестаков, притом особо коварный»[566].

Во-вторых – относительно коллективного письма деятелей культуры. Его инициировал уже упоминавшийся выше друг юности Эйдельмана А. Б. Борин, чье имя тогда было широко известно: он входил в знаменитую квадригу журналистов «Литературной газеты», мастеров судебного очерка (Евгений Богат, Александр Борин, Аркадий Ваксберг, Ольга Чайковская), к которым впоследствии примкнул еще один друг Эйдельмана – Юрий Щекочихин. Статьи их творческого коллектива («Отдел коммунистического воспитания», затем переименован в «Отдел морали и права»), который выступал в жанре, как бы это ныне назвали, расследовательской журналистики, имели огромную читательскую аудиторию, и во многом их заслуга в том, что вторая тетрадка газеты читалась теми, кто был далек от литературы. То есть у А. Борина, не без оснований, была уверенность в возможность собрать много подписей тех, кто знал его и знал Эйдельмана. Тем более что как раз в тот момент Эйдельман читал свой цикл «История как сюжет» на Высших курсах режиссеров и сценаристов, на котором яблоку было негде упасть. Но ряд очевидных подписей собрать не удалось: режиссер Ю. П. Любимов, который тепло относился к Эйдельману, был не только в опале, но и уже за границей. Так что у нас вообще есть обоснованные сомнения в том, что затея Борина осуществилась: мы не смогли разыскать даже следов такого письма, а в изученных нами архивных комплексах почти все письма, подписанные авторитетными лицами, есть минимум в двух копиях.

Вероятно, письмо не состоялось как раз по той причине, которая указана в дневниковой записи Эйдельмана: два достаточно известных деятеля культуры – кинорежиссер Эльдар Рязанов и историк Сигурд Шмидт – отказались поставить свои подписи. В реакции историка, вероятно, для Эйдельмана не было ничего особенно неожиданного – по своему болезненному честолюбию тот был скорее аналогом Зильберштейна и явно должен был наступить на горло собственной песне, чтобы еще и публично заступиться за того, чья всенародная слава была несоизмерима с его собственной (скажем, когда Шмидт пригласил Эйдельмана выступить перед участниками студенческого научного кружка в Историко-архивном институте, то рекомендовал его лишь как представителя «детективно-исторического жанра»[567], что, конечно, в глазах будущих историков не вполне комплимент). А вот отказ Рязанова был для Эйдельмана достаточно неожиданным.

Оказавшись в центре публичной литературной борьбы, столь нехарактерной для периода застоя, Натан Яковлевич почувствовал себя даже как-то более уверенно: все-таки такая ситуация, неминуемо проверяющая истинность дружеских и товарищеских чувств, показала ему, что у него невероятно много преданных и искренних друзей и просто неравнодушных читателей. Как впоследствии упомянула супруга писателя, «Натан был счастлив в друзьях. Его не предавали»[568]. Большая публичная поддержка придала ему сил; Давид Самойлов записал в те дни в дневнике: «Звонил Эйдельман, вокруг которого пустой шум. А он доволен»[569]. При этом, повторимся, эта история очень тяжело отразилась на писателе.

Натан Яковлевич, как вспоминал вскоре после его смерти Станислав Рассадин,

был легким, – не потому, что была легка его жизнь, напротив, потому что умел легко нести и выносить доставшиеся ему тягости, несправедливости, оскорбления. Вернее, умел казаться легким, – думаю, не так уж много людей понимало, какой ценой доставалась эта легкость. Теперь-то поймут: объяснит нелепо ранняя смерть, сердце, которое терпело и не вытерпело. Разорвалось[570].

Собирая письма, связанные с этой газетной полемикой, вместе с окончанием поиска и завершением этого корпуса мы неминуемо пришли к вопросу: а стоит ли печатать всё? Действительно, есть среди писем и заведомо несправедливые, и литературно несостоятельные, а есть и такие, которые нам лично не очень приятны по содержанию; так что на этапе комментирования или в любой другой момент мы бы без раздумий могли нажать кнопку delete – никто бы об этом даже не узнал. Но если вспомнить о принципах беспристрастности в историческом исследовании, то нам только и осталось, что поместить их все без изъяна, чтобы читатель мог увидеть калейдоскоп мнений, всю сложность и неоднозначность этой полемики для современников. Тем более что нам самим, в процессе написания этой книги обращаясь к литературе вопроса, постоянно приходилось видеть, как многие историки, критики, писатели только и делают, что коверкают историческую правду – отбирают факты по своему произволу: отбрасывают те, что не сочетаются с их взглядами, или же выдергивают какие-то фрагменты источников из контекста, радикально меняя смысл, и преподносят их как приговор…

Словом, ради сохранения исторической правды мы публикуем всё, что смогли разыскать. И чтобы не прятать шило в мешке, начинаем эту подборку именно с тех писем, которые были присланы в поддержку И. С. Зильберштейна.

Особенно бы нам хотелось отметить в этой подборке те письма, которые прислали в газету обычные люди, подчас без высшего образования, проживающие вдали от обеих столиц, в глухих уголках: учителя, инженеры, заводские рабочие, шахтеры… Эти письма можно разделить на две части: первая написана читателями, которые никогда не видели книг Эйдельмана, порой не могли даже написать правильно его фамилию, однако публичная травля позвала их в бой: они «не читали, но осуждают». Вторая часть – от неравнодушных, кто был знаком с творчеством Эйдельмана не по газетной полемике, но по его книгам. Эти письма особенны, и можно задаться тем же вопросом, который возникал у современников при виде образованных и понимающих толк в литературе людей, которые живут в глуши: «Откуда берется во второстепенной провинции интеллигент, начитанный, знающий. У него несколько запоздалый вкус, некоторое отставание от столичной моды. Но вкусы и понятия те же»[571]. Нам трудно судить об эпохе нынешней, но в 1980‐е годы образованность обычных людей не была уделом только крупных городов. Многие из тех, кто прислал свой отклик, понимая, что газета его не напечатает, позволяли себе свободную дискуссию, порой довольно острую (отметим письмо Револьта Пименова, с. 393); а заводской мастер из Тамбова В. Л. Степанов, говоря о ненапечатании писем императрицы, здраво рассуждает о том, что не удел редактора изымать из научного оборота исторический источник по собственному ханжеству: «Ведь не только в них речь шла о сексе, Потемкин был ко всему и умный человек» (с. 404); шахтер из далекого Казахстана Ф. И. Гончаров приводит в подтверждение своей точки зрения цитаты из писем А. С. Хомякова и Пушкина… То есть содержательная сторона этих писем крайне любопытна не только в связи с инцидентом, но и как коллективный портрет читателя начала 1980‐х годов.

Если задаться целью подробно прокомментировать публикуемые письма, то не только объем нашей книги превысит допустимый, но и основной акцент сместится от причин (идеологическая кампания) к ее последствиям (впечатления граждан, ее наблюдавших). Однако почти за каждым письмом может стоять не просто интересный, но подчас замечательный историко-литературный контекст, и речь о письмах не только действительно известных писателей, ученых, журналистов, но и людей, на первый взгляд совершенно безвестных.

Портрет рядового читателя

Приведем по крайней мере один пример. Заранее просим прощения за отступление, но оно нам кажется действительно важным, потому что позволяет увидеть портрет рядового читателя книг Эйдельмана.

Это письмо группы из шести ленинградцев – трех филологов, двух инженеров и одного геолога (см. № 18), фамилии их мало что скажут даже специалистам. Судя по обратному адресу, инициатором этого письма был «инженер М. Е. Аршанский». Посмотрев библиографические справочники, мы убеждаемся, что действительно был такой инженер – автор монографии «Керамические конденсаторы малой реактивной мощности» (М., Л., 1953). Но, как и для многих людей той эпохи, за нарочитой скупостью характеристики «инженер» скрывается неизмеримо более глубокий и обширный историко-литературный контекст.

Михаил Ефимович Аршанский (1912–1988) родился в Черниговской губернии. Когда ему было десять лет, семья переехала в Москву, где он окончил школу и уехал в Ленинград. Получив необходимый с его социальным происхождением рабочий стаж фрезеровщика на заводе, он в 1934 году поступил в Военную электротехническую академию имени С. М. Буденного, стал квалифицированным военным инженером-связистом, поступил на службу в Институт связи сухопутных войск в подмосковных Мытищах, участвовал в Великой Отечественной войне в звании подполковника, но отчего-то в 1949 году завершил карьеру кадрового военного, переехал в Ленинград, где счастливо женился, проработал пятнадцать лет инженером в институте, потом пять лет на заводе. Судя по всему, был любителем литературы: в 1983‐м, когда вышла статья А. Мальгина, он написал свой отзыв в газету, а также обратился с личным письмом к Н. Я. Эйдельману (см. № 19; письмо в газету разыскать не удалось). Но после январской статьи 1984 года он был настолько возмущен, что собрал единомышленников и написал коллективное письмо по поводу публичной дуэли Зильберштейна и Эйдельмана.

Его биография была во многом открыта благодаря Л. З. Копелеву, который некогда опубликовал фрагменты своей переписки с «инженером Аршанским».

Они познакомились до войны, в 1944‐м Копелев был свидетелем неудавшегося романа Аршанского с Юлией Бриль (1916–2017), в замужестве Добровольской, впоследствии известной переводчицей с итальянского[572]. А весной 1947 года их дружба была испытана: Аршанский выступил свидетелем защиты на процессе Копелева, обвинявшегося по 58‐й статье УК. Перед этим, 5 апреля 1945 года, майор административной службы отдела пропаганды среди войск противника Политуправления Северо-Западного фронта Копелев был арестован по ложному доносу, 15 месяцев провел в различных тюрьмах, начав с Тухельской (Югославия) и закончив в «Бутырках», в январе 1947‐го был оправдан и освобожден. Но в марте арестован вновь, слушания проведены заново, в качестве свидетеля был вызван и наш герой:

Миша Аршанский сказал, что знает меня много лет, знает близко, встречались и во время войны, когда мы оба оказались в Москве в январе 1944 года. Он хорошо знает мои настроения и взгляды, и они всегда были по-настоящему партийными.

Прокурор спросил, что он может знать о тех настроениях и высказываниях, которые вызвали предъявленные обвинения, ведь он был на другом фронте.

Миша ответил, что об этом ему подробно рассказали товарищи, бывшие на одном со мною фронте. На основании разговоров с ними, а также на основании всего, что он знает, он убежден, что эти обвинения не только лживы, но и просто абсурдны.

Потом он попросил разрешить ему сказать несколько слов дополнительно.

…Он много раз встречал меня за последние месяцы после оправдания, подробно расспрашивал о деле, о следствии, о жизни в заключении; разговаривал на самые разные темы – политические, литературные, личные. Он считает своим долгом коммуниста, гражданина, советского офицера сказать трибуналу, что на скамье подсудимых вследствие клеветы и нелепого стечения обстоятельств оказался человек…

Тут Миша стал меня хвалить. Но это были не стандартные похвалы наградных листов, некрологов и газетных славословий, а неподдельно живые и добрые слова. У него по-новому звучали и такие привычные понятия, как родина, партия, долг коммуниста и офицера; их обновляли и вовсе непривычные для этого зала обороты речи, и общая интонация, в которой явственна была открытая, бескорыстно правдивая душа. Я не запомнил отдельных выражений потому, что в те минуты очень напрягался, чтобы не заплакать. Миша стоял внизу в проходе между стульями, на которых сидели уже опрошенные свидетели. Он говорил, поглядывая то на судей, то на меня серьезно и печально. Его взгляд и его слова обдавали меня ощущением дружбы, душевной силы и мужества[573].

Эти слова не помогли: Копелев был осужден военным трибуналом сперва на 3 года лагерей, а после пересмотра приговора – уже на 10 лет. После смерти Сталина этот срок был сокращен до шести, и в декабре 1954 года он вышел на свободу. После XX съезда пытался пересмотреть приговор, срок за который он уже отбыл:

Я добивался гражданской реабилитации или хотя бы снятия судимости не только для того, чтобы прописаться в Москве, но и потому, что это был мой долг перед теми друзьями, которых в 1948 году исключили из партии, выгнали из армии, уволили с работы за то, что они вступались за меня, были свидетелями защиты, писали Сталину. <…> Все это время они продолжали писать заявления в Комиссию партийного контроля, настаивая на восстановлении в партии[574].

И в 1956 году дело было решено в КПК при ЦК КПСС: Копелев был реабилитирован, его друзья, в том числе Аршанский, были восстановлены в правах членов партии с сохранением партийного стажа.

Аршанский до последних дней составлял круг ближайших друзей Копелевых, и в этом тесном сообществе мы видим лингвиста Ю. С. Маслова (1914–1990) и его супругу математика Н. Б. Маслову (1939–1993), физика и историка естествознания И. Д. Рожанского (1913–1994)…

Боевой офицер, который рожден был литератором, педагогом, а стал военным технарем и в последние годы нашел себя настоящего <…> в необычайно активном чтении и перечитывании художественных, исторических, литературоведческих работ; это было для него личной радостью, которой он спешил поделиться, просвещая ближних и дальних друзей;

он знал и любил историю русской литературы; пристально и ревниво следил за событиями в духовной жизни Москвы и Ленинграда[575].

В Москве у Копелевых он познакомился с А. И. Солженицыным; красочно их знакомство описывает Р. Орлова в дневнике:

Из давних сценок. От нас уходит Миша Аршанский. Я стою в передней. Входит Саня. Представляется «Солженицын». Миша, уже автоматически пожавший руку, чтобы бежать, возвращается: «Кто? Кто?.. Я счастлив пожать вашу руку»[576].

Аршанский был дружен и с В. Ю. Драгунским[577].

И хотя мы не найдем имени М. Е. Аршанского в «Летописи жизни Анны Ахматовой», он бывал в Москве на встречах с поэтом, именно им были сохранены магнитофонные ленты с записями в ее исполнении «Поэмы без героя» и «Разговора о Пушкине» (в 1987‐м он давал их для переписывания режиссеру С. Д. Арановичу). Впоследствии Аршанский очень много сделал для увековечения памяти Ахматовой и создания в Фонтанном доме ее музея:

Не знаю, писал ли вам о своих обращениях к Раисе Максимовне Горбачевой, Белле Ахмадулиной и Евгению Евтушенко. Всем – просьба, убедительная просьба не только к сохранению (а это нужно) музея, но и созданию отдельного музея (Анны Ахматовой), да не где-нибудь, а в левом крыле Фонтанного дома, еще не занятого Русским музеем. Вы, может быть, улыбнетесь моей наивности, но такой уж я есть, таким и помру.

<…> Вспоминаю наши с вами дни 23‐го июня в Комарове. После посещения кладбища, молчаливых минут у могилы, молчания, мы приходили в вашу большую комнату на втором этаже дома, что на Сосновой аллее, и читали вслух стихи Анны Андреевны, по очереди, негромко, без микрофона, и этого было достаточно… (9 июня 1987)[578].

Аршанский был аккуратным корреспондентом Копелевых, когда те уехали в ФРГ; он ничуть не дрогнул после того, как они были лишены советского гражданства с формулировкой «за действия, порочащие высокое звание гражданина СССР»; трогательно оберегал Копелевых от сведений о своей сердечной болезни – у него к осени 1984 года было уже три инфаркта[579]. Сам Копелев довольно красочно характеризует письма друзей, и эта характеристика в достаточной мере может быть экстраполирована на значительную часть писем читателей, которые публикуются в настоящем издании:

В этих письмах обнаруживается одно общее свойство очень разных людей: они однозначно и неопровержимо свидетельствуют о том, что в России никогда не угасала духовная жизнь. Вопреки свинцовой тяжести бесчеловечного и бездарного режима, когда, казалось бы, подавлены все слои общества, все области интеллектуальной, научной и творческой жизни, свободный дух русской культуры преодолевал самые хитроумные заграждения, капканы и застенки. Не счесть жертв – тех, кто был подавлен или запуган, подкуплен или изгнан. Но больше тех, кто оставался, кто с трудом и в муках находил или создавал «ниши», в которых люди работали, исследовали, творили, учили, независимо от казенной идеологии, и даже издавали книги, ставили спектакли, находили молодых ученых-наследников, сочиняли музыку, писали картины…[580]

Вероятно, в архиве Копелевых в объемной переписке с Аршанским сохраняются и отзвуки коллективного письма, но опубликованы они не были; мы же приведем несколько других писем в Кёльн, небезынтересных как в связи с самим М. Е. Аршанским, так и с его увлечением творчеством Н. Я. Эйдельмана.

…Пятого марта, в день смерти Анны Андреевны, помянули ее светлый образ, на этот раз сухим вином. Вспомнили 23 июня 1980 года – день рождения. У вас, в большой комнате мы читали друг другу запомнившиеся стихи. Кажется, и тогда было сухое вино.

Читаю. Меньше, чем следовало бы, меньше, чем хотелось бы, но читаю. Прочитал очень хорошую книгу Н. Я. Эйдельмана «Большой Жанно» о Пущине и так разволновался, что перечитал «Кюхлю», письма Пущина и его «Записки о Пушкине», «Апостола Сергея», «Лунина» и снова «Большой Жанно». Написал письмо автору, чего со мною почти никогда не бывало.

Книжка о Пущине, так же как и «Апостол Сергей», вышла в серии «Пламенные революционеры». В районной библиотеке, где я беру книги, потому что купить их невозможно (при тираже в 300 000 и при двух изданиях «Апостола Сергея» по 300 000), для серии «Пламенные революционеры» есть отдельный стеллаж. Я просматриваю книги и вложенные в них карточки, где отмечается, когда читатель брал эту книгу. Хочу сообщить вам, что книгу под названием «Поднявший меч» <повесть Р. Орловой о Джоне Брауне, 1975> берут довольно часто, и я отмечаю этот факт с удовольствием.

Кстати, о книгах Н. Я. Эйдельмана. В прошлом году с оказией я послал вам его книгу о Павле Первом «Грань веков». Получили ли вы эту книгу? Сообщите… (8/10 марта 1983)[581]

Вскоре он продолжает, рассказывая о приездах писателя в Ленинград:

…Слушали очень любимого мною Н. Я. Эйдельмана. 9 марта – Ганнибал – Пушкин, в Доме писателей. К сожалению, я сидел довольно далеко от эстрады, а «старушка к старости слаба ушами стала». Я плохо слышал и многое упустил…

16 марта – Жуковский и Пушкин, в ВТО. Сидел в первом ряду, все слышал и многое записал. Дома расшифровал свои беглые записи, проверил и дополнил кое-что по первоисточникам. Получился маленький конспект… Очень много интересного, нового и значительного. Сказано убедительно и взволнованно, искренне о том, как много и многим помогал Жуковский в серьезных, порою трагических ситуациях. Подробно рассказано о пяти важнейших эпизодах помощи Пушкину. Докладчик, как бы вскользь, обронил такую мысль: «Интересно было бы предпринять обозрение русской литературы вплоть до наших дней и рассмотреть такие вопросы: кто, как и кому помогал». Каково?! (30 марта 1983)[582]

Источники эпистолярия

Собранный нами эпистолярий происходит из двух источников: фонда И. С. Зильберштейна (РГАЛИ) и фонда Н. Я. Эйдельмана (архив Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете). Оба фондообразователя получали часть писем лично, но большинство – через редакцию. Редакционные письма копировались и отправлялись участникам событий, благодаря чему они не только сохранились, в отличие от утраченных оригиналов, но и частью дошли в виде двух экземпляров до указанных архивохранилищ. Подборка писем в архиве И. С. Зильберштейна не была доступна для исследователей вовсе, никогда не публиковалась (содержание писем явно не позволило им быть напечатанными в те годы, когда архив И. С. Зильберштейна сохранялся у вдовы); экземпляры Н. Я. Эйдельмана также не публиковались, но частично были упомянуты в 2019 году в книге Полли Джонс[583].

Стараясь представить авторов писем, в особенности малоизвестных, мы все-таки не всегда можем четко идентифицировать некоторых в силу обилия однофамильцев и вообще гадательности, к которой нас подвигнет слепой поиск, если мы знаем лишь фамилию и инициалы. Однако в большинстве других случаев, когда мы знали город или профессию автора письма, нам удалось дать биографическую справку о нем.

В силу специфики переживаемого нами исторического момента указанные в некоторых письмах так называемые персональные данные корреспондентов (домашний адрес, номер телефона) не публикуются. Опечатки или очевидные огрехи правописания исправляются без дополнительных оговорок, за исключением тех случаев, когда сохранение авторского стиля было сочтено необходимым.

Все публикуемые документы имеют археографическую специфику: сохраняясь в двух различных архивах, они до настоящего времени не прошли там окончательной обработки или регистрации, почему не имеют стандартного архивного шифра, кроме номера фонда. Таким образом, наиболее информативная часть топографии, обычно сопровождающей публикацию источника, в нашем случае отсутствует. По этой причине мы предваряем публикацию указанием на местонахождение этих документов. В большинстве случаев это ксерокопии авторизованной машинописи или даже редакционные машинописные перепечатки писем, которые пересылались И. С. Зильберштейну и Н. Я. Эйдельману из редакции «Литературной газеты» и имеются в фондах каждого. Однако поскольку мы изначально пользовались архивными материалами фонда И. С. Зильберштейна, то делаем ссылки на них. Особо нами отмечены случаи, когда для публикации использовался оригинал письма: обычно он имеется в единственном экземпляре, без копий.

РГАЛИ. Фонд 3290 (И. С. Зильберштейна): 1, 2, 3, 4, 5 (оригинал), 6, 7, 8 (оригинал), 9, 10, 11 (оригинал), 12, 13, 14, 15 (оригинал), 16, 17, 18, 20, 23, 24, 26, 27, 28, 29, 30, 31 (оригинал), 32, 33, 35 (оригинал), 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 50, 52, 54 (оригинал), 55 (оригинал).

Архив Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (Die Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen). Фонд Н. Я. Эйдельмана: 19 (оригинал), 21 (оригинал), 22 (оригинал), 25 (оригинал), 34 (оригинал), 49 (оригинал), 51 (оригинал), 53 (оригинал).

Также мы будем благодарны читателям, если кто-то сможет идентифицировать тех авторов писем, сведения о которых нам не удалось разыскать.

Сторона И. С. Зильберштейна

1. Письмо Т. В. Алексеевой (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 6 февраля 1984

Отзыв о статье Н. Эйдельмана «Большой Жанно»

«Литературная газета» 11/I–84

Уже в статье о «Большой Жанно. Повесть об Иване Пущине», помещенной в «Литературной газете» от 21 сентября 1983 г., с удивлением читатель обнаруживает много передержек, искажений фактов и дат, да и произвольных суждений. А между тем у нас немало читателей, которые знают и любят отечественную историю, чтят память замечательных русских людей-подвижников. Несмотря на это, нередко приходится читать легковерные и подчас пошлые выдумки. Не случайно сам автор говорит, что принцип его работы «со стороны документа». Это не совсем понятное определение, вероятно, означает сознательное пренебрежение документами и фактами. Зато в книгу «Большой Жанно» вторгаются бестактно надуманные эпизоды, не говоря о путанице событий. Стиль автора отдает пошлостью. Н. Эйдельман смакует придуманные им скабрезности. Совершенно отвратителен язык Эйдельмана, рассказывающего о любви Натальи Николаевны к мужу. Придумывается «письмо» Н. И. Павлищева о том, что якобы «Пушкин искал смерти, умер с радостью…». Смакует Эйдельман любовную интрижку Закревской с Пушкиным. Отвратительно изображено Эйдельманом и отпевание поэта – в сущности оскорбление памяти великого поэта.

Т. Алексеева

доктор искусствознания

6/II–84 г.

Алексеева Татьяна Васильевна (1920–1991) родилась в семье крупного специалиста по баллистике генерал-майора (1942) В. А. Алексеева; с 1953-го – сотрудник Института истории искусств АН СССР, где проработала всю жизнь; крупнейший в послевоенные годы специалист по истории русского искусства второй половины XVIII – первой половины XIX века, кандидат искусствоведения («Венецианов и его школа: К проблеме реализма в русском искусстве I-й половины XIX века»; 1952), доктор искусствоведения («В. Л. Боровиковский и русская культура на рубеже XVIII–XIX веков»; 1969); монография о Боровиковском, опубликованная в 1975 году, стала вехой в отечественном искусствознании.

2. Письмо А. Н. Блохинцева (Ульяновск) в редакцию «Литературной газеты», 25 ноября 1983

Реплика

Во втором номере журнала «Новый мир» за 1983 год опубликована новая работа известного историка Н. Эйдельмана «Последний летописец», посвященная Н. М. Карамзину. Естественно, что эта публикация сразу же привлекла внимание – известный советский историк пишет о еще более известном русском историке и литераторе.

Но первые же строчки этой работы Н. Эйдельмана настораживают. Так, например, Эйдельман пишет: «Карамзин точно знал, что родился в Симбирской провинции (будущей губернии) в деревне Карамзинке (Знаменское тож) 1 декабря…» (Новый мир, 1983 г., № 2, с. 195).

«Точно знал», но кто именно? Уж очень похоже это на то, что писал небезызвестный М. А. Дмитриев, которого А. С. Пушкин называл Лжедмитриевым. В конце 1860‐х годов этот автор, говоря о Карамзине, писал: «Родился по нынешнему разделению России – Симбирской губернии и уезда в деревне Карамзинке, она же и Знаменское, а по тогдашнему разделению – Казанской губернии, Симбирской провинции и того же уезда» (Дмитриев М. А. «Мелочи из запаса моей памяти», М., 1869 г., с. 66).

Но М. А. Дмитриев – мемуарист, и ему, в какой-то мере, можно простить неточности и небрежности в изложении, что едва ли может быть простительно профессиональному ученому-историку и тем более в обращении со столь серьезной темой, как Н. М. Карамзин.

Начнем с того, во-первых, что, говоря о каких-либо событиях, необходимо указывать точное наименование мест, в которых эти события происходили. Поэтому, говоря о рождении Н. М. Карамзина, следовало бы иметь в виду, что «Карамзинка (Знаменское тож)» в 1760‐х годах было не деревня, а село. Во-вторых, когда родился Карамзин – никакой Карамзинки не существовало, а было лишь село Знаменское, которое потом, во второй четверти XIX века, стало носить свое второе наименование «Карамзинка» или «Карамзино» – как родовое имение Карамзиных. И, наконец, в-третьих, Н. М. Карамзин родился не в селе Знаменском Симбирского уезда, а в деревне Михайловке Самарского уезда Симбирского наместничества. Ныне это село Михайловское (оно же Преображенское) Бузулукского района Оренбургской области.

Возможно, что Н. М. Карамзин «точно знал» место своего рождения, но другие-то люди после него этого точно не знали. Вот тогда пошли разные версии о месте его рождения. Вот тогда и пришлось М. А. Дмитриеву прибегать к «доказательствам» места рождения писателя и историка.

Дмитриев, говоря о Карамзине, писал: «Некоторые полагали, что он родился в Оренбургской губернии. Но это решительно неверно». И вот, будучи не согласен с этим, он пытался доказать другое. И как доказать?! В своем «доказательстве» Дмитриев, говоря о матери историка, писал: «…Следовательно, она третьим сыном была беременна все еще живучи в Карамзинке, то и подавно второй сын Николай Михайлович родился там же» (Дмитриев М. А. «Мелочи из запаса моей памяти», с. 66). Вот вам и «доказательство»! И эта версия, рожденная Дмитриевым, стала доверчиво повторяться многими авторами в различных публикациях центральных и местных изданий.

Но Н. Эйдельману, казалось бы, должно было бы быть известно, что еще 100 с лишним лет назад, в декабре 1866 года в Симбирске на торжестве 100-летнего юбилея Н. М. Карамзина известный в то время филолог – профессор Казанского университета Николай Никитич Булич говорил: «…Карамзин родился не в Симбирском гнезде, а в заволжской степи, куда отец его выехал на время похозяйствовать и поохотиться» (Симбирский юбилей Н. М. Карамзина. Симбирск, 1867 г., с. 41). Заметим при этом, что, насколько известно, научная компетенция профессора Н. Н. Булича не вызывала и не вызывает сомнений.

Через 30 лет после выступления Н. Н. Булича «Русский биографический словарь», говоря о Карамзине, сообщал: «Родился он в селе Михайловском, ныне Самарской губернии Бузулукского уезда и младенцем был привезен в село Знаменское Симбирской губернии и Симбирского уезда» (Русский биографический словарь. СПб., 1897 г., с. 500).

Большая Советская энциклопедия местом рождения Н. М. Карамзина также указывает «с. Михайловку, ныне Бузулукского района Оренбургской области» (БСЭ, М., 1973 г., т. 11, с. 390).

В 1973 или 1974 году Картографическое управление при Совете Министров СССР выпустило в свет учебную физическую карту Оренбургской области, в которой указано село Михайловское Бузулукского района как место рождения Н. М. Карамзина.

В 6‐м номере журнала «Волга» за 1982 год опубликован роман-исследование Евг. Осетрова «Три жизни Карамзина», в котором указано, что Н. М. Карамзин родился «в самарском селе Михайловке (Преображенское тож), что под Бузулуком» («Волга», 1982 г., № 6, с. 61).

И, наконец, также в 1982 году вышел в свет сборник «Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма», в котором местом рождения писателя и историка также указано «село Михайловское (Преображенское) в окрестностях Бугуруслана. Его детские годы прошли в селе Знаменском, близ города Симбирска, которое он считал своей родиной» (Указ. Сборник, с. 5).

К сожалению, здесь допущена досадная неточность. Конечно же, село Михайловское не в окрестностях Бугуруслана. Но это – деталь. Суть же состоит в том, что Карамзин родился в недавно тогда основанной деревне Михайловке, которая позже, много спустя, стала селом, а с постройкой там церкви в честь иконы Преображения село получило свое второе наименование – Преображенское. Свое же первое наименование деревня Михайловка получила от имени ее основателя – отца историка – Михаила Егоровича Карамзина.

Видимо, Н. Эйдельману следовало бы обратить внимание на наличие в литературе двух точек зрения на место рождения Карамзина и, соответственно, объяснить природу и правомерность той и другой точки зрения. Но, к сожалению, этого не произошло. Более того, Н. Эйдельман пошел на запутывание вопроса. Удивляет то, что Н. Эйдельман счел возможным дублировать домыслы мемуариста Дмитриева. Неужели этим можно внести вклад в науку?!

А. Блохинцев

25.11.83 г.

Блохинцев Александр Николаевич (1912–1994) родился в Алатырском уезде Симбирской губернии, сын волостного писаря; окончил школу в Алатыре. Имея тягу к рисованию, не поступив в Пермское художественное училище, был зачислен в Березниковский химический техникум; бросил учебу в 1932‐м, работал художником в клубе завода «Каучук» в Москве, с весны 1933-го – в Ульяновске, ездил по Уралу с бригадой художников-оформителей. В 1934‐м в Ульяновске призван в РККА, демобилизовался в 1937‐м, переехал в Ленинград и работал художником-оформителем в одной из воинских частей, параллельно посещая художественные студии. В 1941‐м мобилизован, всю блокаду прослужил в Ленинграде, в 1943‐м вступил в ряды ВКП(б), в дальнейшем – политработник, в 1944‐м направлен в Финляндию в составе Союзной контрольной комиссии в Финляндии, где находился до конца 1945-го; затем служил парторгом в Новгородской области и, наконец, три года в Заполярье (пос. Тикси; был одновременно введен в состав Булунского райкома КПСС). Уволен в запас в 1958‐м в звании майора и, окончив в 1959‐м окружные военно-политические курсы переподготовки политсостава Ленинградского военного округа, обосновался в Ульяновске, родном городе жены. Устроившись художником в Ульяновское отделение Художественного фонда РСФСР (вскоре его возглавив), активно участвовал в работе Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний (впоследствии – общество «Знание»). С 1960‐го начал активно заниматься краеведением и впоследствии стал там самым известным деятелем на этой ниве. В 1962–1966 годах поставлен во главе организованного в Ульяновске городского экскурсионного бюро; активный деятель Ульяновского отделения Общества охраны памятников, депутат горсовета Ульяновска (1967)[584]. Автор книг и многочисленных статей об истории края. В 1997‐м ему посмертно присвоено звание «Почетный гражданин Ульяновской области».

Интерес, проявленный А. Н. Блохинцевым к наследию Карамзина, не случаен. Еще в 1930 году, когда он приезжал в Ульяновск на летние каникулы, ему «запомнился памятник Карамзину, сбитые надписи, лишь дырочки от букв», а в 1960‐е, когда Карамзинский сквер в Ульяновске планировали вырубить, чтобы он не «закрывал обзор», а чугунную ограду демонтировать, то Блохинцев отстоял и сквер, и ограду.

Поднятый автором вопрос о подлинном месте рождения историографа – предмет баталий, которые возникли в середине XIX века и не утихают до сего дня, обычно вспыхивая незадолго до юбилеев историографа и в областных центрах-соперниках – Оренбурге и Симбирске. Нас в контексте комментируемого письма нимало не удивляет тот факт, что доказывать первенство Оренбурга в данном споре взялся именно Блохинцев – житель Ульяновска (до 1924 г. – Симбирск), много сил положивший на сохранение исторического облика памятника Карамзину, поставленного в XIX столетии симбирским дворянством «памяти уроженца Симбирской губернии великого бытописателя Николая Михайловича Карамзина» – именно так в 1833 году обосновывалась причина этого дорогостоящего предприятия, на которое Николай I изъявил свое благоволение (Трофимов Ж. А. Симбирский памятник Н. М. Карамзину: Известное и неизвестное. М., Россия молодая, 1992. С. 7). Но в целом щекотливость однозначного утверждения о том, где родился Карамзин, ощутима в биографических работах XX века; скажем, Ю. М. Лотман изящно обходит этот риф: «За службу отец писателя получил поместье в Симбирской губернии, где и прошло детство Карамзина» (Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина / «Писатели о писателях». М.: Книга, 1987. С. 33).

Очертим три основные версии места рождения историографа: первая, базирующаяся на косвенных свидетельствах, согласно которой Карамзин является уроженцем Оренбургского края, «окончательно доказанная» в 2015 году, как раз накануне 250-летия Карамзина, историком Е. В. Мишаниной из Оренбурга (в окончательном виде ее работу см. Мишанина Е. В. Об оренбургском происхождении Н. М. Карамзина [Электронный ресурс] // Культура Оренбуржья. URL: https://kultura.orb.ru/section/view?id=553). Вторая, межеумочная, с констатацией недостаточности доказательств для окончательного вывода, проводится бузулукским историком С. В. Колычевым (см. в т. ч.: Колычев С. В. Где родился Карамзин?: предположения и догадки // Гостиный двор: Литературно-художественный и общественно-политический альманах. Оренбург, 2012. № 40. С. 284–294). И наконец, третья версия – о симбирском происхождении, достаточно обоснованно изложенная историком Е. К. Беспаловой из Ульяновска (см.: Беспалова Е. К. К проблеме определения места рождения Н. М. Карамзина // Карамзинский сборник. Наследие Н. М. Карамзина в истории и культуре России: сб. материалов междунар. науч.-практ. конф. (г. Ульяновск, 5–6 дек. 2016 г.). Ульяновск, 2017. С. 55–72).

Но вернемся к непосредственной претензии читателя к Эйдельману: Блохинцев негодует, что историк написал о Карамзине, что тот «точно знал», что родился в Симбирской губернии. И здесь Эйдельман, без сомнения, знакомый с многолетней распрей относительно места рождения Карамзина, использует единственную твердь в этой истории – свидетельство самого Карамзина в автобиографической записке, впервые напечатанной в 1841 году: «Надворный советник Николай Михайлов сын Карамзин. Родился 1 декабря 1766 года в Симбирской губернии…» ([Карамзин Н. М.] Собственноручная записка Карамзина // Москвитянин. М., 1841. Т. I, № 1. С. 39; приложено литографированное факсимиле (между с. 38/39)).

В указанной выше статье Е. К. Беспалова, которая не видит необходимости не верить Карамзину, не только убедительно опровергает версию об Оренбуржье, но и предъявляет найденное ею подтверждение – еще одно доказательство самого Карамзина. Это цитата из рукописи, которую историограф в 1824 году составил для двора: «Краткая записка о городах для путешественника из Царского Села на восток России». Из тридцати городов, намеченных там к посещению, был и Симбирск, в описании которого видим такие слова: «Там я родился и провел детство» (Беспалова Е. К. Указ. соч. С. 68).

3. Письмо Г. Зыряновой в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

В двух последних номерах (за 11, 18 января) «Литературка» подряд опубликовала две статьи в рубрике «Полемика». С одной стороны, в них подкупает заинтересованный, принципиальный, нелицеприятный разговор о достоинствах, а в большей мере, – недостатках вышедших книг, о роли факта и вымысла в историко-биографическом жанре. С другой стороны, чувство недоумения вызывает то, что читателю в комментариях убедительно доказывают «незнание» взрослыми людьми и маститыми писателями элементарных вещей, которые знают со школы. А именно: что нехорошо списывать, а тем более выдавать за собственное, что тебе не принадлежит. И какие бы пространные доводы ни приводили писатели Н. Эйдельман и О. Михайлов, как бы ни опирались на цитаты и примеры классиков – истина очевидна. А стоило ввести О. Михайлову (позволю совет) в повествование <отсылки на> воспоминания Ермолова о Кавказе, конечно, тогда и не пришлось бы «брать за руку А. Мальгина».

Хочется спросить, словами самого же историка Н. Эйдельмана, действительно, «где предел этого произвола?». Позволю заметить, и дело не в жанре и художественном вымысле – хотя и в них конечно, – а в большой степени в содержании этого «вымысла» и ответственности писателя за его публикацию.

Вероятно, необходимо более требовательно подходить к изданию произведений рассматриваемого жанра. Например, книга О. Михайлова избежала бы тех кричащих исторических неточностей, если бы «архивные эксперты» с той же тщательностью потрудились над ней в рукописи, а случилось бы – и вообще стало препятствием ее выходу в свет в таком виде. А так, как говорится, что написано пером, не вырубишь <топором…> (утрата верхней строки при копировании. – П. Д.) Но то, что читатель не искушен в материале, и ему недоступны архивные материалы и он прочтет «любой материал», – странная позиция.

А через день газета «Комсомольская правда» (за 19 января) рассказала о своем «непросвещенном» авторе. На сей раз это критик и литературовед В. Чалмаев, книга которого «Серафимович. Неверов» вышла в солидной серии ЖЗЛ. Автор тоже «творчески» списал автобиографические очерки о детстве у самого Серафимовича. Неужели в издательстве не читали советского классика?

Полемика, безусловно, нужна на страницах «Литературки», но неужели для того, чтобы доказывать писателям прописные истины?

Зырянова Г.

Возможно, автором является Зырянова Галина Павловна (род. 1939), старший преподаватель кафедры английского языка для естественных факультетов Ленинградского университета.

4. Письмо И. И. Иванова (Ленинград) И. С. Зильберштейну, 14 января 1984

Уважаемый Илья Самойлович!

Обращаюсь к вам по поводу вашей статьи в «Лит. газете» – «Подмена сути!» – о книге Эйдельмана «Большой Жанно» (об И. Пущине).

Сразу скажу: даже если не иметь в виду, что вы – создатель серии «Литературные памятники» <!>, что вы – автор книги «Бестужев Н. А. – художник, декабрист», что вы – лауреат Ленинской <!> премии, что вы хранитель бесценного сокровища – подлинников картин-портретов декабристов, написанных Н. А. Бестужевым в Сибири <!>, – повторяю! Даже не зная всего этого – Вы правы во всех смыслах! Статья ваша верная! простая! подлинно научная!

Хочу сразу сказать, что декабристами я занимаюсь более 10 лет, серьезно и вдумчиво. Знаком (думаю) со всеми источниками. Прочитал все их мемуары: И. Якушкина, Корниловича, И. Горбачевского, Бестужевых, М. Орлова; дореволюционного издания «Записки С. Волконского», «Записки Д. Завалишина» (пора и их тоже издать по серии «Лит<ературные> пам<ятники>», хотя он и большой хвастун).

Читал и даже конспектировал материалы допросов, изданные Покровским в 1925 году и повторное – М. В. Нечкиной в 1950 году. Особенно меня поразили покаянные письма П. И. Пестеля от 16 и 31 января 1826 года («Каждый миг моей грешной жизни будет посвящен его величеству…»).

Знаком с последними изданиями МГУ: «Северное общество» и «Южное общество».

Но то, что написал Эйдельман, – чушь! И нелепость!

Вы очень великодушны и терпимы. Он совершил по отношению к Вам плагиат! – относительно отношений Н. Бестужева и Степовой.

Он совершил подлог! В смысле формы изложения: если бы были реально дневники И. Пущина и сына И. Я. Якушкина – Евгения, то они были бы изданы по серии «Литер<атурные> памятники».

Насчет встречи И. Пущина с Н. Н. Гончаровой тоже выдумка.

Евгений <Якушкин> действительно заставил многих декабристов написать мемуары. В этом его заслуга перед историей. Но нельзя же доходить до фантазии. Можно сказать – до хлестаковщины.

Другие книги Эйдельмана действительно хорошие. Тем более странно и досадно было читать «Большого Жанно». Откровенно говоря, дочитал с трудом, хотелось узнать – до какой степени дойдет эта фамильярность автора с историей, персонами и фактами.

Он родил другую мысль – в какой степени серии ЖЗЛ и «П<ламенные> р<еволюционеры>» несут ответственность за свои издания? Глубоко убежден, что редакция «Литературные памятники» такого не позволила бы.

Всего вам доброго, Илья Самойлович. Вашу книгу о Н. Бестужеве я имею в своей библиотеке и перечитываю много раз.

С уважением – Иванов

Иванов Иван Илларионович,

офицер запаса, политработник.

Работаю в Арт<иллерийском> музее – рядом с местом казни декабристов. Читаю публичные лекции о соврем<енной> худ<ожественной> л<итерату>ре.

14 января 1984 г.

Обращает на себя внимание путаница автора в двух академических сериях – «Литературное наследство» и «Литературные памятники».

Иванов Иван Илларионович – сотрудник Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и связи МО СССР (официально в штате – с 1985 года).

5. Письмо Ф. Я. Кисельникова (Нелидово) в редакцию «Литературной газеты», 1 февраля 1984

Дорогая редакция!

Нельзя без возмущения читать в ЛГ халтурные и нахальные статьи Н. Эйдельмана «Подмена жанра» – 11 января 1984 г. и «Письмо в редакцию» в № за 1 февраля 1984 г. Н. Эйдельмана.

Нам, читателям, сразу бросается в глаза, что это не серьезный литератор, а халтурщик, хапуга. И. Зильберштейн правильно его критиковал в статье «Подмена сути!». А этот снова не унимается и требует настоятельно содействия «скорейшему опубликованию письма».

В комментарии отдела русской литературы ЛГ хорошо и аргументированно разоблачается Н. Эйдельман как литературный плагиатор и демагог. Ведь всем очевидно, что присва<ива>ет чужие труды и находки – И. Зильберштейна, С. Кравченко и других.

Этот тип нащипал в свою книжонку-повесть ото всех понемножку. Надо гнать таких из литературы, не давать им ходу!

Его метод исследования – подать читателю в искаженном виде Пущина, А. С. Пушкина – т. е. развенчать русских гениев. Низменное копание в личной жизни писателей-классиков – это кощунство. Такой горе-автор только вводит в заблуждение нас, читателей! Да еще нахально охаивает ученого И. Зильберштейна. Словесами, хитрыми недомолвками прикрывает убогость своего метода.

Таких проходимцев, нечестных литераторов, сознательно нарушающих из корыстных целей литературную этику, занимающихся лит. плагиатом, надо отлучать и наказывать.

И ни в каком издательстве, редакции не давать им ходу ни с парадного, ни с черного хода!

А он еще распоясался и считает, что демагогией можно защититься от критики. Больше не предоставляйте ему слова на страницах газеты. Если он член ССП, – исключить его!

Ф. Кисельников, ветеран Великой Отечественной войны

1 февраля 1984 г.

Кисельников Федор Яковлевич (1919–2001) родился в Стародубском уезде Гомельской губернии, по окончании школы поступил на рабфак в Новозыбкове, где пробовал свое перо – писал стихи и рассказы. Поступив в Калинковичское военно-пехотное училище, не забросил литературных занятий (его пестовал М. В. Исаковский); по окончании училища прошел войну, был многократно ранен и контужен, после войны состоял слушателем Военной академии РККА им. Фрунзе, уволен в запас по состоянию здоровья в 1956 году в звании майора. Обосновавшись в г. Нелидово, с 1962‐го возглавлял городское отделение ДОСААФ, автор статей в местной газете «Знамя коммунизма», создатель истории своей 287‐й стрелковой Новоград-Волынской дивизии (1994), в 1990‐е был увлечен автобиографическим романом «Перемышленцы» (остался неопубликованным)[585].

6. Письмо С. К. Кравченко (Киев) в редакцию «Литературной газеты», [1984]

Еще раз о «Долохове – Дорохове»

(по поводу публикации статьи Н. Я. Эйдельмана)

В газете «Комсомольская правда» за 1974 г. (№ 5 от 6 января, стр. 4) была напечатана под рубрикой «По следам одной биографии» статья кандидата исторических наук Н. Я. Эйдельмана «Долохов – Дорохов. Из архивного небытия». В названной здесь работе автор знакомит читателей с целым рядом уже хорошо известных фактов биографии современника и боевого товарища М. Ю. Лермонтова – Р. И. Дорохова (сына героя Отечественной войны 1812 г.), одного из свидетелей трагических событий, развернувшихся в июле 1841 г. в Пятигорске и приведших к гибели великого русского поэта. Однако почти все это повествование Н. Я. Эйдельмана, к сожалению, сводится к тому, чтобы показать нам Дорохова, в основном, как бесшабашного удальца, сорвиголову, «странного, не очень приятного, но чем-то привлекательного человека», знакомого А. С. и Л. С. Пушкиных, М. Ю. Лермонтова и некоторых декабристов. Именно такое видение автором статьи Дорохова иллюстрируется, например, в самом начале ее цитатой, якобы взятой из письма Дорохова. На самом же деле, цитата эта – объединенные Н. Я. Эйдельманом в одно целое, возможно для подтверждения явно отрицательной характеристики Дорохова, разные отрывки, взятые из его писем. Так, начиная цитировать концовку письма Дорохова к Юзефовичу от 7 августа 1834 г.: «В Москве – Левушка Пушкин (в оригиналах писем Дорохова Л. С. Пушкин ни разу не назван по фамилии. – С. К.), был вчера у меня и едет на Кавказ. Разбогател злодей – весь бумажник набит векселями…» Н. Я. Эйдельман заканчивает этот отрывок словами из приписки Дорохова в письме Л. Пушкина к Юзефовичу от 17 августа 1834 г.: «Завидую вам – вы опять увидите горы, опять услышите свист чеченских пуль и умрете, может быть, от острой шашки чеченца, а не от лихорадки и поноса, как я грешный – с чем прибыть честь имею – Руфин Дорохов. В Москве, в Леонтьевском переулке, в доме Раевского». Этот текст созданного Н. Я. Эйдельманом письма Дорохова комментируется следующим образом: «Таковы, между прочим, и легкие, небрежные строчки, которыми начался наш рассказ». Однако названные отрывки содержат совсем иную оценку фактов и самого Дорохова, если рассматривать их с учетом полного текста каждого из писем[586]. Эти отрывки из писем вряд ли показались бы читателям столь «легкими и небрежными», если бы в статье Н. Я. Эйдельмана оба письма были приведены полностью, так как в них говорится о покушении на Дорохова отставного поручика Д. П. Папкова, который стрелял в него «в грудь, в упор, ночью, когда я (Дорохов. – С. К.) вылезал из кареты, – пуля скользнула по груди, и впилась в спину». Дорохов здесь же шутит по поводу богатства Л. Пушкина, но шутка у него получается весьма мрачной, т. к. заканчивает он ее следующими словами: «Прости, будь здоров и напиши, жив ли ты или тебя подстрелили как вальдшнепа на перелете», в приписке же к письму Л. Пушкина Дорохов сообщает о деле своем с Папковым: «Я с ума схожу, любезный Юзефа! Папков вздумал меня убить, a меня спрашивают, за что я его бранил. Смех, да и только». Здесь же он иронизирует над собственной физической немощностью, в которой пребывал в тот период. Где уж здесь «легкость и небрежность»! Если уж и говорить «о легкости и небрежности» женатого «грешника» Дорохова, то следует привести его шутливое стихотворение «К усам», написанное в 1833 году:

Красуйтесь, вейтесь завитками,

Мои драгунские усы,

Она лилейными перстами

Играла вашими кудрями

Свиданья в праздные часы;

Но ради бога вас прошу я

Не передать, в насмешку нам,

Опять, с засосом поцелуя,

Сурьмы предательской щекам.

Это стихотворение было послано на суд Юзефовичу вместе с другим, уже серьезным стихотворением «Вечер», в котором лирическое описание картин вечерней природы сочетается с горькой иронией над мелочной суетливостью, развратом и пошлостью окружающего их общества:

Вечер

Merveilleux tableau que la vue deconore <!> a la penzeé.

C. Nodier*.

I

Люблю уйти в поля, как солнце западает,

Глядеть, как тень моя шагает и растет,

И отдохнуть в тиши измученной душою

От пошлых умников, от сплетен городских,

От жен податливых и от мужей слепых,

Чтоб в неге сладостной беседовать с мечтою!..

II

Уйти так далеко, чтобы дубовый лист

Задвинул от меня, на пурпуре небес,

Обвившийся туман вкруг башенной темницы,

– Несносных городов сей саван гробовой —

И чтоб вечерний жук, витая предо мной,

Урчаньем заглушал безумный шум столиц[ы].

* Очевидно, Merveilleux tableau que la vue découvre á la pensée. Ch. Nodier. – «Прекрасная картина, видение которой ублажает мысли». Ш. Нодье[587].

Приведенные здесь стихотворные строки говорят не о лихом рубаке и бретере Дорохове, каким его изображали некоторые современники (одни из чувства мести, другие – от непонимания), а о наблюдательном, умном, уже уставшем от жизненных невзгод человеке, прогрессивная настроенность которого позволяет ему не только заметить, но и весьма точно описать порочную гибельность, нравственную обреченность тогдашних общественных правил и постановлений, бдительно охраняемых башенной темницей – символом николаевской России. Упоминание о башенной темнице наряду с другими пороками общественной жизни в стихотворении Дорохова, написанном тогда, когда гибли в казематах и ссылках лучшие умы России, – это уже нечто большее, политически значительнее и трагичнее, чем предлагает в своем кратком комментарии Н. Я. Эйдельман, называя эпоху Николая I «скучной, однообразной». Казалось бы, историку незачем напоминать о том страшном по своей жестокости и равнодушию к человеческим судьбам времени, когда полностью подавлялась человеческая личность, когда даже быть просто добрым, великодушным и справедливым было, к сожалению, не только смешно и неумно, но и опасно. По словам же М. А. Дороховой (урожд. Плещеевой), ее муж «был добрый, великодушный, храбрый, но крайне вспыльчивый и непоследовательный человек». Декабрист А. С. Гангеблов считал Дорохова «человеком благовоспитанным, приятным собеседником, острым и находчивым. Но все это было испорчено его неукротимым нравом…!» [Поэтому, прежде чем говорить о личности Дорохова, следует строго различать и ни в коем случае не смешивать характер и темперамент этого человека, а это, как известно, не одно и то же.][588] Сложной и во многом трагичной была судьба Дорохова. Он испытал несчастье, страдал и мучился в молодости и в старости. Поэтому, чтобы дать действительно объективную характеристику личности Дорохова, абсолютно необходим всесторонне тщательный и тонкий психологический анализ поступков этого человека с учетом исторической обстановки той эпохи, с бытом и нравами общества, воспитавшего его. Публикуя письмо Дорохова о причинах, которые приведут к гибели Лермонтова, анонимные (по милости Н. Я. Эйдельмана) «украинские ученые» обращают здесь внимание на ряд чрезвычайно важных обстоятельств. Прежде всего – именно глубокая порядочность, честность, прямота и искренность натуры поэта вызывают у Дорохова, видевшего жизнь общества далеко не с лучшей стороны, тревогу за судьбу Лермонтова. Точно так же на эти черты характера обращали внимание и другие современники Лермонтова: Д. А. Столыпин, Ф. Боденштедт (в пересказе П. К. Мартьянова). Однако участника опаснейших военных экспедиций, кровопролитнейших сражений с горцами, лихого рубаку и удальца Дорохова тревожит такая отважность, смелость его боевого друга. Таким образом, наблюдательный Дорохов предполагал уже осенью 1840 г. две вполне вероятные причины, которые могли бы привести к трагической гибели Лермонтова: 1) честный, прямой и искренний человек рано или поздно погибает в обществе, где властвуют интриги, лицемерие и фальшь; 2) пребывание пылкого и храброго поэта на опасных участках войны с горцами также рано или поздно приведет к его гибели. Последнее, названное здесь обстоятельство тщательно аргументировал в своей статье «Два распоряжения Николая I» С. А. Андреев-Кривич («Литературное наследство», т. 58, 1952). Как видим, Н. Я. Эйдельман явно упрощает задачи литературоведов, когда, говоря о Дорохове, подчеркивает только то, что «исследователи интересовались личностью того „грешника“, который мечтает умереть от шашки, а не от лихорадки». В то же время тщательный, с учетом многих аспектов и обстоятельств анализ собранных о Дорохове материалов позволяет сделать совершенно другой вывод, иначе, чем предлагает Н. Я. Эйдельман, квалифицировать поступки Дорохова и отношение к нему исследователей: их интересовала и интересует, например, во-первых, личность современника Лермонтова, принимавшего самые энергичные меры против свершения дуэли между Мартыновым и Лермонтовым. Во-вторых, Дорохов интересовал и интересует исследователей как человек, чья «преданность… памяти Лермонтова была беспредельна» (A. B. Дружинин), как человек, глубоко потрясенный трагической гибелью замечательного поэта и оценивший «свершившийся поединок как преступление» (Э. Г. Герштейн).

Великий писатель и тонкий психолог Л. Н. Толстой, видимо, замечал какое-то несоответствие, противоречивость в высказываниях современников о характере Дорохова. Поэтому, изобразив его в своем романе «Война и мир» в облике Долохова – благородного буяна и бесшабашного кутилы, он сознательно изменил букву в фамилии героя, тем самым указав на неполное соответствие своего героя прототипу. К тому же настоящим участником и героем Отечественной войны 1812 года был не Руфин Дорохов, а его отец – генерал-лейтенант, георгиевский кавалер Иван Семенович Дорохов, умерший в г. Туле от ран в 1815 году. Сообщение же о том, что «личностью Дорохова как типом воспользовался граф Л. Н. Толстой, обрисовавший (Р. Дорохова. – С. К.) в „Войне и мире“ под именем Долохова», находим уже в комментариях ко II тому «Архива Раевских» (1909 г., стр. 242). В повествовании H. Я. Эйдельмана, вопреки правилам публикации архивно-мемуарных материалов, отсутствует, к сожалению, краткая история изучения биографии столь замечательной личности, какой был Руфин Иванович Дорохов, так как любое, пусть даже самое занимательно-популярное изложение не должно противоречить строгой точности научных данных. Об этом же человеке сравнительно много писали его современники, представители самых различных политических убеждений и взглядов: А. И. Арнольди, М. А. Дорохова, А. В. Дружинин, декабрист А. С. Гангеблов, Н. П. Раевский, П. Х. Граббе, А. И. Дельвиг, В. А. Жуковский, К. Я. Булгаков, М. Н. Лонгинов, Н. П. Шаликова, М. И. Пущин, Э. А. Шан-Гирей, Е. П. Янькова в передаче Д. Благово, г-жа Александровская, М. Ф. Федоров, В. Потто, Л. И. Т-о–о-в <Л. И. Тарасенко-Отрешков> в передаче кн. Н. П. Голицына, а также дети современников, например <Н. А.> Кузминский. Личностью Дорохова занимались П. А. Висковатый и Н. Н. Овсянников. П. А. Висковатый, один из первых биографов М. Ю. Лермонтова, собирал материалы о Дорохове со слов его современников. Н. Н. Овсянников писал о Дорохове, ссылаясь на рассказы его жены – Марии Александровны Дороховой. Она была дочерью приятеля Жуковского – камергера Александра Алексеевича Плещеева.

Биографией Дорохова занимались и известные литературоведы. Так, например, в сборнике «Пушкин и его современники» (вып. II, стр. 22–24) Б. Л. Модзалевский в статье «Из семейного архива Раевских» публикует и комментирует письмо Жуковского к Н. Н. Раевскому-младшему, в котором речь идет только о Дорохове. Е. Г. Вейденбаум в вып. IV того же сборника на стр. 196 поместил заметку о Дорохове биографического содержания; В. А. Мануйлов в статье «Утраченные письма Лермонтова» («Литературное наследство», 45–46, 1948, стр. 51–52) передает эпизод несостоявшейся дуэли Лермонтова и Дорохова. А. В. Попов в статье «М. Ю. Лермонтов в команде Руфина Дорохова» (Ученые записки Ставропольского гос. пед. ин-та, т. VII, 1951, стр. 167–179) и Л. П. Семенов в статье «Встречи М. Ю. Лермонтова на Кавказе» (Ученые записки Северо-Осетинского гос. пед. ин-та, т. XVIII, 1949) поведали читателям о кавказской жизни не только великого поэта, но, частично, и Дорохова. Богатейший материал собран и опубликован о Лермонтове и о его окружении в «Книге о Лермонтове» (вып. I, II, 1929 г.) П. Е. Щеголевым при участии В. А. Мануйлова. Во II выпуске этой книги дан материал о Дорохове.

В 1959 г. Э. Г. Герштейн публикует и комментирует рукопись А. В. Дружинина о Дорохове, которая считалась в литературоведении безвозвратно потерянной («Литературное наследство», т. 67, 1959, стр. 615–644), а в 1964 г. в издательстве «Советский писатель» вышла книга Э. Герштейн «Судьба Лермонтова». В этой книге, в главе «Неизвестный друг» (стр. 129–160) Э. Герштейн помещает наиболее полную биографию Руфина Дорохова. В 1971 г. в журнале «Радянське лiтературознавство» (№ 9, стр. 82–87) впервые были опубликованы и прокомментированы все письма Р. И. Дорохова, а также письмо и отрывки из писем Л. С. Пушкина из фонда М. В. Юзефовича, которые хранятся в Киеве, в Центральном государственном историческом архиве УССР, научным сотрудником Института литературы им. Т. Г. Шевченко АН УССР С. К. Кравченко в статье «М. Ю. Лермонтов в листах Р. I. Дорохова i Л. С. Пушкiна» (текст писем приведен на русском языке). В этих материалах, широко и весьма своеобразно использованных Н. Я. Эйдельманом без необходимого в таких случаях точного указания на первоисточник его публикации, речь идет не только об опасности для М. Ю. Лермонтова на Кавказе, но и уточняются многие данные биографии Р. И. Дорохова, с болью изложившего в Пятигорске летом 1851 г. литератору Дружинину историю гибели великого русского поэта.

Кравченко С. К.

Кравченко Сталина Константиновна, украинский историк литературы, исследователь биографии М. Ю. Лермонтова; выпускница Киевского университета (1956), затем сотрудник Института литературы им. Шевченко АН УССР, кандидат филологических наук (тема – «Последний (кавказский) период жизни М. Ю. Лермонтова»; 1978).

Как уже говорилось выше (см. с. 203), наряду с отмеченной текстологической бесцеремонностью, которую Н. Я. Эйдельман позволил себе в газетной статье 1974 года, в целом требования, выдвигаемые С. К. Кравченко, выглядят чрезмерными, особенно мы говорим о неких «правилах публикации архивно-мемуарных материалов», согласно с которыми требуется изложить историографию. Подобные требования, повторимся, вряд ли уместны при рассмотрении газетной статьи.

7. Письмо И. А. Крайных (Читинская обл.) в редакцию «Литературной газеты», 10 февраля 1984

В редакцию «Литературной газеты»

г. Москва

Уважаемые товарищи!

На страницах Вашей многоуважаемой газеты опубликованы полеместические <!> статьи двух писателей-публицистов. В номере за 21 сентября 1983 г. критическая статья Андрея Малыгина <!> «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе», в которой содержатся критические замечания в адрес писателя-публициста Н. Эйдемана <!> по изданным им произведениям на исторические темы «Пушкин и декабристы» и «Большой жано <!>». И ответ Н. Эйдемана <!> на эту критику в номере от 11 января 1984 года «Подмена жанра». Обе эти статьи мы, читатеско<!>-краеведческая общественность нашего города совместно с библиотечными работниками, преподователями <!> литературы и историками разобрали на наших читательских встречах.

И решили сообщить наши <!> мнение обам <!> автарам <!> через вашу газету. Мы конечно не считаем себя знатоками теории литературных жанров. Но как читатели и краеведческая общественность сочли уместным выразить наши мнения по этому вопросу полемики двух писателей.

Мы считаем критические замечания А. Малыгина <!> в адрес литературных произведений Н. Эйдемана <!> справедливыми и обоснованными.

Мы знакомы и с другими публисцискими <!> статьями Н. Эйдельмана на исторические темы в жур. «Наука и жизнь» и нам читателем <!> многое непонятно в литературном жанре этого писателя. Толи <!> Н. Эйдеман <!> писатель-историк или писатель в жанре художественной прозы. Потому, что исторический реализьм <!> в них подменяется художественным домыслам <!> присущим жанру художественной прозы. При этом, как жонглел<!>-фокусник подменяет времена и годы, исторические личностьи <!> и события, т. е. реальность историческую, словомыслием домыслами присущими только в художественной прозе не приемливаемую <!> в литературно-исторической прозе. Т. к. такое жонглирование историческими датами, личностями и событиями дезаарентирует <!> читателя в познании действительно историческом отношении по времени, личностях и исторических событиях. Читатель оказывается в не доумении <!>. Какому литературному источнику верить толи <!> историческому толи <!> художественной исторической романтичной прозе Н. Эйдельмана.

Мы полагаем, что уж самому-то Н. Эйдельману известно, что не все читатели имеют эрудицию в познании вопросов истории. Некоторые принимают исторический авторский домысел за истину. Что отражается на понятии и познании действительных исторических сведений об времини <!>, личностьи <!> и исторических событиях прошлого и нашего времени.

Следовательно, писатель не должен писать от того чтобы быть писателем-мастером художественного слова, не считаясь с тем, для какого круга читателей он пишет, а главное быть реалистом не обманывать своим мастерством художественной прозы своих читателей. Особенно в литературно-художественном творчестве на исторические темы. По этому <!> мы позволили как читатели рекамендовать <!> уважаемому Н. Эйдельману руководствоватся <!> золотым правилом первого русского историка Н. М. Карамзина.

«История не роман. Домысел – лож <!> всегда может быть красивой. Истенная <!> история в своем бедном одеянии нравится только бескорыстным опытным, зрелым умам»[589]… Следовательно, писатель должен быть реалистом в каком бы то небыло <!> литературном жанре на исторические темы.

Поэтому критику А. Малыгина <!> мы, значительная часть читательско-краеведческой общественности в адрес Н. Эйдельмана, мы считаем в полне <!> справедливой и объективной. А ссылки на великих писателей мастеров художественной прозы Пушкина, Толстого прошлого времени не приемлевыемы <!> читательской общественностьи <!> в нашем современном советском обществе. Советский реализьм <!> основан на объективном понятьии <!> нашего современного образа мыслий <!>, как в среде писателей, так и читателей об этом не следует забывать писателям-современникам.

По поручению читательской общественностьи <!>

с глубоким уважением и пожеланием больших

творчиских <!> успехов обам <!> авторам статей.

Старый 75-летний забайкальский

краевед, действ. член Географического

общества АН СССР

И. Крайных

10.2.84 г.

г. Петров-Забайкальский

Чит. обл.

<…>

Извинете <!> за качесво <!> и грамотность машинописи письма.

Годы раны, а машинка не подчиняется старикам.

Крайных Иван Андреевич (1912–?) родился в Серпухове в семье ткачей, в 1925‐м начал самостоятельную жизнь: до 1928‐го батрачил, с 1929‐го по 1930‐й – на комсомольской работе, с 1930‐го по 1932‐й – в РККА, где окончил школьный курс и получил звание младшего политрука (в 1939‐м переаттестован и получил звание политрука); с 1932‐го по 1936‐й – в органах УГБ НКВД «на руководящей командной работе», в 1936‐м отозван наркоматом путей сообщения для работы на железнодорожном транспорте в связи с изобретательской деятельностью в этой области (в 1935‐м подал заявку, а в 1937‐м получил свидетельство об изобретении на «автоматический вагонный замедлитель» с электрическим приводом тормозных шин для сортировочных горок) и после успешных испытаний оставлен в Управлении Московско-Киевской железной дороги «на спецработе», жил в Смоленской области. С 1938-го – член ВКП(б), но в 1940‐м исключен из ее рядов и в том же году осужден линейно-транспортным судом Московско-Киевской железной дороги по статьям УК РСФСР 109‐й (злоупотребление властью или служебным положением) и 95‐й (заведомо ложный донос) («будучи инспектором дорожного отдела наймов, пользуясь своим служебным положением в корыстных целях, оклеветал целый ряд невинных работников») на восемь лет лишения свободы и поражение в избирательных правах на четыре года (в момент ареста тогда у него было четверо детей, старшему из которых шесть лет). Наказание отбывал с 19 ноября 1940 года в ИТК в Орске, где работал бригадиром стахановской бригады; в июле 1942‐го подал ходатайство о помиловании (отправке на фронт вместо отбытия наказания), 31 декабря 1942 года Президиум Верховного Совета СССР постановил «снять с Крайных И. А. поражение в избирательных правах и отсрочить исполнение приговора до окончания военных действий, с направлением на фронт», однако направлен на фронт он был еще до этого решения, в момент подачи заявления (см.: ГА РФ. Ф. Р-7863. Оп. 6. Д. 3036. Л. 1–11; в картотеках участников войны имя его не значится).

После войны обосновался в городе Петровск-Забайкальский (б. Петровский завод); с 1950‐х активно участвовал в изучении местного края, пребывания там декабристов. Его усилиями были разысканы и сохранены надгробия местных кладбищ, зафиксированы вскрытия могил (в т. ч. С. Р. Лепарского в 1957 году), записаны устные рассказы старожилов об известных колодниках, работавших на рудниках (упом.: Константинов М. В., Цуприк Р. И. Изучение декабристского некрополя в г. Петровске-Забайкальском // Политическая ссылка в Сибири, XIX – начало XX в.: Историография и источники: [Сб. статей]. Новосибирск: Наука, 1987. С. 117). В архивном фонде С. В. Житомирской отложился реферат его доклада «Исторически ценные могилы и памятники кладбища г. Петровск-Забайкальска» и прочие выписки за 1961–1981 годы (ГА РФ. Ф. 10239. Оп. 1. Д. 163).

8. Письмо К. Малыгина (Ростов-на-Дону) в редакцию «Литературной газеты», 26 января 1984

Уважаемая редакция «Литгазеты», здравствуйте!

В № 2 от 11 января сего года Вами опубликован полемический материал Н. Эйдельмана и И. Зильберштейна. Это очень интересно и полезно и как резонанс на выступление А. Мальгина, и как борьба в защиту художественной точности.

Я, конечно, не писатель и не критик и «не суюсь в почтеннейшие лики»[590]. Я – рядовой читатель. И именно как таковой хочу высказать свое отношение к вопросу существенному.

Насколько я правильно понял т. Эйдельмана, в своей «Подмена жанра» он настойчиво стремится доказать и обосновать жизненность своей позиции как романиста, которому позволено смешивать и «божий дар с яичницей».

Не знаю, кто как, но я решительно не согласен с этим. Мне думается, когда романист взял на себя ответственность осветить жизнь и деятельность конкретной исторической личности, он не должен манипулировать ими как ему вздумается; оперировать фактами как ему захочется, и обильно потчевать читателя редькой, а утверждать, что это вовсе не редька, а брюква.

Одним словом, я против такого «художественного вымысла», который сродни передергиванию фактов, искажению подлинности событий. Не надо выдумывать лишнее, обманывать нас, вводить в заблуждение. Уж лучше свою фантазию, изобилие «художественного» вымысла, используйте, к примеру, так, как А. М. Горький в «Жизни Клима Самгина», или даже в «Фоме Гордееве», где, кстати, к писателю и за язык героя можно не предъявлять особые претензии.

А вот когда речь идет о конкретной исторической личности, тут язык должен верно отражать саму эту личность. Должен быть хотя бы приближенно достоверным.

В конкретном же примере с Пущиным, как убедительно показал и И. Зильберштейн, этот язык страдает грубым примитивом и не отражает ни образа мыслей, ни силы революционной убежденности, ни самого поведения как целеустремленной стоической личности.

Ну, чего стóят такие мещанские заключения: «сам себя закапканил», «…жениться вообще такому человеку, как Пушкин, не следовало – но если уж решился – аминь!»

Короче говоря, прочитав возражения Эйдельмана на статью Мальгина, я не нашел ничего такого, что оправдывало бы его в моих читательских глазах. Но полностью солидарен с литературоведом Зильберштейном и искренне ему признателен как, впрочем, и т. Мальгину, за предупреждение о тех непростительных принципиальных недостатках, которые нас будут подстерегать, когда нам доведется читать повесть «Большой Жанно», и, что особенно страшно, вдруг можем оказаться в трясине плагиатства, если безотчетно доверимся Эйдельману. Но, ах, как все это пренеприятно!

С извинениями Константин Малыгин, – инвалид В<еликой> О<течественной> войны.

26.I–1984 года,

г. Ростов-Дон

9. Письмо Н. Михненко в редакцию «Литературной газеты», 4 февраля 1984

Главному редактору «Лит. газеты»

Зав. отделом русской литературы

Уважаемые товарищи!

Сразу скажу, сообщу о себе – я не литератор. Рядовой служащий, свыше 20 лет читатель «Литературки» (полностью вторую часть, частично – первую), очень благодарен за многие материалы, публикации, информации познавательного характера, затрагивающие ту или другую струну души, оставляющих отзвук, след. В общем, ко многим материалам я небезразличен и использовал в своей работе и при выполнении общественных (партийных) нагрузок, вернее поручений. На часть публикаций, благодарный, писал отклики, отзывы.

Прочитал сегодня в № 5 ЛГ статью Латыниной, письмо Н. Эйдельмана (вспомнил его предыдущие оправдательные письма и критические статьи по его книге) и комментарий отдела. Мне хотелось спросить (да и высказать свое, читателя, мнение-предложение):

– есть ли в Союзе Советских Писателей своеобразная дисциплинарная (ревизионная) комиссия, наделенная определенными полномочиями не выпускать в свет книгу, если в ней обнаружен плагиат, т. е. хищение чужого произведения (фальсификация), допущены исторические неточности, передергивания фактов?

А если и допущен выпуск в свет, то применяются ли санкции (экономические) – возмещение ущерба, допущенного в результате изъятия тиража, переделки и перепечатывания (после исправления), и дисциплинарные (вплоть до исключения) за корыстолюбие, за нарушение моральных, этических норм?

Мы, рядовые читатели, с уважением и почтением относимся к писателям, к их нелегкому труду. Поэтому особенно неприятно (а еще и омерзительно) читать письмо Н. Эйдельмана. Я всецело на стороне И. Зильберштейна, указавшего на нечистоплотность (кстати, не все выверты Н. Эйдельмана указаны в критических статьях) Н. Эйдельмана.

Наподобие и действия В. Петелина, указанные А. Латыниной в критической статье «О тамбовской сирени в Калифорнии»[591].

Можно было бы умолчать, если бы подобные факты были единичные. Да, собственно, пусть даже этот факт и единичный, но ведь это ложка дегтя в бочке меда! К сожалению, такие случаи в последнее время участились.

Больно об этом читать и писать (кстати, и среди ученой среды). Разрушается стереотип – советские писатели – верные последователи, наследники великого А. С. Пушкина и М. Горького – верные помощники Партии, достойные ее проводники – должны создавать произведения чистыми руками, с чистой совестью.

На ваших произведениях, дорогие товарищи писатели, мы учимся, мы воспитываемся. А что же получается? Мы верим Вам! Оправдывайте наше доверие!

С уважением,

читатель Н. Михненко

04.02.84

P. S. Прошу прощения за сумбурность этого письма, его неряшливость.

10. Письмо Г. М. Мороза (Московская обл.) в редакцию «Литературной газеты», 3 февраля 1984

Редакция «Литературной газеты» 11 января 1984 года

представила вниманию читателей статьи Н. Эйдельмана

«Подмена жанра» и И. С. Зильберштейна «Подмена сути!»

Мнение читателя

Я не писатель, не литературовед и не историк. Я – читатель. И воспринимаю книгу как инструмент познания мира, познания жизни. Как правило, я верю книге, верю ее автору.

Но, оказывается, писателю Н. Эйдельману верить нельзя. Допустив в своей книге «Большой Жанно. Повесть об Иване Пущине» ряд искажений исторической правды, неправильно датировав известные исторические события и биографии исторических лиц, он в «Литературной газете» за 11 января 1984 года в статье «Подмена жанра» говорит, что он не ошибся, не просмотрел все эти несоответствия, а допустил их осознанно, умышленно. Ему, якобы, позволяют делать такие пассажи законы жанра, сформулированные классиками русской и советской литературы, на которых он ссылается. Но ссылки на классиков и цитаты подобраны искусственно, предвзято, и кое-где умышленно оторваны от главного вывода высказывания. Так было с цитатами из А. Н. Толстого. А чего стоят ссылки на Л. Н. Толстого, если Н. Эйдельман «забыл» привести следующее высказывание великого писателя, не оставляющее камня на камне от всей концепции самого Н. Эйдельмана: «Художество требует еще гораздо большей точности… чем наука…»!

Так зачем все-таки понадобилось писателю Н. Эйдельману допускать неточности, смещать во времени известные исторические события? В своей статье он не открывает причин такого неуважительного отношения к книге и к своему читателю, но похваляется, что в его повести есть десятки других неточностей, смещений, еще не замеченных критикой. И оправдывает себя тем, что неточности и смещения были у А. С. Пушкина, у Л. Толстого, у Ю. Тынянова.

Но эти и другие наши классики над своими произведениями трудились непомерно много, постоянно улучшая слог и стиль, непрерывно переписывали целые страницы и главы, исправляя обнаруживавшиеся неточности и ошибки.

Историк и писатель Н. Эйдельман, по-видимому, знает, что некоторые из писателей в процессе создания художественных произведений заводили на своих героев (тем более – на исторических) целые картотеки, в которых скрупулезно регистрировалось все, что происходило с героями. Так исключались разного рода накладки – неточности, смещения во времени и т. п. Вот что значит уважение к книге, к читателю и к себе!

Если бы такую картотеку завел и писатель Н. Эйдельман, когда создавал своего «Большого Жанно», то, например, дойдя до той же сентябрьской 1858 года пирушки декабристов в Москве, он надолго <!> задержался бы здесь: пирушка ведь не получилась! В жизни она состоялась несколькими месяцами ранее, а в сентябре не могла быть хотя бы потому, что некоторые из ее участников к этому времени из Москвы убыли. Но если уж очень хотелось использовать имевшийся у историка Н. Эйдельмана материал о пирушке, писателю Н. Эйдельману пришлось бы исправить и переделать, переписать кое-что из написанного ранее.

Но картотеки не было. Не было и необходимой писателю требовательности к себе, ответственного отношения к своему труду, уважения к читателю и издательству. И вот появляется произведение, в котором, по словам самого автора (конечно же, сказанным только после выхода книги из печати), «есть еще десятки… смещений», т. е., по-нашему, – неточностей и ошибок.

А ведь эта книга не для чтения «от нечего делать».

В ней на фоне исторических событий действуют исторические лица.

И книга издана в серии «Пламенные революционеры».

И издатель – «Политиздат»!..

Г. Мороз

P. S. Можно предположить, что, если бы «Политиздат» сдал рукопись на рецензию квалифицированному и беспристрастному литературоведу или историку, Н. Эйдельману пришлось бы устранить все десятки «смещений» и переписать некоторые главы (прежде всего, относящиеся к А. С. Пушкину). Но, видимо, издатель был заворожен тем, что перед ним оказались в одном лице и автор повести, и историк, а сам автор тогда не рискнул предупредить издателя о том, что в предлагаемой им рукописи десятки «смещений» и отдельные, мягко говоря, очень недостоверные сведения.

Сейчас Н. Эйдельман настойчиво убеждает нас, что его книга «Большой Жанно» – произведение «чисто художественное, беллетристическое» (где допустимы любые авторские фантазии и вымыслы).

Но ведь чистая беллетристика – не профиль «Политиздата».

Представляется, что Н. Эйдельман неискренен с нами сейчас. Не мог он предложить «Политиздату» чистую беллетристику – не взяли бы, да и не является ведь эта книга таковой!

Пос. Белоозерский

Московской области <…>

Мороз Георгий Мефодиевич.

3 февраля 1984 г.

Мороз Георгий Мефодиевич (1923 – после 1985) родился в Бирзуле Одесской области, ветеран Великой Отечественной войны, демобилизован в звании сержанта, кавалер двух орденов Славы. Положения письма являются пересказом статей «Литературной газеты».

11. Письмо А. С. Мыльникова (Ленинград) И. С. Зильберштейну, 16 января 1984

Дорогой Илья Самойлович!

Только что прочитал Вашу статью в ЛГ «Подмена сути!» и свое отношение к ней могу выразить одним словом – «браво»! Ваше выступление тем более своевременно, что в последние годы исторические беллетристы наши слишком много «лепят новой реальности». Тем более удивила меня статья О. Чайковской в «Новом мире» (1983, № 8), где она дает высочайшую оценку повести «Большой Жанно». При этом главу о Н. Н. Пушкиной она называет несущественной (!), а все остальное – примером и образцом исторической беллетризации. Я только недавно прочитал ее статью и впал в грустное недоумение – а тут как раз увидел Вашу статью и просто возрадовался: наконец-то услышал разумный и авторитетный голос!

Совершенно согласен с Вами о неуместности подобных стилизаций – а если хотите откровенно, то фальсификаций документов наших великих людей. Вся беда в том, что массовый читатель, которому невдомек подобные «стилизаторские» приемы, поверит в строки, изданные Политиздатом.

Так проникают подобные конструкции в массовое историческое сознание наших современников, не принося пользы, но сея вред. Вот к чему сводится «лепка новой реальности»! Я уж не говорю о других Ваших справедливых замечаниях в этой статье.

Прошу извинить за неказистость письма – я сейчас отдыхаю в пансионате в Пушкине и просто не мог удержаться от этого письма. Спасибо Вам за статью – она безумно нужна и исключительно своевременна!

Прошу передать привет Наталье Борисовне[592]. Желаю Вам обоим доброго здоровья и удач в наступившем году!

Ваш искренне

А. С. Мыльников

16/I 84

г. Пушкин

Мыльников Александр Сергеевич (1929–2003) родился в Ленинграде, окончил юридический факультет ЛГУ (1952), дипломная работа по истории средневекового славянского (чешского) права, поступил на работу библиографом в ГПБ; кандидат исторических наук («Чешская политическая и историческая мысль в библиографических трудах чешских ученых и публицистов (20–40‐е гг. XIX в.); 1958); парторг ГПБ, зав. отделом рукописей и редкой книги ГПБ в 1962–1973 годах, доктор исторических наук («Возникновение национально-просветительской идеологии в чешских землях XVIII в.»; 1972); с 1973‐го —сотрудник Ленинградского отделения Института этнографии АН СССР (Кунсткамера), в 1992–1997 годах – директор; известный специалист по культуре славянских стран и источниковедению.

12. Письмо В. К. Панчука (Одесса) в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

Кому это нужно?

Хочу сказать несколько слов по поводу статьи Н. Эйдельмана «Подмена жанра» (ЛГ № 2, 1984 г.) Я не согласен с ним, что при создании художественного произведения можно смещать исторические даты, ставить героя в другие условия. То, что утверждает автор, ссылаясь на А. Пушкина, Л. Толстого, звучит неубедительно. Если допускать подобные вольности в трактовке исторических дат, то как-нибудь другому автору взбредет в голову описывать Победу в Великой Отечественной войне не в весеннее время, а зимой. А почему и нет, если у автора возникло желание показать своего героя на фоне победы именно в такое время года, если у него так «вытанцовывается»? Или, скажем, перенести творчество Шиллера в XVI век, а битву под Москвой изобразить осенью… Да мало ли что может нафантазировать писатель! А что, скажет он в оправдание, я ведь написал книгу в «юмористически-фантастическом ключе».

Думается, что смещение дат – это действительно произвол автора. И не стоит прикрывать его ссылками на классиков. К тому же автор статьи, кажется, не понял А. Толстого. Ведь он очень четко сказал «…мы ценим прежде всего фантазию автора, восстанавливающего по обрывкам документов, дошедших до нас, живую картину эпохи и осмысливающего эту эпоху». По-моему, в этих словах нет и намека на то, что можно смещать даты, передергивать их, городить что попало и как попало, лишь бы было занимательно. Читателю такая занимательность не нужна. Если в произведении речь идет о личности исторической, то я хочу видеть ее в той эпохе, в той обстановке, в которой она жила и работала. Но если автор вписывает ее в иную эпоху, это уже оскорбление памяти о ней, это кощунство по отношению и к истории, и к личности. В таком случае, кому нужно такое произведение? Читателю? Нет, мне не надо, потому что я хочу знать правду о той эпохе, об истории и людях, ее творивших. И Иван Пущин, думаю, не заслужил того, чтобы о нем писалось в «юмористическом ключе».

В. Панчук

г. Одесса.

Панчук Валентин Кондратьевич (1929–?) родился в Житомирской области, кадровый военный; после событий в Чехословакии 1968 года, будучи в звании майора, награжден бронзовой медалью ЧССР «За укрепление дружбы по оружию» (1970).

13. Письмо В. С. Смирнова (Норильск) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

Уважаемая редакция!

Я, обыкновенный рядовой читатель, решил написать в «Литературную газету», чтобы поделиться некоторыми своими мыслями. Никто не станет отрицать, что поток всевозможной информации все возрастает и человек не может его переварить. Не может человек переварить и все те литературные произведения, которые печатаются у нас в стране. Так не пора ли от количества перейти к качеству? Не секрет, что встречаются произведения малоидейные, никчемные, ничего полезного не дающие читателю. Мало того, некоторые произведения просто приносят вред, вводя в заблуждение читателя, печатая явную нелепицу. Я как-то начал собирать эти «перлы», но потом бросил, ибо для этого не хватит ни терпения, ни времени. Помню, один автор указывает, что в начале войны в танковом сражении участвовало около 2000 танков. Но ведь этого не было[593]. Самое крупное танковое сражение было в 1943 году в июле под Прохоровкой. Или один автор пишет, что во время блокады Ленинграда корову кормили… рыбой.

Мы все время говорим и пишем о реализме, а в произведениях, отнюдь не фактических, нет-нет да и появится какой-нибудь ляпсус. И вот, когда произведение напечатано, разошлось по стране многотысячным тиражом, в дело вступают критики и начинают хвалить или ругать написанное. А то еще и полемику затеят. Но ведь критиков читают не все, кто читает вышедшее произведение. Читатель верит в написанное, не подозревая, что не всему написанному надо верить. А жаль. И особенно обидно, когда неточности и нелепости встречаются в произведениях, где описываются реальные события, исторические события или описывается жизнедеятельность известных людей.

За письмо я сел после того, как в ЛГ от 11 января 1984 г. прочитал полемику Н. Эйдельмана и И. Зильберштейна. И решил внести предложение. Прежде чем печатать произведение, необходимо его пропустить через фильтр обстоятельной критики, а «не махать кулаками после драки». И критику платить не только за количество «профильтрованных» страниц, а дополнительно за все замечания. Пусть литераторами будет написано меньше, да лучше.

С уважением,

В. Смирнов

14 января 1984

Инициалы и адрес отправителя указаны на конверте. Сведений об авторе разыскать не удалось.

14. Письмо Ю. В. Труфановой (Иркутск) И. С. Зильберштейну, 18 января 1984

Уважаемый Илья Самойлович!

Пишу Вам по поводу статьи «Подмена сути!» («Литературная газета» № 2 от 11.01.1984). Большое Вам спасибо! Сейчас я объясню.

Когда я читала книгу Натана Эйдельмана «Большой Жанно», я, признаюсь, несколько раз была неприятно поражена некоторыми штрихами, фразами и интонациями, исходившими от И. Пущина (если только можно говорить об интонациях голоса героя книги). Надо сказать, многие читатели, особенно молодежь, принимают точку зрения автора за неоспоримую истину – я не раз убеждалась в этом в разговорах со сверстниками. Мне 18 лет, я работаю на заводе и учусь в Институте народного хозяйства. Мне, как и многим другим студентам-вечерникам, некогда было бы искать литературу и смотреть, что в этой книге – истина, а что – «художественный вымысел». И, честно говоря, если бы я не интересовалась когда-то жизнью и творчеством Ивана Пущина, я бы на долгое время, если не на всю жизнь, приобрела бы ложное представление об этом человеке! И вот, мое давнее представление о Пущине, с одной стороны, и авторитет Н. Эйдельмана (кандидат ист. наук, автор многих работ) и нехватка времени для проверки своих сомнений, с другой стороны – вселяли в меня противнейшее чувство раздвоенности! И тут – Ваша статья! Вы заострили внимание читателей «Литературной газеты» на тех самых моментах, которые и во мне в свое время оставили неприятный осадок! Только Вы, естественно, написали жестче и сильнее, чем сказала бы я.

Я Вам очень верю и благодарю Вас!

И еще я хочу повторить, что большая часть молодежи узнает о ком-то или о чем-то (с чем не связана его профессия) всего из нескольких (примерно 1–3) художественных произведений, и мало кто обращается к документам только лишь для того, чтобы расширить свой кругозор. Позволю себе процитировать Николая Гавриловича Чернышевского, который так сказал о русской литературе: «В нашем умственном движении играет она более значительную роль, нежели французская, немецкая, английская в умственном движении своих народов, и на ней лежит более обязанностей, нежели на какой бы то ни было другой литературе… Поэт и беллетрист не заменимы у нас никем…»[594]

И, значит, чрезвычайно важно, чтобы в этих художественных произведениях не подменялась суть, чтобы не исчезало чувство ответственности перед читателями и уважение к исторической правде!

Еще раз выражаю Вам свою признательность.

18.01.1984 г.

Труфанова Юлия

г. Иркутск

Труфанова Юлия Витальевна (род. 1965?) – студентка Иркутского института народного хозяйства (ныне – Байкальский госуниверситет); поступила в 1982 году на дневное отделение планово-экономического факультета по специальности «экономика труда», но уже в сентябре подала заявление о переводе на факультет вечернего обучения, где и числилась до 1984 года; то есть, судя по хронологии, курс обучения в институте не был ею окончен.

15. Письмо А. Е. Шнейдера (Москва) И. С. Зильберштейну, 12 января 1984

Дорогой Илья Самойлович, огромное спасибо за статью в ЛГ. С большим трудом, с лупой (зрение катастрофически падает) я прочел Вашу статью.

Не только удовольствие читать ее, не только радость единомыслия читателя с автором, не только большая эрудиция, но и благородное достоинство и сдержанная поучительность тона отличает Вашу статью от всего, что приходится читать «по диагонали» в ЛГ.

Поздравляю Вас, Илья Самойлович, с Новым годом, желаю Вам здоровья! Уверен, что даже в Переделкинском Д<оме> т<ворчества> вы трудитесь, как всегда.

Уважающий Вас А. Шнейдер

12.I.84

P. S. Теперь уже своим знакомым не буду ничего доказывать об Эйдельмане, а просто отсылать к Вашей статье. Так будет крепче. АШ.

Вложено в маркированный конверт, отправленный на домашний адрес И. С. Зильберштейна. Помета рукой адресата на конверте: «Шнейдер об Эйдел<ьмане>».

Александр Евсеевич Шнейдер (1913–2004) – историк-архивист; окончил ЛГУ (1939), после чего призван в ряды РККА, служил на Дальнем Востоке, по окончании Великой Отечественной войны уволен в запас и поступил научным сотрудником в ЦГВИА, где проработал всю жизнь, автор публикаций и статей; в 1990‐е репатриировался в Израиль, похоронен в Иерусалиме (дата смерти указана в кн.: Фурман М. Л. Непростая история простой еврейской семьи. Иерусалим: Лира, 2010. С. 234).

Не исключено, что у автора письма была особая причина для того, чтобы солидаризироваться с Зильберштейном: в 1976–1977 годах на страницах «Литературной газеты» разгорелась так называемая архивная дискуссия, начатая статьей С. В. Житомирской – «широкий обмен мнениями о значении личных архивов наших современников для изучения и понимания исторического процесса». Вопрос о критериях отбора документов личных архивов на государственное хранение не только оказался наиболее острым, но и разделил участников на два лагеря. С. В. Житомирская, к которой присоединились в своих статьях Я. А. Гордин, М. О. Чудакова, Л. И. Успенский, С. О. Шмидт, Н. Я. Эйдельман и др., полагала, что «нам не дано предугадать, что покажется достойным деятельного изучения наших потомков, а потому чем больше архивов мы сохраним, тем лучше». Противостояли им Г. П. Шторм, В. В. Цаплин, А. Е. Шнейдер, И. С. Зильберштейн и др., которые настаивали на цензе: «Сосредоточив усилия на сборе материалов, касающихся тех наших современников, деятельность которых признается наиболее плодотворной, архивисты получают возможность отказаться от чисто количественной ориентации в своей работе. Творческая активность личности, таким образом, становится пропуском в архив для относящихся к ней документов»[595].

Сторона Н. Я. Эйдельмана

16. Письмо А. М. Адоскина (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 22 января 1984

Уважаемые товарищи!

Впервые в жизни пишу подобное письмо и, по правде говоря, сам себе кажусь несколько смешным. Зачем, для чего? Но все же думаю, а вдруг… Вдруг на самом деле письмо мое окажется той самой последней каплей, которая все разъяснит и все поставит на свои места…

Помнится, у Пушкина в статье о критике есть такая фраза: «Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы всё думаем: как может быть это глупо или несправедливо?.. ведь ЭТО НАПЕЧАТАНО».

Эта цитата пришла мне в голову сразу же после прочтения большого «подвала» в «Литературной газете» от 11 января с<его> года, написанного известным литературоведом И. С. Зильберштейном, в котором он наголову разбивает младшего собрата своего по литературному цеху, историка и писателя Натана Эйдельмана. И еще почему-то вспомнилась такая игра, в которую мы в детстве играли: два мальчика для того, чтобы выяснить, кто прав, берут палку и по очереди снизу вверх хватают ее, сжимая в кулак, и тот, чей кулак окажется наверху, объявляется победителем.

Три статьи на одну тему в двух номерах «Литературной газеты»: сначала Мальгин, потом Эйдельман, и последний Илья Зильберштейн.

Уважаемые товарищи! Я представляю, каких только писем читателей вам не приходилось читать, представляю, что всегда кто-то разными способами кого-то обвиняет, кого-то защищает. Поверьте, что письмо мое действительно наивно по конечной цели – я ничего не требую, не прошу публикации и проч. Я просто считаю своим долгом совести, порядочности выразить свое читательское мнение по вопросу, мне не безразличному. Я, конечно, понимаю, что у вас на этот счет имеются свои аргументы. Но полемика происходит вокруг столь чистого имени, каким является имя Ивана Ивановича Пущина, а я не скрою, и имя автора книги об этом человеке для меня (уверен, что не только для меня) глубоко уважаемо и не безразлично, так что пусть меня простят, я в этом вопросе не могу быть равнодушным.

Моя творческая жизнь сложилась так, что последние годы я оказался посвященным в материалы, связанные с эпохой Пушкина. Мне посчастливилось окунуться в мир его друзей и познакомиться со многими первоисточниками, архивными материалами и документами того времени. Как много я мог почерпнуть и у историка Эйдельмана, и у нашего маститого литературоведа Ильи Зильберштейна.

«Лунин», «Апостол Сергей», «Пушкин и декабристы» – у первого; ценные находки, многочисленные тома «Литературного наследства», прекрасная книга о Н. Бестужеве – у другого. Признаюсь, что эти две фигуры для меня являлись самым высоким авторитетом. Они казались абсолютно безупречны. И вдруг…

Среди моих передач о декабристах и друзьях Пушкина есть передача, посвященная Пущину. Я, как говорится, не новичок в этом вопросе. Многое мне здесь пришлось разведать, перечитать, сопоставить. По мере своих возможностей я, как артист, пытался всячески проникнуть в душу Ивана Ивановича и разгадать этого замечательного человека. Конечно, это сугубо личное, но мне кажется, что «Большой Жанно» Эйдельмана – книга по духу чрезвычайно близкая к Пущину. Но уж во всяком случае это добрая, сердечная и талантливая работа. Безусловно, другие мнения и оценки не исключены. Понимаю, что недостаточно просто так, эмоционально утверждать, что это хорошо и всё тут. Вопрос в другом: я не могу понять, зачем, почему же признанному литературоведу понадобился такой тон и такой неуважительный стиль литературной критики для установлен «истины». Даже если предположить, что книга Эйдельмана неудачна, то на страницах газеты столь озлобленный и раздражительный тон «старейшего литературоведа» к своему собрату по перу мне кажется просто невозможным. Вообще, так не спорят и не ищут истину, так оскорбляют или сводят счеты. Но какие счеты могут быть у двух талантливых писателей?! Но удивительно еще и другое, что оказывается, что многие доказательства и примеры, которыми бьют Эйдельмана, на поверку – не случайны, а подчас, извините, оказываются подтасованными. Даже мне, не литературоведу и не историку, это бросается в глаза. И вообще недоброжелательность автора статьи достигает такого размера, что диву даешься. Чего стоит такое утверждение: «Теперь его внимание (т. е. Эйдельмана) все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии. Такова его книга о Павле I и его убийстве („Грань веков“)».

Каково?! Вообще, в статье Зильберштейна есть очень обидные слова. Он называет Эйдельмана человеком, «не выполняющим требований научной этики», советует ему обращаться с правом художника на вымысел «с уважением к приличию».

Непонятно, на каких читателей рассчитывает Зильберштейн. Ведь есть же люди, которые действительно внимательно прочли и «Грань веков», и книгу о Пущине, и ничего даже близлежащего к подобному открытию там не нашли.

Право же, после всего просто и не знаешь, что и подумать… И почему-то нет-нет да и вспомнятся добрые старые времена, когда в великой нашей литературе старшие поддерживали младших, когда не зазорно было радоваться чужому успеху, а какой-то чудак даже признал своего ученика победителем. А другой чудак, помоложе, <– А. А. Дельвиг> на развороте первого номера газеты, которая, кстати, называлась «Литературная газета», написал: «Издатель признает за необходимое объявить, что в газете его не будет места критической перебранке. Критики, имеющие в виду не личные привязки, а ПОЛЬЗУ какой-либо науки или искусства, будут с благодарностью принимаемы в „Литературную газету“…»

С уважением,

артист театра им. Моссовета,

заслуженный артист РСФСР

Анатолий Адоскин

22 января 1984 г.

Анатолий Михайлович Адоскин (1927–2019) родился в Москве, окончил студию при Театре им. Моссовета (1948; руководитель Ю. А. Завадский), актер театра и кино, автор литературных телепередач, заслуженный артист РСФСР (1981), народный артист России (1996). С 1975 года, когда отмечалось 150-летие восстания декабристов, он как автор-исполнитель начал готовить спектакли и телепередачи о декабристах (подробнее см.: Адоскин А. М. «Ах, если бы вы знали, если бы слышали…» / Ред.-сост. М. А. Фролов. М.: Р. Валент, 2015. С. 150–163).

Вероятно, нет нужды подробно комментировать «побежденного учителя» (В. А. Жуковского) или «другого чудака, помоложе» (А. А. Дельвига), но необходимо сказать, что А. М. Адоскин и Н. Я. Эйдельман были и знакомы, и дружны; на передачу Адоскина о Баратынском (1983, шестую в цикле) была написана восторженная рецензия (Эйдельман Н. Читателя нашел в потомстве он / После премьеры // Советская культура. 1983. № 117, 29 сентября. С. 4). Опубликованы воспоминания актера о Н. Я. Эйдельмане, с которым они сдружились после 1975 года (Адоскин А. М. Указ. соч. 177–182).

17. Письмо Ю. П. Артамонова (Нижневартовск) в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

Уважаемая редакция!

Я прочитал полемическую статью И. Зильберштейна в Вашей газете (ЛГ № 2, 11.I.1984 г.) и решил откликнуться.

У меня историческое образование, и повесть Н. Эйдельмана «Большой Жанно. Повесть об Иване Пущине» (а также статью А. Мальгина) я прочитал. Поэтому могу высказать некоторые суждения по существу полемики.

Во-первых, я должен сказать, что повесть я прочитал с большим интересом и нахожу ее не просто хорошей – великолепной. Критические же замечания А. Мальгина мне показались частными, внутрилитературными и неосновательными.

Написано хорошее произведение. Бросаться в поиски жанра, к которому можно отнести его, мне кажется занятием не только бесполезным, ненужным, но и просто вредным. Ибо обсуждается уже не само произведение, а его соответствие какому-то шаблону. Тут уж можно отыскать все, что захочется. И здесь я даже не соглашусь с самим Эйдельманом, признающим, что «законы жанра суровы». Нисколько. Никогда рамки жанра не были прокрустовым ложем для талантливого, да и просто хорошего, добротного произведения.

Но теперь оказывается, что речь идет не просто о «разрушении жанра» исторической прозы, с чем, по-моему, можно смириться и даже спать спокойно, а о «подмене сути». Это уже серьезно, и хочется разобраться.

«Большой Жанно» – повесть о Пущине, который был декабристом, то есть врагом самодержавия, и еще, кроме того, он был личным другом, скажем так – другом № 1 А. С. Пушкина. Вот она суть.

И эта суть нарушена, подменена?

Да нет, конечно. Просто Пущин у Эйдельмана не совсем почтительно, по мнению Зильберштейна, отозвался о жене Пушкина, сказав (четырежды подряд!), что она «губила» Пушкина и что Пушкину не следовало бы жениться или следовало бы попозже. Причем все это не в жесткой, не в оскорбительной форме, а, я бы сказал, в какой-то горестной.

К Пущину претензий, конечно, нет. Есть претензии к Эйдельману: Пущин не мог сказать таких слов. Почему же? «Хотя бы потому, что они не совпадали с его образом мыслей». Сказано и многозначительно, и туманно. А почему же все-таки «не совпадали»? Ответа нет. Есть сделанный на основе этого бездоказательного утверждения сокрушительный вывод о «подмене сути» в повести Эйдельмана. Какой сути, бог весть!

А теперь давайте попробуем разобраться в этом утверждении – «не совпадали с его образом мыслей». Неверно это. Весь XIX век вопиет против этого утверждения. Еще как совпадали! У многих и многих. Конечно, в первую очередь хочется привести колоритного Рахметова, который, как известно, отказался от любви во имя свободы от уз Гименея. А такая свобода ему нужна была для безоглядной работы на Революцию. И так поступал не только литературный герой Чернышевского, а масса самых разнообразных, вполне реально существующих, в том числе и хорошо известных нам людей, работавших в области и политической, и литературной, и научной деятельности. Это было, можно сказать, одно из самых характерных поветрий в общественной жизни интеллигенции и передового дворянства XIX века. И вдруг мне заявляют, что Пущин, который в своей жизни и сам поступил точно так же, не мог иметь такого образа мыслей. И хотят, чтобы я поверил в это. И в сокрушительные выводы, сделанные на основе этого бездоказательного и, как мы теперь видим, совершенно ошибочного утверждения.

Далее, автор критической статьи опровергает возможность Пущина иметь мнение о – как бы это выразиться поточнее – душевном состоянии Пушкина накануне дуэли, так сказать, в плане сохранившегося свидетельства Павлищева – «сам искал смерти». Во-первых, отвергается возможность знакомства Пущина с этим доказательством. Видите ли, письмо Павлищева опубликовано в 1890 году, «30 (!) лет после кончины Пущина». Ну и что? Пущин и Павлищев были все-таки современники. Могло письмо Павлищева попасть в руки Пущина? Могло. Для художественного произведения этого достаточно. Против этого, собственно, особенно-то и не спорит никто, в том числе и сам Зильберштейн. А значит, и рисовать восклицательные знаки было ни к чему.

А теперь, почему это мнение «нелепо» и «чудовищно»? Про вполне нормальных и хороших людей доводилось читать – «искал смерти в бою». Почему кто-то мог, а Пушкин не мог? Маяковский вот даже застрелился. И наша большая печаль в этой трагедии та, что не нашлось рядом с ним в тот момент человека, который почувствовал бы надвигающуюся беду и предотвратил ее. А ведь можно. Об этом и говорит Пущин. И я верю автору, что именно так думал и так мог написать Пущин. А был бы рядом, то и дуэль предотвратить. Автор ведет интересный разговор о большой нашей национальной трагедии, пытается глубже проникнуть в ее суть, рассмотреть психологические и нравственные аспекты этой трагедии, их сложное переплетение с аспектами общественными и политическими и обнаруживает основательное знание материала и умелое владение им. А нас пугают, что это «нелепо», что это «чудовищно», что это «кощунственно». Вспоминается тот же Маяковский: «Я люблю вас, но живого, а не мумию. Навели хрестоматийный глянец». Не об истине печется тут Зильберштейн, о хрестоматийном глянце.

В целом И. Зильберштейн придерживается резко отрицательного мнения о книге «Большой Жанно». Это и «явная неудача», и «нагромождение фактов», не имеющих отношения к Пущину, и приписываемые Пущину размышления, которые «быть пущинскими, безусловно, не могли». Что же, ясно. Книга ему не понравилась. Бывает.

Но меня заинтересовал еще и тон этой полемической статьи – недоброжелательный, пытающийся бросить тень не на книгу уже, а на самого автора.

Так, говоря о «лестном» для него использовании автором повести его исследовательского труда «Художник-декабрист Николай Бестужев», И. Зильберштейн вдруг в сноске пишет следующее: «Можно привести и другие примеры весьма странного отношения (Вот как! Уже не „лестное“ использование, а «весьма странное отношение». – Ю. А.) историка Эйдельмана к исследователям, впервые опубликовавшим выявленные ими архивные материалы». И говорит о факте плагиата со стороны Эйдельмана по отношению к С. К. Кравченко. Повинен он в этом факте или нет, мы не знаем. Audiatur et altera pars. Но зато становится ясно, что использование Эйдельманом труда самого И. Зильберштейна было для него отнюдь не лестным. Какое уж тут «лестное использование», когда оно приравнивается к плагиату!

Далее, И. Зильберштейн говорит о «развязности» Н. Эйдельмана «в изображении Пушкина и его окружения», о «пристрастии» его «ко всякого рода скабрезностям», обвиняет его во все большем внимании «к интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии». Трудно защищаться от таких обвинений. Как ни ухищряйся, вопрос все равно остается имеющим особый привкус, вызывающим всеобщий живой интерес, который характеризуется обычно как «нездоровый». И не помогут никакие ссылки ни на невозможность обойти этот вопрос в данном конкретном случае, ни на значимость его в человеческой жизни вообще. Потому что существует другое мнение. Вот послушайте.

«…известный ученый Я. Л. Барсков предложил нам публикацию неизданных писем Екатерины II к Потемкину, но мы от нее отказались: документы эти не имели никакого отношения ни к литературе, ни к истории и отличались изрядным количеством интимных подробностей».

Как-то неловко читать о том, как советский исследователь спасал непорочную репутацию русской императрицы. Но главное – это все-таки категорическое утверждение о том, что интимная жизнь ее (как, мы понимаем, и других «особ императорской фамилии») не имела «никакого отношения ни к литературе, ни к истории». Вот так!

А. Суворов пострадал после Измаила от Потемкина, потому что тот был фаворитом Екатерины. Вот вам интимные отношения и история. А о литературе уж и говорить нечего. Уберите интимный вопрос из литературы, и сразу исчезнет не только весь «Декамерон» и Мопассан, но и весь Дюма. Да и не нужно лезть в прошлые века, чтобы понять, что это утверждение И. Зильберштейна «не имеет никакого отношения ни к литературе, ни к истории». И не нужно было делать пошлых намеков. В боксе такой прием называют ударом ниже пояса.

И еще.

Я совершенно согласен со словами А. Н. Толстого о том, что в историческом романе «мы ценим прежде всего фантазию автора, восстанавливающего по обрывкам документов, дошедших до нас, живую картину эпохи и осмысливающего эту эпоху». Выполнил ли автор повести эту задачу? Да, выполнил, и сделал это очень хорошо.

Но, оказывается, здесь у Толстого есть еще важные слова, как нам дают понять, не случайно опущенные в статье Н. Эйдельмана. «Вы спрашиваете – можно ли „присочинить“ биографию историческому лицу. ДÓЛЖНО. Но сделать это так, чтобы это было вероятно, сделать так, что это (сочиненное) если и не было, то должно было быть».

Я не почувствовал, что Эйдельман опустил эти слова умышленно, и даже порадовался, прочитав их. Дело в том, что, читая повесть, я так до конца и думал, что знакомлюсь с настоящим дневником И. Пущина. И все недоумевал, где же повесть, что же написал сам Эйдельман? Можно посмеяться над моей наивностью или глупостью, но я никак не могу согласиться с выводом И. Зильберштейна: «Вот этому-то требованию – „если и не было, то должно было быть“ – и не отвечает рассматриваемая книга Эйдельмана». Для меня является несомненным, что как раз отвечает полностью. Я был обманут автором на 100%. Великолепный обман! И пусть мне приведут любое место из повести, на котором бы я, историк, должен был споткнуться, почувствовать, что меня мистифицируют, что вот так Пущин не мог написать, подумать, сказать.

Кстати, и сам А. Толстой, на которого ссылаются оба оппонента, не был таким уж безукоризненным исполнителем этого своего требования. В самом начале его великолепного, безусловно, нашего лучшего исторического романа «Петр Первый» Софья у него говорит следующее: «Весело царица век прожила, и с покойным батюшкой и с Никоном-патриархом немало шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – прямо – притча, чудо какое-то – и лицом, и повадкой на отца не похож». (В первых изданиях даже «и лицом и повадкой, ну – чистый Никон».) Вот что пишет по этому поводу наш замечательный педагог и автор интересных литературно-критических статей А. С. Макаренко: «Все это исторически неверно. В этих словах клевета и на Петра, и на Софью. Таких слов она говорить не могла. Никон отправился в ссылку в декабре 1666 года… Петр же родился… 30 мая 1672 года… Поэтому никаких шуток Наталья Кирилловна Нарышкина шутить с патриархом не имела возможности».

Думаю, что А. Толстой знал об этом не хуже А. С. Макаренко, но ему зачем-то нужно было, чтобы Петр Первый в его романе был фактически сыном не царя Алексея Михайловича «Тишайшего», а неистового бунтаря – патриарха Никона. И он не выбросил из романа этих, строго говоря, совершенно невозможных в действительности слов Софьи.

А насчет невозможности, недопустимости встречи в художественном произведении Пушкина с Достоевским можно ответить примером из того же романа А. Толстого. Встретились же в нем мальчишки Петр Первый и Алексашка Меншиков. И красочное описание этой скорее всего никогда не имевшей место в действительности встречи настолько хорошо, что исключение этого эпизода из романа по каким-либо «недопустимым» соображениям было бы для него существенной потерей. Так что до тех пор, пока мы остаемся в допустимых (иногда даже с натяжкой!) временны´х рамках, для художественного произведения нельзя по каким-либо формальным соображениям «запретить» реальное изображение возможного события. Со «вседозволенностью» это не имеет ничего общего.

И наконец, о мудром завете Льва Толстого: «Художество требует еще гораздо больше точности… чем наука». Можно поверить Зильберштейну, что Симонов помнил этот завет. Но несомненно и то, сколько много писателей сейчас забыли его или и не знали никогда. Сколько есть еще произведений, в которых не только научной точности, простого жизненного правдоподобия не хватает и при чтении которых «раздирает рот зевота шире Мексиканского залива»[596]. И здесь повесть Эйдельмана отличается в лучшую сторону, находится, безусловно, на должной высоте.

Я не критик и не писатель. Я обыкновенный читатель. По случаю, повесть написана в рамках моей – я понимаю, относительной – компетентности. И мне было приятно прочитать ее и понять, как она хороша. И я уверен, что повесть эта найдет своего многочисленного и благодарного читателя.

Ю. Артамонов, учитель

P. S. Я, кроме всего сказанного, полагаю, что найденная Эйдельманом форма исторического повествования с нарушением «суровых законов жанра» еще найдет и своих последователей. И может стать даже модной, что уже опасно. Ведь для того чтобы воспользоваться этой формой, нужно не только прекрасное знание материала, но и глубокое чувство историзма, умение органично войти в систему многочисленных и разнообразных связей между живыми людьми давно отшумевшей эпохи, стать ее полноправным обитателем без права на чужеродную ошибку. Другими словами, писатель становится Штирлицем иного времени. Эйдельману это удалось. А последователям в данном случае лишь можно пожелать словами древнеримского поэта Вергилия: «Feci, quod potui, feciant <!> meliora potentes (сделал, что мог, пусть сделают лучше, кто может)».

Юрий Петрович Артамонов (1926 – после 1985) родился в селе Новодевичье Куйбышевской области, в 1943‐м призван в ряды РККА, участник войны, демобилизовался в 1946‐м в звании старшего лейтенанта; педагог, с 1970-го – директор школы № 2 Нижневартовска. Процитируем воспоминания нижневартовского педагога Е. П. Максимовой: «…У школы появился и новый руководитель – Юрий Петрович Артамонов. Новый директор оказался неординарным человеком – настоящий интеллектуал, наделенный многими талантами, деликатный и справедливый, он был при всем этом необыкновенно скромен. Юрий Петрович, фронтовик, прошедший войну, видевший немало человеческих бед, лишений, жизненных потерь, умел сдерживать эмоции и направлять деятельность сотрудников в нужное русло. Многих руководителей мне пришлось увидеть за сорок с лишним лет трудового стажа, но таких грамотных, эрудированных, уважительных к людям, как Юрий Петрович Артамонов, встречать не приходилось. Он декламировал стихи, исполнял на фортепиано произведения великих композиторов, играл на аккордеоне. Такого директора, человека просто нельзя не уважать». (На культурном островке Нижневартовска [Электронный ресурс] // Новости Югры. 7 ноября 2016. URL: https://ugra-news.ru/article/date/21017/.)

18. Коллективное письмо, подготовленное М. Е. Аршанским (Ленинград), И. С. Зильберштейну, 19 января 1984

Открытое письмо

И. С. Зильберштейну

Копия: Главному редактору «Литературной газеты» А. Б. Чаковскому

Копия: В редколлегию журнала «Литературное обозрение»

Копия: В редколлегию журнала «Новый мир»

Копия: В редколлегию журнала «Вопросы литературы»

Ваша статья «Подмена сути!», опубликованная ЛГ 11/I–84 г., вызвала у нас серьезное недоумение.

Зная Вас как одного из инициаторов и редакторов замечательного издания «Литературное наследство», отличающегося строгой документальностью и научной объективностью, мы вправе были надеяться, что и статья, подписанная Вами, будет также обладать этими высокими достоинствами.

К великому сожалению, как содержание, так и, особенно, тон Вашей статьи не оправдали наших надежд.

Повесть Н. Эйдельмана «Большой Жанно» относится к разряду художественно-исторической прозы, что однозначно определено основным приемом автора – формой вымышленного дневника, неоднократно использованной в отечественной и зарубежной литературе.

По замыслу автора повесть не ограничена фактами биографии Пущина. Мы понимаем эту книгу как повествование о «становлении личности в эпохе», что по точному определению А. Н. Толстого является основным в исторической художественной прозе.

С этих позиций, как нам представляется, и надо бы рассматривать достоинства и недостатки повести. Вы же пытаетесь применить к этой книге критерии, пригодные для оценки научного исследования.

История и художество, вопреки Вашему утверждению, разделены не «по мнению Эйдельмана», а непреложно, самим ходом, самой логикой развития и обогащения исторической науки и художественной литературы.

Н. Эйдельман в своей статье «Подмена жанра» (ЛГ, 11/I–84) справедливо замечает, что «оба метода освоения прошлого друг на друга, конечно, воздействовали…».

Вас «особенно огорчает» включение Н. Эйдельманом в повесть некоторых глав, которые Вы называете «чужеродными пассажами», утверждая, что рассказы о доносчике Ростовцеве и о декабристе Н. Бестужеве не имеют «ни малейшего отношения к реальной биографии Пущина».

Донос Ростовцева, оказавший немалое влияние на судьбу всех декабристов, имеет прямое отношение к их биографии, а награда предателю – характерная черта эпохи Николая I. Николай Бестужев – близкий друг Ивана Пущина, и нет ничего невероятного (для художественного произведения) в том, что он мог доверить Пущину тайну своего сердца. Кроме того, в повести говорится не только о Н. Бестужеве. Здесь и судьбы Лихарева, Иосифа Поджио, Михаила Кюхельбекера – молодых людей, лишенных женской любви и ласки, насильственно отторгнутых от своих жен, невест, подруг. Рассказ о Н. Бестужеве не ограничен историей потаенной любви. Читатель узнаёт с необычайной и разносторонней одаренности этого человека, о его доброте, мужестве, об истории его гибели.

Все это тоже черты эпохи, и приходится напоминать старую и хорошо известную истину о том, что биография эпохи неотделима от биографии людей, живших, действовавших и страдавших в эту эпоху. Вот почему повесть «Большой Жанно», в отличие от чисто исторического труда, так сильно привлекает к себе сердца читателей «…бóльшим, более близким и кровным пониманием людей и событий, бóльшим волнением о них» (Ю. Тынянов).

Подавляющее большинство источников, которые Вы использовали при написании главы «Л. И. Степовая и ее роль в жизни Николая Бестужева», давным-давно опубликованы в дореволюционной России и в СССР и, следовательно, легко доступны любому, кто проявит интерес к этим материалам. Однако, назвав лестным для себя возможное использование Н. Эйдельманом сведений из Вашей книги, Вы сочли допустимым многозначительно заявить (в сноске): «Можно привести и другие примеры странного отношения историка Н. Эйдельмана к исследователям, впервые опубликовавшим выявленные ими архивные материалы» (подчеркнуто везде нами). В этой же сноске, не имеющей никакого отношения к обсуждаемой книге, Вы обвиняете Н. Эйдельмана в нарушении требований научной этики. Нетрудно заметить, что между Вашими категорическими, но сомнительными утверждениями об источниках осведомленности Н. Эйдельмана о потаенной любви Н. Бестужева и указанной сноской нет никакой логической связи, если не считать логикой плохо замаскированное стремление любыми (в том числе и некорректными) средствами очернить писателя, о книге которого Вы рассуждаете.

К этой же категории «доказательств» относится и обвинение Н. Эйдельмана в «развязности в изображении Пушкина и его окружения». Приводя цитату из письма Н. И. Павлищева, Вы не скупитесь на такие страшные слова как «кощунство» и «нелепость». Однако с таким же успехом Вы могли бы обвинить в «развязности», «кощунстве» и «нелепости» В. А. Жуковского, семью Карамзиных, К. Данзаса и многих других современников – друзей Пушкина. Разделяя Вашу позицию, к «кощунственным» и «нелепым» следовало бы отнести и опыты поэтического проникновения в истоки трагедии Пушкина (М. Лермонтов, А. Блок, Б. Пастернак, Д. Самойлов, В. Берестов).

Ссылка на исследование П. Е. Щеголева ничего не меняет. Многие новые для нас факты трагедии 1836–1837 годов стали известны уже после смерти П. Е. Щеголева. Кроме того, неоспоримым является то обстоятельство, что Е. А. и С. Н. Карамзины, К. К. Данзас, Н. И. Павлищев и многие другие имели перед нами – Вами и Вашими современниками – существенное преимущество: они лично знали Пушкина, были его близкими друзьями и писали о месяцах и днях, предшествовавших роковой дуэли, о подробностях дуэли и о кончине поэта одновременно со всеми этими горестными событиями. Нельзя забывать также и о чрезвычайно важном, личном свидетельстве Пущина о его встречах и беседах после возвращения из ссылки с В. И. Далем и К. К. Данзасом.

Вас также «весьма огорчает и пристрастие Н. Эйдельмана ко всякого рода скабрезностям» (подчеркнуто нами).

Можно согласиться с тем, что повесть «Большой Жанно» ничего не потеряла бы без «воспоминаний» А. Ф. Закревской. Однако далее Вы, без всяких на то оснований, обвиняете Н. Эйдельмана в том, что «теперь его внимание все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии. Такова его книга о Павле I и его убийстве („Грань веков“)» (подчеркнуто нами).

Надо полагать, что смысл слов «интимная жизнь» не нуждается в особых пояснениях.

Как ни прискорбно об этом говорить, но процитированные ранее Ваши слова совершенно не соответствуют действительности и свидетельствуют только о том, что Вы просто не читали эту книгу, ибо в ней нет ни одной строки о чьей-либо интимной жизни.

Такой «полемический» прием не нов, но зато бесконечно далек не только от научной, но и от элементарной человеческой этики.

В своей статье «Подмена жанра» Н. Эйдельман нигде, вопреки Вашему утверждению, не «пытается оправдать вседозволенность». Наоборот, напоминая известную мысль Пушкина о верности законам жанра, Н. Эйдельман подчеркивает необходимость точных определений понятия жанра и законов жанра, а также необходимость серьезной полемики о проблеме соотношения научного и художественного, справедливо утверждая, что эта проблема «не может быть решена раз и навсегда».

В то время как домысел писателя Н. Эйдельмана в его художественном произведении питается важными и бесспорными свидетельствами: письмами Пушкина, письмами и воспоминаниями современников Пушкина, записками и письмами Пущина, братьев Бестужевых и многих декабристов, Ваши слова о том, что повесть «Большой Жанно» – «это всего лишь нагромождение фактов», а авторские размышления, «приписываемые по ходу повести Пущину… быть Пущинскими безусловно не могли» (подчеркнуто нами) – не больше чем категорические, увы, ничем не доказанные, и ни на чем кроме предвзятости не основанные.

Получается, что Ваша статья, рекомендованная редакцией ЛГ как комментарии к статье Н. Эйдельмана, представляет собою не комментарий, а попытку опорочить хорошую, хоть и не лишенную недостатков книгу и ее автора.

Однако в данном случае дело не только в том и даже не столько в том, хороша или плоха повесть Н. Эйдельмана и какие в ней есть достоинства и недостатки. Дело в том, что миллионам читателей ЛГ преподносятся в виде конечной и неоспоримой истины заведомо неверные и однобокие концепции понимания и оценки историко-художественных произведений.

Что же касается тона статьи и некорректности, использованных в ней приемов, то приходится сожалеть, что под статьей стоит подпись И. С. Зильберштейна, которого ЛГ рекомендует как старейшего и, по-видимому, достаточно авторитетного советского литературоведа.

Ю. С. Перцович – филолог-библиограф

Л. С. Станкевич – филолог

М. Е. Аршанский – инженер

А. Н. Латышева – филолог

Н. Б. Селиванова – геолог

А. Е. Наумова – инженер

Датируется по почтовому календарному штемпелю на конверте, там же в качестве обратного указан адрес М. Е. Аршанского; и там же рукой И. С. Зильберштейна надписано: «Дружки Эйдельмана». Отметки рукой И. С. Зильберштейна в тексте, в том числе на первом листе слова «одного из инициаторов» («Литературного наследства»).

Юрий Саввич Перцович (1902–1987) родился в Новороссийске, окончил Государственный институт истории искусств в Ленинграде; в 1920‐е в Петрограде дружил с К. Вагиновым и М. Кузминым, вплоть до начала 1930‐х печатался как критик, литературовед; в 1932‐м вступил в ВКП(б) и по путевке Ленинградского обкома уехал в Хибиногорск (Кировск Мурманской области) для написания книги о советском Севере, с 1934-го – директор дома-музея С. М. Кирова в Кировске, затем редактор газеты «Кировский рабочий». В 1937‐м арестован, обвинен по 58‐й статье, но после падения Ежова освобожден; в 1941–1945 годах – на Карельском фронте замполитом, с начала 1946‐го по август 1949-го – директор Мурманского музея Отечественной войны и краеведения, уволен с работы в ходе кампании по борьбе с космополитизмом. Вернулся в Ленинград и только в 1954‐м смог найти работу по специальности – поступил в ГПБ на должность библиографа, писал статьи по книговедению, был другом И. М. Кауфмана; в значительной степени именно Ю. С. Перцовичем написана книга, вышедшая под именем Н. П. Смирнова-Сокольского, – «Русские литературно-художественные альманахи и сборники XVIII–XIX вв.» (М., 1965); публиковал статьи в сб. «Книга: Исследования и материалы». (См. о нем: [Ратнер А. В.] Оруженосец: [Биогр. очерк о Ю. С. Перцовиче] // Советская библиография. М., 1988. № 4. С. 56–58; Коган Е. И. Библиограф с большой буквы: [о Ю. С. Перцовиче] // Библиография. М., 2007. С. 69–78; Пономарев Д. С. История создания музея обороны Заполярья [Электронный ресурс]. URL: https://murmansk.roskazna.gov.ru/upload/iblock/87c/Istoriya-sozdaniya-muzeya-oborony-Zapolyarya_r.pdf.)

Л. С. Станкевич (ок. 1926 – до 2003); жена – Н. А. Станкевич (1926–2012), кандидат искусствоведения, профессор Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры им. Репина (ныне Академия художеств).

Михаил Ефимович Аршанский (1912–1985), подробнее о нем см. выше (с. 275); как сообщает Е. И. Коган, М. Е. Аршанский был душеприказчиком библиографа И. М. Кауфмана, близким другом которого был Ю. С. Перцович (Коган Е. И. Библиограф с большой буквы: [о Ю. С. Перцовиче] // Библиография. М., 2007. С. 70).

Анна Николаевна Латышева (урожд. Клементьева; род. 1932); по отцовской линии – потомок А. О. Смирновой-Россет; родилась в Ленинграде, где оставалась во время блокады. Окончила филологический факультет ЛГУ, работала библиотекарем, экскурсоводом.

Наталья Борисовна Селиванова (род. 1945) с юности увлекалась геологией, окончила геологический факультет Ленинградского университета по кафедре петрографии, ученица профессора Г. М. Саранчиной (1911–2004), работала в Казахстане, впоследствии вернулась в Ленинград и в 1974‐м была принята в Ленинградское отделение Института археологии АН СССР, автор научных публикаций (оптико-петрографический анализ при идентификации глиняной массы античных амфор, камня эпохи неолита и т. п.). В 1994‐м эмигрировала в США, в 1998‐м защитила диссертацию о петроархеологии северо-запада Аляски в Рутгерском университете в Нью-Брунсвике (штат Нью-Джерси) и осталась там преподавать, с 2000‐го преподавала геологию в колледже округа Милдсекс (штат Нью-Джерси), профессор (см.: Г. М. Саранчина: [Некролог] // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 7: Геология, география. СПб., 2004. Вып. 2. С. 126–127; Quimby B. Professor Profile: Natalia Malyk-Selivanova // Quo Vadis: Middlesex County College. Edison, N. J., 2018. Vol. 54, Issue 5, February 21. P. 4).

19. Письмо М. Е. Аршанского (Ленинград) Н. Я. Эйдельману, 4 октября 1983

Дорогой Натан Яковлевич!

При сем препровождаю (каков канцелярист!) копию письма, отправленного мною в редакцию журнала «Литературное обозрение» <!>.

Не для вящей славы писал я, а потому, что возмущен был, раздосадован и обеспокоен.

Не в Мальгине дело! Статейка безграмотная, невежественная, полна противоречий и т. п., но думаю, что в данном случае это сочинение опубликовано не случайно.

Насколько я понимаю, вся «соль» этой статьи в одном абзаце или, вернее, части абзаца: «…для спора между строк с иными, не сему автору принадлежащими идеями и установками» (курсив мой).

Вот в чем дело – ИДЕИ и УСТАНОВКИ!

Может быть я преувеличиваю (дал бы Бог!), но боюсь, что это сигнал, в появлении которого, с учетом многих, хорошо известных обстоятельств нет (увы!) ничего невероятного.

Вот почему я раздосадован и обеспокоен. Вот почему я позволил себе отнять у Вас немного минут драгоценного времени.

Кстати, должен сообщить Вам следующее. Желая быть наиболее точным в своих доводах, я решил в третий раз прочитать Вашу повесть.

В районной библиотеке, где я брал эту книгу, мне принесли ее из т. н. запасного фонда, куда убрали всю серию «Пламенные революционеры».

Будет время, проверю, как обстоит дело в других библиотеках.

В заключение желаю Вам от всей души доброго здоровья, мужества и крепости духа, а нам Ваших книг, книг и книг!

Искренне любящий и уважающий Вас

М. Е. Аршанский

4 октября 1983 года

Речь идет о письме М. Е. Аршанского в «Литературную газету» после публикации статьи А. Мальгина (письмо в архивном деле не сохранилось).

20. Письмо Ж. К. Атантаева и Л. А. Сыромятникова (Семипалатинск) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

В редакцию «Литературной газеты»

Мы внимательно прочли статью И. Зильберштейна «Подмена сути!» (ЛГ, № 2, 1984 г.). Разбор книги Н. Я. Эйдельмана «Большой Жанно» ведется в целом аргументированно, многие положения данной статьи можно принять.

Однако с одним тезисом статьи мы не можем согласиться. И. Зильберштейн пишет, что внимание Н. Эйдельмана все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии. Такова его книга о Павле I и его убийстве («Грань веков»).

Еще раз внимательно перечитав книгу Н. Эйдельмана «„Грань веков“ (Политическая борьба в России, конец XVIII – начало XIX столетия)», мы не обнаружили ничего подобного, что можно было бы оценить словами И. Зильберштейна.

Книга «Грань веков» представляет собой глубокое, добросовестное научное исследование, написанное интересно и увлекательно.

Создается впечатление, что И. Зильберштейн не читал «Грань веков». Он походя дает уничижительную характеристику этой работе Н. Эйдельмана, не затрудняя себя никакими доказательствами и аргументами.

Это кажется тем более странным, что сам И. Зильберштейн ратует за точность и соблюдение требований научной этики.

Думается, что «Литературная газета» должна либо извиниться перед Н. Я. Эйдельманом и читателями за грубый и бездоказательный разнос книги «Грань веков», либо аргументированно доказать справедливость характеристики И. Зильберштейна относительно данной книги.

С уважением,

Ж. К. Атантаев

Л. А. Сыромятников

преподаватели технологического института

14/1 – 1984

Женис Курманович Атантаев – зав. кафедрой истории КПСС и политэкономии Семипалатинского филиала Джамбульского технологического института легкой и пищевой промышленности, кандидат исторических наук (тема «Руководство партийных организаций Казахстана социалистическим соревнованием на промышленных предприятиях (1966–1970)», защищена в МГУ в 1974‐м), доцент, член КПСС. В момент написания этого письма Атантаев возглавил борьбу с О. Р. Рахыжановым, назначенным в 1981 году ректором его вуза, насаждавшим «национал-протекционизм» и явления, которые позднее стали в русском языке именоваться коррупцией (причем ректор угрожал Атантаеву даже уголовным преследованием за клевету). Только благодаря вмешательству собкора «Известий» по Казахстану В. И. Щепоткина удалось снять ректора с должности, причем для его усмирения недостаточно было одной статьи в центральной газете страны и решения ЦК компартии Казахстана, так что Щепоткину пришлось выступить еще раз (см.: Щепоткин В. Протекция // Известия. М., 1986. № 250, 7 сентября. С. 3; Щепоткин В. Паутина // Известия. М., 1987. № 24, 23 января. С. 3); эти статьи сделали имя Атантаева известным в республике.

Л. А. Сыромятников – преподаватель кафедры философии и научного коммунизма Семипалатинского филиала Джамбульского технологического института легкой и пищевой промышленности, член КПСС.

21. Письмо В. В. Бараева (Москва) в редакцию «Литературной газеты», февраль 1983

Против буквализма и протокола

Полемика, вспыхнувшая в «Литературной газете» после статьи А. Мальгина «Разрушение жанра…» (21 сентября 1983 г.), вызывает глубокое недоумение и искреннее огорчение. Не очень удачный ход с явным креном в сторону грубости задан в самом начале.

Воспользовавшись тем, что в «Большом Жанно» (повесть об Иване Пущине, «Политиздат», серия «Пламенные революционеры», 1982 г.) Н. Эйдельман передвинул во времени встречу декабристов (прием в беллетристике вполне допустимый), А. Мальгин «разоблачил» автора с помощью… его же книг, позволив себе массу ехидных уколов, иронических замечаний, в основном вкусового характера. Спокойный, доказательный ответ Н. Эйдельмана («Литературная газета», 11 января 1984 г., «Подмена жанра»), казалось бы, поставил все на место, но редакция сочла необходимым прокомментировать этот ответ, предоставив слово И. С. Зильберштейну.

Давно лично знаю Илью Самойловича. Как и все, преклоняюсь перед почти стотомным «Литературным наследством», которое он ведет со дня основания до сих пор, уважаю огромные заслуги в поиске реликвий прошлого, множество его трудов, а особенно монографию «Художник-декабрист Николай Бестужев», удостоенную Государственной премии СССР, за присвоение которой я «голосовал» статьей в «Советской культуре» (15 июня 1979 г.).

Если А. Мальгин подверг критике лишь одну повесть Эйдельмана, то И. Зильберштейн обрушился не только на «Большого Жанно», но и на «Грань веков» (издательство «Мысль», 1982 г.) и, по сути, на все его творчество. Плагиатор со стажем, нарушитель научной этики, любитель скабрезностей, проповедник вседозволенности – таковы ярлыки, широким жестом, наотмашь прилепленные к «чемодану» книг Эйдельмана.

Для большей убедительности в разборе полемики необходимо перечислить основные книги критикуемого автора. Первой из них была не «Ищу предка», как пишет И. Зильберштейн. До нее вышли «Путешествие в страну летописей», «Герценовский колокол», «Тайные корреспонденты „Полярной звезды“», а после – «Болдинская осень» (в соавторстве с В. Порудоминским), «Лунин», «Апостол Сергей», «Вьеварум» (как и предыдущая – о декабристе С. Муравьеве-Апостоле), «Герцен против самодержавия», «Твой XIX век», «Прекрасен наш союз…», «Пушкин и декабристы», «Грань веков», «Большой Жанно» и совсем недавно – «Последний летописец» (о Карамзине).

Даже по названиям видно, насколько цельно и интересно творчество Н. Эйдельмана. Буквально все его книги (о «Грани веков» и «Большом Жанно» будет сказано особо) были тепло встречены и читателями, и критикой. Читая их, испытываешь истинное удовольствие от массы новых фактов, введенных в научный оборот, от роя мыслей, ассоциаций и удивительно яркой, образной манеры изложения. Порой автор намеренно не ставит всех точек над i, в результате чего читатель невольно идет по пути самостоятельных раздумий, сопоставлений к собственным выводам и суждениям.

Отдельные книги Эйдельмана давали толчок дальнейшей разработке темы. Так, после «Лунина» появилась повесть Л. Ермолинского «Голубая звезда», пьеса Э. Радзинского «Лунин, или Смерть Жака», роман Б. Гусева «Легенда о синем гусаре».

Попробуем разобраться спокойно, что же произошло, как и почему могло случиться такое? Дело в том, что в «Большом Жанно» автор впервые в своей практике отошел от научной формы изложения и беллетризовал повествование. Если предыдущие книги были неуязвимы для критики, которая, кстати, могла вестись с двух сторон – исторической и литературоведческой, то повесть «Большой Жанно» из‐за отхода от строгой научности в какой-то степени позволила подставить автора под огонь критики. И словно обрадовавшись редкой возможности, А. Мальгин и И. Зильберштейн бросились в атаку, но «разоблачения» их настолько субъективны, сделаны с такими передержками, что их никак нельзя оставить без внимания.

И. Зильберштейн обвиняет Н. Эйдельмана в том, что в «Большом Жанно» автор дословно использовал опубликованные им впервые материалы. Но, во-первых, Эйдельман цитирует только подлинные письма Н. Бестужева к Степовым, которые и надо публиковать дословно, во-вторых, разве запрещено публиковать подобные письма другим авторам? В-третьих, в художественном произведении сноски о том, где и кем впервые опубликованы они, просто неуместны.

Статья И. Зильберштейна изобилует чисто вкусовыми оценками. Глава о Ростовцеве «ничего в биографии Пущина не разъясняет», «зачем уделять ему столько места», «Пущин и Ростовцев не были, по-видимому, знакомы». А ведь все декабристы хорошо знали о зловещей роли доносчика в канун революции. Споры о нем после возвращения их из Сибири были очень актуальны.

Чужеродными называются и страницы о любви Н. Бестужева к Л. Степовой. Но, между тем, эта глава ярко раскрывает трагизм личной жизни не только Бестужева, но и других декабристов, которые впервые в русской истории спорили о праве революционера «на личную жизнь».

Пристрастие Эйдельмана к скабрезностям Зильберштейн «доказывает» цитатой: «…Дельвиг тютькается с младой супругой». Глагол «тютькаться» показался непристойным, а в словаре С. Ожегова он означает всего-навсего нянчиться, проявлять излишнюю заботливость.

И уж совсем шокировал И. Зильберштейна эпизод в церкви перед отпеванием Пушкина, переданный устами графини Закревской. Чтобы найти это место, я потратил около часа – никак оно не попадалось на глаза. (Вот уж действительный недостаток книги – отсутствие оглавления, хотя повесть разбита на множество частей с подзаголовками и датами!) А найдя, удивился тому, что этот рассказ занимает всего лишь абзац – менее половины страницы. Главное же критик как бы не замечает, что ни Пущин, ни автор отнюдь не симпатизируют этой эпатирующей особе. Более того, судя по контексту, деликатный Пущин вовсе не желает выслушивать ее «Дамский Декамерон» («…боюсь, что подробностей мне уж никогда не услышать», – замечает про себя Пущин). Недаром сразу после этого он «совсем некстати» вспоминает убийственные строки Герцена: «Все эти Клейнмихели, Закревские… с девизом „рука руку моет“ и доселе бодро стоят на страже беззакония и произвола».

Во время работы над статьей я еще раз внимательно ознакомился не только с раскритикованными местами, но и со всей книгой. Сколько в ней ярких, прекрасных страниц! Буквально чувствуешь, как электризуется воздух Петербурга в канун восстания, когда именно донос Ростовцева (ну как же обойти его?) довел накал страстей до апогея и разрядился решением идти на площадь! До чего неожиданна, нетрадиционна картина самого восстания! Впервые в художественной литературе вижу столь смелый, неординарный показ 14 декабря, когда декабристы, хоть и немного, но «дышали воздухом свободы»! А сколько нового узнаешь из описания каторги и жизни декабристов на поселении! Многие страницы полны подлинного трагизма, поднимающего на заслуженную высоту политический и духовный подвиг первенцев свободы.

Признаюсь, что в тексте и на полях помимо восклицательных знаков есть и вопросительные, которыми отмечены либо явные описки и ошибки, либо то, с чем можно не согласиться. Так, Н. Бестужева буряты называли не Улан-Орон, а Улан-Наран, а М. Бестужев приехал из ссылки в Москву двумя годам раньше, чем указано в книге. Подобные мелочи, конечно, не украшают, но в «Большом Жанно» их так мало, что они вовсе не портят общего хорошего впечатления. Все дело в том, к какому знаку склоняться при чтении. Мальгин и Зильберштейн читали явно с отрицательным уклоном и сделали все, чтобы разложить знак плюс на два минуса и выставить два с минусом: «Ничего путного не получилось из замысла Н. Эйдельмана… – категорически утверждает И. Зильберштейн. – Это всего лишь нагромождение фактов…», «Сочинение, выпущенное тиражом 300 000 экземпляров, весьма в малой степени дает представление о Пущине».

Поставив крест на «Большом Жанно», И. Зильберштейн обвинил Эйдельмана, что «в одной московской газете» он перепечатал «находку С. К. Кравченко, ни словом ни вспомнив украинскую исследовательницу». Давно ведя «досье» на публикации по декабристам, без труда нахожу статью Эйдельмана «Долохов – Дорохов», хотя Зильберштейн не называет ни газеты, ни даты публикации. Так вот, в «Комсомольской правде» за 6 января 1974 года, где опубликована статья, нет и намека на то, что Эйдельман приписывает себе находку. Более того, он прямо пишет: «Недавно украинские ученые опубликовали потрясающее письмо Дорохова Юзефовичу». Таким вот образом создается версия о плагиате.

Назвав «Грань веков» книгой «о Павле I и его убийстве», Зильберштейн упрекает Эйдельмана в том, что «его внимание все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии». Создается впечатление, что критик не только не читал, но и даже не раскрывал этой книги, ведь на титульном листе крупно напечатан подзаголовок: «Политическая борьба в России. Конец XVIII – начало XIX столетия». О Павле I и его «системе» до революции было написано очень много. В советской же исторической литературе это первое монографическое исследование политической борьбы на рубеже прошлых веков, завершившейся дворцовым переворотом 1801 года и восхождением на престол Александра I. Так что «Грань веков» вовсе не «описание интимной жизни», а глубокий основательный анализ эпохи, в которую зарождалось первое поколение русских революционеров. Неслучайно эта книга получила высокую оценку на страницах ведущих исторических журналов «Вопросы истории» и «История СССР». Вот что, например, написал историк Р. Овчинников: «…Книга по композиционному построению, манере подачи материала, образной емкости языка воспринимается и как художественное произведение. Благодаря этим свойствам книга вызывает к себе глубокий интерес и профессиональных историков, и широкого круга читателей» («Вопросы истории», № 9, 1983 г.).

Но вернемся к главному обвинению Зильберштейна – «развязности (Эйдельмана) в изображении Пушкина и его окружения». Это необходимо сделать, так как у несведущего читателя может сложиться впечатление, что Эйдельман порочит образ поэта не только в «Большом Жанно», но и в других статьях и книгах. Кроме того, нельзя вырвать эту повесть из всего контекста творчества Эйдельмана, так как она прямо продолжает и развивает его думы и мысли, находки и открытия, связанные с великим поэтом.

«Большой Жанно» не просто хронологически следует за книгами «Болдинская осень», «Вьеварум», «Прекрасен наш союз…», «Пушкин и декабристы», а логически и диалектически вытекает из них. И вот что хочется отметить прежде всего: мало кто на сегодня сделал столько, для того чтобы развеять туман сплетен и слухов, дымку неясностей и загадок, которые сгустились вокруг Пушкина еще при жизни. Клеветой и порочащими слухами были очернены и его взаимоотношения с декабристами, а выяснение истины усложнялось тем, что многие письма, дневники, документы, которые могли пролить свет истины, были уничтожены после восстания 1825 года.

Волны клеветы захлестывали Пушкина на протяжении всей его жизни и стали главной причиной его гибели – «пал оклеветанный молвой». Эти же мутные волны проникли и в воспоминания, написанные в Сибири много лет спустя и выражавшие мнение не только Горбачевского, но и других декабристов. «Мы, – люди середины XX века, – писала А. Ахматова, – знаем в 100 раз больше о немалодушии Пушкина, чем знали его современники, и во всем, что знаем, можем только им гордиться, сейчас настал момент распутать эту тягостную путаницу». Соавторами Эйдельмана в поиске истины стали и пушкинисты прошлого века, и видные советские ученые, литераторы, перечислять которых здесь невозможно. Таким образом, ведя расследование на базе огромных достижений пушкиноведения за полтора века, Эйдельман в каком‐то смысле венчает усилия многих поколений пушкинистов.

Тщательно расследовав маршруты передвижения поэта, круг знакомых и друзей, их переписку, архивы царской охранки, Эйдельман выяснил, какую зловещую роль в очернении Пушкина сыграли мастера политической провокации и их подручные, которые, оклеветав поэта в глазах декабристов, ввергли его в пропасть. «Мы только полтора века спустя можем приблизительно представить размеры, контуры, границы зла, преодоленного Пушкиным в 1824–1825 годах», – пишет Эйдельман. Борьба за «социальную репутацию» поэта, опороченную клеветниками, чрезвычайно злободневна и сейчас, ведь яд сплетен просочился и в наш век, и кое-кто до сих пор принимает их за чистую монету.

Большую роль в исследовании аспектов взаимоотношений Пушкина и декабристов играет так называемое медленное чтение, которое Эйдельман использует в целом ряде исследований, а также и в повести «Большой Жанно». Изучая вслед за автором не только окончательные варианты стихов, но и черновики поэта, мы проникаем в святая святых – творческую лабораторию Пушкина. Как много открывается с помощью такой методологии! Совершенно по-новому читаются не только произведения поэта, но и страницы и главы всей его жизни. С удивлением и горечью узнаем мы, что ответ декабристов (стихотворение А. Одоевского «Струн вещих пламенные звуки…»), видимо, не дошел до Пушкина. С волнением следим и буквально ощущаем между строк бурю чувств поэта во время работы над посланием Пущину «Мой первый друг…». А как деликатно, с каким душевным тактом изображает Эйдельман взаимоотношения Пушкина с женой. Взгляд Эйдельмана на Наталью Николаевну гораздо сложнее и более теплый, нежели это изображает Зильберштейн.

При чтении книг Эйдельмана, где приводится масса новейших, весьма значительных находок, создается впечатление, что они появились чуть ли не сами собой и упрятаны то в сносках, ссылках, то в примечаниях, набранных самым мелким шрифтом. Например, находка ордера на арест поэта – своего рода сенсация в пушкиноведении, но в книге «Пушкин и декабристы» она подается так, что при первом чтении даже не замечаешь, что автором находки является Эйдельман. В работе над «Гранью веков» он, помимо опубликованных ранее, выявил и использовал документы и мемуары из 35 архивов разных городов страны. И именно эта кропотливая, почти каторжная работа над документами является одной из основ его творчества. А этот невидимый читателю огромный массив фактов, имен, дат, цифр, переплавленный творческой фантазией и превосходным стилем, лежит в основе успеха всех работ Эйдельмана без исключения.

Такт, деликатность, уважительное отношение к чужому труду, да и вообще доброжелательность, стремление помочь другим – неотъемлемые черты настоящего таланта. Много и в разных местах я слушал выступления Эйдельмана и каждый раз поражался не только его умению находить контакт с любой аудиторией, но и удивительной щедрости, с которой он раздаривает факты, добытые в архивах, предположительные адреса редких документов, различные гипотезы и даже целые направления поисков. И многие, зная об этом, то и дело обращаются к нему, получая ценные советы, адреса, факты, как говорится, в одно касание. Так он помог журналисту Н. Прожогину найти в Италии могилу лицейского друга Пушкина И. Корсакова и неизвестные полотна К. Брюллова. Общение с ним помогло актерам А. Адоскину и В. Рецептеру в работе над их телевизионными и концертными программами. Эйдельман был рецензентом и консультантом более десятка художественных и научно-популярных фильмов и целого ряда пьес историко-революционной тематики. Все это дает полное право назвать имя Н. Эйдельмана в числе крупнейших пушкинистов и декабристоведов нашего времени. Именно поэтому нельзя оставаться равнодушным к странной полемике, бросающей тень на его доброе имя.

Предоставив слово А. Мальгину и И. Зильберштейну, «Литературная газета» мало позаботилась об их уважительном отношении к трудам критикуемого автора, иначе чем объяснить беспрецедентную грубость, неоднократные передергивания и подтасовку фактов, граничащих с явным подлогом. Этим самым задеты не только Эйдельман, но и издательства «Политическая литература», «Мысль», «Книга», различные газеты и журналы, где публикуются его работы. А это может породить у редакторов, рецензентов цепную реакцию чрезмерной осторожности, недоверия ко всем пишущим на исторические темы, к смещению в принципах отношения к авторскому вымыслу, в борьбе против буквализма, сухого протокола в изложении фактов истории как в научных работах, так и в художественных произведениях.

Бараев Владимир Владимирович,

консультант отдела партийной жизни

и коммунистического воспитания

журнала «Коммунист»

Владимир Владимирович Бараев (1933–2018) родился в Восточно-Сибирском крае, на Ангаре, в семье В. И. Бараева – председателя Балаганского райколхозсоюза. В 1934 году отца разоблачили как «сына старосты и кулака», исключили из ВКП(б), и семья переехала на строительство паровозо-вагонного завода в Верхнеудинск (Улан-Удэ), где В. В. Бараев закончил школу (1950). Окончил философский факультет Московского университета (1955), работал в газетах «Молодежь Бурятии», «Молодой целинник», в 1966‐м назначен зам. главного редактора журнала «Байкал» (Улан-Удэ), познакомился с Н. Я. Эйдельманом, который приезжал в Иркутск летом 1966‐го вместе с группой московских литераторов, отправившихся в ознакомительную поездку по Восточной Сибири; в 1967 году был направлен на практику в редакцию журнала «Дружба народов», познакомился лично со столичными литераторами. Как результат его практики воспринимается уникальный для эпохи сдвоенный номер журнала «Байкал» (№ 1–2) за 1968 год, в котором были напечатаны главы из книги А. Белинкова о Ю. Олеше – «Поэт и толстяк», повести братьев Стругацких «Второе нашествие марсиан» и «Улитка на склоне»; после критики в центральной прессе и аппарате ЦК решением Бурятского обкома КПСС Бараев был снят с должности; впоследствии обосновался в столице, сперва работал в «Журналисте», затем в «Коммунисте». (См.: Свитич Л. Г. Целинная журналистика времен хрущевской оттепели. М., Факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова, 2009. С. 132, 144–146; Бараев В. Последние залпы по шестидесятникам // Байкал. 2018. № 1. С. 112–115.)

22. Письмо В. В. Бартошевича (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты», 2 февраля 1984

В редакцию «Литературной газеты»

Уважаемая редакция!

21 сентября прошлого года в ЛГ (№ 38) появилась статья А. Мальгина «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе». Статья эта настолько поразила меня своей «некачественностью», что я, считая опубликование ее ошибкой, выдумал было тогда же, в сентябре, написать Вам «сердитое письмо». Однако удержался: мне подумалось, что уникальную несообразность статьи обязательно заметят специалисты и дадут ей должную оценку, которую ЛГ опубликует. И вот 11 января с<его> г<ода> в вашей газете появились две статьи: первая – ответ одного из критикуемых Мальгиным авторов – Н. Эйдельмана, а вторая – комментарии к ней известного искусствоведа, литературоведа и коллекционера И. Зильберштейна, который, пытаясь защитить Мальгина, стремится переключить внимание читателей на вопросы, к выступлению Мальгина прямого отношения не имеющие. А 18 января были опубликованы еще две статьи – второго критикуемого А. Мальгиным автора, О. Михайлова, и комментарии, с которыми выступил А. Смирнов, безоговорочно поддержавший Мальгина. Тут уж я почувствовал, что должны высказать свое мнение и рядовые читатели. Свое личное мнение я и хочу высказать, при этом прошу извинить за вынужденные длинноты – будучи просто читателем, я не могу выдвигать серьезные обвинения или декларировать какие-либо положения, как это делают И. Зильберштейн и А. Смирнов, без подробных доказательств и ссылок на источники.

Лицо А. Мальгина как критика, его некомпетентность и наклонность ко всякого рода непозволительным «передергиваниям» я хочу показать прежде всего на разборе критики им работы О. Михайлова. Объясню почему: мне не довелось стать профессиональным историком (так уж получилось, что в войну ушел служить мальчишкой, да и задержался на военной службе на несколько десятков лет), но интерес к отечественной истории остался на всю жизнь, при этом самой любимой темой является война 1812 г., а потому за научной и художественной литературой по этой теме я слежу с особым вниманием и интересом.

«Историческое повествование» О. Михайлова «Гроза двенадцатого года», вошедшее затем в его роман «Ермолов» и книгу «Бородино», представляется мне произведением безусловно слабым, могу даже сказать – очень слабым. В нем нет и намека на какое-либо исследовательское начало, обязательное для любого автора, взявшегося за историческую тему, тем более столь известную, как Отечественная война 1812 года (а ведь в архивах лежат десятки, если не сотни тысяч не попавших еще в поле зрения историков документов об этой войне); количество использованных Михайловым печатных источников крайне ограничено; никакой собственной концепции, собственного взгляда на описываемые события у него нет, он просто пересказывает или переписывает (подчас без критического подхода) то, что давно известно; художественные достоинства этого произведения более чем скромны (Михайлов даже считает, будто для написания документально-художественного произведения «не обязателен какой-то художественный дар», с чем согласиться, конечно, нельзя); наконец, следствием слабого знания темы является большое число совершенно недопустимых в документальном произведении фактических ошибок, в том числе и грубых (при этом замечу, что ошибки, которые представляются мне наиболее серьезными, не обнаружены ни Мальгиным, ни Смирновым). Такое произведение бесспорно заслуживает острой, нелицеприятной критики, но эта критика, как и в любом другом случае, должна быть квалифицированной и справедливой. Вот этим-то двум требованиям критика А. Мальгина и не отвечает, что я и намерен доказать.

Из всех перечисленных мною недостатков работы Михайлова А. Мальгин затрагивает только два – фактические ошибки и методы использования источников. Давайте посмотрим, как он это делает.

Мальгин отмечает у Михайлова всего две ошибки и делает это в обоих случаях неудачно, ибо в одной из них Михайлов, по сравнению с другими допущенными им огрехами, повинен меньше всего, а вторая просто выдумана Михайловым в связи с его некомпетентностью в вопросах, о которых он взялся писать.

Судите сами.

Мальгин пишет: «Историки бьются над загадкой, почему Наполеон так и не сделал своего любимца Жюно маршалом, а О. Михайлов разрешает проблему одним махом… – на Бородинском поле у него сражается МАРШАЛ ЖЮНО». Да, Жюно действительно маршалом не был. Ошибка налицо. Михайлов признал ее и в оправдание невнятно пробормотал: «Я доверился двум солидным советским источникам и не захотел или не успел перепроверить…» Оправдание выглядит жалко, и за это не преминул ухватиться А. Смирнов: «…если …„не хотеть или не успевать перепроверить“, …то о какой же фактографичности произведения можно говорить?» Однако неприятная правда состоит в том, что если бы Михайлов удвоил, утроил или учетверил количество использованных источников и при этом старался выбрать наиавторитетнейшие, то вполне могло бы случиться так, что он все равно остался бы в заблуждении, что Жюно был маршалом, потому что ошибка эта давным-давно разгуливает по нашей научной литературе, включая и академические издания. Не буду давать длинный перечень примеров, приведу лишь наиболее разительные. В книге «Наполеон» академика Е. В. Тарле «маршал Жюно» появляется многократно (см.: Е. В. Тарле. Соч., т. VII. М., 1959, с. 198, 199, 218). При этом показательно: академическое собр. соч. Тарле издавалось после его смерти, ответственным редактором работы «Наполеон» была академик М. В. Нечкина, а никакой поправки, никакого примечания к «маршалу Жюно» не сделали и, более того, Жюно назван маршалом в именном указателе (см.: там же, с. 853). Далее. К 150-летию Отечественной войны 1812 года Академия наук СССР выпустила в 1962 г. сборник работ современных историков – в этом сборнике Жюно назван маршалом тремя авторами (см.: 1812 г. К стопятидесятилетию Отечественной войны. Сборник статей. Изд. АН СССР. М., 1962, с. 115, 126, 150). Не избавилась от этой досадной ошибки историческая наука и в последующие годы. Так, в одном из последних крупных исследований по истории Отечественной войны 1812 года, книге чл.-корр. АН СССР, начальника Института военной истории, генерала-лейтенанта П. А. Жилина «Гибель наполеоновской армии в России» Жюно значится маршалом и в тексте, и в именном указателе (см.: ук. соч., изд. 2‐е, исправленное и дополненное. Изд. «Наука». М., 1974, с. 242, 427). Почему нашло на наших историков такое наваждение, я не знаю, могу только отметить, что ошибка эта восходит к эпохе войны 1812 г.: известен опубликованный рапорт М. И. Кутузова Александру I от 15 августа 1812 г., в котором Жюно именуется фельдмаршалом, а в «Описании сражения при селе Бородине…», составленном вскоре после войны и неоднократно издававшемся, в том числе и в советских научных изданиях, Жюно неизменно называется маршалом, и ни в одном издании публикаторы эту ошибку не отметили (см.: М. И. Кутузов. Сборник документов. Том 4, часть 1. М., 1954, с. 99, 446, 448, 450, 452; см. также: Бородино. Документы, письма, воспоминания. М., 1962, с. 318, 320, 321, 324). Удивительно ли, что из научной литературы «маршал Жюно» перекочевал в художественную, в том числе и документально-публицистическую? Последний из известных мне случаев – удостоенная Государственной премии РСФСР 1982 г. книга Александра Кривицкого «Тень друга» (см.: ук. соч., М., 1982, с. 23).

Конечно, при серьезном разговоре можно и должно указывать на любые ошибки. Но ошибки бывают разные, и критик обязан быть объективным. При детальном разборе произведения Михайлова было бы уместно сказать, что автор, к сожалению, повторил широко распространенную в нашей научной литературе неточность. А вот выделять в короткой статье эту ошибку как одну из главных и создавать ложное впечатление, будто автором допущена вопиющая безграмотность, ибо «историки бьются над загадкой», о чем якобы один только О. Михайлов не знает, – это значит проявить неуважение к читателю, рассчитывая на его неосведомленность. Не исключено, конечно, что Мальгин просто не знает, на заблуждение каких высоких авторитетов опирается Михайлов. Но тогда можно сказать: не пиши о том, в чем не сумел разобраться.

Лихо расправившись с Михайловым за «маршала Жюно», Мальгин еще более лихо проводит вторую атаку. Он пишет: «На той же странице „повествования“ участвует в битве генерал Дезе. Во французской армии и в самом деле был такой генерал-герой, да только погиб он за несколько лет до Бородина, в битве при Маренго. В Бородинском сражении участвовал другой генерал – ДЕССЕ…»

Итак, выдвинуто обвинение в неправильном написании фамилии и объяснена причина: автор, мол, по невежеству спутал сравнительно малоизвестного участника Бородинского сражения с давно погибшим героем Маренго. Михайлов попытался было сказать, что не спутал он двух генералов, что ошибается сам Мальгин, так как фамилии того и другого писались в XIX веке как Дезе, а позже участника Бородинского сражения стали чаще именовать Дессе, но это вопрос орфографии, а не существа дела. Однако Смирнов тут же авторитетно заявил, что «как подтверждают военные документы 1812–1813 г. г. и историографии Отечественной войны, изданные в XIX в., (интересно: как можно издавать историографии. – В. Б.)… эти фамилии и прежде писались по-разному», в связи с чем предмета для «спора на темы орфографии нет». Сказано это тоном приговора, который «обжалованию не подлежит». Но я намерен его «обжаловать», потому что Смирнов вольно или невольно написал неправду. Правда же состоит в том, что в XIX в. среди разных написаний фамилии генерала – участника Бородинской битвы употреблялось и написание Дезе. Именно так писал эту фамилию крупнейший историк войны 1812 г. А. И. Михайловский-Данилевский (чуть ниже я приведу доказательство этому). М. Богданович, на которого ссылается Смирнов, чаще всего писал Дессе, однако встречается у него и Дезе (см., например, его «Историю Отечественной войны 1812 года, по достоверным источникам», т. I, СПб., 1859, с. 145). Написание Дезе употреблено в «Списке значущим генералам, убитым и раненым в сражении при Бородине», опубликованном в виде приложения к сочинению Ф. Растопчина <!> (см.: Сочинения Растопчина. СПб., 1855, с. 363). Можно было бы привести и другие примеры.

Следует сказать, что ни Михайловскому-Данилевскому, ни другим авторам, употреблявшим написание Дезе, никто никогда не предъявлял нелепого обвинения в том, будто они путают двух генералов. А вот Мальгин додумался облыжно обвинить в этом Михайлова. Почему? Потому, как видно, что он знал только одно написание – Дессе, причину появления другого понять не сумел, а не сумев – выдумал. Между тем причина очень проста: Михайлов весь эпизод с этим генералом почти дословно списал у Михайловского-Данилевского. В этом нетрудно убедиться.

Текст А. И. Михайловского-Данилевского («Описание Отечественной войны 1812 года», часть 2, СПб., 1843, с. 218):

«При начале дела ударило Компана осколком гранаты. Он сдал команду Дезе, который вскоре был опасно ранен. Его место заступил присланный от Наполеона генерал-адъютант Рапп, но и его не пощадил русский свинец».

Текст О. Михайлова («Наш современник», 1982, № 10, с. 54):

«При начале дела дивизионного генерала Компана ударило осколком гранаты. Он сдал команду другому генералу – Дезе, но и тот вскоре был опасно ранен. Его место заступил присланный от Наполеона генерал-адъютант Рапп, однако и его не пощадил русский свинец».

Такое бездумное списывание заслуживает, конечно, осуждения (в частности, и за указание фамилии не в принятом сейчас, а в одном из вариантов старого написания). Но чтобы обнаружить это списывание, нужно знать основную литературу 1812 года, Мальгин же Михайловского-Данилевского, как видно, не читал, а в результате вместо указания на действительный недостаток выдвинул выдуманное им самим необоснованное обвинение.

К критике фактических ошибок Мальгин присоединяет еще один критический «пассаж». Обнаружив у Михайлова явную словесную оплошность, он не пожалел места и красок, чтобы расписать ее с присущим ему сарказмом. Однако и тут не обошлось без конфуза. Позвольте пояснить, о чем идет речь. Кутузов по окончании войны 1812 г. признался Ермолову: «Если бы кто два или три года назад сказал мне, что меня изберет судьба низложить Наполеона, гиганта, страшившего всю Европу, я право плюнул бы тому в рожу!» Слова «Если бы кто два или три года назад…» Михайлов опрометчиво заменил словами: «Если бы кто в молодости сказал мне…» Получился, естественно, курьез, настолько нелепый, что и длинных пояснений, казалось бы, не требуется. Но Мальгин буквально вцепился в эту нелепицу. И вот что у него получилось:

«Я лично представляю дело так. 15 августа 1769 года в корсиканском городке Аяччо в семье мелкопоместного дворянина Карло-Мария Буонапарте родился младенец Наполеон. И в тот же миг, за тысячи километров от Италии, некто спрашивает у молодого двадцатипятилетнего офицера Михаила Кутузова: „А что, Миша, не возьмешься ли ты низложить императора Наполеона?“ – „Да что ты, окстись!“ – отшатывается Кутузов и плюет этому „кому-то“, как вы сами догадываетесь, „в рожу“».

Сильно написано! На это можно бы сказать: «И поделом этому Михайлову, раз заслужил». Только вот хочется спросить язвительного критика: «А при чем тут Италия?» Почему в момент рождения Наполеона «некто» задает свой вопрос молодому Кутузову «за тысячу километров от Италии», а не от Испании или, скажем, Англии? Я лично представляю дело так: Мальгин считает, что Наполеон родился в Италии. Другое объяснение, по-видимому, невозможно. Но ведь общеизвестно, что еще до рождения Наполеона Франция сначала купила у Генуэзской республики (Италии как государства в XVIII веке вообще не существовало) формальные права на Корсику, а затем завоевала ее и объявила своим владением. так что родился будущий французский император во Франции. Выходит, что у Мальгина и тут, в этом простейшем случае, получилась довольно неприятная «история с географией».

В целом стремление А. Мальгина предстать в облике знатока истории и поборника исторической точности вызывает в памяти древний совет: «Врачу, исцелися сам!» Ошибки следует уметь выбирать самые серьезные (а у Михайлова есть из чего выбрать) и критиковать их надо со знанием дела. Без этого никакой сарказм не поможет, напротив – он бумерангом бьет по самому критику.

Вся остальная критика работы Михайлова сводится у Мальгина к тому, что он уличает автора в переписывании целых кусков из «Записок» А. П. Ермолова и частично Д. В. Давыдова. Критика правильная, но беда в том, что Мальгин и тут не может удержаться от бестактных передергиваний и преувеличений, рассчитанных на недостаточную осведомленность читателей. Вот примеры.

У Михайлова после Бородинского сражения Ермолов размышляет:

«Да, в Бородинском бою все русское воинство увенчало себя бессмертной славой! Не было еще случая, в котором оказано более равнодушия к опасности, более терпения, твердости, решительности и презрения к смерти. В этот день испытано все, до чего может возвыситься достоинство человека!» Мальгин указывает, что эти размышления почти дословно списаны из «Записок» Ермолова. Если бы он отметил далее, что такой прием не свидетельствует о мастерстве и зрелости автора, то был бы вполне прав. Но Мальгина интересует не это. Он пытается внушить читателю, что в первое время после Бородинского сражения такие мысли вообще не могли появиться у Ермолова, ибо приведенные размышления «родились под его пером не в день, не в два, а появились спустя многие годы после Бородина, после долгих раздумий, тщательного, пристрастного изучения хода боя». Тут уж хочется сказать критику: критикуй, но знай же и меру! Понятно, конечно, стремление Мальгина посильнее уязвить Михайлова, но позволительно ли ради этого оглуплять Ермолова? Известно, что невиданный героизм русской армии в Бородинской битве был очевиден всем ее современникам и уже в 1812–13 гг. справедливо получил самые высокие оценки в печати (я не привожу их только из опасения превратить свое письмо в целый трактат), а вот Ермолов – один из вождей русской армии в 1812 году – смог, оказывается, прийти к такой оценке, если поверить А. Мальгину, только после многолетних раздумий, тщательного да еще и пристрастного изучения хода боя. Что же это такое?

Другой пример передергивания. В связи с «заимствованиями» Михайловым из «Записок» Ермолова Мальгин восклицает: «Но зачем, спрашивается, напрасно трудиться, писать да переписывать, не лучше ль просто переиздать „Записки“ Ермолова? Они, ей-богу, того заслужили». Михайлов этого не стерпел: «Стоп! Тут пора все-таки взять за руку А. Мальгина. Допустить такую, ну, скажем помягче, некорректность, можно, кажется, лишь в расчете на полную безнаказанность…» Я целиком разделяю этот взгляд, такое написать можно действительно «лишь в расчете на полную безнаказанность». Но Михайлов не договорил до конца – по-видимому, ориентируясь на публикацию, он не хотел привлекать излишнее внимание к одному деликатному вопросу. Я же на публикацию не рассчитываю, поэтому поясню суть дела. Состоит она в том, что «Записки» Ермолова не только написаны тяжелым языком, но и весьма субъективны. В них содержится более чем спорная оценка полководческих способностей и действий Кутузова в 1812 году, дается уничижительная характеристика знаменитому подвигу Д. П. Неверовского под Красным, М. И. Платов характеризуется как генерал недеятельный и неспособный и т. д. Поэтому «Записки» Ермолова заслуживают, разумеется, переиздания, но лишь в виде научного издания, оснащенного солидным научным аппаратом и рассчитанного на весьма подготовленного читателя, – главным образом, специалистов-историков; заменить же художественное произведение – будь оно хорошее или плохое – такое издание никак не сможет. И уж что-что, а это Мальгину, конечно, известно. Зачем же он пытается вводить читателей газеты в заблуждение? Как можно назвать такой прием?

Пожалуй, достаточно. Поучительный урок, мне кажется, состоит в том, что произведение на историческую тему, пусть даже очень слабое, может быть подвергнуто квалифицированной критике (если она не ограничивается литературно-художественной оценкой) лишь при условии, что критик хорошо (во всяком случае, не хуже автора) знает данную тему. Если этого нет, и знание темы подменяется фанаберией, сарказмами, иронией, то получается пустопорожнее упражнение в остроумии, которое может, конечно, ввести часть читателей в заблуждение, но ничего общего с научной критикой иметь не будет и пользы не принесет.

Говоря о критике Мальгиным работы Михайлова, нельзя умолчать и о статье «Ошибки в диктанте» А. Смирнова, «углубляющей» Мальгина, ибо эта статья низвела полемику на такой уровень, что «есть от чего в отчаянье прийти». Отмечая у Михайлова мельчайшие ошибки и неточности (во многих случаях, конечно, правильно), Смирнов вместе с тем сам допускает ляпсусы весьма серьезные, а один из них – просто невероятен и не идет ни в какое сравнение с «грехами» Михайлова. Позвольте привести доказательства.

Выше отмечалось, как неграмотно Смирнов «прояснил» вопрос о «генерале Дезе». Но он решил «углубить» Мальгина по вопросу о «маршале Жюно». Вот что он написал:

«Признав, что французский генерал Жюно назван маршалом ошибочно, О. Михайлов не замечает более важного обстоятельства: Жюно у него оказался участником Бородинского сражения, тогда как на самом деле был отстранен Наполеоном от командования корпусом после боя у Ватутиной Горы еще 7 августа 1812 года и отправлен из России».

Прочитав это утверждение, я протер глаза: уж не померещилось ли? Нет, не померещилось! Припоминаю, что когда-то я уже встречал нечто подобное (в частности, в одной дореволюционной энциклопедии), но ведь для специалиста по истории Отечественной войны 1812 года (а Смирнов, судя по его книге «Москва – героям 1812 года», относится к числу таких специалистов) это не тот случай, когда должна быть очевидной вся несуразность ошибки. Количество французских корпусов, участвовавших в Бородинском сражении, можно посчитать по пальцам, ими командовали крупнейшие военачальники Наполеона, и действия каждого из них, в том числе командовавшего 8‐м корпусом А. Жюно, изучены самым подробным образом. Можно было бы привести огромный список опубликованных документов, исследований, справочных изданий и т. д., в которых говорится об участии Жюно в Бородинском сражении, но это представляется мне лишним: речь идет о слишком уж известном, к тому же в названных мною публикациях и работах, где Жюно ошибочно именуется маршалом, речь идет чаще всего как раз о его действиях в Бородинском сражении и последующих событиях. Скажу поэтому только вот о чем: гнев Наполеона на Жюно после сражения у Ватутиной Горы и его действительные последствия тоже подробно описаны в ряде источников. Сошлюсь на два наиболее авторитетные. Находившийся в течение всего 1812 г. при Наполеоне генерал, дипломат и придворный Арман Коленкур пунктуально вел дневник, а позже переработал его в воспоминания, в которых, засвидетельствовав упреки Наполеона Жюно, затем рассказал: «В первый момент он добавлял к этому упреку суровые выводы и угрозы; но, по обыкновению, воспоминание о прежней хорошей службе Жюно взяло верх над мыслью о его теперешних ошибках, и недовольство императора осталось без последствий» (см.: Арман де Коленкур. Мемуары. Поход Наполеона в Россию. Госполитиздат, 1943, стр. 116). Очень детально изложил всю эту историю в своих мемуарах генерал Рапп, получивший сначала приказ принять от Жюно 8‐й корпус. После сражения у Ватутиной Горы Наполеон вызвал его и объявил о назначении вместо Жюно, но Рапп сразу же сообщил об этом начальнику главного штаба маршалу Бертье, а тот Коленкуру, и затем они «оба действовали настолько успешно, что Жюно сохранил за собой командование… К несчастью, неукротимость и пылкость юных лет сменились у него усталостью. В битве под Москвой (так французы называли Бородинское сражение. – В. Б.) он не проявил того увлечения и той энергии, которые он прежде неоднократно высказывал, а дело под Вереей довело недовольство им Наполеона до последних пределов» (см.: Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Том I. М., 1912, стр. 99–100).

Можно было бы разобрать и другие ошибки Смирнова: доказать, например, что, взявшись исправлять Михайлова по вопросу о том, сколько звезд мог видеть Ермолов на груди Аракчеева в 1809 г., он еще более запутал вопрос, причем, если Михайлов допустил частную ошибку, то Смирнов – более важную, неправомерно распространив на начало XIX в. такие правила ношения орденов, которых в то время еще не было; можно было бы доказать, что Смирнов не разобрался в старшинстве чинов Багратиона и Барклая или что он путает воинские чины со званиями и пр., но до каких же размеров тогда разрастается мое письмо и нужно ли это делать, если сам Смирнов привел слова Ермолова: «…малейшее искажение истины оскорбляет достоинство Истории и потрясает доверие к целому труду»? А ведь отрицание участия Жюно в Бородинском сражении – это не «малейшее», а грубейшее искажение истины и все ошибки Михайлова, отмеченные Смирновым, кажутся мелкими «сучками» по сравнению с этим «бревном». Такое и нарочно не придумаешь!

Плохую услугу оказал редакции газеты А. Смирнов. Достоинство Истории его статьей, быть может, и не будет оскорблено, а вот достоинство ЛГ и ее читателей, привыкших верить авторам, выступающим в роли авторитетных «судей-арбитров» (не говоря уже о достоинстве О. Михайлова), оскорблено безусловно. В связи с этим считаю, что о допущенных Смирновым «ошибках в диктанте» редакция обязана сообщить читателям (равно, впрочем, как и об ошибках Мальгина).

Теперь разрешите перейти к критике А. Мальгиным повести Н. Эйдельмана «Большой Жанно», ответной статье автора и комментировании ее И. Зильберштейном. Здесь все в основном ясно, за исключением одного: неужели Мальгин действительно не понимает разницы между документально-исторической прозой и исторической беллетристикой? Судя по тому, что он в одной статье критикует два произведения, относящиеся к разным жанрам, и подходит к ним по сути дела с одинаковыми требованиями (впряг, так сказать, в одну телегу «коня и трепетную лань»), вроде бы и в самом деле не понимает. Но это выглядит так странно, что не верится.

Как бы там ни было, но факт остается фактом: спутав два жанра, А. Мальгин предъявил к беллетристическому произведению на историческую тему такие требования, которые могут быть отнесены только к документально-исторической прозе, а именно: начисто, в принципе отверг право писателя-беллетриста на художественный вымысел и домысел. В этом и состоит вся суть критики «Большого Жанно». Это видно из того, что вымышленные Эйдельманом эпизоды Мальгин не рассматривает по существу, т. е. с точки зрения их исторического правдоподобия, художественной убедительности, оправданности или ненужности для воплощения авторского замысла и т. д. Он просто ссылается на некий «непреложный закон», нарушение которого «разрушает сам жанр», и в соответствии с этим отвергает любую авторскую вольность в обращении с фактами, пусть даже второстепенными или третьестепенными. Понадобилось, например, автору перенести дату некой дружеской пирушки декабристов и несколько изменить состав ее участников. Нельзя! Почему? А потому, что «ЭТИ люди в ЭТОМ месте в ЭТО время не встречались», а раз так, то «и встречаться не могли» (почти как у чеховского героя: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда»). С этих позиций даже перенос автором даты частного визита врача к герою повести следует осудить, что Мальгин и делает. Более того: и научной гипотезой автор беллетристического произведения пользоваться не вправе, даже если она имеет прямое отношение к его герою, а «Милица Васильевна Нечкина немало трудов положила на то, чтобы доказать ее состоятельность». Почему? А потому, что «ведь гипотеза это, не более того. В разряд непреложных истин ее мешает перевести недостаток фактов». Вот так! Яснее не скажешь: в исторической беллетристике позволительно использовать только «непреложные истины»! Для полной последовательности Мальгину надо бы опротестовать еще и саму форму повести: как можно выдумывать дневник исторического лица! Было бы совсем нелепо, зато логично, а то получается не совсем складно: дневник выдумывать можно, а в нем выдумывать ничего нельзя.

Итак, позиция А. Мальгина предельно ясна. Она абсурдна, и поэтому все стрелы критика летят мимо цели. Доказать иное – невозможно, тем более после деликатного (пожалуй, слишком деликатного) пояснения, которое сделал в своей статье Н. Эйдельман.

Это прекрасно понял И. Зильберштейн. Взявшись выручать Мальгина, он и не пытается чем-либо подкрепить его позицию, а делает вид, что ее просто не существует, что «никто не собирается отнимать у художника права на вымысел и домысел». Но она-то ведь есть, эта позиция, и выражена так ясно, что разных толкований не допускает. Как же в такой ситуации можно пытаться выручить Мальгина? Оказывается, можно. Для этого надо отвлечь внимание от его позиции, подменив первоначальную суть полемики другими вопросами. И Зильберштейн это делает. Он заявляет, что в статье Мальгина «отмечены лишь некоторые недостатки, имеющиеся в повести Эйдельмана», что критические замечания Мальгина он вовсе не считает достаточными и под этим предлогом переводит полемику на другие рельсы. Смысл статьи Зильберштейна невозможно выразить точнее, чем словами ее заголовка: подмена сути! И для этой подмены пущены в ход разнообразные сильнодействующие приемы, в том числе и такие, от которых остается чувство горечи, недоумения и стыда за одного из старейших наших литературоведов.

Я уверен, что о статье Зильберштейна редакция получит немало писем. Подробно разбирать ее поэтому не стану, но выразить более детально свое отношение чувствую себя обязанным. Отношение это сводится к следующему.

Негоже известному советскому литературоведу обвинять другого известного советского литературоведа в «невыполнении требований научной этики» (а попросту говоря, в научном воровстве) походя, в подстрочном примечании. Негоже это! Такое тяжкое обвинение, задевающее личную и профессиональную честь человека, требует бесспорных и подробно аргументированных доказательств, в противном случае оно выглядит как инсинуация или нарочитое оскорбление. Не знаю, быть может, Зильберштейн спутал времена, мысленно перенесся, так сказать, в дни своей молодости, когда бездоказательные обвинения и приклеивание всякого рода ярлыков иногда, к сожалению, допускались. Но теперь времена другие. И в этой связи приходится теряться в догадках, почему редакция ЛГ не напомнила об этом Зильберштейну, почему она не указала ему на то, что сам прием, который он использовал, является безусловным и грубым нарушением «требований научной этики». Понять что-либо из обвинений Зильберштейна невозможно, равно как и из статьи Б. Н. Хандрос, на которую он ссылается («Пушкин. Исследования и материалы». Л., 1982, с. 327). При такой скудной информации обвинение Зильберштейна выглядит весьма сомнительным, но никаких сомнений не вызывает неэтичность его поступка.

Далее. Неловко читать статью, если в ней чувствуется фальшь и лицемерие автора. В статье Зильберштейна я лично эту фальшь и лицемерие ощущаю очень явственно. И прежде всего вот в чем.

Зильберштейн требует «уважения к приличию» и на этом основании обвиняет Эйдельмана в пристрастии «ко всякого рода скабрезностям». Его, Зильберштейна, это «весьма огорчает» и «беспокоит». «Скабрезности» он видит не только в «Большом Жанно», но и в «Грани веков» (где внимание автора якобы «поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии»), а чтобы показать, как надо «уважать приличия», приводит такой же пример из собственной практики. В 1933 году известный ученый Я. Л. Барсков предложил редакции «Литературного наследства» опубликовать неизданные письма Екатерины II к Потемкину, но предложение было отклонено, так как «документы эти не имели никакого отношения ни к литературе, ни к истории и отличались изрядным количеством интимных подробностей. А ведь могла бы получиться „сенсация“!». Читатель не может, разумеется, судить о характере документов, которые не были изданы, а следовательно, и о том, правильно или нет поступила редакция «Литературного наследства», отказавшись их публиковать (хотя в скобках замечу, что письма Екатерины II к Потемкину, каковы бы они ни были, к истории – прежде всего, к истории быта и нравов правящей верхушки, – имеют прямое отношение. К тому же известно, что П. Бартенев в свое время опубликовал в «Русском архиве» значительную часть этих писем, и никакой сенсации они не вызвали, ибо восприняты были как документы большой исторической ценности). Но допустим, что Зильберштейн прав, предположим, что письма Екатерины II действительно не следовало публиковать. Тогда невольно возникает вопрос: не лицемерие ли писать об этой заслуге полувековой давности, когда читатели хорошо помнят, что во времена, гораздо более близкие к нашим дням, редакция «Литературного наследства» допустила редкостную бестактность, опубликовав в 1958 году (т. 65) свыше ста сугубо личных, не предназначенных для печати писем В. В. Маяковского к Л. Ю. Брик, которые охватывали 13 лет и «отличались изрядным количеством интимных подробностей». И не постеснялись при этом поместить предисловие самой Л. Ю. Брик, объяснившей причины существования необычного «треугольника». Вот это была действительно сенсация. Ее неуместность и неприличие отмечались тогда в печати. А создавалась она при непосредственном участии И. Зильберштейна, что видно из самого издания. Поэтому не следовало бы ему выдавать себя за давнего поборника «уважения к приличию». Что же касается существа выдвинутого им обвинения, то могу сказать одно: каждая книга Эйдельмана, как справедливо ответил Мальгин, «встречается читателями с неизменным интересом», а раз так, то и оживленно обсуждается, и мне доводилось слышать разные суждения о его книгах, в том числе, конечно, и критические, но никогда ни от кого не слышал я обвинения в скабрезности. Нужно, по-видимому, иметь уж очень изощренное воображение, чтобы увидеть в «Грани веков» скабрезные «описания интимной жизни исторических лиц» вместо описанной там политической борьбы в России конца XVIII и начала XIX веков.

Но лицемерие проявляется у Зильберштейна не только в этом. Вслед за Мальгиным он обвиняет Эйдельмана в неправильной трактовке роли Натальи Николаевны в гибели Пушкина. Мальгин начал этот сюжет так: «Например, такой тезис: Наталья Николаевна сыграла не последнюю роль в гибели Пушкина. Смелый вывод». Зильберштейн идет дальше: он утверждает, что характеристика Натальи Николаевны в «Большом Жанно» вообще «ничего общего с действительностью не имеет», и особенно возмущается тем, что она «завершается… четырежды повторенным на этой странице словом: „губила“». При этом делается вид, будто такая характеристика – это нечто невиданное и неслыханное. Да разве Зильберштейн не знает, как смотрели на роль Натальи Николаевны многие современники событий? Разве он не знает, как оценивали позже и даже в недавние времена роль Натальи Николаевны некоторые пушкинисты, писатели и поэты? Анна Ахматова, например, долгие годы занимаясь изучением жизни Пушкина, пришла к выводу: «Мы имеем право смотреть на Наталью Николаевну как на сообщницу Геккернов в преддуэльной истории. Без ее активной помощи Геккерны были бы бессильны». Или другие ее слова: «Из всего явствует, что Пушкин не имел никакого влияния на жену, что она делала все, что хотела, никак с ним не считаясь, разоряла, лишала душевного спокойствия…» Зильберштейну, конечно, известны эти действительно смелые выводы. Но он лицемерно умалчивает о них: пришлось бы критиковать слишком большие авторитеты, а к тому же признать, что по сравнению с характеристиками, которые давали Наталье Николаевне Ахматова или, скажем, Марина Цветаева («Чтобы не любить Пушкина (Гончарова) и убить Пушкина (Дантес), нужно было ничего в нем не понимать. Гончарову, не любившую, он взял уже с Дантесом, то есть с собственной смертью»), характеристика в «Большом Жанно» является весьма умеренной и деликатной. Новые взгляды на Наталью Николаевну стали, в основном, формироваться в последнее время в связи с новыми архивными находками. Но взгляды эти не стали бесспорными. И было бы странно, если бы их придерживался Пущин. Наконец, можно задать и такой вопрос: почему Пущин, увидавший по воле автора Наталью Николаевну единственный раз в жизни, не мог ошибаться в ее оценке? Кто дал право полностью отождествлять взгляды героя повести и автора? Воистину, много шума из ничего.

Значительное место в статье Зильберштейна занимают его субъективные мнения, но излагает он их так, будто изрекает очевидные истины, не нуждающиеся в доказательствах. Пущин, утверждает он, не мог сказать тех слов, которые он говорит в повести, «потому, что они не совпадали с его образом мыслей». Но почему читатель должен верить, что декабристовед Зильберштейн знает образ мыслей Пущина лучше, чем декабристовед Эйдельман? Зильберштейну кажется, что главы «О Ростовцеве» и «Любовь Николая Бестужева» являются в повести «абсолютно ненужными». Ну что ж, быть может, ему как специалисту эти главы не дали никакой новой информации и показались лишними, а другие читатели, не будучи специалистами, сочтут из очень интересными и уместными. Поскромнее Зильберштейну нужно бы быть при изложении своих личных воззрений. К тому же, если он хотел высказать свое мнение о качестве «Большого Жанно», то ему следовало бы это делать не в виде комментариев к статье Эйдельмана (в которой, помимо принципиального отстаивания права любого автора беллетристического произведения на исторический вымысел, ничего нет), а в виде возражений, скажем, О. Чайковской, давшей в «Новом мире» этой повести восторженную оценку. Тогда Чайковская при необходимости могла бы возразить Зильберштейну, а читатели получили бы возможность сравнить доводы двух критиков. Сам же автор оценивать свою работу, естественно, не может, поэтому получается нечто вроде игры в одни ворота.

Как за дубинку схватился Зильберштейн за слова Льва Толстого. Кого это может убедить? Давно ведь известно, что вырванными из текста цитатами, допускающими различное толкование, можно пытаться доказать все что угодно. Приведенным словам Л. Н. Толстого можно было бы противопоставить слова А. Н. Толстого (в полемике еще не приводившимися): «…выдумка иногда больше правды, больше, чем сама правда, и часто голая документальность малоубедительна». Но разве в цитатах дело?

В целом статья Зильберштейна и приемами, и стилем напомнила мне худшие примеры 35–40-летней давности, когда под видом критики допускалось подчас шельмование отдельных писателей.

В заключение хочется сказать вот о чем. Нынешнее положение в нашей исторической прозе мне как читателю представляется сложным и противоречивым. Появляется немало книг, написанных с большим знанием материала, высоким вкусом и тактом, и это, конечно, радует. Но вместе с тем явственно дают о себе знать и весьма прискорбные явления. Чертополохом расцвела вульгарная «пикульщина», увлечение которой среди части (не такой уж и малой) читателей приняло почти эпидемический характер, а должной критической оценки она не получает – у критиков часто язык не поворачивается назвать имя Пикуля, критикуют его чаще всего безымянно и мимоходом, на страницах ЛГ я вообще не припоминаю обстоятельного разговора о его творчестве. В области документально-исторической прозы очень серьезного обсуждения заслуживает вопрос о культуре обращения с источниками, о знании исторических реалий, об исторической точности при описании фактов, событий, людей, что касается, разумеется, в первую очередь авторов, но не только их, а критиков, рецензентов, редакторов. Отчасти это наглядно проиллюстрировала и настоящая полемика, в ходе которой критики, выискивая ошибки у О. Михайлова, сами допустили грубые ляпсусы, а наиболее существенные промахи автора так и не обнаружили. Но можно привести пример и более серьезный. Выше я упоминал о книге Александра Кривицкого «Тень друга» – в той связи, что в ней Жюно тоже ошибочно назван маршалом. Это, конечно, мелочь, но дело в том, что в этой книге масса исторических ошибок, и среди них есть грубейшие, хотя всю ее пронизывает призыв изучать, любить и знать отечественную историю в деталях. А книге этой дали Государственную премию. Как могло такое случиться? Ведь в связи с выдвижением на премию она должна была широко обсуждаться. Почему же рецензенты не помогли старому заслуженному журналисту исправить фактические ошибки? Почему не сделали этого и редакторы? Вот серьезная тема для разговора. Тут есть над чем подумать. (Попутно замечу: «если бы директором был я», то ввел бы на страницах ЛГ постоянную рубрику «Вносим исправления», где без лишних слов указывал бы на фактические ошибки, допущенные в книгах, статьях, рецензиях – польза была бы огромная как для читателей, так и для авторов.)

Как же на этом фоне выглядит настоящая полемика? На мой взгляд – неквалифицированная и неудавшаяся. Первопричина этого – неудачная амбициозная статья А. Мальгина, задавшая полемике неверный тон. Вторая причина – стремление отстоять это неудачное выступление, в связи с чем страсти разгорелись, первоначальные вопросы стали подменяться другими, дело дошло почти до оскорблений, борьба за историческую точность обернулась своей противоположностью, то есть ошибками, а в итоге, говоря словами того же Мальгина, «все смешалось, сместилось, передвинулось, факты и лица приобрели уже некий условный характер, и из них, похоже, лепили какую-то совсем иную, новую реальность». Во имя чего – не ясно.

Сейчас многие читатели ЛГ ждут: чем же кончится полемика? Жду и я. Меня, в частности, интересует: будут ли отмечены ошибки Мальгина и Смирнова; будет ли признана неэтичность приемов, использованных Зильберштейном; будут ли извлечены уроки из этой неудачной полемики? А уроки могут быть извлечены, ибо полемика вскрыла очень серьезные методологические недостатки критики, когда речь идет о произведениях на исторические темы.

Более 35 лет я выписываю и с интересом читаю ЛГ, радуюсь ее бесспорным удачам и достижениям, не остаюсь равнодушным и к ее неудачам. В данном случае я сказал и тем спас свою душу. Возможно, что в чем-то я не прав. Если так, то буду очень признателен за разъяснение, в чем именно.

С уважением,

подполковник в отставке В. В. Бартошевич

2 февраля 1984 г.

Мое длинное письмо было уже отпечатано на машинке, когда пришел номер ЛГ от 1 февраля с. г., в котором опубликовано письмо Н. Эйдельмана и комментарий отдела русской литературы ЛГ. В связи с этим убедительно прошу объяснить мне следующее.

1. В «Комментарии» утверждается, что в статье Зильберштейна никакого упрека Эйдельману в отсутствии ссылки на его публикацию нет, а говорится лишь о том, что использованы опубликованные им документы некстати. Но позвольте, ведь в тексте статьи Зильберштейна к сказанным с явной иронией словам: «Конечно, мне как исследователю лестно, что плоды моего труда не пропали даром, однако так и не ясно: зачем, ради какой цели автор повести о Пущине ими воспользовался?» – сразу же дана сноска, в которой говорится: «Можно привести и другие примеры весьма странного отношения историка Н. Эйдельмана к исследователям, впервые опубликовавшим выявленные ими архивные материалы», а затем приводится этот «другой пример», касающийся С. К. Кравченко. Ясно, таким образом, что Зильберштейн приводит два однопорядковых в его понимании примера. Иного толкования и быть не может, потому что использование каких-либо материалов некстати можно при желании истолковать как странное отношение к этим материалам, но это невозможно истолковать как странное отношение к исследователю, их впервые опубликовавшему. Почему же в «Комментарии» утверждается обратное?

2. До сих пор я считал, что если какие-то документы опубликованы, то любой автор вправе их цитировать, при этом в научных трудах обязательны ссылки на источник (что, к сожалению, далеко не всегда делается), а в других случаях, особенно же в газетно-журнальных статьях, такие ссылки могут быть, а могут и не быть, – чаще всего в соответствии со сложившейся практикой (в том числе и практикой ЛГ) они не делаются. Поэтому я совершенно не понимаю обвинений ни Зильберштейна в связи с использованием в газетной статье писем, впервые опубликованных С. К. Кравченко, ни оправданий Эйдельмана, ни «Комментария» отдела русской культуры ЛГ, в котором утверждается, что сделанные Эйдельманом ссылки недостаточно ясны и потому, мол, «создают впечатление», что он является первым публикатором, а затем делается упрек и в том, что при цитировании воспоминаний И. И. Пущина и А. В. Дружинина, которые неоднократно публиковались, тоже нет ссылок. Почему же он вообще обязан был в газетной статье делать какие-либо ссылки на первые публикации? Ведь можно привести сколько угодно примеров из практики работы ЛГ, когда в статьях письма и другие документы цитируются без всяких ссылок. Не буду специально подбирать наиболее выразительные примеры, но сошлюсь на первый попавшийся. В том же номере ЛГ от 1 февраля с. г., где жестоко раскритикован Эйдельман, помещено «не беллетристическое произведение, а историко-литературная статья» Оксаны Иваненко «Дочь кобзаря». В этой интересной статье приведено несколько цитат, в том числе из письма Мериме Тургеневу об «Украинских народных рассказах» Марко Вовчок, высказывание Леси Украинки о Вовчок и др. Все цитаты закавычены, но нет ни одной ссылки. Между тем, из статьи видно, что автор более десяти лет занималась изучением жизни и творчества М. Вовчок, знакомилась с «документами архивов и библиотек», ездила с исследовательскими целями по местам, где бывала Вовчок, в том числе на Немировщину, в Неаполь, Флоренцию, Милан. Разве не может в связи с этим у некоторых читателей «сложиться впечатление», что некоторые из цитируемых документов найдены самим автором? Может, конечно. Но ведь исходить надо не из впечатлений, а из того, что если автор не делает ясного заявления о своем открытии, то и не следует ему это открытие приписывать. Иваненко же такого заявления не делала. Не делал его, как я понял, и Эйдельман. Так почему же редакция ЛГ к статьям на своих страницах предъявляет одни требования, а к статье Эйдельмана (он ее называет, кстати, не статьей, а очерком) в «Комсомольской правде» другие? Объясните мне это, пожалуйста.

3. В «Комментарии» отмечается, что некоторые авторы каждое критическое выступление в свой адрес «воспринимают как нечто чрезвычайное, из ряда вон выходящее. А потому немедленно следуют гневные „опровержения“, которые продиктованы „стремлением любыми средствами поставить себя вне критики“». Мне кажется, что отдел русской литературы ЛГ пока что совершенно неоправданно держит вне критики Мальгина, Смирнова, Зильберштейна. Хочу поэтому спросить вот о чем. В ходе полемики был поставлен важный вопрос о недопустимости исторических ошибок в документально-исторической прозе. Но ведь совершенно очевидно, что такие ошибки тем более недопустимы, абсолютно недопустимы, в статьях авторов, выступающих за их недопущение. Когда же отдел русской литературы ЛГ укажет на ошибки Мальгина и Смирнова?

Общее впечатление от хода полемики у меня сложилось такое: несколько авторов (А. Мальгин, А. Смирнов, И. Зильберштейн) предприняли на страницах ЛГ попытку «разрушения жанра» – жанра объективной научной критики, а редакция ЛГ не дает почему-то этой попытке должной оценки. Жаль!

Бартошевич

5 февраля 84 г.

Виталий Владимирович Бартошевич (1924–2000) родился в Смоленске, затем семья переехала в Новороссийск, в 1942‐м призван на фронт, окончил Ленинградский высший военно-педагогический институт им. М. И. Калинина (1952); кадровый военнослужащий, вышел в отставку в 1974‐м в звании подполковника. Его работы по фалеристике в значительной степени представлены в сборнике «В борении с Наполеоном: Нумизматические очерки» (2001), а сочинение о «Константиновском рубле», где автор публикует ряд неизвестных архивных материалов, стало хрестоматийным; В. В. Бартошевич в свете его научных работ представляется уже не коллекционером-любителем, а серьезным исследователем; недаром его труды были отмечены классиками музейной науки, отдел нумизматики Исторического музея предложил ему участвовать в «Трудах ГИМ». По роду своих научных интересов В. В. Бартошевич был хорошо знаком с историком Отечественной войны 1812 года А. Г. Тартаковским, ближайшим другом Н. Я. Эйдельмана, а также с самим автором «Большого Жанно» (см. Мельникова А. С. Виталий Владимирович Бартошевич (1924–2000) // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография: Сб. материалов / Труды ГИМ, вып. 132. М., 2002. С. 304–310; список работ: Глейзер М. М. XX век: Любительская нумизматика в Петербурге – Петрограде – Ленинграде – Санкт-Петербурге. СПб.: Издание автора, 2003. С. 35–37).

Считаем необходимым снабдить комментарием слова В. В. Бартошевича о публикации частной переписки Маяковского с Л. Ю. Брик в «Литературном наследстве» (1958). Это событие стало поворотным этапом в существовании как академической серии, так и в биографии И. С. Зильберштейна: Л. В. Маяковская, сестра поэта, сочла публикацию в томе «Новое о Маяковском, ч. 1» порочащей «честное имя борца за коммунизм», а принятое 31 марта постановление Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных связей осудило это издание; причем ввиду «грубой политической ошибки» руководители Агитпропа ЦК Л. Ф. Ильичев и Д. А. Поликарпов рекомендовали «укрепить состав редакции „Литературного наследства“, отстранив от работы Зильберштейна как недобросовестного литературоведа»; только заступничество Луи Арагона (мужа Э. Триоле, родной сестры Л. Ю. Брик, но прежде всего известного писателя, видного деятеля Французской компартии, лауреата Ленинской премии 1957 года «за укрепление мира между народами») спасли тогда Зильберштейна от увольнения, но академик В. В. Виноградов «согласно личной просьбе» был освобожден от обязанностей главного редактора «Литературного наследства», а подготовка второй части «Нового о Маяковском» (т. 66) был прекращена (см.: Галушкин А. Ю., Фролов М. А. Слишком «Новое о Маяковском» // Литературный факт. 2017. № 5. С. 288–372).

23. Письмо Г. Г. Валлиулина (Ленинградская обл.) в редакцию «Литературной газеты», 19 января 1984

Уважаемая редакция!

И. Зильберштейн, вопрошая – «Впрочем, что удивительного?», – объясняет неудачу книги Н. Эйдельмана «Большой Жанно» как закономерное явление, которому предшествовали все литературные публикации Н. Эйдельмана, за исключением «некоторых вполне добротных исследовательских работ…» (надо полагать, что «некоторые» отражает лишь малую, незначительную часть).

По мнению И. Зильберштейна, «Грань веков» – книга, где «внимание все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии», т. е. императора Павла I, его родственников и особ, создающих «интимную жизнь».

Но, собственно, в какой главе, на какой странице И. Зильберштейн усмотрел описание интимной жизни Павла I и его семьи?

Из книги ли Н. Эйдельмана «Грань веков»? Те строки в книге, в которых говорится о связи Павла с Нелидовой, нужны для описания событий, имеют политическое значение и не носят бульварной романтичности.

Ставя перед собой цель написать книгу о личной жизни Павла, Н. Эйдельману незачем было пользоваться обширными материалами по истории общественного движения конца XVIII века, положению крестьян, отношениям самодержавия и дворянства, извлечением из приказов по армии, отданных Павлом I, т. е. документам, представляющим общественно-политическую обстановку в России того времени.

При всем желании из указанных материалов почерпнуть сведения интимного свойства невозможно.

После прочтения «Грани веков» создается впечатление, что И. Зильберштейн не дал себе труда прочесть книгу или в погоне за невероятным заведомо исказил очевидное.

И уж если чему удивляться, так это методу или логике рассуждений И. Зильберштейна, с помощью которых можно сделать вывод, что труд Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» есть книга об интимных отношениях человечества за весь период его развития, а рецензент «Грани веков» доктор исторических наук Н. Покровский стал специалистом в новой области.

Позволю привести аннотацию на книгу: «В книге показывается основное направление внутренней политики самодержавия в конце XVIII – начале XIX в.: попытки Павла I с помощью централизации власти и „палочной регламентации“ всего уклада жизни оградить Россию от влияния идей Великой Французской революции… Автор раскрывает причины краха этой политики и гибели ее „венценосного вершителя“».

По-моему, аннотация в полной мере отвечает содержанию книги.

С уважением, Валиуллин Гариф Галиевич

19.01.84

В случае, если редакция не сочтет возможным опубликовать мое письмо, прошу переслать его И. Зильберштейну.

Сведений об авторе письма нам разыскать не удалось. Николай Николаевич Покровский (1930–2013) – однокурсник и друг Н. Я. Эйдельмана, академик РАН (1992).

24. Письмо Ф. И. Гончарова (Баткенская обл. Казахской ССР) в редакцию «Литературной газеты», 18 января 1984

С большим удовольствием я прочитал статью А. Мальгина № 38 за 1983 г. «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе». Прочитал эту статью и захотел купить книгу Н. Эйдельмана «Большой Жанно», но, увы, несмотря на то, что автор полемической статьи И. Зильберштейн «Подмена сути!» сетует, что книга «Большой Жанно» вышла тиражом 300 тысяч экземпляров, ее, увы, нет в продаже и не появлялась в книжном магазине гор. Кызыл-Кия, несмотря на то, что у меня хорошие отношения со всеми работниками, они мне сказали, что книга была в областной базе города Оша, но сплыла.

Но я хочу писать не об этом, а о статье Зильберштейна «Подмена сути!», где он разносит автора книги «Большой Жанно» в пух и прах, говоря, что «художество требует гораздо больше точности, чем наука». Но тогда почему никто не критикует книгу Чаковского «Блокада»? Когда вместе с историческими лицами введен образ лейтенанта, фамилию даже и не помню, кажется Зенков (Звягинцев. – П. Д.), но это не суть важно. Важно то, что это вымышленный образ действует, любит и даже разговаривает на совещании со Сталиным после событий финской войны. И ни одна душа, ни один критик не сказал товарищу Чаковскому; как вы могли это сделать – вымышленный образ ставить в один ряд с Ворошиловым, Жуковым.

Хотя Н. Эйдельман в вашей газете № 2 в статье «Подмена жанра» пишет, что эта книга – художественно-историческое произведение и действующие лица существовали в самом деле, Пущин, Закревская, но И. Зильберштейну это не нравится, Пущин никогда не встречался с Гончаровой. Хорошо, пусть будет так, я не исследователь, я по профессии шахтер.

Но Зильберштейну надо выяснить, как любила Гончарова Пушкина – много или мало; думаю, что она его не любила, а вышла замуж за славу и известность Пушкина. Хочу процитировать письмо Хомякова, который пишет Языкову: «Ты уже вероятно имеешь о дуэли Пушкина много подробностей, одно, что тебе интересно будет знать, это итог. Пушкина убили непростительная ветреность его жены и гадость общества Петербургского!» А Хомяков хорошо знал Пушкина, в подтверждение своих слов хочу процитировать записку Пушкина Муханову: «Будь у меня вечером и привези Хомяковых». Так что Хомяков знал, какая святая Наталья Николаевна.

Хочу коснуться еще <слов> о сомнении Зильберштейна романа Закревской с Пушкиным, я позволю привести отрывок письма Пушкина к Вяземскому, который относится к Аграфене Федоровне Закревской 1799–1879 г., двоюродной сестре Ф. П. Толстого, с 1818 г. жене Закревского: «Если б не твоя медная Венера, то я бы с тоски умер. Но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи. А она произвела меня в свои сводники (к чему влекли меня внезапная склонность <и нынешнее> состояние моего Благонамеренного, намеренье благое, да исполнение плохое». 1 сентября 1828 г. Петербург.

Я не вижу ничего странного, могло ли вообще произойти подобное у гроба убитого, хотя слово «убитый» не совсем верно, он умер после ранения, хотя Закревская сообщает: «Там заперлись с вечера десять дам и девиц, более никого», и до утра не обмолвиться словечком о Пушкине и не промыть косточки покойному – от этого не удержится ни одна женщина в мире. Тем более из процитированного мною письма видно, что Закревская имела все основания похвастаться: в Декамероне – 10 дам. Еще хочу добавить немного свое к Декамерону. Этого нет у Эйдельмана – цитату самого Пушкина из письма к С. А. Соболевскому, февраль 1828 года: «Пишешь мне о M-me Kern, которую я с помощью божию на днях …!» Как говорится, комментарии излишни. Моя беда в том, что я не читал книгу «Большой Жанно», но думаю, что мои симпатии еще больше были и будут на стороне Н. Эйдельмана. От себя хочу пожелать автору книги «Большой Жанно» дальнейших творческих успехов и порадовать нас новыми неизвестными фактами о жизни таких великих и замечательных людей, как Пушкин, Пущин, и такого ничтожества, как жена Пушкина Гончарова.

Гончаров Федор Иванович

18 января 1984 г. Кызыл-Кия

Сведений об авторе, шахтере по профессии, установить не удалось.

25. Письмо Я. А. Гордина (Ленинград) Ф. А. Чапчахову, [январь 1984]

Члену редакционной коллегии

«Литературной газеты»

Ф. А. Чапчахову

Многоуважаемый Федор Аркадьевич!

Как многолетний читатель «Литературной газеты», неоднократный автор ее и член Союза писателей, я хотел бы получить ответы на ряд вопросов, вызванных у меня статьей И. Зильберштейна «Подмена сути!», опубликованной 11 января сего года.

1. На каком основании И. Зильберштейн утверждает, что «Пущин и Ростовцев не были, по-видимому, знакомы между собой» и почти никак не соприкасались?

Во-первых, материалы следствия над декабристами (по-видимому, незнакомые И. Зильберштейну в достаточном объеме) свидетельствуют о том, что Пущин и Ростовцев встречались в декабрьские дни 1825 года. Во-вторых, и это самое главное, те же материалы следствия, равно как и воспоминания декабристов, донесли до нас напряженные обсуждения в канун восстания вождями тайного общества, одним из которых был Пущин, поступка Ростовцева, члена тайного общества, близкого к Рылееву и Оболенскому. Поступок Ростовцева, сделавший выступление психологически неизбежным для руководителей общества, был одним из самых значительных в эти дни. Таким образом, Пущин и Ростовцев «соприкасались» весьма тесно в решающий период перед восстанием. В-третьих, И. Зильберштейн умалчивает и еще об одном обстоятельстве, весьма выразительно присутствующем в критикуемой им главе повести. Н. Эйдельман с полной убедительностью показывает, что именно в момент написания героем повести его дневника Ростовцев был одной из центральных фигур общественной и политической жизни страны. О Ростовцеве, ведущем деятеле крестьянской реформы, писали газеты, о нем неоднократно говорил в своих изданиях Герцен. В эту полемику включились и вернувшиеся из Сибири декабристы. Известна переписка Оболенского с Ростовцевым и Оболенского с Пущиным о Ростовцеве. Таким образом, обращение Пущина в конце 50‐х годов к проблеме Ростовцева не только совершенно органична, но и играет важную роль в смысловой структуре книги, связывая две эпохи – эпоху восстания и эпоху кануна крестьянской реформы.

Какое же право имеет И. Зильберштейн писать в этой связи о «пассажах, заполняющих… десятки страниц, но к реальной биографии Пущина ни малейшего отношения не имеющих»? И как могла газета напечатать этот странный «пассаж» «старейшего литературоведа», не подозревающего, что основной материал этой главы вовсе не «накоплен» Н. Эйдельманом, а опубликован еще в прошлом веке?

2. На каком основании И. Зильберштейн инкриминирует Н. Эйдельману «дословное использование» им, И. Зильберштейном, опубликованных материалов? Почему он умалчивает о том, что речь идет о письмах Н. Бестужева, использовать которые имеет полное моральное и юридическое право любой автор художественного произведения, причем использовать именно дословно?

Кроме того, разве И. Зильберштейну неизвестно, что Н. Бестужев был близким соратником Пущина 14 декабря и близким его другом в Сибири? Почему же он считает страницы о Н. Бестужеве в книге о Пущине «чужеродными»?

Любой непредвзятый читатель, познакомившись с этими страницами, поймет, что дело там вовсе не в том, чьими дочерями были девочки Степовые. Взяв за основу историю трагической любви декабриста, писатель мастерски воссоздал внутренний мир одного из самых светлых людей русского освободительного движения, показав его благородство, самоотверженность, которые определили и его поведение во время восстания и следствия. И естественно было для Пущина перед смертью вспомнить именно Н. Бестужева и рассказать о нем.

Что же дало право И. Зильберштейну намеренно исказить смысл главы о Н. Бестужеве и, пользуясь этим, обвинить автора повести в сомнительных «новациях»?

3. На каком основании И. Зильберштейн повторяет замечательное «открытие» А. Мальгина относительно того, что «Пущин никогда не встречался с Н. Н. Ланской»? Опытный архивист И. Зильберштейн не может не знать, что отсутствие сведений о событии еще не означает, что события не было. Мы не знаем – встречался Пущин с Н. Н. Ланской или нет. А потому автор художественного произведения вправе заполнить пробел своим воображением, потому что встреча эта могла состояться.

4. Откуда известно И. Зильберштейну, что Пущин не мог сказать тех слов о Наталье Николаевне, которые он говорит в повести? Откуда ему известен истинный образ мыслей Пущина по этому вопросу?

5. На каком основании И. Зильберштейн, грубо вульгаризируя мысль Н. Эйдельмана о настроениях Пушкина последних месяцев жизни, обвиняет писателя в том, что он солидаризируется с известной фразой Н. И. Павлищева: «Он искал смерти, умер бы с радостью…»? У Н. Эйдельмана сказано следующее: «…В прямое самоубийство я не верю, все же семейство, жена, четверо малюток, но отчаянный вызов, искушение судьбы – это было» (с. 327). Разве это одно и то же?

Если И. Зильберштейн считает, что Пушкин перед последней дуэлью находился в состоянии полного душевного равновесия и бодро смотрел в будущее (чему противоречит все, что мы знаем об этом периоде жизни поэта), то как он объяснит – хотя бы! – три вызова (Соллогубу, Хлюстину, Репнину), которые Пушкин послал в период, предшествующий роковой дуэли?

Я уж не говорю о постоянных подтасовках, которые совершает И. Зильберштейн, буквально приписывая Н. Эйдельману мысли его героя. Идя по этому пути, можно зайти очень далеко.

6. Почему И. Зильберштейн считает скабрезностью фразу: «Дельвиг тютькается с младой женой»? По толковому словарю Ожегова слово «тютькаться» означает всего-навсего «проявлять излишнюю, преувеличенную, ненужную заботливость».

7. На каком основании И. Зильберштейн обвиняет Н. Эйдельмана в присвоении открытия украинской исследовательницы С. К. Кравченко?

И. Зильберштейн предусмотрительно не сообщает читателю – где и когда опубликован был очерк Н. Эйдельмана. Но сам-то он читал очерк и прекрасно знает – с первых строк Н. Эйдельман дает понять, что открытие сделано не им. А перед наиболее значительным текстом прямо ссылается на публикацию «украинских ученых». Для популярного очерка этого вполне достаточно, и уж во всяком случае – тут и речи нет ни о каком плагиате.

И еще – зачем понадобилось И. Зильберштейну в статье о книге 1982 года вспоминать очерк на совершенно другую тему, опубликованный в «Комсомольской правде» 6 января 1974 года?

Пристало ли И. Зильберштейну после этого вести разговоры о литературной этике?

8. На каком основании И. Зильберштейн утверждает, что литературная деятельность Н. Эйдельмана началась с повести о доисторическом человеке, в то время как началась она с фундаментальных работ о Герцене и его сподвижниках?

9. На каком основании И. Зильберштейн утверждает, что книга «Грань веков» рассказывает об интимной жизни «особ императорской фамилии», в то время как это серьезное исследование идеологии русского общества на разных его уровнях в конце XVIII – начале XIX века?

Почему автор статьи считает себя вправе откровенно обманывать читателя, а газета предоставляет ему эту возможность?

10. Почему И. Зильберштейн, претендуя на всеобъемлющую оценку повести «Большой Жанно», базируется на нескольких второстепенных эпизодах и совершенно обходит главное в книге – революционную деятельность героя, события 14 декабря, взаимоотношения героя с Пушкиным, то есть все, ради чего и была написана книга? Пользуясь этим нехитрым приемом, можно легко опорочить любой исторический роман, в котором есть хотя бы десяток неудачных страниц. Но разве это можно считать нормой для добросовестной критики?

11. Наконец, где был отдел проверки, когда автор статьи, введя в заблуждение редакцию, громоздил подтасовку на подтасовку, стремясь скомпрометировать крупного историка и талантливого писателя?

Я не претендую, многоуважаемый Федор Аркадьевич, на публикацию этого письма, но хотел бы получить ответы на вопросы, весьма меня волнующие. Ведь если статья А. Мальгина вполне безобидна и даже умиляет своей методологической невинностью, то произведение И. Зильберштейна уникально по своей грубости, бездоказательности и недобросовестности и потому очень опасно как прецедент.

С уважением – Я. Гордин

Яков Аркадьевич Гордин (род. 1935) – литературный критик и писатель, прославился в 1970‐е как исторический романист; родился в Ленинграде, по окончании средней школы (1954) и службы в армии поступил в 1957‐м на филологический факультет ЛГУ (после второго курса перевелся на заочное отделение, на четвертом курсе бросил); увлекся поэзией, работал геофизиком в экспедициях НИИ геологии Арктики; в 1960‐е заявил о себе как писатель и с того времени жил литературным творчеством, член Союза писателей СССР, друг и единомышленник Н. Я. Эйдельмана.

26. Письмо Е. Гусевой (Москва) в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

Здравствуйте, уважаемые товарищи!

«Литературка» – газета для меня любопытная и даже более, чем 8 последних полос, меня интересуют первые полосы. Нельзя сказать, чтобы меня интриговали, захватывали дискуссии, ведущиеся на этих самых страницах. Но иногда чувство удовлетворения бывает сильнее, скажем, удивления тому, зачем вообще затевается разговор ради разговора (я из тех скептиков, которые считают, что беллетристика нынче скучна и уныла, – и что толку, если первый, второй и так далее критик скажет об этом, пусть даже смело и громко). Но, собственно говоря, речь пойдет не совсем об этом, да и не ради высказывания собственных мнений на предмет современного состояния как беллетристики, так и критики решилась я на монолог…

Я помню, как обрывалось и ухало в бездну сердце, когда я в литературно-художественных журналах, сборниках критических статей начала 20‐х годов читала рецензии о творчестве Есенина. Меркло в глазах и становилось плохо (семинарский доклад и курсовая работа о разных моментах творческой биографии Есенина на моем студенческом счету; кончила я в 1980 году Московский государственный историко-архивный институт по специальности «историко-архивоведение»). Кажется, на всю жизнь у меня теперь остался физиологический рефлекс на критику подобного качества. Во всяком случае, если начинает темнеть в глазах и как-то очень неприятно шуметь в голове, я говорю себе, что это сигнал тревоги. Он все-таки включается, пусть не очень часто. Но вот сейчас тот самый нечастый момент, когда налицо все симптомы. Причина? Ответная статья И. С. Зильберштейна «Подмена сути!» на статью Н. Я. Эйдельмана «Подмена жанра» на странице 4 номера 2 газеты. Очень дурной тон избран для данной статьи И. С. Зильберштейном (вообще говоря, я позволю себе усомниться в абсолютном авторстве И. С. З.; он человек старый, если не сказать престарелый, что в принципе, может быть, и вовсе не так существенно – ведь В. Б. Шкловский до сир пор великолепен, хоть и немощен! – но дело все в том, что для определенного круга людей совсем не секрет, что И. С. З. его возраст не всегда позволяет высказывать здравые вещи, что очень многие акценты в его восприятии не соответствуют истинному положению вещей и т. д.)[597]. Критика – она, конечно, всем не мед, однако, как известно, существует критика и критиканство, даже если оно рядится в одежды единственно возможной критики, обличающей все пороки, попутно тыкание носом в очевидные истины. Критика приемлема только тогда, когда в высказывании мнения, противоположного тому, что неприемлемо (а потому и критикуемо), обнаруживается знакомство с предметом, когда же и текст, и подтекст критического замечания имеют своей целью публично указать на небезупречность критикуемого с точки зрения этики… (утрачена строка текста сверху листа. – П. Д.) критик слишком много на себя берет. Вообще, такое впечатление, что эта несчастная книжка Натана Яковлевича Эйдельмана просто явилась долгожданным предлогом, чтобы оптом рассчитаться с ним за все. Я знаю, как невероятно раздражает многих из его ученых собратьев его дар легкого, изящного (и скорого!) писания, когда даже его научные работы не сводят скулы зевотой, а доставляют удовольствие. Я представляю, как все эти бездарные завистники возрадовались по прочтении статьи Зильберштейна и сказали: «Так ему, только давно уже надо было…»

Разумеется, я прочла «Большого Жанно». Не потому, что интересуюсь серией ПР, а потому, что слежу за работами Натана Яковлевича. Особо сложной гаммы чувств при чтении за собой не наблюдала (историей движения декабристов интересуюсь давно), хотя отличала и удачи, и промахи (пожалуй, эпизод с «дамским Декамероном» всего более неудачен, хотя после альбома «Женщины в жизни Пушкина»[598] – так, кажется, – особо неблагоприятным не показался, во всяком случае, он просто теряется, перебивается, и уж тень-то неужто на Пушкина бросает?). Книга как книга. Не самая лучшая, но и не такая, чтобы раздражаться подобной уничижительной рецензией. Зачем раздел «Любовь Николая Бестужева»? Такой прекрасный раздел, на такой светлой ноте! Ничего об Иване Ивановиче Пущине там не узнаем? А как же быть с тем, что просят иногда назвать своих друзей, чтобы лучше понять и узнать нас? Кажется, И. С. З. больше всего раздражает то, что Эйдельман не сделал соответствующую сноску, но в художественной литературе это делать не принято. Кстати, в своих исторических романах О. Д. Форш так активно пользовалась мемуарными источниками и историческими сочинениями, однако обошлось. Если вспоминать дальше, то можно задать следующий вопрос: а зачем в романе «Радищев» О. Д. Форш рассказывает не только о любовных отношениях Екатерины и Потемкина, но и присовокупляет, что Потемкин был любовником трех своих родных племянниц, а Екатерина со временем потеряла не только меру в своих утехах, но и вкус (если говорить о девальвации родовитости ее любовников)? Это поражает? По-моему, все-таки не это. Форш пробует объяснить, почему Екатерина выбирает для себя такой циничный, неженский путь. И все-таки при чем же здесь Радищев? (Относительно несостоявшейся публикации писем Екатерины и Потемкина могу сказать, что иногда сокрытие самой неприглядной истины может обходиться дороже, чем знание этой истины – во всяком случае, даже при отсутствии публикации, не раз слышала бытующие полуцензурные соображения на сей предмет; а Потемкина Екатерина как раз любила, хотя бы так, как она вообще способна была любить и т. д. К слову – как будто бы инициатором издания «Литературного наследства» был все-таки А. М. Горький, а не И. С. Зильберштейн.)

О возможных соображениях И. И. Пущина по поводу женитьбы Пушкина Эйдельман скорее прав, чем не прав. Иван Иванович слишком хорошо знал Пушкина (ведь был же он уверен, что только его отсутствие привело к роковой развязке). Да и что было единственным ощутимым результатом этого брака? Гибель Пушкина.

К Наталье Николаевне.

Иван Иванович волен был смотреть через призму этого неутешительного исхода. Спорить о роли Натальи Николаевны в этой трагедии можно бесконечно, можно оправдывать ее или защищать, то отчего бы не взыскать за открытое пренебрежение к ней Анны Андреевны Ахматовой или Марины Ивановны Цветаевой. Отчего взыскивать надо непременно с Эйдельмана? Пушкин у каждого свой – и вряд ли это подсудно И. С. Зильберштейну.

Что касается «Грани веков», то увидеть в этой достаточно объемной книжке исключительно проблемы интимной жизни Павла (кроме всем известной лестницы в Михайловском замке, ведшей из спальни Павла I в спальню Нелидовой, кажется, и нет ничего более), то ведь это, знаете, как смотреть…

Во всех – больших и малых – работах Н. Я. Эйдельмана так ощутима горечь невосполнимых для историка утрат – рукописи, к несчастью, и горят, и теряются в хранилищах, и бесследно исчезают. Н. Я. Эйдельман много работает в архивах, дотошно, кропотливо, ко многим своим находкам идет годы. И вот бывает так (каждому архивисту это известно), что когда никак не находится нужный документ (о котором к тому же знаешь, что он был), то хочется воссоздать, реконструировать (даже сочинить) его самому. Соблазн велик, особенно если человек хоть немного литературно одарен. Для научной работы этот путь невозможен, но ведь остается еще литература, где в рамках заданной ситуации (истории в нашем случае, но не вообще, не из учебников, а где живут, любят, ошибаются, прозревают люди) можно «написать» дневник хотя бы за И. И. Пущина (Эйдельман был бы бесконечно рад, если когда-нибудь где-нибудь этот дневник отыскался).

Странно, что «Литературка», печатавшая статьи Н. Я. Эйдельмана (и ничуть от этого не проигравшая!), позволила себе такой (не выпад даже) пассаж. Слово «полемика» ничего не упрощает. Во всяком случае, я была бы рада, если бы разговор все-таки вернулся в русло историко-литературных проблем, а не дошел до точки кипения в вопросе о выяснении степени этичности как Эйдельмана, так и Зильберштейна. Никогда не задумывалась над вопросом, как после подобных выступлений ЛГ складывается общественное мнение вокруг тех, кому «влетело», но за Эйдельмана есть основание тревожиться – он достаточно независим, а недруги этого не прощают. К тому же он пока всего только кандидат наук, что не упустил случая в своей страшно этичной манере заметить И. С. Зильберштейн. Профессор, отчитывающий кандидата! – как некрасиво…

Ночные мои заметки не совсем складны, но править – дело безнадежное, если рассчитывать на доставку моего письма в редакцию ЛГ, просто не отправлю…

Может быть, дело еще в том, что И. С. З. – литературовед (т. е. человек, ничего не создающий, но живущий с пресловутой критики и бездарных комплиментов; впрочем, каюсь, это несправедливо – ни по отношению к Зильберштейну, ни тем более к литературоведению, ни даже к критике), а Н. Я. Э. – историк, и историк пишущий, и некоторые понятия у них все-таки разнятся, а ведь известное дело, что прежде, чем спорить, уточняют понятия. Во всяком случае, интерпретация понятия «вторая реальность» у историков и литературоведов разная…

Гусева Елена

25 л.

P. S.

О Якове Ростовцеве. И. С. З. полагает, что человек этот заслуживает 4–5 строк, а не 26 страниц. Не знаю, как с точки зрения математических выкладок (великолепно, наверное), но в доносе Якова Ростовцева царю было названо имя И. И. Пущина (независимо от степени их личного знакомства) – и тем самым Ростовцев все-таки поставил себя в определенные отношения с каждым из декабристов, поименованным в его доносе. И с него спрос исторический за каждого из них. Н. Я. Эйдельман это понимает, потому что чувствует историю сердцем, для И. С. З. – это лишний повод сделать очередной глубокомысленный вывод о том, что Эйдельман поторопился использовать не к месту накопленный им материал. Движение декабристов дает так много примеров разнообразных человеческих судеб, что ограничиться рассказом об одной судьбе (в данном случае И. И. Пущина) трудно, кого-либо предпочесть тоже трудно, и если выбирается определенный круг действующих лиц (именно этот, а не другой), то, вероятно, автору виднее. Ведь на этом материале Н. Я. Эйдельман размышляет о благородстве и подлости (ведь Ростовцев не Шервуд, Бошняк или Майборода; он сам рассказал декабристам, что предуведомил Николая, он был готов к смерти от их рук – и все-таки, все-таки это предательство, которое не искуплено годами душевных терзаний в чине генерал-адъютанта)…

И почему никто из критиков не заметил интересную часть в этой книжке, ту, где словами И. И. Пущина историк скрупулезно разбирает ход восстания на Сенатской площади и делает захватывающий дух вывод, что при стечении обстоятельств, над которыми восставшие не потеряли бы контроль, победа была возможна. Мы из школьных учебников еще помним фразу о том, что победить декабристы не могли. И с точки зрения школьных учебников оценивали декабристов как сумасбродных рыцарей. И вот предлагается новый взгляд – нет, они знали, что делали, они могли достичь свои цели (не приписываю первое высказывание этого взгляда Эйдельману, в ряде последних исторических работ этот взгляд присутствует, хотя и не формулируется; но в художественном плане Эйдельман, видимо, первый). И – об этом ни слова. Это осталось незамеченным. Где объективность критики? И чем не доказательство того, что И. С. З. (или кто-то под прикрытием его известной фамилии) пытался просто подмочить репутацию Эйдельмана? Сколько новых лиц глянуло на нас со страниц работ Натана Яковлевича, сколько новых голосов зазвучало! Дубельт, Липранди, М. Лунин, C. Муравьев-Апостол, перечисление фамилий можно было бы продолжить, если бы это могло послужить аргументом противоположной стороне (в чем я сомневаюсь). У нас много историков, но мало таких, которые бы всерьез и без амбиций занимались популяризацией исторических знаний (лично я могу сейчас припомнить только Д. С. Лихачева, В. Л. Янина, Р. Г. Скрынникова), и на этом фоне выпад против Н. Я. Эйдельмана наводит на слишком грустные мысли… Впрочем, В. Пикуль (речь сейчас не о нем конкретно) от известного скандала вокруг романа «У последней черты» вряд ли что-то потерял (уж, во всяком случае, не популярность), однако там и случай был все-таки другой, и мера оценок была другой (много было справедливого), а в данном же случае из критики конкретной книги получился некрасивый наскок на автора этой книги…

Елена Гусева (род. 1958) – выпускница факультета архивного дела Историко-архивного института (1980).

27. Письмо Т. Е. Жесько (Московская обл.) в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

Уважаемые товарищи!

Я прочла в ЛГ статьи «Разрушение жанра», «Подмена жанра», «Подмена сути!». И, конечно, «Большой Жанно» Эйдельмана тоже прочла.

Мы учились в те годы, когда истории в школе не проходили, была лишь история партии и предшествующее ей революционное движение в России (декабристы, народники, пролетарии). Все без привязки к историческим личностям и вообще к эпохе. Все сведения об исторических событиях мы (кого интересовало) черпали из исторических романов. Поэтому свято верили, что если в романе реальное историческое лицо, тогда все биографические сведения верны. Конечно, мы понимали, что разговор Пушкина с Пущиным, или что сказала Натали Пушкина в ответ на комплимент царя – все это домыслы писателя. Но если он писал, что такого-то числа был бал во дворце, то мы были уверены – бал был, ведь писатель опирался на документы.

Другое дело бал у вымышленных героев, пусть даже являющихся прототипами кого-то. Но если точно известно (по документам), что, например, Пушкин такого числа приехал в Михайловское, то зачем что-то менять и путать!! Тем более что требования к автору «Семьи Горбатовых»[599] – одно, а к пушкинисту Эйдельману – другое.

Но И. Зильберштейн, критикуя Эйдельмана, впал, мне думается, в другую, к сожалению, очень распространенную, крайность. Я не за то, чтоб смаковать, разбирая грязное белье великого человека. Но почему-то у них принято: если это Пушкин (Маяковский, Лермонтов и пр., и пр.), то у него уже не может быть некрасивых (мягко говоря!) поступков, мелких мыслишек. Почему? Они все люди, наделенные огромным дарованием в той или иной области, но они не ангелы. Ведь если почитать в учебниках, то, заменив дату рождения и фамилию, можно говорить почти о любом. А они были все такие разные, со своими слабостями, недостатками и даже пороками. Не надо их (недостатки) выпячивать, но и закрывать их фиговым листочком тоже не стоит.

Неужели то, что мы (не из романов) знаем о Байроне, О. Уайльде или Чайковском, хотя бы на йоту умаляет наше преклонение перед их талантом? Думаю, что нет.

Каждый великий человек – очень сложное, многоплановое явление, к которому нельзя подходить с наивным «что такое хорошо и что такое плохо».

С уважением,

Жесько

Татьяна Ефимовна Жесько (урожд. Фомина; 1915–?) родилась в Москве в семье железнодорожного инженера, после Октябрьской революции семья обосновалась в подмосковной Малаховке, где отец был первый раз арестован, а она по окончании в 1931‐м школы-семилетки, поступила на курсы книжной торговли и устроилась продавцом в букинистический магазин на Пушкинской площади. В 1939‐м, получив рабочий стаж, поступила в Московский институт химического машиностроения, по окончании работала инженером химического производства до 1949-го, получила инвалидность (кардиология); в 1951‐м ее отец арестован во второй раз. В 1958‐м вышла замуж за Е. Ф. Жесько, вернувшегося из лагерей политзаключенного, с 1959‐го по 1980‐й работала старшим библиотекарем в Малаховской библиотеке; в конце 1970‐х оказалась в числе инициаторов создания в Малаховке народного (краеведческого) музея, куда передала и свои воспоминания (см.: Давыдова Д. В. К 105-летию со дня рождения Татьяны Ефимовны Жесько: Из истории Малаховского музея [Электронный ресурс]. URL: https://zen.yandex.ru/id/5fbfba9608bac754f39bf00e).

28. Письмо З. М. Каневского (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 21 января 1984

В редакцию «Литературной газеты»

копии: в Секретариат Союза писателей

и в Политиздат

В ЛГ № 38 за 1983 г. подверглась критике книга Н. Я. Эйдельмана «Большой Жанно» (из серии «Пламенные революционеры»). Неискушенный читатель мог бы подумать так: многоопытный критик Мальгин отчитывал некоего Эйдельмана. К счастью, самый широкий читатель за последние два десятилетия хорошо узнал имя писателя и историка Эйдельмана, имя же критика Мальгина по-настоящему услыхал впервые как имя человека, подвергшего разносной критике и Эйдельмана, и целый жанр.

ЛГ потребовалось несколько месяцев, прежде чем под рубрикой «Полемика» появился ответ Эйдельмана (в № 2 за 1984 г.). Ответ исчерпывающий, убедительный и – это необходимо подчеркнуть особо – предельно корректный и очень достойный по тону. Однако в том же номере газеты напечатано то, что редакция сочла возможным назвать комментарием «одного из старейших советских литературоведов И. С. Зильберштейна». (Замечу, что Н. Я. Эйдельман не удостоился ни одного эпитета…) Самый факт такой «полемики» вызывает, по меньшей мере, удивление: критикуемому автору не дали возможности ответить на поступающие в редакцию отклики и, судя по всему, даже не показали комментарий Зильберштейна!

Признаться, давно не читал ничего подобного, ни по сути, ни по форме. Зильберштейн, так же как и Мальгин, делает вид, будто ведать не ведает, что Эйдельман – автор полутора десятков капитальных книг и нескольких киносценариев, что он один из самых ярких и интересных наших исследователей (в одном месте Зильберштейн снисходительно называет его кандидатом исторических наук), что он замечательный знаток Пушкина и декабристов, Павла I и Герцена, что кроме художественных произведений (назовем беллетризованными биографиями, а их в свое время писали такие выдающиеся авторы, как Стефан Цвейг, Алексей Толстой, Юрий Тынянов) он создал ряд строго документальных книг, каждая из которых вызывала интерес у специалистов. Всё это критики ловко оставляют «за кадром», отделываясь невнятными впечатлениями от работ Эйдельмана и ведя огонь по «Большому Жанно».

Впрочем, нет. Зильберштейн столь же резко, сколь и неправедно, походя, нападает и на книгу «Грань веков». Как же нужно, выражаясь словами одного из героев роммовского фильма «Тринадцать», «невозлюбить» Эйдельмана, чтобы назвать эту книгу-исследование книгой «О Павле I и его убийстве»! Как ухитрился «старейший литературовед» увидеть в этом глубоко научном, страстно написанном труде лишь Павла и его убийц, не заметив главного – «грани веков», эпохи, России и не только России?! Заглянул бы хотя бы за обложку – там ведь крупно напечатанный подзаголовок: «Политическая борьба в России»…

Мне, человеку, пишущему об истории освоения Арктики, о людях Севера, вот уже почти четверть века доставляет огромное наслаждение читать исторические произведения Эйдельмана (в которых для меня, специалиста по истории и географии полярных стран, всегда находится немало поучительного), слушать его публичные выступления. И всегда казалось: какой прекрасный сплав научного мышления, писательской одаренности, таланта истинного просветителя, так много знающего, столь много дающего! У меня создалось прочное впечатление: все мы, счастливые обладатели его книг, слушатели-зрители в переполненных аудиториях, единодушны в подобной оценке, да что говорить – до сих пор все без исключения критики были предельно доброжелательны к Эйдельману, чаще всего – восторженны. До сих пор… Сегодня же с обвинениями во всех смертных грехах на него обрушился Зильберштейн.

С какими средствами? – Одновременно с жалкими и зловещими. Жалкими, потому что писатель и историк Эйдельман не нуждается в защите, и любой, настаиваю, любой непредвзятый читатель «Большого Жанно» (а мое личное мнение таково: это блестящее произведение, стоящее в одном ряду с «Луниным» и «Апостолом Сергеем») не найдет здесь ни единого недостатка, старательно приписываемого критиком автору (это вовсе не означает, что в книге нет каких-то недостатков, неточностей или упущений – речь сейчас идет о ложных обвинениях Зильберштейна, и только. Именно об этом спокойно и веско Н. Я. Эйдельман рассказал многочисленной аудитории в ЦДЛ 19 января с. г., аргументированно отбив все наскоки, точнее – наветы критика. Увы, пока лишь устно).

Конечно, если сладострастно обследовать глагол «тютькаться» (а он вполне невинен и означает «нежиться, ластиться») и на этом основании упрекать автора в пристрастии к скабрезностям – тут можно уйти далеко. При этом можно, нимало не смущаясь нарушением научной и всякой прочей этики, оскорбительно назвать «Большого Жанно» «пробегом по всей жизни декабриста», напрочь забыв, а вернее тщательно не замечая, что это книга о Пущине и Пушкине, о декабристах и восстании, о каторге и воле, о любви, благородстве и предательстве. Делая вид, будто ничего этого в книге нет, комментатор начинает громить несуществующие скабрезности и померещившиеся ему фактические неточности. О фактах, о праве автора строить художественное произведение по законам давно и прочно существующего жанра Эйдельман убедительно высказался в ответе Мальгину (и 19 января в ЦДЛ). Очевидно, на эту тему можно спорить и спорить, а сам Эйдельман отнюдь не настаивает на том, что изрекает истину в последней инстанции. Но речь ведь идет не о споре, но о «полемике», о методике, взятой на вооружение критиком Зильберштейном.

Именно это зловещее слово, «вооружение», приходит на ум, когда читаешь Зильберштейна. Грозное, недоброе средство – критик обвиняет Эйдельмана не только в ошибках, но и в плагиате, хотя самого этого слова и не произнести вслух. Расчет, вероятно, таков: «Литературную газету» читают люди самые разные, глубоко знать произведение Эйдельмана, любить и уважать их автора они вовсе не обязаны, а стоит намекнуть на его профессиональную непорядочность, реакция будет соответствующая – у нас обычно остро реагируют на подлость!

До сих пор никто не обращал подобного упрека человеку, который является первооткрывателем множества историко-литературных документов. Теперь обвинение брошено. И что же? – А вот что. Лишая Эйдельмана права на немедленный печатный ответ Зильберштейну, редакция «Литературной газеты» вольно или невольно лишает его права на доброе имя, любые устные объяснения, пусть при единодушной поддержке зала, не в счет…

Хочу сказать со всей определенностью: газета оказалась явно не на высоте, предоставив страницы недобросовестному критику и, как показывают факты, не проверив с достаточной тщательностью обвинения в адрес Эйдельмана. Напрашивается естественный вопрос: может ли писатель, любой писатель, именитый или начинающий, быть спокоен за свою судьбу, если в любое мгновение со страниц писательской газеты на него может обрушиться шквал предвзятости и клеветы, а ему не будет дано законное право защищаться? Подумали ли те, от кого зависят подобные «полемические» публикации, о чести писателя, о его творческом да и просто житейском будущем?!

Несомненно одно: объявленная газетой «полемика» ни в коем случае не должна завершиться комментариями И. С. Зильберштейна. Честно говоря, для начала было бы благородно принести Натану Яковлевичу Эйдельману извинения хотя бы за недопустимый тон Ильи Самуиловича Зильберштейна, поскольку сам он вряд ли когда-нибудь это сделает…

(Судя по всему, редакция и сама понимает, что «полемика» так не ведется. Свидетельство тому – статья А. Смирнова в номере от 17 января, написанная в совершенно ином тоне на аналогическую тему.)

Зиновий Михайлович Каневский, почетный полярник,

член Союза писателей СССР, действительный член

Географического общества Союза ССР

21 января 1984 г.

Зиновий Михайлович Каневский (1932–1996) родился в Москве, безуспешно пытался поступить на филологический, но в итоге окончил географический факультет Московского университета (1955), гляциолог по специальности, распределен в систему Главсевморпути, участник зимовок в Арктике. В 1959‐м в составе экспедиции Института географии АН СССР на Новой Земле попал в сильную пургу, чудом выжил, был сильно обморожен, вывезен в Москву, в результате операции лишился обеих рук (ниже локтей) и пальцев ног. Пытаясь вернуться к полноценной жизни, он не только стал одним из деятельных сотрудников Полярной комиссии Географического общества, но и занялся журналистикой, начав с переводов для журнала «Вокруг света», где публиковал также и свои небольшие статьи. Благодаря Н. Я. Эйдельману, который оценил его литературные способности, он вошел в круг авторов журнала «Знание – сила», где впоследствии было напечатано более полусотни его научно-популярных статей. Избрав своей тематикой исследование Арктики и биографии известных исследователей полярных стран, в 1975‐м он начал печататься в журнале «Природа», стал членом Союза писателей (1979), написал полтора десятка книг.

29. Письмо М. Г. Качурина (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты», 22 января 1984

В редакцию «Литературной газеты»

(отдел литературы)

Три десятилетия я считаю «Литературную газету» своим собеседником, советчиком и другом. Но лишь второй раз решаюсь обратиться с письмом в редакцию, полагая, подобно персонажу одного из рассказов В. Голявкина, что это «крайний случай».

Первый такой случай был, когда газета выступила в защиту прекрасного человека, несправедливо оскорбленного. А я знал его с юности, с Ленинградского фронта. И мне очень хотелось сказать газете спасибо и предложить, если нужно, свою помощь.

Второй случай… Может, он покажется и не крайним, но меня он сильно встревожил. Я имею в виду только что завершившуюся полемику вокруг книг Н. Эйдельмана и О. Михайлова (ЛГ 11 и 18 января 1984 г.).

В полемике высказаны интересные суждения – например, о соотношении исторической достоверности и художественного вымысла в историко-биографическом повествовании. Прозвучали и верные критические замечания по поводу фактических ошибок в «Генерале Ермолове» и неудачной попытки передать размышления «Большого Жанно» о роли Натальи Николаевны в жизни и смерти Пушкина.

Но были произнесены и другие упреки в адрес авторов книг: нарушение научной этики, заимствование чужих текстов, присвоение – то ли намеренное, то ли нечаянное – чужого открытия… Такие обвинения по всем законам – научным и юридическим, божеским и человеческим – полагается строго доказывать. Однако доказательства выглядят довольно шаткими или вовсе неубедительными.

С. Кравченко нашла ценные документы и опубликовала их в научном журнале; Н. Эйдельман три года спустя перепечатал находку в какой-то московской газете, не упомянув имени первооткрывателя; еще через восемь-девять лет научное издание приписало находку Эйдельману.

Странная история или странно изложенная… Если исследователь находит и публикует тексты и они становятся достоянием науки, то их дальнейшая перепечатка и цитация в популярных изданиях очень часто обходится без каких-либо ссылок. И если издатели сборника «Пушкин. Исследования и материалы» допустили ошибку, повинен ли в ней Эйдельман?

Не более доказательно говорится и о заимствованиях. Н. Эйдельман «дословно использовал» материалы, ранее опубликованные И. Зильберштейном. У О. Михайлова – «скрытые цитаты» из «Записок» А. Ермолова и Д. Давыдова, почти дословно взятые тексты еще из нескольких книг.

Но все-таки – о каких заимствованиях идет речь? В художественных произведениях на исторические темы обнаружено или можно обнаружить великое множество буквальных или переработанных текстов из разных книг без ссылок на источники. Воспоминания и письма героев повествования, их современников, документы, произведения научные и художественные – все идет в дело и в талантливых руках становится материалом для создания оригинального, целостного произведения.

Я, разумеется, никого не собираюсь «ставить на одну доску»… Но кому придет в голову, например, укорять автора «Бориса Годунова» за использование «Истории государства Российского»? Или автора «Кюхли» – за «скрытые цитаты» из записок Пущина о Пушкине? Или обвинять автора «Петра Первого» в заимствованиях из «Марсовой книги», из книги И. Забелина «Домашний быт русских царей»?

Надо бы как-то отчетливее отделять допустимые и обычные использования источников от недопустимых, неэтичных.

Научная этика – вещь прекрасная и необходимая. Но разве она не требуется, когда человека укоряют – легко сказать! – за присвоение чужого достояния?

Однако дело и этим не ограничивается. Полемика о «Большом Жанно» переходит в краткий обзор всей литературной деятельности автора. Тут выясняется, что он, правда, выпустил несколько вполне добротных книг, но теперь пристрастился «ко всякого рода скабрезностям», распространяет «чудовищное утверждение» о Пушкине, его внимание «все более поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии…».

Для непредубежденного читателя, знающего книги Н. Эйдельмана, все это – обидная, оскорбительная напраслина. Конечно, работа Эйдельмана заслуживает критики, как и всякая иная. Но, несомненно, и уважительного отношения, и справедливости, и благодарности.

Я много лет работаю со школьной и студенческой молодежью, с учителями. Я знаю, с каким большим и все растущим интересом воспринимаются книги Эйдельмана – о Пушкине, Герцене, Лунине, декабристах, общественной мысли и освободительном движении XVIII–XIX вв. Интерес этот не имеет ничего общего с сенсационной популярностью некоторых будто бы исторических повестей и романов. Книги Эйдельмана любят за единство научной точности, увлекательности, нравственной устремленности. Они учат доброму: воспитывают «историческую память», гордость за историю своей страны.

Кстати, и книгу «Большой Жанно», где есть неудачные страницы, нельзя оценивать только по этим страницам: она создает сильный и привлекательный образ Пущина, образ его поколения, образ времени, которое не должно уходить из нашей памяти.

А какую вспышку интереса к личности, творчеству, великой «Истории…» Карамзина вызвала только что опубликованная книга «Последний летописец»!

В заключение письма – одна читательская просьба к своей газете: вы столько раз выручали людей из тяжких обстоятельств, распутывали сложнейшие дела – найдите, пожалуйста, возможность устранить «издержки» этой полемики. Может быть, не продолжая ее, организовать обсуждение проблем научно-художественного повествования, поднятых газетой, и дать слово многим специалистам, включая участников полемики (что-нибудь вроде круглого стола)? Эти проблемы сегодня очень важны. Литература, соединяющая научное исследование и художественное творчество, стремительно растет, читают ее сотни миллионов, особенно – молодежь. Просто необходимо разобраться в специфике этой литературы.

С глубоким уважением,

М. Г. Качурин

22 января 1984 г.

Марк Григорьевич Качурин (1923–2006) родился в Вологде, в 1940‐м поступил на филологический факультет ЛГУ, участник войны, в 1946‐м демобилизован, в 1950‐м окончил университет; работал в школе учителем русского языка и литературы, выбрал направлением деятельности методику преподавания литературы, автор учебников и хрестоматий; с 1958‐го по 1969-го – директор Ленинградского областного института усовершенствования учителей, затем сотрудник ЛГПИ им. Герцена, кандидат педагогических наук (1969; тема – «Вопросы анализа художественного текста на уроках литературы в восьмых – девятых классах»), доктор педагогических наук (1976; тема – «Системность литературного образования в школе (На материале изучения русской классической литературы)»), профессор ЛГПИ; в 1999‐м эмигрировал в США.

М. Г. Качурин, друг и однокурсник Ю. М. Лотмана, в эпоху идеологических кампаний 1940‐х годов наблюдал погромные заседания на филологическом факультете, четко понимал не только, что такое травля, но и каковы могут быть ее последствия для жертв. В своем поколении студентов филологического факультета он остался известен стихотворением, сочиненным в память героизма Н. И. Мордовченко – едва ли не единственного профессора, который позволит себе подвергнуть с кафедры сомнению абсурдные обвинения, которые были предъявлены Г. А. Гуковскому (см.: Дружинин П. А. Идеология и филология: Ленинград, 1940‐е годы: Документальное исследование: В 2 т. М.: «Новое литературное обозрение», 2012. Т. 2. С. 377–378).

Упоминаемый рассказ В. В. Голявкина (1929–2001) – «Был не крайний случай», в свое время общеизвестный, входит в антологии детского чтения до сих пор. Относительно упоминаемого М. Г. Качуриным первого письма в «Литгазету» и побудивших к его написанию обстоятельств мы не смогли найти никаких сведений.

30. Письмо М. Я. Кильберга (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

Уважаемая редакция «Литературной газеты»!

Никогда раньше не писал писем в газеты, а на сей раз не смог удержаться. В последнем номере Вашей газеты прочитал разгромную критическую статью тов. И. Зильберштейна «Подмена сути!», в которой он буквально разносит новую повесть советского историка – писателя Натана Яковлевича Эйдельмана «Большой Жанно». Причем разносит зло, не по делу, пользуясь недозволенными приемами. Мне кажется, что вообще критика должна быть доброжелательной и не должна ставить своей целью унижение и уничтожение критикуемого. Да и время разгромных и погромных критических статей, я полагаю, уже прошло. Такая критика кроме вреда ничего не приносит. Примером этого может служить критика телефильма «Паганини», который, несомненно, имеет больше достоинств, чем недостатков, и результатом которой, очевидно, явилось то, что фильм почти два года после премьеры не демонстрировался. Ну а то, что любое художественное произведение может быть раскритиковано, я усвоил еще со школы, когда познакомился с критикой Писарева романа «Евгений Онегин». Да и многие в то время не могли по достоинству оценить гениальное произведение поэта.

Я далек от того, чтобы ставить рядом такие разные произведения, как «Евгений Онегин» и «Большой Жанно», но согласиться со статей тов. И. Зильберштейна решительно не могу. Хочу высказать свои возражения, хотя они и могут показаться дилетантскими, поскольку я и не старейший, и не литературовед.

Около года тому назад я случайно купил книгу из серии П<ламенные> р<еволюционеры> неизвестного в то время для меня автора «Большой Жанно» (к настоящему моменту я прочитал почти все вышедшие в свет книги Натана Яковлевича). Эта книга меня настолько захватила и увлекла, я испытывал такое удовольствие, читая ее, какое очень давно не получал от книг; и дело, конечно, не в остросюжетности и не в «скабрезностях», а в самом духе этого произведения. На меня повеяло чем-то настоящим, искренним, неподдельным, близким мне по духу.

Не могу сказать, что последние годы я очень много читал, а исторические произведения после прочтения ряда книг сверхмодного Пикуля вообще старался избегать. Ведь одно дело, когда писатель измывается над вымышленными героями, и совсем другое дело, когда это происходит с реальными историческими личностями. В повести «Большой Жанно» все было по-другому. Чувствовалось сразу, что ее пишет настоящий историк и талантливый писатель, досконально знающий описываемый предмет, объективно оценивающий исторические факты, делая при этом очень интересные и неожиданные выводы (по крайней мере для меня), весьма деликатно относящийся к своим героям, искренне им сочувствующий и переживающий их промахи и недостатки. В этой повести, как и в других своих произведениях, Натан Яковлевич великолепно передает историческую атмосферу и дух того времени, тех событий, о которых он пишет. Читатель как бы погружается в иную историческую среду, начинает себя ощущать как бы участником, действующим лицом этих событий. В его книгах действуют живые люди, а не положительные и отрицательные герои («Ведь недостатки есть продолжение достоинств, и достоинства – продолжение недостатков»). Чувствуется, что все описываемое глубоко волнует самого автора («Почто мой друг, почто слеза катится»).

Воистину «горячие» книги. Только прочитав книги Эйдельмана, я почувствовал, каким уникальным и неповторимым явлением были в русской, да и не только в русской истории декабристы, какими необыкновенными они были людьми, и вообще какими интересным предметом может быть история.

Теперь о критике тов. И. Зильберштейна. Ну, во-первых, Пущин – литературный герой может и, наверное, должен отличаться от реального Пущина, так же как, например, Пугачев в «Капитанской дочке» отличается от реального Пугачева, а Петр I Алексея Толстого от реального Петра I. Во всяком случае образ, созданный Эйдельманом, вызывает глубокую симпатию, что уже, наверное, немало. И хотя реальный Пущин, возможно, и не был знаком с Ростовцевым, Пущин Эйдельмана вполне мог быть. Кроме того, почему не сообщить новые сведения о лицах, которые оказывали влияние на события, в которых непосредственно участвует главный герой, тем более что сведения эти очень интересные. Кроме того, на примере Ростовцева писатель показывает людей противоположного лагеря, людей непростых и довольно незаурядных, людей, которые пришли к власти после поражения восстания.

Непонятно, почему Зильберштейн сетует по поводу того, что Эйдельман включил в свою повесть рассказ о взаимоотношениях Л. И. Степовой и Н. Бестужева. Можно только радоваться, что исторические материалы, им открытые, нашли свое литературное воплощение. Нет ничего криминального в том, что Эйдельман рассказывает о людях, близких Пущину. Страницы о них не являются «чужеродными». А если вспомнить о том, какой душа-человек был Пущин, каким авторитетом он пользовался у декабристов, то вполне возможно, что Н. Бестужев и был предельно откровенен с ним. Первый друг Пушкина мог быть «бесценным» не только для Пушкина.

В конце концов не мог же Пущин Эйдельмана даже в своем мнимом дневнике написать, что историю Н. Бестужева он узнал от старейшего советского литературоведа И. Зильберштейна.

Такой же несущественной мне кажется критика страниц, посвященных Пушкину, ничего кощунственного я в них не нахожу. Не хочется разбирать всю критику не по делу тов. И. Зильберштейна, т. к. это, очевидно, сделают более компетентные люди. Хочется только напомнить критику, что Н. Я. Эйдельман начал свою литературную деятельность не с повести о доисторическом человеке, а с глубокого и очень серьезного исследователя «Тайные корреспонденты „Полярной звезды“». Этому же, насколько я знаю, и была посвящена его диссертация. А затем, выпустив ряд интереснейших добротных книг и журнальных статей, закончил также очень серьезным историческим исследованием «Грань веков», в котором его внимание отнюдь не поглощено описанием интимной жизни императорской фамилии (это чистейшей воды неправда, мне удалось прочесть эту интереснейшую книгу в читальном зале Публичной библиотеки).

Мне кажется, «Литературная газета» должна более внимательно проверять такие несерьезные заявления, даже если они и исходят от старейшего советского литературоведа, прежде чем печатать их на своих страницах. Непонятно также, почему тов. Зильберштейн больше года скрывал свое возмущение по поводу этого «скабрезного», по его мнению, произведения, выпущенного тиражом в 300 тыс. экземпляров. И, наверное, можно уже, например, выступить в печати и по поводу недавно переизданного романа Ю. Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара». Ведь, подходя к нему с мерками тов. Зильберштейна, от него можно камня на камне не оставить, или, может быть, тов. Зильберштейн уже высказывался в таком же духе о романе Тынянова лет пятьдесят тому назад. Со своей стороны могу только высказать сожаление, что старейший литературовед, автор такой «вполне добротной исследовательской работы „Художник декабрист Николай Бестужев“» на старости лет опустился до такой критики низкого пошиба и не направил свое возмущение по более правильному адресу, скажем, по адресу действительно «скабрезных» произведений В. Пикуля, выпущенных, к сожалению, громадными тиражами.

В заключение, уважаемая редакция, я хочу только пожелать, чтобы такого рода критика не отразилась пагубно на литературной деятельности Натана Яковлевича, потому что масса почитателей литературного таланта историка-писателя Н. Я. Эйдельмана с нетерпением ждут выхода в свет его новых книг.

Прошу также передать Натану Яковлевичу пожелания крепкого здоровья и новых успехов в его очень полезной литературно-исторической деятельности.

С уважением,

Кильберг М. Я.

Сведений об авторе письма установить не удалось.

Упоминаемая автором письма кинокартина – «Никколо Паганини» (1982, 4 серии, совместное производство киностудии «Ленфильм» и Болгарского телевидения, реж. Л. И. Менакер) по роману А. К. Виноградова «Осуждение Паганини». После премьеры в октябре 1982 года ленту не слишком продвигали на телеэкран, а год спустя, когда она участвовала в конкурсном показе на X Всесоюзном фестивале телевизионных фильмов (Алма-Ата, октябрь 1983-го), то ее единственную никакими лаврами не увенчали: «утешительным призом» стал диплом жюри исполнителю главной роли В. И. Мсряну с формулировкой «за успешный дебют в телефильме».

31. Письмо В. Б. Кобрина (Москва) И. С. Зильберштейну, 16 января 1984

Полемика или приговор?

(Открытое письмо И. С. Зильберштейну)

Глубокоуважаемый Илья Самойлович!

Мне всегда казалось, что непосредственное обращение к автору удобнее для полемики. К этой форме меня вынуждает также глубокое и искреннее уважение к Вашим большим и неоспоримым заслугам перед отечественной культурой. И как раз это уважение к маститому ученому усугубило то огорчение, которое я испытал, прочитав Вашу статью «Подмена сути!» в № 2 ЛГ.

Дело не в том, что Вам не нравится книга Н. Я. Эйдельмана «Большой Жанно», а мне, напротив, нравится. Прутковский проект «Введения единомыслия», к счастью, неосуществим, и каждый из нас имеет право на свое мнение, но только на мнение аргументированное. Вы же, к сожалению, высказываетесь, как мне кажется, слишком уж безапелляционно, берете на себя роль не оппонента, а судьи, выносящего приговор. Впрочем, и в судебном приговоре обязательна аргументация. Вы же, например, пишете: «Увлеченный своей идеей, Н. Эйдельман уже не замечает, не хочет замечать, что герой, от лица которого ведется повествование, слов этих сказать не мог хотя бы потому, что они не совпадали с его образом мыслей». Что же остается читателю, не занимавшемуся специально декабризмом (а таких среди читателей Вашей статьи – большинство)? Один исследователь, доктор искусствоведения, автор монографии о Николае Бестужеве как о художнике, считает, что Пущин так думать не мог. Другой исследователь, историк, автор работ о декабристах, считает, что мог. А где истина? Где критерий для ее отыскания? Если размеры и формы газетной статьи не давали возможности для аргументации, то ведь этичнее промолчать, оставив полемику для тех изданий, где ее можно вести доказательно.

Замечу, что, перечитав в связи с Вашей статьей ту главу романа Н. Я. Эйдельмана, где идет речь о встрече Пущина с Н. Н. Пушкиной-Ланской, я не заметил там ничего, что могло бы дать повод для грубого (извините за неакадемичность эпитета, но ведь и Вы очень уж неакадемичны!) упрека в «развязности». Спор об отношениях Пушкина и Натальи Николаевны начался не сегодня и не завтра кончится. Он вызван не пристрастием к сенсации, к интимным подробностям. Иначе вряд ли люди с таким безукоризненным чувством такта, как Марина Цветаева и Анна Ахматова, вступали бы в эту дискуссию. Заслуга Н. Я. Эйдельмана, как мне кажется, состоит как раз в том, насколько деликатно, разносторонне он коснулся этой темы. Ведь приведенная Вами цитата – только небольшая часть противоречивых рассуждений литературного героя, произвольно Вами избранная для цитации. Пущин не встречался с Н. Н. Ланской? Ну и что? Разве писатель не имеет право пофантазировать: а что было бы, если бы Пущин (а его автор хорошо знает как исследователь) встретился с вдовой своего друга? Может быть, Н. Я. Эйдельману стоило здесь яснее обнажить литературный прием. Но это предмет спора, а не приговора.

При чтении Вашей статьи меня больше удивило другое: как Вы сумели не увидеть в романе Н. Я. Эйдельмана главного – своеобразных и глубоких рассуждений о декабризме, о методах революционной борьбы, о характерах людей, вступающих на тернистый путь сопротивления власти и восстания. Эти рассуждения не предназначены для того, чтобы их немедленно принять или с порога отвергнуть. Они требуют мысли, раздумий, полемики. Этим-то и интересна новая книга Н. Я. Эйдельмана. Вы же, приведя несколько мест в романе, которые Вам не понравились, делаете общие, ничем не доказываемые выводы: «Явной неудачей следует считать книгу…», «Ничего путного не получилось из замысла Н. Эйдельмана…», «Это всего лишь нагромождение фактов…».

Илья Самойлович! Как же Вы, ученый, могли с таким неуважением отнестись если уж не к выводам, то хотя бы к труду коллеги? Как можно на основании отдельных примеров (с моей точки зрения, к тому же Ваша критика и этих мест совсем не бесспорна) подытожить: «Ничего (здесь и далее подчеркнуто мною. – В. К.) путного»? И наконец, пристойно ли ученому возводить свое мнение в некий закон: «Явной неудачей следует считать». Простите, Илья Самойлович, как ни велик Ваш авторитет ученого, но позвольте уж мне и другим читателям самим решать, что нам считать «следует», а что «не следует», что «явно», а что спорно.

И еще одно обстоятельство, на мой взгляд, немаловажное. Ваша статья отталкивает своей пусть слегка снисходительной («автор некоторых вполне добротных…»), но все же высокомерной недоброжелательностью. Вы, человек, не один десяток лет работающий в науке, знающий на собственном опыте, какой вред нанесла нашей культуре дубиночная, ярлыковая критика, позволяете себе <переходить на> личности. То странный укол по поводу повести «Ищу предка», не имеющей никакого отношения к «Большому Жанно», то вдруг выпад против исследовательской монографии «Грань веков». Эта Ваша мимоходом пущенная полемическая стрела, увы, оказалась бумерангом. Попробую проследить здесь за цепью Ваших рассуждений. Вы упрекаете (простите, что привычка к академизму заставляет невольно смягчать; точнее – обвиняете) Н. Я. Эйдельмана в том, что «теперь его внимание все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии. Такова его книга о Павле I и его убийстве („Грань веков“)». Далее в этой связи Вы с гордостью вспоминаете, как в 1933 г. отказались публиковать письма Екатерины II к Потемкину, ибо они «не имели никакого отношения ни к литературе, ни к истории». Начну с последнего. Разве «интимные подробности» в переписке абсолютного монарха со своим временщиком не характеризуют во многом и эту монархию, и этого монарха, и саму эпоху? Разве личности Екатерины II и Г. А. Потемкина не сказали весьма существенного влияния на ход исторических событий? В 1933 году это понимал опытный исследователь Я. Л. Барсков, но не понимал начинающий ученый И. С. Зильберштейн. Стоит ли сегодня гордиться этой ошибкой пятидесятилетней давности, уподобляясь известному критику, который не постеснялся перепечатать в сборнике своих фельетонов разносную статью о публикации собрания сочинений С. Н. Марина?

А сама книга «Грань веков» уж вовсе не заслуживает столь скоропалительной и неуважительной оценки. Не об интимной жизни царствующих особ, не о «тайных домах Романовых» эта книга, а об особенностях русского абсолютизма, о преддекабризме, о путях просветительства. Мы находим в книге множество новых оценок, выводов, основанных на скрупулезнейшем изучении обширного массива источников. Не случайно коллеги автора – профессионалы-историки высоко оценили этот труд на страницах специальных научных журналов. Я допускаю, что искусствовед в силу развившейся у нас узкой специализации в науке не может объективно оценить качество исторического труда. Вероятно, мои суждения в сфере искусства, если бы я решился их обнародовать, были бы столь же дилетантскими и неосновательными, как Ваши в области исторической науки. Ибо знать историю – это не только держать в памяти немало фактов, но и еще в большой степени – владеть ремеслом историка, разбираться в проблематике исторической науки. Увы, Илья Самойлович, Вы своей статьей показали лишь, что в исторической науке Вы не разбираетесь.

Вы, наконец, позволили себе обвинения в плагиате, в самом тяжком для ученого грехе. Прежде всего, Вы обиделись за себя: Вы в своей книге ввели в оборот новые материалы, а писатель (в данном случае он выступает именно в этом качестве) Натан Эйдельман использовал их в романе. Простите, Илья Самойлович, что мне приходится в этой связи говорить об азбучных истинах. Опубликовав материалы, Вы, по буквальному смыслу этого слова, сделали их достоянием публики, в том числе и писателя Эйдельмана. Разумеется, если бы исследователь Н. Я. Эйдельман в своей монографии использовал эти материалы без ссылок на Вас, можно было бы говорить о нарушении этики. Но речь-то идет о романе. Уж не надо ли было, по Вашему мнению, вставить в комментарии от лица Е. И. Якушкина примерно такой пассаж: «Надеюсь, что через несколько десятков лет И. С. Зильберштейну удастся установить этот факт»?

В сноске же Вы обвиняете Н. Я. Эйдельмана в том, что он около 10 лет тому назад перепечатал как свою находку материалы, опубликованные С. К. Кравченко. А что же Вы-то, Илья Самойлович, 10 лет молчали? Почему сразу не вступились за честь коллеги? Каждый, кто не один десяток лет встречает то в том, то в другом нашем архивохранилище склонившегося над архивными делами Н. Я. Эйдельмана, понимает, что красть плоды чужого архивного труда Н. Я. Эйдельману незачем. Но таких людей десятки, а Вы позволили себе бросить тяжелое обвинение перед миллионами читателей, не знающих по собственному опыту, что такое архивная работа. Каждый, кто работал в архиве, знает, что порой легче найти документ, чем выяснить, не был ли он опубликован. Знает, что от подобных ошибок не застрахован никто. Это знаете и Вы. Знаете Вы также, что Н. Я. Эйдельман – труженик, не пользующийся услугами наемных выявителей документов. И все же позволяете себе удар ниже пояса. «Вот в какое нелепое положение может поставить себя человек, не выполняющий требования научной этики» (И. С. Зильберштейн).

Заканчивая это письмо, позволю себе выразить надежду, что Вы найдете мужество извиниться перед Н. Я. Эйдельманом, а в истории отечественной культуры И. С. Зильберштейн останется как талантливый исследователь, один из создателей «Литературного наследства», а не как автор оскорбительной, прежде всего для него, статьи.

Извините за резкость тона, но она вторична.

С уважением,

В. Б. Кобрин,

кандидат исторических наук, доцент кафедры

истории СССР (досоветского периода) Московского

гос. педагогического института имени В. И. Ленина

16/I–84

Слова «один из создателей» («Литературного наследства») подчеркнуты рукой И. С. Зильберштейна, на поле вынесен восклицательный знак.

Владимир Борисович Кобрин (1930–1990) родился в Москве, окончил исторический факультет МГУ (1951), после работы по распределению в городе Сталино вернулся в Москву и поступил в аспирантуру, в 1957–1966‐м – сотрудник отдела рукописей ГБЛ, кандидат исторических наук («Социальный состав Опричного двора»; 1961), с 1971-го – в МГПИ им. Ленина, доктор исторических наук («Землевладение светских феодалов и социально-политический строй России XV–XVI вв.», 1983). Благодаря научно-популярным работам имя его было широко известно, особенно в 1980‐е. Товарищ и ровесник Н. Я. Эйдельмана, оставивший о нем немало теплых слов (См.: Кобрин В. Кому ты опасен, историк? М.: Московский рабочий, 1992. С. 191–193).

Упоминаемая историком «разносная статья о публикации собрания сочинений С. Н. Марина» была известна не только адресату, невероятно от всей развернувшейся тогда истории выигравшему, но и всем, кто в середине XX века был связан с публикацией историко-литературных материалов. Речь о рецензии Зиновия Самойловича Паперного (1919–1996) 1950 года в «Литературной газете», где он жестоко высмеял изданный Государственным литературным музеем в конце 1948 года очередной том «Летописей» Гослитмузея, посвященный дворянскому поэту-сатирику С. Н. Марину (1776–1813). Объемистый том, в котором были собраны все дошедшие сочинения и многочисленные материалы о дворянском поэте, даже имя которого было ново для большинства читателей XX века, был сделан добротно и тщательно, представляя собой если не эталон, то наилучший образец того, как наука о литературе может воскресить имя литературного деятеля былой эпохи. И сделано это было не историком или литературоведом, а сотрудником музея Н. В. Арнольдом (1895–1963), праправнуком поэта, бывшим офицером царской армии, поэтом, автором известного еще в довоенные годы стихотворения, написанного в ожидании разрушения храма Христа Спасителя: «Прощай, хранитель Русской славы, / Великолепный храм Христа, / Наш великан золотоглавый, / Что над столицею блистал!» и т. д.

И всю скрупулезность и даже любовность, с которыми был исполнен этот том «Летописей», Зиновий Паперный высмеял в газетном фельетоне, отмечая, что «в своем подходе к жизни и творчеству С. Н. Марина современный исследователь Н. Арнольд почти ничем не отличается от своего далекого предшественника», а завершал пассажем:

Описание всех «колен» маринской родословной, выписи из дела дворянского собрания, подтверждающие высокое происхождение Мариных, нудные по своей никому не нужной обстоятельности примечания о всех встречных и поперечных, прямо или косвенно связанных с Мариными, – о бесконечных придворных, надворных советниках, петербургских щеголях, императорских любимцах и любовницах, возмутительные по своей невозмутимости ежеминутные ссылки на такие авторитеты, как «полуподлец» Воронцов или подлец Булгарин, бесчисленные портреты и переписка известных, полуизвестных и совершенно безвестных родственников Сергея Никифоровича, к которым постепенно начинаешь испытывать нечто вроде тихой тоскливой ненависти, – как все это безнадежно старо, нелепо и чуждо нашему времени, нашей жизни! Таков этот монументальный труд работников Литературного музея – беспримерный образец либерального, семейно-альбомного литературоведения [600].

Возможно, некоторые читатели уловили схожесть хлесткого пера со стилем другого борзописца, но суть в ином: появление в центральной печати подобного текста

в обстановке того времени, мало пригодной для научных дискуссий, неизбежно влекло за собой весьма суровые оргвыводы. Хотя многие ученые и писатели взяли издание под защиту (в том числе А. А. Фадеев в своем письме от 24 апреля 1950 г., имеющемся в архиве в копии, расценивает этот том как «громадный исторический и литературный вклад»), издание «Летописей Литературного музея» было прекращено [601].

Высказывались мнения, будто эта статья была инициирована главным редактором газеты К. Симоновым, а З. С. Паперный был лишь орудием, и что «позднее автор сожалел о последствиях своего дебюта на поприще рецензента» (см.: Неосуществленное издание писем Блен де Сенмора к великой княгине Марии Федоровне в серии «Летописи Государственного литературного музея»[602]). Источником такой версии указана публикация воспоминаний З. С. Паперного 1998 года, впрочем, сами воспоминания ничуть об этом не свидетельствуют: З. С. Паперный указывает, что фельетон был написан им еще до вступления Симонова в должность, но «когда Симонов стал читать материалы набора и дошел до этого фельетона, он взял том „Летописей“ и подивился: неужели возможны такие допотопные издания? И поставил фельетон в номер». Автор фельетона как будто не мог предположить, чем дело кончится, и в его мемуарах мы видим намек на попытку оправдаться:

О чем я писал? Об одном неудачном и смешном томе Государственного литературного музея. А чем дело кончилось? Взяли и закрыли издание вообще. Не мне оценивать деятельность В. Д. Бонч-Бруевича при Ленине. Но потом его все больше понижали в должности. Он становится примерно в начале 30‐х годов организатором и первым директором музея. Благодаря ему создан богатейший архив – рукописи Пушкина, Льва Толстого, Салтыкова-Щедрина, собраны уникальные художественные фонды. Изданные В. Д. Бонч-Бруевичем «Летописи» до сих пор сохраняют свою ценность. Когда я высмеивал маринский том в своем фельетоне, мне и в голову не приходило замахиваться на все это <…> Что же это за время, если человека за проступок судят как за преступление? Из-за одного неудачного издания ликвидируют все издательское дело. И энтузиаст-собиратель Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич заканчивает свою деятельность так плачевно [603].

Трудно поверить, чтобы литератор, а уж тем более еврей, переживший бури идеологических кампаний 1940‐х годов, мог допускать, что такая публикация останется без оргвыводов. И отчасти поэтому в его воспоминаниях, цитату из которых мы привели, окончание своей статьи Паперный приводит с купюрами, чтобы не бросаться словом «либеральный» в уничижительном (ныне вновь широко употребляемом) значении.

Сравним текст 1950 года:

…как все это безнадежно старо, нелепо и чуждо нашему времени, нашей жизни! Таков этот монументальный труд работников Литературного музея – беспримерный образец либерального, семейно-альбомного литературоведения

с текстом воспоминаний:

как все это безнадежно старо и нелепо. Таков монументальный труд – трогательный пример семейно-альбомного литературоведения (Указ. соч. С. 749).

И, вероятно, если бы слова критика были искренними, он бы не стал еще раз напоминать об этой горькой истории, поместив текст фельетона в 1963 году в сборник своих сочинений[604]. Именно эта публикация возмущает В. Б. Кобрина, и читателю, вероятно, теперь понятно, по какой причине.

Уместно добавить, что после закрытия «Летописей» в портфеле В. Д. Бонч-Бруевича осталось колоссальное число – несколько сотен – неизданных научных работ, которые планировались в сборниках «Звенья» и в «Летописях», и Зильберштейн 18 августа 1951 года отправил Бонч-Бруевичу письмо, которое прекратило обширную переписку двух ученых: «По решению директивных инстанций редакции „Литературное наследство“ передается весь архивный материал и редакционный портфель сборников „Звенья“ и „Летописи“ Литературного музея». Он просил также текст рукописей и содействия в том, чтобы часть материалов, которые уже были переданы на хранение в Гослитмузей, были оставлены редакции в виде второго экземпляра машинописи[605].

32. Коллективное письмо ленинградских ученых в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

В редакционную коллегию

«Литературной газеты»

Авторы данного письма не имеют намерения вмешиваться в полемику по поводу конкретных достоинств или недостатков повести Н. Эйдельмана «Большой Жанно». Тем более что повесть уже была проанализирована в ряде периодических изданий (например, «Литературное обозрение», 1983, № 9; «В мире книг», 1983, № 6). Равным образом не будем мы вдаваться в обсуждение жанровых законов исторической прозы. Можно предъявлять к повести Н. Эйдельмана претензии литературного и исторического характера – это право критика. Вполне возможно, что автор повести допустил ряд художественных промахов, и просчеты эти подлежат критическому рассмотрению.

Нас беспокоит иное – методы критики, продемонстрированные в статье И. Зильберштейна «Подмена сути!» (Литературная газета, 11 января 1984 г.).

Автор статьи предъявляет Н. Эйдельману обвинения, далеко выходящие за границы анализа повести. И. Зильберштейн, в частности, утверждает, что Н. Эйдельман «перепечатал находку» С. К. Кравченко без ссылки на предшественницу, т. е. фактически присвоил себе ее открытие. Речь идет о популярном очерке Н. Эйдельмана десятилетней давности «Долохов – Дорохов» («Комсомольская правда», 6 января 1974 г.). И. Зильберштейн странным образом не указывает место и время публикации очерка. В противном случае каждый непредубежденный читатель мог бы легко убедиться, что в очерке нет ни одной фразы, которая позволила бы приписать открытие новых материалов его автору. Более того, в нем есть прямое указание: «Недавно украинские ученые опубликовали потрясающее письмо Дорохова Юзефовичу…» На каком же основании И. Зильберштейн предъявляет Н. Эйдельману столь серьезное обвинение?

Выразительной иллюстрацией метода, которым пользуется критик, является пассаж, завершающий бездоказательные обвинения в плагиате и «скабрезностях»: «Впрочем, чему удивляться? Если свою литературную деятельность Н. Эйдельман начал с повести о доисторическом человеке „Ищу предка“, то теперь его внимание все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии. Такова его книга о Павле I и его убийстве („Грань веков“)».

Между тем достаточно даже бегло ознакомиться с указанной книгой Н. Эйдельмана, чтобы увидеть, что она посвящена не «интимной жизни» «особ императорской фамилии», а проблемам политической и общественной борьбы в России рубежа XVIII и XIX вв. Научные достоинства этой книги были, кстати, высоко оценены такими авторитетными академическими изданиями, как журналы «История СССР» (1983, № 4) и «Вопросы истории» (1983, № 9).

Зачем же понадобилось И. Зильберштейну сознательно вводить в заблуждение многомиллионного читателя «Литературной газеты»?

Как бы ни относиться к книгам Н. Эйдельмана, их критика должна быть объективной и добросовестной и ни в коем случае не подменяться попытками дискредитировать личность и работу писателя с помощью заведомо неправомочных приемов.

Поскольку вопрос имеет принципиальное значение, просим опубликовать наше письмо на страницах «Литературной газеты».

Чистов Кирилл Васильевич, доктор исторических наук, член-корреспондент АН СССР, лауреат Государственной премии СССР

Мануйлов Виктор Андроникович, доктор филологических наук

Егоров Борис Федорович, профессор, доктор филологических наук

Петрунина Нина Николаевна, кандидат филологических наук

Гинзбург Лидия Яковлевна, доктор филологических наук

Левкович Янина Леоновна, кандидат педагогических наук

Вацуро Вадим Эразмович, кандидат филологических наук

Фридлендер Георгий Михайлович, доктор филологических наук, лауреат Государственной премии СССР

Дьяконов Игорь Михайлович, доктор исторических наук

На первом листе регистрационный штемпель редакции с датой «30 января 1984».

Письмо опубликовано в газете не было. По причине общеизвестности имен классиков петербургской гуманитарной науки, подписавших это представительное письмо, мы в данном случае уклонимся от обширного комментария. При этом нельзя не отметить важную особенность оригинального документа: на втором (последнем) листе машинописи, между окончанием машинописного текста и подписями-автографами, имеется довольно большое пространство. Мы склонны предположить, что имеющиеся подписи были поставлены несколько ниже в расчете на то, что непосредственно перед ними появятся автографы более значительных персоналий. Мы доподлинно не знаем, на кого был расчет, и не будем смущать читателя необоснованными предположениями.

33. Письмо И. С. Култышевой (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 22 января 1984

Уважаемая редакция!

Пишу вам это письмо в связи с напечатанной в вашей газете от 11 января с. г. статьей И. Зильберштейна «Подмена сути» (позвольте мне обойтись без патетического восклицательного знака, поставленного в заголовке). И само содержание этой статьи, и форма, в которую оно облечено, вызвали у меня чувство острого протеста и потребность высказать несколько замечаний.

Как писал Александр Сергеевич Пушкин, «начнем ab ovo»:

1. Автор статьи пишет: «История» и «художество», по мнению Н. Эйдельмана, «разделены, развиваются по своим законам, ни в чем почти не соприкасаются». С чем здесь не согласен И. Зильберштейн? Разве это не азбучная истина, что научное и художественное осмысливание действительности развиваются по разным законам? Что же касается последней части высказывания, то Н. Эйдельман не пишет «почти не соприкасаются», он пишет «изредка пересекаются». Согласитесь, что «соприкасаться» и «пересекаться» – разные вещи.

2. Как ни старается Н. Эйдельман внушить своим критикам, что он написал художественное произведение, они этого и слушать не желают! Уж коли вы, уважаемый тов. Эйдельман, кандидат исторических наук, да к тому же напечатались в «Политиздате», то и нечего выдавать себя за писателя, а свои «истории» за «художества»! Но «ежели пользоваться такой практикой, то вполне можно дойти и до такой логики»: отказать в прозвании «писатель» врачам Чехову, Вересаеву, Булгакову, инженеру-путейцу Гарину-Михайловскому вкупе с литературоведом Тыняновым. Всяк сверчок знай свой шесток!

3. И. Зильберштейн считает главу о Ростовцеве в книге Н. Эйдельмана не имеющей непосредственного отношения к биографии Пущина. Это заявление не выдерживает никакой критики. Поскольку факт ростовцевского доноса был известен декабристам, в том числе и Пущину, и этот факт играет определенную, весьма важную роль в истории декабристов, то как же можно говорить, что он не имеет непосредственного отношения к биографии одного из самых активных деятелей 14 декабря. А о деятельности Ростовцева в 1850‐е годы Пущин знал, несомненно. Думал об этом, обсуждал с другими своими товарищами (см. упоминания о Ростовцеве в его письмах в кн.: И. И. Пущин. Записки о Пушкине. Письма. М., 1956, стр. 288, 305, 353). Да и для широкого читателя история предателя чрезвычайно интересна и поучительна, хотя бы с нравственной своей стороны. Так что, на мой взгляд, утверждать, что материал о Ростовцеве получился «совсем некстати», более чем странно.

4. Автору статьи представляется «абсолютно ненужным» и раздел «Любовь Николая Бестужева». Не говоря уже о том, что Бестужев был товарищем Пущина, можно рассматривать эту главу и как вставную новеллу (весьма распространенный прием в художественной литературе), с этой точки зрения она чрезвычайно интересна и как дополнительная характеристика самого Пущина, и как воссоздание высокого духа декабристской среды. Многозначительная сноска (о которой я выскажу свое мнение позднее), приведенная именно в этом месте, наводит на мысль, что уважаемого автора статьи задело то, что в книге не назван первый публикатор использованных материалов, но что-то мне не встречалось пока художественных произведений, к которым прилагался бы список использованной литературы. «Опубликованные мною впервые материалы дословно использованы Эйдельманом в его повести», – пишет И. С. Зильберштейн, и в этих словах чувствуется некое обвинение Эйдельману. Но если существуют подлинные письма Бестужева, и к тому же они опубликованы, не выдумывать же было их Эйдельману самому?

5. Теперь о Наталье Николаевне. Здесь уже Эйдельман обвиняется не более не менее, как в «развязном изображении» Пушкина и его окружения. Начнем с того, что во всех своих работах Н. Эйдельман относится к Пущину не иначе, как с величайшей любовью, тончайшим пониманием его личности и творчества, высочайшим пиететом и поклонением, за что ему низкий поклон. И в этой книге ни одной неуважительной ноты, тени «развязности» по отношению к Пушкину нет, как бы ни старался нас убедить в этом автор статьи. Что же касается Натальи Николаевны, то об этом мне хочется поговорить особо. В последние годы в нашем литературоведении все чаще и чаще появляются работы, где Наталья Николаевна предстает в образе этакой невинной жертвы трагических обстоятельств, сложившихся не по ее воле и как бы даже без ее участия, хранительницы домашнего очага поэта и чуть ли не сподвижницы его трудов. И когда Н. Эйдельман попытался выйти за рамки этого образа, то получил категорическую оценку: «ничего общего с действительностью не имеющая характеристика». Смею надеяться, что И. С. Зильберштейн, хотя и назван в преамбуле к статье одним из старейших советских литературоведов, но все же лично знаком с Натальей Николаевной не был. И думаю также, что ничего нового для него я не сообщу, если скажу, что пушкинисты прежних лет были довольно единодушны в оценке личности Натальи Николаевны, и эта оценка была гораздо более резкой, чем та, которую дал ей в своей повести Н. Эйдельман. Вот только книги этих пушкинистов стали почти недоступны широкому читателю из‐за «непереиздаваемости» (прошу простить мне такое словцо!). Позволю себе привести мнение о Наталье Николаевне П. Е. Щеголева, исследование которого И. С. Зильберштейн считает превосходным, с чем нельзя не согласиться: «Да, Наталья Николаевна была так красива, что могла позволить себе роскошь не иметь никаких других достоинств». И еще одно: «Наталья Николаевна дала согласие стать женой Пушкина – и осталась равнодушна и спокойна сердцем; она стала женой Пушкина – и сохранила сердечное спокойствие и равнодушие к своему мужу» (П. Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. М., 1936, стр. 44, 66. – Подчеркнуто мною). Появись эти высказывания сегодня – даже интересно себе представить, какую оценку дал бы им Зильберштейн, если даже весьма деликатная попытка Эйдельмана сказать, что Наталья Николаевна любила своего мужа, но не совсем так, как надо было бы, вызвала обвинение в «искажении истины» и «развязности».

Но не забудем о том, что слова, цитируемые Зильберштейном, вложены в уста Пущина. По этому поводу Зильберштейн замечает, что он (Пущин) «слов этих сказать не мог хотя бы потому, что они не совпадали с его образом мыслей». С этим тоже можно поспорить. Действительно, в своих «Записках о Пушкине» Пущин сказал лишь несколько слов о женитьбе друга. Но каких? «Впоследствии узнал я об его женитьбе и камер-юнкерстве; и то и другое как-то худо укладывалось во мне: я не умел представить себе Пушкина семьянином и царедворцем; жена красавица и придворная служба пугали меня за него. Все это вместе, по моим понятиям об нем, не обещало упрочить его счастия». Если принять во внимание, что слова эти написаны не в 1831 г., когда Пушкин женился, и не в 1834‐м, когда его сделали камер-юнкером, а в 1858‐м, то пущинская немногословность кажется весьма знаменательной и красноречивой. К этому времени многие обстоятельства гибели Пушкина были хорошо известны, осмыслены и оценены людьми того времени, и многие мнения уже сложились, а свидетели этих событий были еще живы, и П. В. Анненков с Е. И. Якушкиным, конечно, знакомили Пущина и с неофициальными суждениями и разговорами об этом. Из неофициальных высказываний процитирую лишь фразу из письма кн. П. А. Вяземского к кн. О. А. Долгоруковой от 7 апреля 1837 г.: «Пушкин пал, прежде всего, жертвою (будь сказано между нами) бестактности своей жены и ее неумения вести себя». А ведь Вяземский жив еще в 1858 г. и рассказывает Анненкову о Пушкине, конечно, не только то, что можно поведать всем при живой еще Наталье Николаевне, но и многое из того, что entre nous soit dit (лат. «между нами будь сказано». – П. Д.). А другой свидетель трагических событий, кн. А. В. Трубецкой, не входящий в круг пушкинских друзей, но знавший всех действующих лиц драмы, с истинно кавалергардской прямотой говорит о ней: «набитая дура», «непроходимо глупа». Можно привести еще десятки отзывов современников, и друзей и врагов Пушкина, прямо или косвенно свидетельствующих о том, что Наталья Николаевна была и не тонка (разве что в талии), и не очень-то умна, и к мужу (прав, к сожалению, П. Е. Щеголев!) равнодушна, и встрепенулась, только когда он умирал, да и то ненадолго. Так что в круг частых размышлений Пущина «и тогда (в Сибири), и теперь о ранней смерти друга», вне всякого сомнения, входили и те, которые его устами передает нам Н. Эйдельман, и нет никаких оснований у автора статьи так безапелляционно утверждать, что они не совпадали с его образом мыслей. Недаром же в 1858 г. Пущина пугают за Пушкина «жена красавица и придворная служба».

6. Не буду останавливаться на том месте статьи Зильберштейна, которое связано с цитатой из письма Павлищева. Вопрос слишком сложный, чтобы его здесь обсуждать. Известно, что мнение, подобное павлищевскому, существовало после гибели Пушкина среди его современников (в частности, в семье баронессы Е. Н. Вревской, урожденной Вульф, с которой Пушкин имел продолжительную и откровенную беседу накануне последнего своего вызова). Замечу только, что «оговорки» в повести Эйдельмана, упомянутые в статье вскользь и охарактеризованные невыразительным местоимением «некоторые», весьма существенны. Чтобы это установить, достаточно обратиться к тексту повести.

7. В каком месте фразы «Дельвиг тютькается с младой супругой» автор статьи усмотрел скабрезность? В слове «тютькается»? В. И. Даль в своем словаре, правда, не помещает глагола «тютькаться», но там есть родственный ему: «тютюкать – играть с ребенком в прятки, в гулючки, гулюкать». Остается только развести руками! Если в чем и можно обвинить Эйдельмана, так это, пожалуй, в фамильярности, но если принять во внимание, что фраза произносится в разговоре двух лицейских друзей о третьем, недавно женившемся, то такие ли фамильярности они могли себе позволить!

8. Рассказ А. Ф. Закревской обозначен в статье просто как выдумка Н. Эйдельмана. Неясно только, что выдумано: факт любовной интриги ее с Пушкиным или факт ночного бдения дам у гроба поэта. От первого не отказывался и сам Пушкин (см. так называемый донжуанский список Пушкина, собственной рукой вписанный им в альбом одной из сестер Ушаковых, в кн. «Рукою Пушкина», М.–Л., 1935, стр. 630, и комментарий к нему Т. Г. Зенгер (Цявловской) на стр. 636); а второй содержится в воспоминаниях М. Ф. Каменской, племянницы Закревской, опубликованных впервые в журнале «Исторический вестник», 1894 г., т. 58, стр. 54. Что это со стороны автора статьи – незнание мемуарной литературы, ошибка памяти или сознательное введение читателя в заблуждение? Или, говоря словами из повести Эйдельмана, нашему Пушкину его строгими изучателями и ценителями разрешены только три женщины: супруга, няня и поэтическая муза?

9. И уж совсем удивительным кажется мне вдруг возникшее почти в самом конце статьи упоминание о книге Н. Эйдельмана «Грань веков», не имеющей никакого отношения к обсуждаемой повести. Она походя охарактеризована как «описание интимной жизни исторических лиц, прежде всего императорской фамилии». Уважаемый тов. Зильберштейн, прочтите книгу, если Вы ее еще не читали, – она не об этом! И, право, жаль, что еще 50 лет тому назад Вы не ввели в обиход историков, филологов и просто читателей писем Екатерины II к Потемкину, – убеждена, что они интересны и для тех, и для других, и для третьих не только содержащимися в них «интимными подробностями».

И, наконец, о сноске, в которой Эйдельман обвиняется в присвоении чужих научных открытий. Весь тон статьи И. С. Зильберштейна, раздраженный, крайне недоброжелательный, наполненный вызывающими удивление выпадами личностного характера против Н. Эйдельмана, недобросовестное (или, выражаясь более «элегантно», некорректное) использование фактов – все это не может не привести к мысли, что и здесь что-нибудь да не так. Знакомство с историческими трудами Н. Я. Эйдельмана, полными бесконечных ссылок на авторов используемых работ, тоже убеждает в этом. А туманное упоминание об «одной московской газете» лишает читателя возможности проверить приведенный в статье факт. И если вернуться к эпиграфу статьи: «Художество требует еще гораздо больше точности… чем наука…», – то, по-видимому, И. С. Зильберштейн, не считая свою статью «художеством», не очень позаботился и о точности.

Не вдаваясь в рассуждения о том, где границы допустимого домысла и вымысла в художественном произведении на историческую тему, выскажу в заключение свое личное читательское мнение о повести «Большой Жанно». Не могу согласиться с автором статьи, который утверждает, что «ничего путного не получилось из замысла Н. Эйдельмана» и что «это сочинение… весьма в малой степени дает представление о Пущине». На мой взгляд, это очень хорошее, талантливое, честное, высокохудожественное произведение о замечательном человеке, образ которого, как живой, встает со страниц книги. И мне как читателю совершенно безразлично, в июле или в сентябре происходила пирушка стариков-декабристов и встречался или нет на самом деле Пущин с Закревской и Ланской, – важно, что я верю в Эйдельмановского Пущина, я его вижу, радуюсь, а чаще грущу вместе с ним, вместе с ним размышляю, волнуюсь, – и вся жизнь его (а не пробег по ней) передо мною. Образ Пущина, созданный Эйдельманом, нисколько не расходится с моим представлением о нем, возникшим после чтения пущинских записок и писем. И если в книге и нет строгой точности документа, в ней есть нечто большее – глубокое проникновение автора в личность своего героя, высокая правда истории и живой дух времени.

С уважением,

И. С. Култышева,

преподаватель кафедры классических языков

МГПИИЯ им. М. Тореза

22 января 1984 г.

Инесса Степановна Култышева (1935–2013) – филолог-латинист, выпускница кафедры классической филологии филологического факультета Московского университета (1958); работала редактором, впоследствии преподаватель МГПИИЯ им. Мориса Тореза, доцент, соавтор выдержавшего множество изданий «Учебника латинского языка», словаря-справочника «Античность» (1995); переводчик с польского.

34. Письмо И. М. Лосевой (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты», 26 января 1984

По поводу статьи И. Зильберштейна, опубликованной

в «Литературной газете» 11 января с<его> г<ода>

Уже почти 30 лет я являюсь читательницей вашей газеты. При таком солидном стаже и при обращении в редакцию любого печатного органа письмо принято начинать словами: «Уважаемая редакция, и т. д., и т. п.».

Но, к моему большому сожалению, я не могу этого сделать, так как то, что я прочла в номере от 11 января, глубоко возмутило меня. Как могли люди, работающие в таком серьезном издании, как ваша газета, опубликовать такую статью? Да еще под рубрикой «Полемика»! Я считаю эту статью не полемической, а оскорбительной по отношению к такому вдумчивому исследователю и прекрасному писателю-историку, как Н. Эйдельман, тем более что тон ее является прямой противоположностью статье Н. Эйдельмана «Подмена жанра».

Книги Н. Эйдельмана уже давно завоевали такую популярность и любовь всех читателей, интересующихся историей, что называть их «вполне добротными работами» – значит выразить явное неуважение к их автору.

Среди своих друзей я не знаю ни одного человека, который, прочтя хоть одну работу Н. Эйдельмана, будь то книга или статья в к<аком>-н<ибудь> журнале, не заинтересовался бы этим автором. Беда только в одном – книги его зачастую невозможно не только купить, но и достать в библиотеке.

И вряд ли убедят почитателей таланта этого писателя слова И. Зильберштейна о том, что Н. Эйдельман «ради какой-то цели воспользовался» его материалами. Неужели такому автору, как Н. Эйдельман, сделавшему столько научных открытий, владеющему таким колоссальным материалом по самым различным историческим вопросам, понадобилось что-то у кого-то заимствовать?

Что касается упомянутого автором статьи «пристрастия к скабрезностям», то примеры, им приведенные, совершенно неубедительны. Интересно, как он оценивает такие, к примеру, произведения А. С. Пушкина, как «Царь Никита»? В комментариях к собранию сочинений они названы «нескромными». Нет нужды спорить об их оценке с тем, кто их читал. Она однозначна. Но никто никогда, насколько мне известно, не обвинял Александра Сергеевича в «пристрастии к скабрезностям».

Я уверена в том, что мнение многих читателей совпадает с моим: публикация этой статьи не делает чести ни ее автору, ни тем более редакции такого солидного печатного органа, как «Литературная газета».

Лосева Ирина Михайловна

26 января 1984.

г. Ленинград

35. Письмо Ц. Г. Миллер (Москва) И. С. Зильберштейну, 15 января 1984

Прочла в «Литературной газете» Вашу статью «Подмена сути!» и изумилась, глазам не поверила, увидев Вашу подпись. Поэтому и решила Вам написать.

Я не касаюсь существа статьи. У каждого пишущего могут быть произведения более удачные и менее удачные. И по великим это знаем. Мне тоже «Большой Жанно» нравится меньше, чем другие книги Н. Я. Эйдельмана. Не в этом дело. И изумилась я не критической оценке, а формулировкам, которые Вы «пустили в дело», выражаясь Вашим языком. Ведь тон Вашей статьи – это тон газетных проработок 1947–1952 годов, 1960 года. Вы гораздо старше меня и помните их и результаты лучше меня. Как-то на вечере в ЦДРИ, посвященном выходу в свет Блоковских томов «Литературного наследства», Вы сказали о том, чего стоили Л. Ю. Брик комментарии в собрании сочинений В. В. Маяковского. Как же можно позволить себе писать, да в «Литературной газете», да и о книге, в которой автор пишет о Пушкине и декабристах, для нас – священных, а для официальной прессы – неприкасаемых: «…автор повести посчитал нужным обнародовать свою выдумку…», «Я не уверен, что когда-нибудь „в следующий раз“ в каком-нибудь следующем своем сочинении Эйдельман не „вспомнит“ пушкинский „Декамерон“…» и т. д. Право, не хочется цитировать Ваш опус. А подумали Вы о том, что Эйдельмана по Вашей воле теперь вообще не напечатают? Вам не нравится «Большой Жанно». «Пусть так», как говорил Пушкин. Но зачем приплетать «Грань веков» да еще с чудовищным «изложением содержания»: «книга о Павле I и его убийстве»? Неужели это плюс цитата, которую Вы приводите, все, что Вы вычитали из книги, которую историки (не художники, а исследователи) причисляют к основательнейшим трудам о данной эпохе? И цитаты о «скабрезности». Да без Вашей подсказки ни один нормальный читатель не обратил бы на них внимание, столь ничтожное место занимают они в общей ткани произведения.

Ваше имя основателя «Литературного наследства» почти легендарно. Ваши искусствоведческие и литературоведческие труды сохранятся надолго. Зачем же Вы мараете это имя? Ведь эту статью печатные страницы тоже сохранят. По-моему, очень страшно жить с сознанием, что оказался среди участников травли. И что привело Вас к этому? Почему-то кажется, что Вы читали книгу с предвзятостью. Может быть, дело в том, что критикуемый Вами автор использовал Ваши труды, и Вам не понравилось, как он это сделал? Но что получилось? Эйдельмана как автора «Большого Жанно» знают 300 тысяч, Вас как искусствоведа и литературоведа знают специалисты, но Вас как автора этой черной статьи узнают миллионы читателей «Литературной газеты», и очень многие поймут, что к чему.

Зачем Вы присвоили себе сомнительную честь быть участником погромных дискуссий?

Ц. Миллер

Датируется по календарному почтовому штемпелю. Слова «Ваше имя основателя „Литературного наследства“ почти легендарно» подчеркнуты И. С. Зильберштейном красным фломастером, на полях сделана выноска. На конверте фамилия отправителя подчеркнута красным и рукой И. С. Зильберштейна подписано: «СТЕРВА!».

Цецилия Григорьевна (Гиршевна) Миллер (1927–1999) родилась в Москве, в 1947‐м поступила в МГПИ им. В. П. Потемкина на отделение русского языка и литературы, особенное влияние на нее в те годы оказал С. М. Бонди: она слушала его спецкурсы, участвовала в студенческом научном кружке, после окончания института поддерживала с ним отношения. Проработав всю жизнь учителем средней школы, она была известным методистом, а также интересовалась историей литературы, писала книгу о Лермонтове, которая долго не могла выйти в свет и была издана вскоре после смерти автора (некролог см.: Миллер Ц. Г. Москва и Лермонтов. М.: Мосгорархив, 1999. С. [301]). На закате жизни подготовила к печати книгу «Осторожно: История!» (1997) своего супруга В. И. Миллера (1930–1985), кандидата исторических наук, специалиста по политической истории России начала XX века.

36. Письмо Л. В. Мочалова (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты» на имя С. Селивановой, 26 января 1984

Уважаемая тов. Селиванова!

Позволю себе выразить свое читательское мнение по поводу статьи И. Зильберштейна «Подмена сути!», ЛГ от 11 янв. 1984 г., № 2 (4964).

Автор ее, приводя слова А. Н. Толстого, декларирует принцип историко-художественного жанра: «если и не было, то должно было быть». Однако для того, чтобы выяснить, реализован ли этот принцип, необходим подлинно критический анализ художественного произведения, анализ его художественной логики, психологии героев, их внутренних побуждений, наконец, самой системы мышления художника, его поэтики. Ничего подобного в статье И. Зильберштейна нет. Профессиональный разбор произведения подменен уличением автора повести в фактологических неточностях. Но точность документальная и точность художественная – совсем не одно и то же: истина, известная каждому литературоведу, искусствоведу, занимающимся искусством как специфическим явлением. (Примеров несовпадения точности документальной и художественной можно привести множество – от В. И. Сурикова до А. Н. Толстого.)

Повесть «Большой Жанно» – всего лишь художественная версия, что заявлено уже самой ее формой придуманного, вымышленного дневника, так сказать, обнажающего прием. Вероятно, в ней можно найти свои художественные просчеты, но судить ее только с позиций фактологии, претендуя при этом на роль арбитра, обладателя единственно истинной моральной мерки, более чем нелепо. Видимо, неслучайно эта неблаговидная роль «классной дамы», избранная Зильберштейном, сопровождается менторски-раздраженным тоном, в котором явственно ощущается личный интерес. И если уж говорить «об уважении приличий», как того требует И. Зильберштейн, то можно было бы обойтись без многих его пассажей в адрес Н. Эйдельмана, в которых последнему приписывается «развязность в изображении Пушкина и его окружения», «пристрастие (…) ко всякого рода скабрезностям» (?!), оправдание «вседозволенности» и т. п. Можно было бы обойтись и без заявлений, явно несоответствующих действительности, вроде того, что внимание Эйдельмана «все больше поглощается описанием интимной жизни (?!) исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии. Такова его книга о Павле I и его убийстве („Грань веков“)». Невозможно согласиться с этим огульным и бездоказательным утверждением.

И последнее. О литературной этике, к которой призывает И. Зильберштейн Н. Эйдельмана. Этично ли (и научно ли?) ссылаться на «одну из московских газет», не указывая ни ее названия, ни даты выпуска? А ведь на этом основывается весьма серьезное обвинение Эйдельмана в недобросовестном присвоении чужих открытий. Уже один этот факт ставит под сомнение уровень аргументации И. Зильберштейна.

Мне кажется, что в целом его выступление не отвечает задачам современной художественной критики, которая при всей своей взыскательности должна быть и доброжелательной.

С уважением,

член Союза писателей,

член Союза художников,

кандидат искусствоведения Л. Мочалов

26 января 1984 г.

Лев Всеволодович Мочалов (1928–2019) – искусствовед, специалист по русской живописи XX века; родился в Ленинграде, окончил факультет теории и истории искусств Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры им. Репина (1951), аспирантуру вуза (1954), кандидат искусствоведения (1955; тема – «Об отражении жизненных конфликтов и противоречий в картинах русских художников (1860–1880‐е гг.)»); сотрудник ленинградского издательства «Художник РСФСР», а с 1974‐го до последних дней – Государственного Русского музея; поэт (первый сборник – 1957), муж поэтессы Нонны Слепаковой.

37. Письмо неизвестного читателя в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

Уважаемый товарищ редактор!

Внимательно следил за развернувшейся в ЛГ дискуссией по поводу повести Н. Эйдельмана «Большой Жанно» и решил написать Вам, поскольку считаю тот метод полемики, который избрал И. Зильберштейн (и в котором его, к сожалению, поддержал отдел русской литературы ЛГ), некорректным и неприемлемым.

В своей критической заметке («Подмена сути!», ЛГ от 11 января 1984 г.) И. Зильберштейн прибег к недопустимому ни в каком споре приему: с одной стороны, он предложил Н. Эйдельману обычную (хотя и малодоказательную) полемику о его повести, а с другой – нанес удар ниже пояса, обвинив в плагиате.

Можно полемизировать с автором по поводу достоинств или недостатков его произведений, можно и нужно ловить плагиаторов за руку, но нельзя же делать это одновременно. Здесь нужна предельная ясность, поскольку речь идет о человеческом достоинстве: если перед нами автор художественного произведения, то спорить с ним нужно предельно уважительно; если же плагиатор, то и спорить с ним не о чем!

Хотел И. Зильберштейн обсуждать повесть Н. Эйдельмана – ради бога, хотел обвинить в плагиате – надо было, отбросив посторонние рассуждения, привести только факты. Но утверждать, что повесть не понравилась потому, что среди других недостатков есть и плагиат – извините, так нельзя! Казалось бы, что в отделе русской литературы должны понимать, что такой метод полемики неправомерен и неэтичен, но увы!

38. Письмо Д. М. Никаноровой (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

Москва 14/Х – 84 г.

Пишу в газету впервые

Уважаемые товарищи,

работающие в редакции «У полки новинок» «Литер<атурной> газеты»!

Подписываясь много лет (не без труда) на «Лит. газету», слежу за Вашим разделом и считаю, что для нас, рядовых читателей, этот раздел интересен и важен не только как рекомендация для прочтения, но и как воспитатель литературных вкусов.

Разбираться в жанрах трудно, но отличить хорошую книжку от плохой, как правило, удается.

Тем большее недоумение вызывают статьи, помещенные в «Лит. газете», А. Мальгина «Разрушение жанра…» и статья И. С. Зильберштейна «Подмена сути!».

Прежде всего следует сказать, что издание «Литературного наследства», редактором которого является уважаемый И. С. Зильберштейн, заслуживает самой высокой похвалы. Но помимо того, что назначение и использование этих изданий для широкого круга читателей мало доступны хотя бы потому, что их невозможно достать даже в библиотеках, следует считать, что наличие исторической прозы заполняет этот пробел; и совсем не следует стиль издания «Лит. наследство» переносить в повести и романы.

Ниже выскажу свои возражения автору «Подмены сущности <!>».

1) Глава о Ростовцеве совершенно закономерно могла появиться в дневниках И. И. Пущина приведенного периода, т. к. донос Ростовцева накануне самого восстания в немалой степени повлиял на поспешность еще недостаточно подготовленного восстания. А когда декабристы вернулись из Сибири, высоковельможный Ростовцев всячески стремился перед возвращенными декабристами обелить свою репутацию. Тема эта не раз обсуждалась не только в письмах декабристов, но и в печати Герцена и потому занимала и волновала И. И. Пущина.

2) Что касается «Тайны Бестужева», то ее можно было прочесть задолго до выхода книги И. Зильберштейна «Художник-декабрист Н. Бестужев» в других изданиях, и в частности, в книге «Воспоминания Бестужевых» – редакция, статья и комментарии Азадовского издания Ак. наук СССР. М., Л. 1951 г.

В этой книге «тайна» не только описана, но иллюстрирована прекрасной миниатюрой. И если уже говорить об этике, то не следует писать И. Зильберштейну, что «Опубликованные мною ВПЕРВЫЕ материалы о тайне Бестужевых перепечатаны в книге „Большой Жано <!>“». Никому ведь не пришло бы в голову упрекать И. Зильберштейна, что он в своей книге обнародовал ранее опубликованные «тайны» Бестужева. Почему же он ставит это в упрек автору «Большого Жано <!>». Ведь чем большее число читателей сумеет прознать о достойном внимания, тем будет лучше!

3) Что касается встречи с Н. Н. Ланской, то суждения Пущина – Эйдельмана имеют полное право на существование в таком виде, как они изложены, т. к. в последнее время такие авторы, как: А. Кузнецова, Дементьева и Ободовская до того иконизировали образ и характер Натальи Николаевны и ее отношения к предсмертной трагедии Пушкина[606], что пора было бы кому-нибудь и отрезвить широкий круг читателей. Можно же было А. Ахматовой и М. Цветаевой писать о своем представлении характера Натальи Николаевны. Почему же не имел на это право ближайший друг Пушкина И. И. Пущин? О том же, следовало ли Александру Сергеевичу вообще жениться, Пущин пишет сам в своих воспоминаниях именно так, как написано в книге «Большой Жанно».

И вообще пора бы уже дать покой праху Натальи Николаевны; достаточно помнить о том, что ее любил Пушкин.

4) Что касается пристрастия к скабрезностям и неуважения к приличиям, то это уже совсем не по назначению, так как такая приведенная фраза, как «Дельвиг тюткается <!> с молодой супругой», никак не может быть названа скабрезной, а то, что известно о А. Ф. Закревской, позволяет предположить возможность приведенного разговора, тем более что в печати уже было опубликовано, что несколько поклонниц А. С. Пушкина, в том числе и Е. Хитрово, провели ночь в церкви, где стоял его гроб.

Что касается приведенного предпоследнего пассажа, доказывающего пристрастие к скабрезности, то привожу его целиком – «Чему удивляться, если свою литературную деятельность Н. Эйдельман начал с повести о доисторическом человеке „Ищу предка“, то теперь его внимание все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии. Такова его книга о Павле Первом и его убийстве („Грань веков“)».

Для того чтобы такое утверждение было убедительно, совершенно необходимо подтвердить его цитатами и указать, ЧТО заслуживает в этих книгах такого тяжкого обвинения, как скабрезность и неприличие. При всем желании при непредвзятом чтении ничего похожего найти нельзя, а огульное обвинение неуместно в критических статьях.

Вообще анализируя повесть «Большой Жано <!>», следует помнить, что написана эта повесть от имени человека (по свидетельству современников) таких исключительных качеств, как: стойкость в своих убеждениях, благородство, доброта, отзывчивость и т. д. Но при этом И. И. Пущин был отнюдь не монах; ценил и любил присущие людям радости, был большим шутником и, при случае, мог подмигнуть даже на икону.

Обобщая, следует сказать, что вся статья написана в очень недоброжелательном тоне, с совершенно необоснованными обвинениями.

В книге «Большой Жано <!>», конечно, есть и недостатки и, возможно, погрешности для изысканно-строгого вкуса, но вообще книги этого жанра и этого автора (может быть, не в изданиях «Жизнь замечательных людей» <!>) очень нужны и в первую очередь молодежи. И никакой сути эта книга не подменяет.

Это письмо написано отнюдь не специалистом, а инженером и отнюдь не для напечатания, а в надежде на то, что в Вашей газете будет опубликовано объективное мнение редакции, где будет учтено и это мнение.

Д. Никанорова

Дина Михайловна Никанорова (? – около 2001) в 1938‐м окончила факультет «Электрификация железных дорог» Московского института инженеров железнодорожного транспорта (МИИТ) и всю жизнь отдала преподавательской деятельности в стенах своей альма-матер (старший преподаватель кафедры энергоснабжения железных дорог), а также во Всесоюзном заочном институте инженеров железнодорожного транспорта (Москва) по специальности «электрификация железнодорожного транспорта».

39. Письмо Р. Л. Нотова (Петрозаводск) в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

Уважаемые товарищи!

В ЛГ за 11 января были опубликованы две полемические статьи Н. Эйдельмана и И. Зильберштейна.

Думаю, что зря редакция позволила в статье «Подмена сути!» вылиться столь неприкрытой неприязни. Но я хотел сказать о другом.

Я дважды в течение года читал «Грань веков», говорил об этой книге со многими друзьями, и должен сказать, что книга всем нравится. Может быть, в ней не так уж и много новых фактов, но зато она правдиво и достаточно увлекательно (чего не так уж и часто встретишь в произведениях подобного жанра) рассказывает о периоде правления Павла I, кстати, упрек в увлечении интимной жизнью императоров несправедлив. В книге не так уж много говорится об этом. Зато она правдива в описании личности Павла, в ней убедительно говорится, что он не для всех был деспот, не для всех был плох. Меньше всего я радуюсь, что нашлись защитники у Павла I, просто история всегда должна обязательно все верно расставить по местам.

Очень бы просил, коль есть в ЛГ отзыв о книге литературоведа, поручите дать о ней отзыв крупному историку.

С искренним уважением,

Нотов Роман Леонидович – военнослужащий

(поэтому на фамилию ссылок прошу не делать)

Роман Леонидович Нотов (1925–?) родился в Харькове; с началом Великой Отечественной войны семья была эвакуирована в Самарканд, там он был зачислен в 1942 году в эвакуированную туда Ворошиловградскую спецшколу военно-воздушных сил; выпускник Высшего инженерно-технического Краснознаменного училища ВМФ СССР (1952), во время учебы посещал оперную студию при Ленинградском доме офицеров; кадровый военный, служил в структурах Военпроекта Министерства обороны, много лет прожил на Крайнем Севере, вышел в отставку в звании полковника; любитель литературы и музыки, автор поэтических сборников. (См. Нотов Р. Л. История моей жизни. 2‐е изд., доп. СПб.: Типография ВИТУ, 2008); в последние годы жизни переехал из Петрозаводска в Сертолово, передал дневниковые записи военных лет и более позднего времени в отдел рукописей РНБ (Ф. 1000. Оп. 9. Д. 185–187.)

40. Письмо Р. И. Пименова (Сыктывкар) в редакцию «Литературной газеты», 1 февраля 1984

В «Литературную газету»

к обсуждению повести Эйдельмана «Большой Жанно»

Я далек от восхищения этой повестью и отнюдь не склонен оправдывать Эйдельмана, когда тот ляпает, будто бы новобранцы-рекруты были 18-летними (призывной-то возраст был 21 год и старше), а таких небрежностей полно, и никто меня не убедит, будто бы они «диктуются законами жанра», но неизмеримо вреднее всех ошибок и неудач Эйдельмана губительная для познания прошлого позиция Зильберштейна. Он сам признается, что полвека назад лишил науку писем Потемкина и Екатерины, лишил исключительно из ханжеских соображений. В условиях единодержавия распутной бабы сведения о том, пахло ли у нее дурно из рта или из промежности, умела ли она почесать пяткой у себя за ушами или нет – приобретают общественное, государственное значение (Лев Толстой это убедительно показал), а редакторы вроде Зильберштейна, отвергнув коллекцию, подобную собранной маститым ученым Барсковым, должны клеймиться презрением как люди, уродующие общественное сознание, как враги знания.

А он еще похваляется своим разбоем и редакторы ЛГ его не одергивают!

Тенденция к замалчиванию «неприличностей» катастрофична для показания реальной жизни, т. е. для исторической науки. Пагубна для литературоведения. Один пример. Вот поэт вздыхает, завершая роман:

Но те, которым в дружной встрече

Я строфы первые читал…

Иных уж нет, а те далече,

Как Сади некогда сказал.

Без них Онегин дорисован,

А та, с которой образован

Татьяны милой идеал…

Да <!>, много, много рок отъял!

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа…

О чем вздыхает Поэт? Ну, о декабристах, это прилично говорить, и все слыхивали! А еще? И вот тут весомо знание того «неприличного» и замалчиваемого всеми ханжами обстоятельства, что «та, с которой образован», та которая отшила Пушкина в свои 20 лет гордыми и высокими «римскими», «республиканскими» словами: «Но я другому отдана и буду век ему верна», та самая в свои 30 лет стала распутной клеопатрой-мессалиной Невы… Какой идеал рухнул в душе!.. Ах, много, МНОГО рок (рок, а не ханжеская фатальность бенкендорфов) отъял, – ужаснешься тут вместе с Александром Сергеевичем!.. И таких примеров, когда то ли лицемеры, то ли импотенты зильберштейны не дают нам постигнуть подлинных чувств и намерений авторов, – сотни. Ведь дабы увидеть этот смысл в последней строфе «Онегина», надо много потрудиться коллективной мысли: один в сундуках или под обоями отыщет переписку сплетничавших бабушек, другой опубликует «скабрезные» строки из этих писем, у третьего родятся ассоциации идей, десятый сумеет обосновать или опровергнуть эти идеи, двадцатый приведет недостающую атрибуцию и, наконец, семьдесят пятый доказательно сформулирует суть. И в этом смысле «пушкинский Декамерон» «Большого Жанно» – полезный, хотя и крохотный шаг.

Я, конечно, понимаю, что ЛГ не опубликует моих гневных строк. Но хотя бы ознакомьте с этим письмом И. С. Зильберштейна – авось ему хоть на миг станет стыдно – и Н. Я. Эйдельмана – вдруг ему сгодится.

01.02.84.

Р. И. Пименов

Револьт Иванович Пименов (1931–1990) – математик, выпускник кафедры геометрии механико-математического факультета Ленинградского университета (1954; отчислялся из университета за попытку выйти из комсомола, помещался в психиатрическую больницу); выступил на III математическом съезде (1956) с докладами о своих открытиях в области космогонии и неевклидовой геометрии. После XX съезда увлекся политической деятельностью, в 1957‐м арестован по 58‐й статье. Благодаря научному дарованию за его освобождение подали свои ходатайства крупные ученые и деятели культуры – от президента АН СССР М. В. Келдыша до поэта А. Т. Твардовского. В 1963‐м досрочно освобожден и прописан в Ленинграде, зачислен в Ленинградское отделение Математического института им. В. А. Стеклова; кандидат (1965), доктор физико-математических наук (1969); в 1970‐м вновь арестован и осужден на 5 лет ссылки, которую отбывал в Сыктывкаре; после освобождения (1974) остался в Сыктывкаре и работал в Коми филиале АН СССР, однако с запретом преподавания; занимался правозащитной и диссидентской деятельностью, историей и литературой (один из первых переводчиков «Властелина колец» Дж. Р. Толкина), участвовал в неподцензурном альманахе «Память». На выборах народных депутатов СССР (1989) был доверенным лицом А. Д. Сахарова, в 1990‐м избран народным депутатом РСФСР от Коми АССР. Реабилитирован посмертно (1991).

Затронутый автором письма вопрос призывного возраста (его в повести Эйдельмана упомянул К. Ф. Рылеев) требует комментария, поскольку в данном случае скорее прав Н. Я. Эйдельман. Применительно к изображаемой эпохе мы видим изменения минимального возраста: долгое время действовало «Генеральное учреждение о сборе в государстве рекрут…» (1766), согласно которому в рекруты принимали «крепких и к военной службе годных, от 17 до 35 лет» (ПСЗ. Собрание I. Т. XVII: 1765–1766. СПб., Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1830. С. 1000, № 12748), в 1811 году возраст несколько повышается – «летами не моложе 18 и не старее 37» (ПСЗ. Собрание I. Т. XXXI: 1810–1811. СПб., Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1830. С. 841. № 24773; отметим, что в издание вкралась опечатка – «13» вместо «18», поправленная затем лишь в реестрах). В 1827 году состоялся именной указ Сенату о правилах производства рекрутского набора, которым повелено «рекрут принимать не моложе 18-ти и не старее 35-ти лет» (ПСЗ. Собрание II. Т. IV: 1829. СПб., Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1830. С. 594, № 3082), и только в 1830 году, когда с момента казни Рылеева минуло 4 года, возраст был повышен, но и то не до 21 года – «не моложе 20-ти и не старше 35-ти лет» (ПСЗ. Собрание II. Т. V: 1830. СПб., Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1831. С. 763, № 3827), который и закреплен был в 1831 году в Уставе рекрутском (ПСЗ. Собрание II. Т. VI: 1831. СПб., Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1831. С. 763, № 4677, ст. 193) и не менялся затем долгое время.

41. Письмо С. Б. Рассадина (Москва) члену редколлегии «Литературной газеты» Ф. А. Чапчахову, 20 января 1984

Уважаемый Федор Аркадьевич!

Считаю своим долгом – не только писательским, но и читательским – сообщить Вам, что я удручен и буквально ошарашен выступлением И. Зильберштейна.

Когда появилась статья Андрея Мальгина, я, вероятно, подобно многим, воспринял ее как совершенно очевидную и вполне «нормальную» затравку интересной дискуссии. Ибо независимо от того, как относиться к «Большому Жанно» (я, скажем, отношусь хорошо, но отчего бы не допустить и иное отношение, – на том, как говорится, стоим), трудно было представить, чтобы задорная, полемически заостренная позиция молодого критика, представляющая, как я понимаю, некую крайность в вопросе о доле художественного вымысла в историческом романе, не была в дальнейшем оспорена и уточнена. Ведь довольно нетрудно вообразить упреки, которые Мальгин обратил к не нравящейся ему (и кто посягнет на это его право?) повести Эйдельмана, обращенными, допустим, к тыняновской «Смерти Вазир-Мухтара». Много ли тогда останется от этого классического советского романа? И не придется ли признать, что не менее классическая горьковская формула (Грибоедов, «должно быть, таков и был. А если и не был – теперь будет») полностью ошибочна?

Повторяю: отчего бы не усомниться даже в знаменитом романе и в знаменитом высказывании, отчего бы не заспорить, надеясь, как обычно, обрести в споре истину, – тем более что корректный ответ Эйдельмана, казалось, уж вовсе взывал к продолжению дискуссии, а статья Аллы Латыниной о прозе Окуджавы, насколько я заметил, выразила ту точку зрения на вымысел в историческом романе, которая едва ли не противоположна точке зрения Андрея Мальгина.

И вот – несравненно более резкий по тону, несравненно более категоричный в весьма и весьма проблематичном разговоре, несравненно более уязвимый в аргументации ответ И. Зильберштейна… Ответ? Если бы! Нет, приговор без должного «следствия», где торжествует логика не анализа, а осуждения, – в результате чего, например, оказывается возможным в одной кратчайшей фразе, походя, практически перечеркнуть и скомпрометировать всю целиком книгу «Грань веков», сложную и интереснейшую.

И т. д., и т. п.

Я сейчас не касаюсь, говоря мягко, неточностей в статье И. Зильберштейна, – полагаю, это сделают задетые ею специалисты. Я даже не удивляюсь, что И. Зильберштейну захотелось такую статью написать, – за долгие годы я уже привык к причудам частных литературных нравов. Но «Литературной-то газете» такое зачем?

Боюсь, что возникла вот такая ситуация: под сомнение поставлена не отдельная книга, нет, сама репутация добросовестного и популярного автора целого ряда превосходных работ; быть может, это не замышлялось, но это получилось, – к сожалению, сужу далеко не только по личному впечатлению.

Как человек, уважающий и «Литературную газету», и творчество Натана Эйдельмана, я выражаю искреннейшую надежду, что газета найдет возможность исправить совершенную несправедливость.

Еще раз – с уважением,

Ст. Рассадин

20.I.84.

Станислав Борисович Рассадин (1935–2012) родился в Москве, окончил филологический факультет Московского университета (1958), прозаик и литературный критик, член Союза писателей (1961), в 1985‐м вышла в свет его книга «Сатиры смелый властелин» о жизни и творчестве Д. И. Фонвизина, которой сопутствовал исключительный читательский успех.

42. Письмо А. В. Ратнера и А. П. Шикмана (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 23 января 1984

В редакцию «Литературной газеты»

В статье А. Мальгина «Разрушение жанра…» и ответе на нее Н. Эйдельмана «Подмена жанра» был поднят интересный разговор о проблеме соотношения научного и художественного в современной исторической прозе. Полемика, при всей разности позиций участников, началась в корректном, уважительном тоне, и мы не стали бы писать этого письма, если бы не статья И. Зильберштейна, которого редакция попросила прокомментировать выступление Н. Эйдельмана.

Поскольку слово «комментирование» подразумевает «толкование, изъяснение какого-нибудь текста» (см. Словарь Ушакова), естественно было ожидать разбора позиции Н. Эйдельмана, аргументированного изложения собственных взглядов комментатора на проблему. На наш взгляд, И. Зильберштейн понял свою задачу довольно своеобразно. Не вдаваясь в разбор его статьи «Подмена сути!», нам хотелось обратить внимание редакции лишь на некоторые приемы полемики, вызвавшие наше недоумение. Ограничимся тремя примерами.

I. И. Зильберштейна «весьма огорчает пристрастие Н. Эйдельмана ко всякого рода скабрезностям». Не знаем, какой смысл вкладывает в слово «тютькаться» комментатор, но словарь Ушакова объясняет его так: «Проявлять преувеличенную, слащаво-сентиментальную заботу… нянчиться».

II. И. Зильберштейн утверждает, что в последних работах внимание Н. Эйдельмана «все больше поглощается описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии. Такова его книга о Павле I и его убийстве („Грань веков“)». Всякий, кто читал эту книгу, знает, что она посвящена политической борьбе в России. Создается впечатление, что И. Зильберштейн не только не читал книгу, но даже не знаком с издательской аннотацией: «В книге показывается основное направление внутренней политики самодержавия в конце XVIII – начале XIX в.: попытки Павла I с помощью централизации власти и „палочной регламентации“ всего уклада жизни оградить Россию от влияния идей Великой французской революции…» Смеем утверждать, что никакой «интимной жизни» в книге Н. Эйдельмана нет.

III. Особенно неприятное впечатление производит брошенное Н. Эйдельману обвинение в плагиате. Не касаясь справедливости этого утверждения (хотя редакция обязана была его проверить), уместно спросить: какая связь между возникшей полемикой и деянием, находящимся в компетенции юристов?

Примеры подобного «комментирования» встречаются в каждом столбце статьи И. Зильберштейна. Между тем автор ее – «один из старейших советских литературоведов», текстолог и комментатор не одного десятка томов «Литературного наследства» – должен быть хорошо знаком с понятием научной и литературной этики.

Так кто же подменил суть?

А. В. Ратнер

А. П. Шикман

23 января 1984 г.

На листе с подписями рукой И. С. Зильберштейна фамилия А. В. Ратнера подчеркнута, а над ней написано: «СВОЛОЧЬ!»

Александр Владимирович Ратнер (1948–1991) – историк и библиограф, учился на вечернем отделении Историко-архивного института, после службы в рядах Советской армии (1970–1972) продолжил обучение на историческом факультете МГПИ им. В. И. Ленина, после окончания которого (1975) работал учителем истории в средней школе, редактор журнала «Советская библиография», член Археографической комиссии, составитель библиографии Н. Я. Эйдельмана (1991), ученик и друг литературоведа А. В. Храбровицкого.

Анатолий Павлович Шикман (род. 1948) – историк и библиограф, выпускник исторического факультета МГПИ им. В. И. Ленина (1975), работал учителем истории в средней школе, сотрудником ЦГАДА, в 1980‐е стал автором ряда публикаций по истории цензуры, эмигрировал в США. Однокурсник и друг А. В. Ратнера.

43. Письмо Светланы Кузьминичны N (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

К полемике по поводу книги Н. Эйдельмана

«Большой Жанно»

Уважаемая редакция!

Прочитала в «Литературной газете» за 11 января 1984 г. статьи Н. Эйдельмана и И. Зильберштейна.

Статья «Подмена жанра» написана в характерной для Эйдельмана манере – спокойно, доброжелательно, обоснованно. Его экскурсы в историю литературы основательны. Нельзя не согласиться с правом широко осведомленного историка на творческий вымысел, относительную свободу обращения с историческим материалом в пределах, которые он сам себе назначает, руководствуясь знанием эпохи, чутьем и тактом, которые он нам многократно доказывал. Хочется отметить, что для читателей Н. Я. Эйдельман стал своего рода эталоном, противостоящим потоку исторических романов, ярким представителем которых был Пикуль. Удивительно, что «Литературная газета» не ориентировала читателя, не пыталась указать на безвкусицу, пошлость и искажение исторических фактов у этого автора. И, что греха таить, он пользовался и пользуется успехом у читающей публики.

Тем более странно появление статьи И. Зильберштейна, тоном своим и переходом «на личности» напоминающей полемику «Северной пчелы» Булгарина.

Основная идея статьи: «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Автор статьи не понимает жанра книги «Большой Жанно». «Особенно огорчает то, что в книге обнаруживаются пассажи, заполнившие в ней десятки страниц, но к реальной биографии Пущина ни малейшего отношения не имеющие», – пишет Зильберштейн. Но ведь это не биография ни по форме, ни по сути. Это скорее внутренняя, духовная биография поколения. Это то, что «Вокруг площади» у Б. Голлера. Да, Пущин у Эйдельмана знает о «внутренних происшествиях» куда больше, чем должен знать. В этом помогает ему автор книги. Но его реакция на это узнавание, его размышления – это как раз то, что могло бы быть и, видимо, было бы так. Нигде не нарушена логика образа Пущина. А что все именно так, порукой тому и талант автора, и прежние его строго документированные труды, и доверие читателя, которым он заслуженно пользуется.

Говорить, что главы о Ростовцеве и Степовой лишние – это, по меньшей мере, самонадеянно. Тогда можно убрать из книги любую главу, тем более что в ней нет строгой сюжетной канвы. Разве может не интересовать Пущина – человека кристальной честности и достоинства, обладавшего обостренным чувством справедливости, – психология и характер доносчика Ростовцева? Разве нам не интересно его желание не только осудить, но и дать обдуманную оценку жизни этого человека?

Удивляет отношение И. Зильберштейна к эпизоду из жизни Н. Бестужева, якобы взятому из его работы. Разве какое-то сообщение, скажем, о жизни Пушкина, сделанное учеными, становится его собственностью, а не достоянием всех, кто пишет о поэте? Где же, в каком беллетристическом произведении делается указание на первоисточник? Автор статьи чрезвычайно оскорблен тем, что у Эйдельмана Бестужев – отец детей Л. И. Степовой. Этот его выпад просто нелеп, это вопрос медицины, а не литературы. Тоска же Бестужева по любимой женщине и близким ему существам в этом контексте глубже и понятнее. Такое допущение делала Цявловская, когда писала, что дочь Воронцовой была дочерью Пушкина, и это не вызывало ненужного гнева, хотя материал требовал еще большей деликатности[607].

Раздражает автора отношение Пущина к Наталье Николаевне. Оно выпадает из общепринятых канонов, которые, кстати, сейчас поколеблены многими публикациями. Мне думается, что Эйдельман, изучивший и чувствующий своего героя, имеет право на свою версию, талантливому изложению которой верит и читатель. Пущин, женившийся на склоне лет, можно сказать сложившийся холостяк, вполне мог думать именно так.

Голословно утверждение Зильберштейна «слов этих сказать не мог хотя бы потому, что они не совпадают с его образом мыслей» – это как раз тот способ аргументации, о котором я писала в начале письма. И уж ниоткуда не вытекает вывод: «Вот куда привела автора ложно понимаемая „художественность“».

Да, Пущин цитирует Павлищева, но это только отправная точка, чтобы рассказать о предчувствиях поэта, о примерке судьбы, это было во многих его стихах. Надо было читать через строку, чтобы понять эти страницы как согласие Эйдельмана с Павлищевым. Да и нельзя же настолько отождествлять автора с его героем.

Не стану останавливаться на скандальном заявлении Зильберштейна о скабрезности Эйдельмана, которую Зильберштейн старается доказать длинными выдержками из книги, ничего не доказывающими. Если бы не стояла здесь фамилия Н. Я., я бы подумала, что речь идет о другом писателе, который тем и завоевывает жгучий интерес непритязательного читателя. И сам уровень этого разговора, и пыл Зильберштейна очень кажутся странными в маститом ученом. И далее следует пассаж об интересе Эйдельмана к «интимной жизни особ императорской фамилии», и пример тому книга о Павле I. Тут возникает странная мысль: а читал ли автор статьи «Грань веков» – труд, построенный на документах, где нет никаких интимностей.

А замечание в сноске о якобы нечистоплотности Эйдельмана в отношении труда Кравченко странно вот чем. Событие (если оно имело место) более чем 10-летней давности. Почему же столь щепетильный автор статьи не выступил тогда с подобным обвинением, а ждал случая, когда наконец выйдет неудачная, по его мнению, книга Эйдельмана. Что же касается читателя, то это просто нечестная игра по отношению к нему. Мы не читали по-украински статьи С. Кравченко и не можем проверить, о чем идет речь, а тон автора, увы, не убеждает.

От чьего имени выступает автор статьи, по какому праву и кем предоставленному он дает нам, читателям, указание, что книгу «следует считать» неудачей автора?

Ни о какой вседозволенности в творчестве не говорит Н. Эйдельман, к счастью, обе статьи на одной странице, и не надо пытаться прочесть в статье Эйдельмана то, чего в ней нет.

Мы знаем И. Зильберштейна как литератора старого поколения, которому должны быть присущи определенная культура общения и этика в споре. Эта статья, писанная пером, обмекнутым в желчь, похожа на пасквиль. Ее тон и стиль еще как-то можно было бы себе представить у начинающего, бойкого и напористого литератора, но их трудно связать с именем серьезного, вдумчивого исследователя.

Мне бы хотелось, чтобы те, кто занимался публикацией этой статьи, прочли мое письмо, видя в моем лице человека, не причастного к литературе, но здравомыслящего читателя, не привыкшего верить необоснованной брани.

С уважением,

С. К., инженер

Ленинград

Полное имя и отчество указаны на почтовом конверте; попытки установить фамилию автора по обратному адресу (его необходимо было указать, чтобы письмо не сочли анонимным) оказались безуспешными в силу действующего законодательства о так называемых персональных данных.

44. Письмо Н. М. Слепаковой (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты» на имя С. Селивановой, 26 января 1984

Уважаемая тов. Селиванова!

Я никоим образом не хочу вмешиваться в полемику И. Зильберштейна с Н. Эйдельманом по сути. Но Зильберштейн озаглавил свою статью – «Подмена сути!», и это дает мне право напомнить автору и редакции, что по сути-то в таком тоне не разговаривают.

Диковинен по нынешним временам стиль критики Зильберштейна.

Здесь есть и прямая ложь – будто бы в «одной из московских газет» Эйдельман опубликовал свой материал без ссылки на первооткрывателя; будто бы интереснейшее и серьезнейшее исследование Эйдельмана «Грань веков» является «описанием интимной жизни исторических лиц, прежде всего особ императорской фамилии»… Такие утверждения, увы, основаны на глубочайшем презрении Зильберштейна к читателям, которые, по его мнению, в невежестве своем историко-литературоведческих книг не читают. (Парадоксально то, что обвинения Зильберштейна, вероятно, послужат рекламой для многих подлинных невежд, которые кинутся к книгам Эйдельмана в поисках «клубнички».)

Здесь есть и откровенное ханжество. Обвинив Эйдельмана в «пристрастии ко всякого рода скабрезностям», Зильберштейн горделиво противопоставляет ему собственное целомудрие, похваляясь тем, что в свое время воспрепятствовал опубликованию писем Екатерины II к Потемкину, которые, якобы, «не имели никакого отношения ни к литературе, ни к истории и отличались изрядным количеством интимных подробностей». Но, во-первых, так ли это? Мы об этом из‐за Зильберштейна судить не можем. А во-вторых, разве процесс познания истории остановился на Зильберштейне? Разве нельзя предположить, что эти письма в дальнейшем понадобятся исследователям и литературы, и истории? Наконец, можно ли похваляться отрицательным деянием – неопубликованием исторического документа? Позиция не ученого, а настоятельницы женского монастыря…

Встречаются здесь и вовсе не относящиеся к делу попытки скомпрометировать оппонента. Чего стоит мельком брошенный намек, что начинал Эйдельман с повести о доисторическом человеке? Расшифровывается он, видимо, так: глядите, ничем не брезговал! Но далеко не каждый литератор сразу находит свою тему, свою «специальность» (возможно, эти метания дебютантов знакомы и Зильберштейну?). А многие писатели и вовсе не с литературы начинали: были среди них и чиновники, и бурлаки, и фельетонисты – куда как компрометантно!

Присутствует здесь и старинный – но, стало быть, не устарелый! – метод подмены личности автора личностью его персонажа. Ведь это вовсе не Н. Эйдельман, а его персонаж, А. Ф. Закревская, повествует в книге «Большой Жанно» о пикантной встрече пушкинских пассий возле его гроба. Это характеризует ее самоё и ее эпоху, но никак не Эйдельмана, которому инкриминируется приверженность к «интимностям»…

Все это заставляет предположить, что И. Зильберштейн в своей критике далек от объективности и использует страницы «Литературной газеты» для недоброжелательных выпадов против Н. Эйдельмана. Сама его стилистика, его наставнический, не подлежащий обжалованию тон свидетельствуют об этом: «Ничего путного не получилось из замысла… Явной неудачей следует считать книгу „Большой Жанно“…» и т. п.

В связи с этим меня очень удивляет позиция «Литературной газеты», поручившей критику книги Эйдельмана его заведомому недоброжелателю, «подменившему суть» полемики брюзгливым менторством и поиском компрометантных деталей; обидно за газету, допустившую на своих страницах статью такого тона.

С уважением,

член Союза писателей Н. Слепакова

26 января 1984 г.

Нонна Менделевна Слепакова (1936–1998) – поэт и переводчик, драматург; родилась в Ленинграде, окончила Библиотечный институт им. Крупской (1958), по распределению работала в типографии «Печатный двор»; с 1958‐го участница ЛИТО при ДК им. Первой пятилетки (руководитель Глеб Семенов); в 1962‐м вышел первый сборник стихов.

45. Письмо З. Я. Софры (Ворошиловград) Н. Я. Эйдельману, [январь 1984]

Уважаемый Натан Яковлевич!

Прочел во втором номере ЛГ злобствующего Зильберштейна и впервые решился написать.

Ваши книги «Апостол Сергей» и «Большой Жанно» сияют среди большой кучи макулатуры всяких графоманов. Они очень личные (Ваши!), и это самое главное.

Я не специалист в истории и литературе, а то, что вы пишете, мне очень нравится. Мне так захотелось поддержать Вас в этот момент.

Не бросайте своей работы, пишите свои книги, я думаю, что найдутся еще не только читатели, а и люди, которым нужны Ваши книги. Именно Ваши, так не похожие на все другие, и это самое главное.

Поздравляю Вас и Ваших близких с Новым годом, желаю Вам успехов в жизни. Будьте здоровы, с глубоким уважением,

З. Софра

P. S. Извините, что напомню Вам мысль, кажется Шопенгауэра: «Литература, как зеркало, поэтому осел увидит там только осла»[608].

Зиновий Яковлевич Софра (1923–2012) родился в Ворошиловграде, с началом войны эвакуирован с родителями в Узбекскую ССР, где закончил школу, после чего призван в ряды РККА, фронтовик, в 1945‐м демобилизован в звании младшего сержанта; окончил географический факультет Ворошиловградского пединститута (1950), работал учителем географии в школе, в 1956‐м принят на должность ассистента кафедры географии Ворошиловградского (с 1958 – Луганского) пединститута; впоследствии эмигрировал, умер в США.

46. Письмо В. Л. Степанова (Тамбов) в редакцию «Литературной газеты», [январь 1984]

Уважаемая редакция!

Как, так сказать, простой читатель я в дискуссии по статье Мальгина на стороне Н. Эйдельмана. (Кстати, это очень хороший писатель, хоть он и не принадлежит к обойме захваливаемых вашей газетой, может, поэтому и не принадлежит.)

Единственная ошибка, да это ошибка больше редакторская, издательская, что его книга о Пущине вышла в серии «Пламенные революционеры». Которая требует иного подхода к биографиям.

На мой взгляд (я подчеркиваю, на мой взгляд, потому что у современных критиков есть – даже не тенденция, – а мания личную точку зрения выдавать за общую, из их лексикона исчезли такие слова, как «мне кажется», «по-моему» и т. д., и т. п.), художник-писатель имеет право на вымысел, и имеет право называть своих героев, как ему хочется. Ну что из того, что герой Эйдельмана назван Пущиным, и некоторые эпизоды из жизни героя совпадают с биографией реального лица? Это Пущин Эйдельмана, а не реальный Пущин. А если читатели (и иже с ними) не догадываются об этом и принимают его за реального (так как не знают истории), то это их вина или беда.

Или вы будете утверждать, что Бородинская битва, описанная Толстым, и реальная битва – это одно и то же? Да ничего общего. Если бы сумели воспроизвести написанную битву один к одному и сравнить ее с настоящей, то они отличались бы как небо от земли. Но у кого поднимется рука на Толстого, только у невежд. Потому что он писал не историю, а роман.

А совпадение названий – это определенный прием, дающий подтекст, глубину мысли.

Вы понимаете, о чем я говорю?

Зильберштейн, по-моему, неважно разбирается сам в том вопросе, который он затрагивает. Беря себе в союзники К. Симонова. Вот уж кто не наступал на горло своему воображению.

Потом, кто давал право Зильберштейну женить нас, как говорится, без нашего согласия, я говорю о письмах Екатерины. Он, видите ли, отказался печатать их, заботясь о нашей нравственности. Этим он выдал себя, раз заметил в этих письмах к Потемкину только «клубничку». Неужто мы бы не смогли сами отделить зерна от плевел, ведь в них шла речь не только о сексе, Потемкин был ко всему и умный человек.

В общем, выступление Зильберштейна оставляет тяжелое впечатление, это не литературоведение, а сведение счетов.

Можете не отвечать.

Мне известно, что вы напишете.

В. Степанов,

заводской мастер

Вадим Леонидович Степанов (1940–2015) родился в Москве в семье военного и учительницы, с началом войны переехал в Тамбов, на родину матери; по окончании школы поступил в Криворожский горнорудный институт, распределен в Чебоксары, где дебютировал как поэт (печатался в коллективных сборниках), затем вернулся в Тамбов и работал мастером на Тамбовском заводе гальванооборудования, впоследствии – оператор газовой котельной. Печатал рецензии в тамбовских газетах, в 1981‐м примкнул к ЛИТО «Слово» при Тамбовском доме учителя (в 1990‐м ЛИТО переименовано в Академию Зауми), в 1990‐е смог издать свои литературные произведения, выступал как фельетонист, отмечался как заметная фигура литературного небосклона Тамбова: «Степанов – прелюбопытнейшая фигура. Он ровесник Бродского и начинал в одно время с ним, работая в каком-то НИИ в Чебоксарах. Степанов писал тогда верлибры, несколько вещей напечатал в чувашских молодежных сборниках, потом попал в армию, оттуда вернулся в Тамбов, перешел на прозу и 30 лет писал в стол» (Зебзеев А. «Тамбов на карте генеральной…» // Знамя. 1997. № 11. С. 206). Впоследствии тамбовские коллеги по литературному цеху писали о нем: «Философический склад ума, глубокая эрудиция в области естественных наук, нетривиальный подход к литературе – все это ярко проявлялось в его немногословных суждениях. Его проза была удивительной и ни на что не похожей и в ту пору и остается таковой сейчас. По этой причине не печаталась тогда, не печатается и сейчас» (Бирюков С. Е. Да и нет – тень и ад: К 70-летию Вадима Степанова // Поэтоград. 2011. № 1, январь. С. 2).

47. Письмо П. А. Тотчасова (Московская обл.) в редакцию «Литературной газеты», 18 января 1984

Уважаемая редакция

«Литературной газеты»!

Хочу с Вами поделиться некоторыми соображениями, возникшими при чтении в рубрике «Полемика» статей Н. Эйдельмана «Подмена жанра» и И. Зильберштейна «Подмена сути!». Сразу оговорюсь, что, во-первых, статью А. Мальгина о книге «Большой Жанно», к сожалению, не прочитал, так как выписываю «Литературку» после долгого перерыва, а во-вторых, упомянутая книга на меня произвела большое впечатление. Поэтому, может быть, в чем-то к опубликованному в этом номере материалу отношусь предвзято.

Начну с внешней стороны. Писатель (Н. Эйдельман) написал повесть «Большой Жанно». Критик (А. Мальгин) написал на эту книгу рецензию. Это понятно. Но когда под рубрику «Полемика», должную, как я понимаю, обеспечить равные права (с точки зрения возможностей обсуждения вопроса) противостоящих сторон, выносятся две статьи, одна из которых (И. Зильберштейна) является, так сказать, разбором «по косточкам» другой (Н. Эйдельмана), и ее автору не дают возможности ответить на этот разбор, то какая же тут полемика? Еще раз повторю свою мысль: полемика должна, обязана вестись сторонами на равных условиях. А тут одни заголовки чего стоят: «Подмена жанра…» – (неуверенное многоточие, не очень верится, чтобы автор именно так, с многоточием озаглавил свою статью[609]), и утверждающее, победное «Подмена сути!» (с восклицательным знаком).

Теперь немного о сути статьи И. Зильберштейна. Автору, например, не нравится, что в книгу включены материалы о Ростовцеве и Н. Бестужеве. И если последнее можно понять (И. Зильберштейн является автором книги «Художник-декабрист Николай Бестужев», и материалы этой главы легли в основу соответствующей главы в книге об И. Пущине), то нежелание видеть в книге упоминание о Ростовцеве только на том основании, что Пущин с ним, скорее всего, не был знаком, по-моему, критики не выдерживает. Характеристика такой личности, как Ростовцев, во многом проясняет теневые стороны движения декабристов, а оно было ведь очень неоднородным, и право автора решать, сколько места уделять в книге тому или иному персонажу.

Что касается Пушкина и Натальи Николаевны. Приведенная в статье И. Зильберштейна «крамольная» цитата из «Большого Жанно» о том, что любила Наталья Николаевна мужа «…немало. А надо бы еще сильнее…», насколько я (и, уверен, многие читатели) подготовлен предыдущими публикациями на эту тему, вполне соответствует истинному характеру отношений Натальи Николаевны и А. С. Пушкина. Кстати, это касается и сцены при отпевании. В таких случаях, наверно, полезно бывает отделить в своем сознании Пушкина – гениального поэта от Пушкина – мужчины. Вроде бы ни для кого не секрет многочисленные любовные связи поэта. И если уж не отрицается связь А. С. Пушкина с сестрой жены Александрой Николаевной (например, в работе Н. А. Раевского «Д. Ф. Фикельмон о дуэли и смерти Пушкина»), то верится, что описанная в книге сцена, пусть она и плод воображения автора, вполне могла быть и реальной.

Далее, И. Зильберштейн делает упрек Н. Эйдельману в том, что он сделал купюру при цитировании письма А. Н. Толстого. Но, во-первых, без купюр не обойтись, иначе придется цитировать письмо целиком. А во-вторых, если все-таки добавить соответствующий фрагмент в статье Н. Эйдельмана, то легко видеть, что и более полная цитата не противоречит ее смыслу. Созданная им «новая реальность» – жизнеописание И. И. Пущина сделано так, что это «…если и не было, то должно было быть». Эта книга не оставляет равнодушным читателя к судьбе ее героев. Она привлекает еще и тем, что автор отошел от обычного приема «сквозного» жизнеописания героя «со стороны» и позволяет увидеть мир декабристов глазами самого Пущина.

И последнее. В аннотации к книге «Большой Жанно» читаем: «Натан Эйдельман – писатель, историк. Он автор книг „Лунин“, „Пушкин и декабристы“, „Герцен против самодержавия“, „Тайные корреспонденты «Полярной звезды»“, „Твой девятнадцатый век“ и многих исторических, литературоведческих работ, документальных очерков. В серии „Пламенные революционеры“ двумя изданиями вышла повесть „Апостол Сергей“».

В статье же И. Зильберштейна: «Н. Эйдельман – автор некоторых вполне добротных исследовательских работ: о декабристе М. С. Лунине, „Тайные корреспонденты «Полярной звезды»“ и других» (подчеркнуто мною).

Чему же верить? Верю аннотации хотя бы потому, что в последней цитате слово «некоторых» не очень сочетается с последующим текстом.

Я довольно регулярно слежу за книгами серии «Пламенные революционеры», и книгу об И. Пущине ставлю в ряд лучших, например рядом с «Гражданином города Солнца» С. Львова.

Прошу с этим письмом, по возможности, ознакомить Н. Эйдельмана.

С уважением,

Тотчасов Петр Алексеевич, к. т. н., инженер

18.01.84 г.

Петр Алексеевич Тотчасов (род. 1947) родился в Ленинакане в семье военнослужащего, школу окончил во Владимире, на родине родителей; поступил в Московский авиационный институт на факультет самолетостроения; по окончании служил в рядах Советской армии, работал по специальности в ЦАГИ (1974–1975); как инженер-конструктор участвовал в разработке ракетных комплексов в КБ «Факел» (Химки, 1975–1979), после чего поступил в аспирантуру МАИ, кандидат технических наук (1982, тема – «Выбор рационального расположения и параметров амортизации стоек многоопорного шасси»); после этого работал в НПО «Молния» (1982–1992), где принимал участие в создании многоразового космического корабля «Буран» (бригада шасси); жил в Химках Московской области.

Неизвестно, был ли с этим письмом ознакомлен Н. Я. Эйдельман, но И. С. Зильберштейн получил копию от редакции «Литературной газеты».

48. Письмо В. А. Чалого (Ленинградская обл.) в редакцию «Литературной газеты», [17 января 1984]

Уважаемая редакция, здравствуйте!

С большим интересом прочел суждения о книге Н. Я. Эйдельмана «Большой Жанно». Я ее, к сожалению, не читал. А пишу потому, что возникло недоумение после прочтения комментарий <!> И. Зильберштейна. Конечно, автор их старейший, известнейший литературовед. Но ведь факты, приводимые в доказательство, недопустимо подавать с такой порцией издевки! Возникло ощущение, будто автор испытывает личную неприязнь к Н. Эйдельману. Неловко за автора, даже если он прав.

Чалый Владимир Александрович, электромеханик

Датируется по календарному штемпелю на конверте.

Владимир Александрович Чалый (род. 1951) – житель города Колпино Ленинградской области, в юности выступал за футбольный клуб «Ижорец» (Колпино; вратарь), техник-электромеханик.

49. Письмо К. В. Чистова (Ленинград) Н. Я. Эйдельману, 25 января 1984

25 января 1984

Ленинград

Дорогой Натан Яковлевич!

Надеюсь, что Вы получили наши новогодние поздравления и с ними мою благодарность за Карамзина. Он приехал со мной в Комарово, где мы до 6 февраля, и сегодня, после ликвидации некоторых сверхсрочных дел, я снова берусь за него. Спасибо за предстоящую беседу!

Но пишу я Вам, конечно, не для того, чтобы сообщить Вам об этом. Те же сверхсрочные дела до сих пор не оставляли мне времени для того, чтобы выразить Вам мое отношение к безобразию, которое разыгралось на страницах «Лит. газеты». Я имею в виду, разумеется, не столько А. Малыгина <!> (бог с ним!), сколько И. Зильберштейна, который знает, что творит, и мерзейшее сочинение которого еще раз продемонстрировало его человеческие качества. Что касается меня, то у меня уже давно в этом отношении нет никаких иллюзий. Характерно, что он и здесь не удержался и опять заявил, что «Лит. наследство» – это исключительно его дело (чтобы кто-нибудь опять не подумал, что С. А. Макашина тоже!).

Я участвую в письме в «Лит. газету», но мне хотелось и в дружеском письме к Вам еще раз сказать, что статья Зильберштейна вызвала у меня, как и у всех, с кем я общался за это время, одно и то же тошнотворное чувство и воспоминания отнюдь не лучшего характера. Видно, что он много лет что-то копил и обрадовался случаю поулюлюкать. Плюньте на него, у Вас есть свой читатель, свое дело, которое Вы делаете с завидной энергией и талантом. Все остальное – чепуха и суета.

Белла шлет Вам и Ю. М. сердечные приветы.

Дружески Ваш К. Чистов

Кирилл Васильевич Чистов (1919–2007) – крупный фольклорист и этнограф, участник Великой Отечественной войны (ушел добровольцем, попал в плен, бежал из плена, участник партизанского движения); в момент написания письма – зав. отделом восточнославянской этнографии Ленинградского отделения Института этнографии АН СССР, главный редактор журнала «Советская этнография», доктор исторических наук, профессор ЛГУ, член-корреспондент АН СССР (1981). Чистова Белла Ефимовна (1921–1999) – филолог-германист, кандидат филологических наук (1972; тема – «Маяковский в Германии»), доцент ЛГПИ им. Герцена. Упоминаемое письмо в «Литературную газету» см. на с. 378.

50. Письмо Н. Я. Шабашовой (Ленинград) И. С. Зильберштейну, 27 января 1984

Глубокоуважаемый Илья Самуилович!

Прочла Вашу статью в «Литературной газете». Мне кажется, что Вы должны сами жалеть о том, что опубликовали ее. В статье очень заметны Ваше личное раздражение и недоброжелательное отношение к Н. Я. Эйдельману, и это производит по многим соображениям не слишком приятное впечатление.

Несомненно, в книге «Большой Жанно» есть просчеты, однако автору удалось создать образ прекрасного человека, не сломленного жизнью, сохранившего свои идеалы и мужественно смотрящего смерти в глаза. Своей цели – тронуть сердце и разбудить лучшие чувства у читателя – книга, несомненно, достигает. Ведь это главное!

В сущности, вся серия «Пламенные революционеры» отнюдь не является плодом многочисленных архивных разысканий и специальных научных исследований; скорее речь идет о беллетризации биографии того или иного революционера, основанной на знании эпохи и биографии героя и написанной в меру таланта каждого из авторов.

Разрешите Вам напомнить, что, упрекая Н. Я. Эйдельмана в излишнем интересе к интимной жизни героев, Вы сочли возможным опубликовать в томах «Литературного наследства» историю отношений Н. Бестужева и Л. Степовой, историю отношений Дж. Байрона и Клер Клермонт и др. Мне представляется, что это необходимо. Жизнь сложна; создание ходульных схем и героев ничего не дает и отнюдь не является убедительным. Великие люди страдали от разлук, неразделенных чувств и своих ошибок, возможно, более сильно вследствие силы своих эмоций; едва ли стоит это скрывать из ханжеских соображений. Вместе с тем, разрешите Вам сказать, что если Вы коснулись жанра исторической прозы, то почему же не упомянули о таких произведениях, как творения печально известного В. Пикуля или недавно появившихся на страницах «Нового мира» и «Дружбы народов» публикаций Н. Доризо «Третья дуэль» и Ю. Щеглова «Святогорье», которые представляют собой апофеоз халтуры, полного непонимания эпохи и невежества авторов (о таланте авторов говорить не стоит). Почему же Вы обрушили всю силу своего полемического удара на Н. Эйдельмана, который известен своими интересными исследованиями, прекрасно пишет и среди немногочисленных наших писателей-историков по праву занимает одно из первых мест. Этим Вы нанесли удар не только ему, но и читателям, которые с нетерпением ждут его новых книг. Было бы очень жаль, если Вы своим авторитетом добились бы именно этого результата.

Несомненно одно: своей статьей Вы во многом осложнили для Н. Я. Эйдельмана публикацию его книг. Это не только несправедливо по отношению к нему, но и по отношению ко всем тем, кто интересуется отечественной историей и с нетерпением ждет его новых произведений.

Думаю, что Вы должны согласиться с тем, «что в нашем обществе нет книги, которая в умеренном объеме и достаточно обработанной литературной форме представляла бы весь ход исторической жизни Руси и могла бы образованному читателю дать основательное, хотя и не специальное, знакомство с родным прошедшим» (В. О. Ключевский).

Именно поэтому и в силу занимаемого Вами положения мы вправе ждать от Вас поддержки тех немногих писателей, которые стремятся внести свой вклад не только в развитие исторической науки, но и популяризацию результатов своих разысканий.

С глубоким уважением,

Н. Я. Шабашова

P. S.

Прошу Вас считать это письмо адресованным только лично Вам.

Датируется по почтовому календарному штемпелю.

Наталья Яковлевна Шабашова (1926–2004) – сотрудник лаборатории по изучению эффективности лечения больных злокачественными опухолями НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова, кандидат медицинских наук (1958, тема – «Развитие отечественной хирургии по материалам „Военно-медицинского журнала“ (1823–1885)», деятельный участник Всесоюзного научного общества онкологов; ее многолетняя работа в области реабилитации онкологических больных в 1986 году отмечена Государственной премией СССР.

51. Письмо А. П. Шикмана (Москва) Н. Я. Эйдельману, 6 февраля 1984

Уважаемый Натан Яковлевич!

В исторической библиотеке Татьяна Дмитриевна попросила меня переслать для Вас копию письма, отправленного в редакцию «Литературной газеты» Александром Ратнером и мною. С удовольствием выполняю это поручение и, пользуясь случаем, хочу поблагодарить Вас за последние великолепные, талантливые Ваши книги, – «Большой Жанно», «Грань веков», «Последний летописец».

Статья И. Зильберштейна и ответ «Литгазеты» на Ваше письмо только подтверждают, что Булгарины и Победоносцевы есть во все времена. Невозможно не видеть, как «Литгазета» в данном случае черное называет белым. И нет ли связи этого выступления газеты с известным мне приказом Госкомиздата по книге «Последний летописец»? Чересчур явно, вопреки фактам и логике утверждается чья-то Убежденность. Но сколько бы грязью ни кидали, книги Ваши все равно есть. И жизнь их будет долгой. Как и ранее, буду пропагандировать Вас в школе и в печати.

С искренним уважением,

Анатолий Шикман,

учитель истории и журналист

6 февраля 1984.

Упомянутое письмо А. В. Ратнера и А. П. Шикмана см. на с. 397.

Татьяна Дмитриевна Дмитревич (род. 1941) – зав. учительским читальным залом Государственной публичной исторической библиотеки.

52. Письмо Э. Г. Эркомайшвили (Свердловск) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

Товарищи!

Позвольте поделиться своим мнением о полемике в газете за 11 янв. с. г., стр. 4.

С доверием и читательской признательностью всегда относилась к тому и другому литературному имени: Н. Эйдельман и И. Зильберштейн! А вот от страницы, где они оказались рядом, впечатление горькое. Мне кажется, в статье «Подмена сути!» в большой степени произошла «Подмена темы». В результате как-то уже не хочется вникать в разговор о таких высоких материях, как соотношение истины и вымысла в исторической прозе, когда один писатель обвиняет другого немного – немало <!>, как в присвоении себе чужого труда. К предмету дискуссии эти обвинения отношения не имеют: повесть «Большой Жанно» не стала ни лучше, ни хуже от того, в какой мере виновен Эйдельман в истории со статьей о Лермонтове, опубликованной в 1971 году в украинском журнале, – это просто другая тема. Однако, справедливые или нет, но сказанные мимоходом и в сноске обвинения чернят имя писателя Эйдельмана в читательских глазах. Психологически для читателя он уже становится неправ, и сама дискуссия как бы отходит на второй план. А жаль: затронутый вопрос интересен не только для оценки повести «Большой Жанно», но и для многих произведений на историческую тему.

Хотелось бы обратить внимание на недоказанность обвинений этического характера. «Прежде не публиковались» – не довод упрекать такого литератора, как Эйдельман: разве ему не могли быть доступны сами первоисточники?

Теперь о предмете спора. И. С. Зильберштейн считает недостатком повести включение в нее многого такого, что, по его мнению, не имеет отношения к реальной биографии Пущина. Действительно ли не имеет? Вот я перечитываю рассказ о Ростовцеве и думаю, как же было бы обидно, если б на месте этой главы оказалось 15 строк – ровно столько отпустил ей И. С. Зильберштейн. И это о рассказе, имеющем нравственный смысл для понимания многих событий 14 декабря. Через отношение к поступку Ростовцева Эйдельман показывает Рылеева, Оболенского – кстати, наиболее близких Пущину людей; помогает понять природу поведения декабристов, их силу и слабость, их беззащитность перед коварством. Наконец, то самое их понимание чести, которое, возможно, роковым образом сказалось на результатах восстания.

Подойдем, наконец, чисто житейски. Был или не был знаком Жанно с Ростовцевым, поступок последнего, несомненно, не раз обсуждался декабристами в долгие их сибирские вечера, ибо на исход событий на Сенатской площади, конечно, повлиял. И вполне естественно обращение Пущина к этой теме на страницах дневника. Вполне нормально, что в дневнике человек отступает от последовательности в описании событий, вспоминает, размышляет. Какое же здесь «разрушение жанра»?

По этой же причине кажутся правомерными и воспоминания о Бестужеве: вот, мол, какими были эти люди, мои товарищи, с их верностью, их рыцарством, их до конца жизни любовью. Кстати, Пущин, как известно, пользовался всеобщей любовью, и Бестужев мог доверить ему свою тайну.

А вот глава о Гончаровой, действительно, кажется необязательной. Хотя и нет ничего невероятного, что первый и бесценный друг поэта поехал познакомиться с Натальей Николаевной. Их встреча, по-моему, как раз пример того сочиненного, что «если и не было, то должно было быть». Просто нет свидетельств, что встреча была. И все-таки куда страннее, если ее не было. Значит, случайно не было – слишком дорог Пущину Пушкин, чтоб не стремиться ему повидать эту женщину и составить о ней свое представление.

Тем не менее, глава эта представляется … (утрата текста сверху листа. – П. Д.). Хотя, как ни странно, случай этот как раз возможен, и я удивляюсь, почему И. С. Зильберштейн, такой знаток бесспорный, эпизод с Закревской всецело приписывает «выдумке» Эйдельмана. В достаточно известной книге Вересаева «Пушкин в жизни», т. 2, гл. 17 сцену в церкви описывает М. Ф. Каменская, племянница Закревской. Есть там ссылка и на первоисточник – «Истор. вестник», 1894, т. 58, стр. 54.

Повторюсь: в книгу свою Эйдельман, мне кажется, напрасно включал эту историю, однако он ее не выдумал. Как не выдумал и точку зрения, что загнанный, затравленный, страдающий Пушкин в тот момент своей жизни искал смерти, как ищут выхода из трагического тупика, из безысходной, невмоготу, ситуации. С этим можно не соглашаться, приписывать же только фантазии Эйдельмана – неправильно: кроме Павлищева, примерно так же считали и другие (З. Вревская в записи историка М. Семевского, В. Соллогуб). Одно непонятно: если уж я, не специалист, об этом читала, как возможно, что все это прошло мимо внимания И. С. Зильберштейна. Как, например, то, что в те годы точка зрения на Н. Н. Ланскую в кругу многих близких Пушкину людей, искреннее его любивших, была весьма сходной с той, что у Жанно в повести. Кстати, ведь и в классическом труде Щеголева Н. Н. Гончарова – совсем не то, что, например, у И. Ободовской и М. Дементьева. Не понимаю, почему все эти широко опубликованные в свое время вещи названы выдумкой Эйдельмана.

В прошлом веке один гениальный человек написал другому: «Вы взглянули на мою книгу глазами рассерженного человека…»[610] Так что кажется и здесь произошло нечто подобное… (утрата текста сверху листа. – П. Д.). Право, жаль, что эта неуважительность настраивает против самой критики и мешает увидеть то ценное, что есть в его статье.

Хочу сказать, что повесть Эйдельмана считаю наименее удачной из всего, что читала у этого автора. Не уяснила для себя до конца, в чем тут дело. Не помогла, к сожалению, из‐за невооруженным глазом видимой предвзятости и статья уважаемого, старейшего нашего литературоведа. Мне кажется, форма дневника невыгодна авторской индивидуальности Н. Я. Эйдельмана. Вынужденный стилизовать речь Пущина, он отказался от того, что для многих является главным обаянием его книг – от собственной манеры письма, «добротных исследовательских работ» (единственное доброе, сказанное Зильберштейном в адрес Эйдельмана), наверно, немало – т. е. просто добротных. А вот таких увлекательных, ярких по языку – гораздо меньше. И когда писатель добровольно этот свой язык отбрасывает, то он многое теряет. Когда же забывает, что отвлекается и становится снова собой, то получается такая удачная глава, как о Ростовцеве. Чужеродность же ее если и ощущается, то не из‐за материала, а из‐за того, что написана не «под Пущина».

И еще. Наверное, редактору повести стоило в своей аннотации добавить несколько строк о необычности для этой серии характера книги. А может, и о том, что писатель выступил в новом для него жанре. Не все знают, писал ли в действительности И. И. Пущин дневник, а в прежних своих книгах писатель Эйдельман документален. Вот и все задают вопрос, что было, а чего не было… (утрата текста сверху листа. – П. Д.). А тут вдруг возражения возникли даже по поводу такой мелочи, как то, какого числа встретились на пирушке возвратившиеся декабристы.

«Художество требует еще большой точности, чем наука…» Очень спорно, хоть и классик, художество требует не большей или меньшей, а просто другой точности. Ведь если меркой документальной точности оценить его же Наполеона… Не надо ею оценивать художественное произведение. Иначе к «Маленьким трагедиям» потребуется приложить свидетельство медицинской экспертизы. А для читателя важно, что гений и злодейство – вещи несовместные. И нам одинаково достоверны Наполеон Тарле и Наполеон Толстого, просто они созданы по разным законам. Понятно, книги эти и «Большой Жанно» несоизмеримы, но ведь спор идет не о масштабах таланта, а о принципе.

Правда документа и правда образа – как они соотносятся? В этом смысле считаю интересным начатый разговор на страницах вашей газеты, спасибо за него, и примите, пожалуйста, пожелание, чтобы он был продолжен.

Э. Эркомайшвили (Элла Григорьевна), г. Свердловск

Прошу без согласования со мной в обзоре не печатать.

14/I–84 г.

Элла (Нинелла) Григорьевна Эркомайшвили (Еркомайшвили) (род. 1933) окончила историко-филологический факультет Уральского гос. университета им. Горького (1956), получила распределение в редакцию газеты «Березовский рабочий», где проработала пять лет – сперва литсотрудником, затем редактором; с 1961-го – в Свердловском комитете по телевидению и радиовещанию (корреспондент, затем зам. главного редактора), увлекалась историей пушкинской эпохи.

Дополнения

53. Письмо Н. Я. Эйдельмана в редакцию «Литературной газеты» (первоначальная версия), 22 сентября 1983

О статье А. Мальгина «Разрушение жанра» (ЛГ, 21 сентября 1983)

1. Статья написана неквалифицированно и злонамеренно. Я не согласен ни с одной ее буквой.

2. Автор допускает передержку: он явно трактует мою книгу «Большой Жанно» как произведение документально-биографического жанра. Это не так: книга (хороша она или плоха) относится к жанру художественному; это видно по множеству признаков и прежде всего по основному приему – созданию вымышленного дневника.

3. Если же исходить из художественного жанра, то нет никакого его «разрушения» (о чем скорбит заглавие статьи). Фраза статьи, что автор вылепливает «какую-то совсем иную, новую реальность», – в этой связи не упрек, а комплимент. Азбучная истина, тысячекратно повторенная во множестве трудов по литературоведению и искусствознанию, – что именно создание новой реальности есть цель, заслуга художника.

В другом месте статьи автор не скрывает, что считал бы моим достижением, если бы появилась книга, где «осталось бы мало места для вымысла, зато получилось бы жизнеописание». Здесь все – не по адресу: подобные замечания имели бы смысл, если бы речь шла о таких, например, моих книгах, как «Лунин», «Апостол Сергей»: там жанр документально-исторический – здесь иной, совершенно с другими законами соотношения реальности и вымысла. Серия «Пламенные революционеры» предоставляет своим авторам возможность выбора жанра, а вовсе не требует единообразного «жизнеописания» с минимумом «вымысла».

4. Итак, «Большой Жанно» написан в художественном ключе, отчего все конкретные примеры Мальгина – совершенно не примеры.

а) пирушка декабристов с 20 июля 1858 года перенесена на сентябрь того же года, хотя кое-кого из участников в Москве уже не было. В документальной биографии это было бы дурно, – в художественной, творящей новую реальность, абсолютно нормально. Иначе зачеркнем «Капитанскую дочку», «Смерть Вазир-Мухтара», где множество подобных «передержек»; иначе правы те критики, что восклицали в 1860‐х – 1870‐х годах, что у Толстого «сплошные ошибки» в описании Кутузова, Бородинской битвы и пр. Пирушка декабристов, которая в сентябре типологически не могла отличаться от июльской, необходима автору, ибо он описывает последнее путешествие Пущина. Этот перенос правомерен; такое было, есть, будет – правильно!

б) о доносе Грибовского: мало кто из читателей поймет, в чем дело. А дело в том, что в другой своей книге, сугубо научной («Пушкин и декабристы», с. 222), я сообщил об архивной находке, из которой следовало, что потаенный, неопубликованный донос 1821 года на декабристов был известен Пущину и переписан его рукой. Откуда Пущин знал – загадка, и я, конечно, в художественном праве предположить, в повести «Большой Жанно», что дружественный жандармский генерал Казимирский добыл документ и передал декабристам (ирония Мальгина по поводу возможных близких отношений этого генерала с декабристами – плод неведения; это обстоятельство давно разработано в науке А. И. Клибановым и другими учеными). Казимирского не было в сентябре 1858 г. в Москве, но он бывал прежде, отношения с Пущиным были самые доверительные. Перенос правомерен: такое было, есть, будет – правильно!

в) сообщив, что мнение об Н. Н. Пушкиной передается в повести устами Пущина, Мальгин допускает известную, «старинную» передержку, идентифицируя мнение автора и мнение героя. Не лучше ли, не честнее ли было обратиться к моим научным, пушкиноведческим трудам, чтобы обнаружить немалую, сложную разницу двух позиций!

г) что касается «гипотезы Нечкиной», – то Мальгин здесь вообще попал впросак. Гипотеза вовсе не в том, будто Пущин в ноябре 1825 года написал письмо Пушкину: этот факт признан практически всеми специалистами; он имеет ряд подтверждений и внесен, например, как безусловный, в «Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина» (там же и вся литература к вопросу). Гипотеза М. В. Нечкиной была в том, что Пущин якобы вызвал Пушкина на восстание, и это было справедливо оспорено С. Я. Гессеном и другими. Как легко заметить, я как раз не согласен с гипотезой Нечкиной: в повести письмо Пущина отнюдь не трактуется как вызов на площадь, – но раз оно было, я, разумеется, имею право на воображение о его судьбе.

Впрочем, что до этого А. Мальгину? «Какое-то письмо, какая-то гипотеза…»

Таков уровень знания.

После этого, не желая впадать в снобизм специалиста, но все же не находя сил удержаться, – просто восхищаюсь, как в одном абзаце Мальгин объясняет специалистам и неспециалистам, что «в „Записках о Пушкине“ Пущин весьма откровенно пишет о многом… так отчего ж о таком важном обстоятельстве не сказать, как вызов Пушкина в Петербург?» Нужды нет <пояснять>, что это обсуждалось в книгах и статьях Нечкиной, С. Гессена, моих; что отмечались большие умолчания в «Записках» Пущина о разных сюжетах, по разным причинам. Мальгину виднее, слышнее, – о чем молчал декабрист!

5. Автора «Большого Жанно» упрекают в «концепции»; желательно знать, в какой (о том ни слова)? Если она дурна, разберите ее; если нет – значит, все в порядке, ибо, разумеется, без концепции нет серьезного труда, а в художественном жанре – без художественной концепции. Осмелюсь заметить, что не бывает даже малой статьи без концепции явной или скрытой (статья Мальгина – недурной пример!).

6. Как мы видим, все выстрелы – не туда, невпопад, не о том. Какой смысл, кстати, имеет соединение критики в мой адрес с обзором литературных приемов О. Михайлова? Кстати, какова его концепция? О том почему-то не упоминается.

7. «Законы жанра суровы», – узнаем мы из последнего абзаца статьи. И опять, как не заметить, что «разрушение жанра» (столь страшно и траурно представленное в заглавии) – вообще вещь иногда и недурная, рождающая новые жанры; так что и тут неточность: что для Мальгина безусловно плохо, бывает и прекрасным…

Итак, статья написана не по делу. Литературоведческие экскурсы автора, касающиеся древнейшей темы о документе и «художестве», по сути оспаривают право на художественный вымысел в исторической прозе, оспаривают существование жанров, где этот вымысел является основой, духом повествования.

Оспаривает Мальгин, но слава богу никогда не оспорит.

Снова и снова повторим, статья написана неквалифицированно или злонамеренно.

Н. Я. Эйдельман

22 сентября 83

54. Записка И. С. Зильберштейна к письмам в защиту Н. Я. Эйдельмана

Сволочи!

Никто не касается моих основных обвинений по адресу халтурщика Эйдельмана.

55. Вторая записка И. С. Зильберштейна к письмам в защиту Н. Я. Эйдельмана

Сволочи.

Вместо заключения

Совершенно мимолетная по меркам советской истории «эпоха Андропова» оказалась настолько насыщенной событиями, что вместила в себя даже кампанию по борьбе с отступлениями от исторической правды в области литературы и литературной критики. И ход ее событий – яркий образец идеологической кампании с неминуемым для таких партийно-государственных мероприятий калейдоскопом известных и неизвестных имен: чередой героев и жертв, карьерных взлетов и человеческих трагедий.

Наиболее красочно иллюстрируют вновь открытые нами материалы модель поведения деятеля культуры в качестве общественного обвинителя, подтверждающую тезис о том, что идеологические мероприятия одновременно оказываются и спусковым механизмом для сведения личных счетов. Однако в кампании 1983–1984 годов заметна и особенность: противостояние деятелей культуры достигло тогда такого ожесточения, что затмило даже саму ее идеологическую суть, а впоследствии стало восприниматься как отдельное, никак не связанное с ней явление истории советской культуры.

Подробности «литературной борьбы 1980‐х» дают нам еще раз осознать, что человек – материя сложная и многомерная. И хотя мы не стремились демонизировать одних и обожествлять других, а лишь пытались объяснить их поступки, читатель не сможет не заметить, как порой даже неординарные личности, не раз проявлявшие благородство в самых сложных обстоятельствах, легко могли позволить себе не только непозволительную профессиональную небрежность, но даже и безоглядную ненависть по отношению к коллегам.

Но главное в нашей книге – не только поединок таких колоссов отечественной культуры, как Илья Зильберштейн и Натан Эйдельман. Не менее ценен и созданный в ней портрет обычного советского интеллигента, рядового читателя исторической беллетристики, научно-популярной литературы, подписчика уважаемой им «Литературной газеты». Он вынужден был наблюдать развернувшееся на ее страницах очередное площадное действо, которым всегда является идеологическая кампания, и делать свой нравственный выбор.

Библиография

Абрамович С. Л. Письма П. А. Вяземского о гибели Пушкина // Пушкин: исследования и материалы. Л., 1989. Т. XIII. С. 169–185.

Адоскин А. М. «Ах, если бы вы знали, если бы слышали…» / Ред.-сост. М. А. Фролов. М.: Р. Валент, 2015.

Азадовская Л. В. Сердце не знало покоя // Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост., предисл., примеч. И. З. Яреневского. Иркутск, Изд-во Иркутского университета, 1996. С. 15–25.

Азадовский К. М. «Милый, дорогой друг…»: М. К. Азадовский и И. С. Зильберштейн // И. С. Зильберштейн. Штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения: [Сб. статей]. М.: Наука, 2006. С. 120–136.

Азадовский К. М. Переписка из двух углов Империи // Вопросы литературы. М., 2003. № 5. С. 3–33.

Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии: Доклад члена Политбюро ЦК КПСС, секретаря ЦК КПСС товарища К. У. Черненко на Пленуме ЦК КПСС // Правда. М., 1983. № 166, 15 июня. С. 1–3.

Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии: Постановление Пленума ЦК КПСС // Правда. М., 1983. № 167, 16 июня. С. 2–3.

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. М.: Международные отношения, 1994.

Алтухов В. Л., Блауберг И. И., Зимин А. И., Керимов В. И. Обзор писем читателей // Вопросы философии. М., 1984. № 12. С. 128–135.

Андропов Ю. В. Речь на Пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 года // Андропов Ю. В. Избранные речи и статьи. Изд. 2‐е. М.: Политиздат, 1983. С. 284–299.

[Андропов Ю. В.] Речь Генерального секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Ю. В. Андропова на Пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 года // Правда. М., 1983. № 167, 16 июня. С. 1–2.

Анфилов В. А. Провал «Блицкрига» / Серия «Вторая мировая война в исследованиях, воспоминаниях, документах». М.: Наука, 1974.

Аппарат ЦК КПСС и культура, 1979–1984: Документы / Культура и власть от Сталина до Горбачева. Документы. М.: Политическая энциклопедия, 2019.

Байгушев А. Евреи при Брежневе. [М.]: Алисториус, 2010.

Байгушев А. Русский орден внутри КПСС. Помощник М. А. Суслова вспоминает… М.: Алгоритм; Эксмо, 2006.

Баранов В. И. Фактам вопреки / Критика критики // Литературная газета. М., 1983. № 52, 28 декабря. С. 5.

Баранов В. И. Черный хлеб вымысла: Заметки литературоведа // Правда. М., 1986. № 354, 20 декабря. С. 3.

Биккенин Н. Б. Как это было на самом деле: Сцены общественной и частной жизни. М.: Academia, 2003.

Блохинцева Е. А. Служить делу: [Об организации А. Н. Блохинцевым Пушкинских праздников в с. Языково] // Мономах. Симбирск, 2003. № 2. С. 58–59.

Бовин А. Е. XX век как жизнь: Воспоминания. М.: Центрполиграф, 2017.

Богомолов Н. А. Как поссорились Николай Осипович с Борисом Львовичем: Документальная хроника // Новый мир. М., 2017. № 3. С. 169–188.

Борин А. Моя «Литературка» // Знамя. М., 2014. № 7. С. 152–160.

Борин А. Проскочившее поколение: Мои воспоминания. М.: Аграф, 2006.

Борин А. Три судьбы // Лехаим. М., 2003. № 10 (138), октябрь. С. 60–64.

Брагин М. Документ действительно диктует // Литературная газета. М., 1984. № 8, 22 февраля. С. 6.

Бровман Г. А. Люди революции: мысль и действие: [О серии «Пламенные революционеры»] // Знамя. М., 1981. № 8. С. 233–239.

Буганов В. И. Отечественная история в серии «Жизнь замечательных людей» // Вопросы истории. М., 1984. № 1. С. 20–34.

Бунин Ив. У ворот Сиона, над Кедроном… // Наш век. Пг., 1918. № 89, 4 мая (21 апреля). С. 3.

Важнейшая составная часть коммунистического строительства: О втором издании книги «Об идеологической работе КПСС. Сборник документов» // Политическое самообразование. М., 1984. № 1. С. 15–22.

Ванюков А. [Рец. на кн.:] В. А. Чалмаев. Серафимович. Неверов. М.: Молодая гвардия, 1982 // Волга. Саратов, 1984. № 3. С. 153–154.

Вачнадзе Г. Н. Секреты прессы при Горбачеве и Ельцине. М.: Книга и бизнес, 1992.

Ведомости Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. М., Издание Верховного Совета СССР, 1968. № 17, 24 апреля. С. 243–248, ст. 144.

Ведомости Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. М., Издание Верховного Совета СССР, 1980. № 11, 12 марта. С. 173–178, ст. 192.

Великая Отечественная война, 1941–1945: Военно-исторические очерки. Кн. 1: Суровые испытания. М.: Наука, 1998.

Виленкин В. Письмо в редакцию // Вопросы литературы. М., 1983. № 9. С. 189.

Вместе с партией, вместе с народом: V отчетно-выборная конференция Московской писательской организации // Литературная Россия. М., 1983. № 42, 23 декабря. С. 2–5.

Волин П. Человек-антилегенда и другие: Документальная проза. Израиль [Holon, «Moria» Publishers], 1999.

Волкова Н. Б. «Быть в Пушкинском Доме и работать…»: Студенческие годы И. С. Зильберштейна (по материалам личного архива) // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 2015 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2016. С. 139–153.

Воспоминания Бестужевых / Редакция, статья и комментарии М. К. Азадовского / «Литературные памятники». М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951.

Восприняли сердцем – ответим делом!: Расширенное заседание секретариата правления Союза писателей СССР «Об итогах июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС и задачах писателей страны» // Литературная Россия. М., 1983. № 28, 8 июля. С. 2–3.

Восьмой съезд писателей СССР: Стенографический отчет. М.: Советский писатель, 1988.

Всегда в строю! / Встреча в ЦК КПСС с ветеранами партии. Правда. М., 1983. № 228, 16 августа. С. 1–2.

Высокая ответственность критики // Коммунист. М., 1983. № 18, 20 декабря. С. 43–51.

Выступление товарища Ю. В. Андропова / Встреча в ЦК КПСС с ветеранами партии // Правда. М., 1983. № 228, 16 августа. С. 1.

Галушкин А. Ю. «Интересна каждая жизнь…» О русской литературе первой трети XX века: Избранные статьи и материалы / Библиотека «Литературного наследства». Вып. 6. М.: ИМЛИ им. Горького, 2021.

Галушкин А. Ю. Пределы документалистики: [Рец. на кн.:] Янская И., Кардин В. Пределы достоверности: Очерки документальной литературы. М., «Советский писатель», 1981 // Вопросы литературы. М., 1982. № 7. С. 218–222.

[Галушкин А. Ю.] Александр Галушкин: «Такая академическая шарашка…» / Интервью с Глебом Моревым, 23 марта 2011 [Электронный ресурс]. URL: http://os.colta.ru/literature/projects/76/details/21308/.

Герштейн Э. Г. Водевиль с переодеваниями / [Рубрика] «Увы, написано пером» // Литературная газета. М., 1982. № 38, 22 сентября. С. 5.

Герштейн Э. Г. Письмо в редакцию «Нового мира» // Новый мир. М., 2000. № 2. С. 233.

Герштейн Э. Г. На фоне всех ревизий века: Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Эммой Герштейн // Зеркало. Тель-Авив, 1999. № 9/10. С. 3–34.

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство–СПб, 2002.

Гинзбург Л. Я. О документальной литературе и принципах построения характера // Вопросы литературы. М., 1970. № 7. С. 62–91.

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. М., 1999. С. 8.

Главный ориентир творчества: Расширенное заседание секретариата правления Союза писателей РСФСР. Повестка дня: «Итоги июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС и задачи российских литераторов» // Литературная Россия. М., 1983. № 29, 15 июля. С. 2.

Говорят руководители семинаров / VIII Всесоюзное совещание молодых писателей // Литературная газета. М., 1984. № 22, 30 мая. С. 5.

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений и писем: В 23 т. М.: Наука, 2003. Т. 4.

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [В 14 т.] М.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. 4.

Голлер Б. А. Лермонтов и Пушкин: Две дуэли. М.: АСТ, 2014.

Горбачев М. Жизнь и реформы: В 2 кн. М.: Изд-во «Новости», 1995. Кн. 1.

Гордин Я. А. В сторону Стикса: Большой некролог. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Гордин Я. Занятия историей как оппозиционный акт / Итоги советской культуры // Знамя. М., 2001. № 4. С. 180–183.

Гордин Я. Книга судеб, или История с человеческим лицом // Эйдельман Н. Я. «Сказать всё…»: избранные статьи по русской истории, культуре и литературе XVIII–XIX веков / Сост. Ю. Мадоры; предисл. Я. Гордина; отв. ред. Я. Гордин, А. Осповат. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 5–26.

Городницкий А. М. И жить еще надежде… М.: Вагриус, 2001.

Горышин Г. А. Что читать при инфаркте: Записи по вечерам, 1982–1986 // Наш современник. М., 1997. № 8. С. 41–62.

Грабарь И. Письма, 1941–1960. М.: Наука, 1983.

Грани поиска: [Беседа с О. Н. Михайловым по случаю 50-летия] / Вел беседу В. Черкасов // Литературная Россия. М., 1983. № 27, 1 июля 1983. С. 11.

Гуральник У. Классика наша, советская // Новый мир. М., 1983. № 6. С. 233–238.

Гуреев М. А. Булат Окуджава: Просто знать, и с этим жить. М.: АСТ, 2019.

Гусейнов Ч. Этот живой феномен: Советская многонациональная литература вчера и сегодня. М.: Советский писатель, 1988.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка / 3‐е испр. и значит. доп. изд. под ред. проф. И. А. Бодуэна де Куртенэ: В 4 т. СПб.; М., 1909. Т. IV.

XXVI съезд Коммунистической партии Советского Союза, 23 февраля – 3 марта 1981 г.: Стенографический отчет. М.: Политиздат, 1981. Т. 1.

«Дело» молодых историков (1957–1958 гг.): [Встреча с участниками событий в редакции журнала «Вопросы истории»] // Вопросы истории. М., 1994. № 4. С. 106–135.

Денисенко В. А. Формы проявления разномыслия в русской прозе 1970‐х годов: Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук / Уральский федеральный университет имени первого президента России Б. Н. Ельцина. Екатеринбург, 2016.

Диктует чувство: Шота Нишнианидзе и Джансуг Чарквиани в подлиннике и переводе / Подгот. Б. Бугельский // Литературная газета. М., 1984. № 34, 22 августа. С. 4.

Добровольская Ю. А. Post Scriptum: вместо мемуаров. СПб.: Алетейя, 2006.

Добровольский О., Елин Г. Пора дерзаний и надежд: Всесоюзное VIII совещание молодых писателей // Литературная Россия. М., 1984. № 21, 25 мая. С. 4.

Дополнение к опыту областного словаря / Изд. Второго отделения Императорской Академии наук. СПб., 1858.

Драгунская А. В. Воспоминания о Викторе Драгунском // О Викторе Драгунском: Жизнь, творчество, воспоминания друзей. М.: Химия и жизнь, 1999. С. 3–126.

Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940‐е годы: Документальное исследование: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 3: Дело Константина Азадовского. М. Новое литературное обозрение, 2016.

Дьяков В. А. Реалистические традиции русской и советской исторической беллетристики // Вопросы истории. М., 1984. № 3, март. С. 82–94.

Дьяков Владимир Анатольевич (1919–1995) / [Сост. Л. Е. Горизонтов и др.] Институт славяноведения и балканистики РАН. М., 1996.

Дьякова Е. Новый жанр? // Литературная газета. М., 1983. № 21, 25 мая. С. 5.

Сергей Дягилев и русское искусство: Статьи, открытые письма, интервью. Переписка. Современники о Дягилеве: В 2 т. / Составители, авторы вступительной статьи и комментариев И. С. Зильберштейн, В. А. Самков. М.: Изобразительное искусство, 1982.

Евтушенко Е. Корни и ветви [Рец. на кн.:] Нишнианидзе Ш. Избранное // Известия. М., 1984. № 133, 12 мая. С. 3.

Есин С. Н. Твербуль, или Логово вымысла: роман места; Дневник ректора: 2005 год. М.: Дрофа, 2009.

Ефимов И. М. Связь времен. Записки благодарного. В Старом Свете. М.: Захаров, 2011.

Живой пульс критики // Литературная Россия. М., 1984. № 1, 1 января. С. 11.

Житомирская С. В. Конец сюжета: (Вокруг архива М. А. Булгакова) // Новое литературное обозрение. М., 1999. № 4 (38). С. 212–229.

Жукова В. А., Литовская М. А. Серия «Пламенные революционеры»: Исторический роман как воспитатель свободомыслия // Филология и культура. [Казань], 2012. № 4 (30). С. 97–103.

Жукова Н. О… [Автобиографические заметки]. М.: Зебра, 2005.

Задачник по истории: [Беседа с историком и писателем Н. Я. Эйдельманом] / Беседу вела О. Нильсен // Московский комсомолец. М., 1982. № 210, 12 сентября. С. 2.

Зеленкова Е. В. Об одной литературной мистификации: С. Бобров – автор окончания пушкинской «Юдифи» // Русская филология, 24: Сб. научных работ молодых филологов / Тартуский университет. Тарту, 2013. С. 169–176.

Зернин Н. В. Юридические факты в советском авторском праве: Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук / Свердловский юридический институт им. Р. А. Руденко. Свердловск, 1984.

Зильберштейн И. С. Из бумаг Пушкина: (Новые материалы). М.: Огонек, 1926.

[Зильберштейн И. С.] От редакции // Литературное наследство. [Т.] 1. М.: Журнально-газетное издательство, 1931. С. 1–6.

Зильберштейн И. С. Письмо в редакцию // Печать и революция. М., 1926. Кн. 4, июнь. С. 232.

Зильберштейн И. Подмена сути! / Полемика // Литературная газета. М., 1984. № 2, 11 января. С. 4.

Зильберштейн И. С. Художник-декабрист Николай Бестужев / Изд. 2‐е, доп. М.: Изобразительное искусство, 1977.

Зильберштейн И. С. Художник-декабрист Николай Бестужев / Изд. 3‐е, доп. М.: Изобразительное искусство, 1988.

Зильберштейн Илья Самойлович // Большая российская энциклопедия. М.: Большая российская энциклопедия, 2008. Т. 10: Железное дерево – Излучение. С. 476.

Иванова Нат. Бумага стерпит?.. // Литературная газета. М., 1984. № 8, 22 февраля. С. 6.

Иванова Н. Б. Скрытый сюжет: Русская литература на переходе через век. СПб.: Блиц, 2003.

Икрамов К. Иван Иванович: [Рец. на кн.:] Эйдельман Н. Большой Жанно. Повесть об Иване Пущине // Литературное обозрение. М., 1983. № 9. С. 62–64.

Исаев А. В. Дубно 1941: Величайшее танковое сражение Второй мировой. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

История медицинского института ПетрГУ: 01.01.2017 – 01.01.2018. Люди. События. Факты [Электронный ресурс]. Петрозаводск, 2019. С. 54. URL: https://petrsu.ru/files/user/fdbd9903df09bb6f04f397450a13732b/istoria_med_instituta_17-18.pdf.

Итоги июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС и задачи писателей столицы // Литературная Россия. М., 1983. № 28, 8 июля. С. 2–3.

Кабанов В. Т. Однажды приснилось: Записки дилетанта. М.: Материк, 2000.

Карамзин Н. М. Избранные статьи и письма / Вступит. статья и коммент. А. Ф. Смирнова. М.: Современник, 1982.

Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву / Издали Я. Грот и П. Пекарский. СПб.: В тип. Императорской Академии наук, 1866.

Кардин В. Границы безграничности: Полемические заметки. Документальная проза: может ли вымысел заменить факт? // Литературная газета. М., 1982. № 36, 8 сентября. С. 5.

Кардин В. По существу ли эти споры? М.: Современник, 1989.

Кацева Е. Мой личный военный трофей: Повесть о жизни. М.: Радуга, 2002.

Кислягина Л. Г. [Рец. на кн.:] Н. Эйдельман. Последний летописец. М., 1983 // История СССР. М., 1985. № 6, ноябрь – декабрь. С. 166–168.

Книги о русских писателях в ЖЗЛ / Селезнев Ю. И., Жданов В. В., Дементьев А. Г., Анастасьев А. Н., Мовчан П. М., Дзеверин И. А., Скатов Н. Н., Гуральник У. А., Сахаров В. И. // Вопросы литературы. М., 1980. № 9. С. 179–251.

Книги с дарственными надписями в библиотеке Г. М. Маркова: Каталог / Сост. и автор предисл. Н. В. Гончарова. Томск: Изд-во Томского гос. университета, 2021.

Кобрин В. Кому ты опасен, историк? М.: Московский рабочий, 1992.

Комментарий отдела русской литературы ЛГ [к письму Н. Я. Эйдельмана в редакцию газеты от 24 января 1984] // Литературная газета. М., 1984. № 5, 1 февраля. С. 3.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1990): В 16 т. Изд. 9‐е, доп. и испр. М., 1986. Т. 12: 1971–1975; 1987. Т. 13: 1976–1980; Т. 14: 1981–1984.

Кондакова Н. В. Судьба по протекции?: [Полемические заметки о проблемах молодых писателей] // Литературная газета. М., 1984. № 43, 24 октября. С. 8.

Кондратович А. Будем требовательны // Московский литератор. М., 1983. № 29, 5 августа 1983. С. 3.

Кондратович А. В мире «систем» и «концепций» / Полемика // Литературная газета. М., 1982. № 1, 1 января. С. 3.

Конспект времени: Труды и дни Александра Ратнера / Сост. А. И. Рейтблат и А. П. Шикман. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Константин Маркович Азадовский: Библиографический указатель: К 60-летию со дня рождения / Сост. А. Я. Лапидус. СПб.: Гиперион, 2001.

Копелев З. Хранить вечно: В 2 кн. Харьков: Права людини, 2011. Кн. II.

Копелев Л., Орлова Р. Мы жили в Кёльне. Харьков: Права людини, 2012.

Костин А. А. Изучение русской литературы XVIII века в 1930‐е годы: (Переписка «Литературного наследства» с Г. А. Гуковским и другими авторами) // Русская литература. СПб., 2009. № 2. С. 79–104.

Кравченко С. К. М. Ю. Лермонтов у листах P. I. Дорохова i Л. С. Пушкiна // Радянське лiтературознавство. Киïв, 1971. № 9. С. 82–87.

Кравченко С. К. Р. И. Дорохов и Л. С. Пушкин – современники и друзья М. Ю. Лермонтова // Науковий вісник кафедри ЮНЕСКО Київського національного лінгвістичного університету LINGUAPAX – VIII / Мова, освіта, культура: наукові парадигми і сучасний світ / Серія «Філологія. Педагогіка. Психологія». Киïв, 2001. Вип. 4. С. 298–317.

Красухин Г. Г. Путеводитель по судьбе: От Малого до Большого Гнездниковского переулка. М.: Языки славянской культуры, 2009.

Красухин Г. Г. Тем более что жизнь короткая такая… М.: Языки славянской культуры, 2016.

Кречетов В. Это имя твое: Литературно-критические статьи / Библиотека журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», № 29 (80). М.: Молодая гвардия, 1983.

Кречмар Д. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. 1970–1985 гг. / Пер. с нем. М. Г. Ратгауза. М.: АИРО-ХХ, 1997.

Крюков А. С., Тархова Н. А. «В Москве не с кем говорить о Лермонтове»: Переписка Э. Г. Герштейн и Б. М. Эйхенбаума // Литературный факт. М., 2019. № 4 (14). С. 180–227.

Кузнецов Ф. Время зовет! // Литературное обозрение. М., 1983. № 10. С. 3–7.

Кузнецов Ф. Главный вопрос современности // Литературное обозрение. М., 1984. № 1. С. 3–8.

Кузнецова (Потоцкая) Л. В. Командир – доблестный, писатель – талантливый: [О Ф. Я. Кисельникове; к 70-летию Победы] // Возрождение края. Нелидово, 2015. № 34, 31 июля. С. 5.

Куприяновский П. Ошибки, ошибки // Литературная газета. М., 1984. № 8, 22 февраля. С. 6.

Купченко В. [Рец. на кн.:] Петелин В. Жизнь Алексея Толстого: «Красный граф». М.: Центрполиграф, 2001 // Toronto Slavic Quarterly. Toronto, 2004. № 10. URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/10/kupchenko10.shtml.

Ласкин С. Одиночество контактного человека. Дневники 1953–1998 годов / Сост., автор пояснит. текста и примеч. А. Ласкин. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Латынина А. Исторические фантазии?! О романе Булата Окуджавы «Свидание с Бонапартом» и не только о нем / Критик – читатель: мнения и сомнения // Литературная газета. 1984. № 1, 4 января. С. 4.

Латынина А. Как дышалось в «Литгазете»? // Новый мир. М., 2008. № 4. С. 159–167.

Латынина А. О тамбовской сирени в Калифорнии, венских стульях в России, а также о профессионализме в литературе / Читатель – критик: мнения и сомнения // Литературная газета. М., 1984. № 5, 1 февраля. С. 3.

Латынина А. Псевдо, или Еще раз о литературщине // Литературная газета. М., 1983. № 33, 17 августа. С. 4.

Латыпова Т. Л. К истории федотовского тома из неосуществленной серии «Художественное наследство» // И. С. Зильберштейн. Штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения: [Сб. статей]. М.: Наука, 2006. С. 137–162.

Левицкий Л. А. Термос времени: Дневник, 1978–1997. СПб.: Изд-во Сергея Ходова, 2006.

Лермонтов М. Ю. Сочинения: В 6 т. / ИРЛИ (Пушкинский Дом). М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1957. Т. 6.

Лернер Н. О. Халтура со взломом // Литературно-художественный сборник «Красной панорамы». Л.: Красная газета, 1929. Июнь. С. 26–33.

Лигачев Е. К. Предостережение. М.: Газета «Правда», 1999.

Литератор. Стратегия номера // Литературная газета. М., 1983. № 41, 12 октября. С. 2.

«Литературное наследство» в устных воспоминаниях Сергея Макашина (Часть 1) / Запись, расшифровка и сверка с фонозаписью М. В. Радзишевской, подготовка текста Д. В. Радзишевского, комментарии М. А. Фролова // Культурологический журнал. М., 2015. № 3 (21). С. 1–8. URL: http://cr-journal.ru/files/file/10_2015_15_38_14_1444750694.pdf.

Лихачев Д. С. Лики слова: Монолог о времени и о себе // Литературная газета. М., 1984. № 4, 25 января. С. 7.

Логатов А. В партийном комитете Московской писательской организации // Московский литератор. М., 1983. № 3, 21 января. С. 1.

Лопатин В. С. Письма, без которых история становится мифом // Екатерина II и Г. А. Потемкин. Личная переписка, 1769–1791 / Издание подготовил В. С. Лопатин. М.: Наука, 1997. С. 473–540.

Лотман Ю. М. Биография – живое лицо // Новый мир. М., 1985. № 2. С. 228–236.

Лотман Ю. М. Воспитание души. СПб.: Искусство–СПб, 2005.

Лотман Ю. М. Письма, 1940–1993 / Сост., подгот. текста, вступит. статья и коммент. Б. Ф. Егорова. М.: Языки русской культуры, 1997.

Ю. М. Лотман – Б. А. Успенский: Переписка, 1964–1993 / Сост., подгот. текста и коммент. О. Я. Кельберт и М. В. Трунина / Bibliotheca Lotmaniana. Таллинн: Изд-во Таллиннского университета, 2016.

Ляско К. И. Звезда Натана Эйдельмана: [Рец. на кн.:] Натан Яковлевич Эйдельман: Библиогр. материалы… 1991 // Библиография. М., 1993. № 2 (258). С. 128–132.

Семен Михайлович Майоров [Некролог] // Вопросы истории КПСС. М., 1970. № 9. С. 158.

Мальгин А. «В дорогу, как судьба, большую»: [Рец. на кн.:] Анатолий Преловский. – Земная тяга. Стихотворения, поэмы. М.: Советский писатель, 1983 // Литературное обозрение. М., 1984. № 1. С. 59–61.

Мальгин А. Вдохновение напрокат? // Литературная газета. М., 1983. № 30, 27 июля. С. 3.

Мальгин А. Действительность, но вымыслу равна: О книге Шота Нишнианидзе «Избранное» / На соискание Государственных премий СССР // Литературная Россия. М., 1984. № 33, 17 августа. С. 9.

Мальгин А. «И я – уже не я»? // Литературная газета. М., 1982. № 39, 29 сентября. С. 3.

Мальгин А. Из глубины сердца: Заметки о молодой поэзии // Правда. М., 1984. № 222, 9 августа. С. 3.

Мальгин А. Красота и красоты: Четыре повести о селе // Литературная газета. М., 1984. № 35, 29 августа 1984. С. 4.

Мальгин А. Лес рубят – щепки летят // Юность. М., 1986. № 7. С. 70–74.

Мальгин А. «Надо жажду утолить» // Литературная газета. М., 1982. № 8, 24 февраля. С. 4.

Мальгин А. «Не спеши грустить струной…» / Критика критики // Литературная газета. М., 1982. № 29, 21 июля. С. 4.

Мальгин А. R. I. P. Александр Аскольдов [Некролог А. Я. Аскольдова] [Электронный ресурс]. URL: https://avmalgin.livejournal.com/7693720.html.

Мальгин А. «Ни за что! Никогда!» / Из песни слова не выкинешь // Литературная Россия. М., 1984. № 50, 14 декабря. С. 16.

Мальгин А. От имени очевидца: [Рец. на кн.:] Владимир Огнев. «Свидетельства» (1982) // Литературная газета. М., 1983. № 2, 12 января. С. 5.

Мальгин А. По заказу времени: [Рец. на кн.:] Роберт Рождественский. Это время. Стихи. М.: Советский писатель, 1983 // Литературное обозрение. М., 1983. № 8. С. 54–56.

Мальгин А. Поэзия труда / Новое в жизни, науке, технике. Серия «Литература», № 4. М.: Знание, 1986. С. 2.

Мальгин А. Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе // Литературная газета. М., 1983. № 38, 21 сентября. С. 3.

Мальгин А. Сильные духом: О новинках в серии «Пламенные революционеры» // Литературная Россия. М., 1984. № 18, 27 апреля. С. 8.

Мальгин А. Снова о случае с Эйдельманом. 13 июня 2005 [Электронный ресурс]. URL: https://avmalgin.livejournal.com/1079376.html.

Мальгин А. Традиция – это магнит…: Классическая традиция и современная поэзия // Литературная Россия. М., 1983. № 35, 26 августа. С. 16.

Мальгин А. Убежденно и честно. [Рец. на кн.:] Виталий Озеров. «Избранные работы в двух томах»… 1980 / На соискание Государственной премии СССР // Московский комсомолец. М., 1981. № 182, 9 августа. С. 2.

Мальгин А. Увы, не мелочи: [Рец. на кн.:] Михаил Чернышев. «Шаги» 1980 // Литературная газета. М., 1985. № 21, 22 мая. С. 5.

Мальгин А. Цитатой наотмашь / Критика критики // Литературная газета. М., 1984. № 23, 6 июня. С. 4.

[Мальгин А.] «Что же происходит там внутри?»: [Публ. «Письма другу-литератору» А. Мальгина] // Московский литератор. М., 1989. № 30/31, 15 сентября. С. 6–7.

Мальгин А. Юность в поиске: О новых произведениях молодых прозаиков // Правда. М., 1985. № 229, 17 августа. С. 3.

[Мальгин А., Есин С.] «Твоя мысль – очень верная»: Переписка А. Мальгина и С. Есина / Публ. В. Бондаренко // День литературы: Газета русских писателей. М., 2003. № 4 (80), апрель. С. 4.

Марков Г. М. Вглядываясь в жизнь / Рассказываем о лауреатах Государственных премий СССР // Правда. М., 1983. № 312, 8 ноября. С. 4.

Масштабы и действенность критической мысли // Московский литератор. М., 1983. № 47/48, 2 декабря. С. 6.

Медведев Р. А., Ермаков Д. А. «Серый кардинал». М. А. Суслов: политический портрет. М.: Республика, 1992.

Медведев Р. Андропов / «Жизнь замечательных людей». М.: Молодая гвардия, 2006.

Менцель Б. Гражданская война слов: Российская литературная критика периода перестройки / Пер. с нем. Г. В. Снежинской. СПб.: Академический проект, 2006.

Мера ответственности / Читая журналы // Литературная газета. М., 1983. № 32, 10 августа. С. 2 (подпись: Литератор).

Местергази Е. Г. Художественная литература и реальность (документальное начало в отечественной литературе XX века): Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук. М., 2008.

Мильчин А. Э. Человек книги: Записки главного редактора. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Мильчина В. А. Как кошка смотрела на королей и другие мемуаразмы. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Мильчина В. А. Хроники постсоветской гуманитарной науки: Банные, Лотмановские, Гаспаровские и другие чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Михайлов М. И. Записки (1861–1862) / Ред. и вступит. статья А. А. Шилова. Пг.: Былое, 1922.

Михайлов О. Диктует документ // Литературная газета. М., 1984. № 3, 18 января. С. 4.

Михайлов О. На стыке двух жанров / [Рец. на кн.:] Петелин В. Заволжье. Документальное повествование; Петелин В. Судьба художника // Москва. М., 1983. № 1. С. 189–191.

Михайловский-Данилевский А. И. Описание второй войны императора Александра с Наполеоном, в 1806 и 1807 годах. СПб., 1846.

Модзалевский Б. Л. Из записных книжек 1920–1928 гг. / Публ. Т. И. Краснобородько и Л. К. Хитрово // Пушкинский Дом: Материалы к истории, 1905–2005. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. С. 7–191.

Московская Д. С. Из истории академической серии «Литературное наследство»: (К 90-летию издания) // Studia Litterarum. М., 2021. Т. 6, № 4. С. 446–465.

Награда родины // Правда. М., 1984. № 48, 17 февраля. С. 2.

Назначения // Журналист. М., 1973. № 2. С. 79.

Нежный А. Отражения молний: Заметки о книгах серии «Пламенные революционеры» // Известия. М., 1984. № 218, 5 августа. С. 3.

Немзер А. Дневник читателя: Русская литература в 2003 году. М.: Время, 2004.

Немзер А. Замечательное десятилетие русской литературы. М.: Захаров, 2003.

Немзер А. Почто слеза катится?: Натан Яковлевич Эйдельман, 18 апреля 1930 – 29 ноября 1989 // Немзер А. Памятные даты: от Гаврилы Державина до Юрия Давыдова. М.: Время, 2002. С. 461–466.

Нечкина М. Книга-открытие: [Рец. на кн.:] Зильберштейн И. С. Художник-декабрист Николай Бестужев / На соискание Государственных премий СССР // Литературная газета. М., 1979. № 36, 5 сентября. С. 4.

Новохатко В. «Так за царя, за Родину святую» // Вопросы литературы. М., 2004. № 2. С. 331–345.

Новохатко В. Белые вороны Политиздата (записки завреда) // Знамя. М., 2013. № 5. С. 97–115.

«Новый жанр?» / Резонанс // Литературная газета. М., 1983. № 27, 6 июля. С. 4 (подп.: Отдел литературоведения ЛГ).

Огрызко В. В. Из поколения шестидесятников: материалы к словарю русских писателей ХХ в. М.: Литературная Россия, 2004.

Огрызко В. В. Изборник: Материалы к словарю русских писателей конца ХХ – начала XXI века М.: Литературная Россия, 2003.

Огрызко В. В. Кто сегодня делает литературу в России. М.: Литературная Россия, 2006. Вып. 1: Современные русские писатели.

Огрызко В. В. На чем обломилась карьера будущего прораба перестройки Александра Яковлева // Литературная Россия. М., 2019. № 11, 22 марта. С. 4–5.

Огрызко В. В. Против течения: статьи и заметки о современной литературе. М.: Литературная Россия, 2010.

Огрызко В. В. Раздражитель для номенклатуры / След в жизни: [Некролог В. Огнева] // Литературная Россия. М., 2017. № 4, 3 февраля. С. 1, 8–10.

Озеров В. М. Избранные работы: В 2 т. М.: Художественная литература, 1980.

Оксман Ю. Г. Николай Осипович Лернер / Вступит. статья и публ. С. И. Панова // Пушкин и его современники: Сб. научных трудов. СПб.: Нестор-История, 2005. Вып. 4 (43). С. 164–214.

Орлова Р. «До нового ХХ съезда мы не доживем»: Из дневников и писем 1969–1980 годов. (Окончание) / Публ. и коммент. М. Орловой // Знамя. М., 2019. № 8. С. 119–145.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве, 1956–1980. М.: Книга, 1990.

Островская Н. К. Пушкинская комиссия одесского Дома ученых // Временник Пушкинской комиссии, 1977. Л.: Наука, 1980. С. 152–155.

Павлова И. В жанре романса [Рец. на кинокартину: «Нас венчали не в церкви». Сценарий А. Свободина, Н. Эйдельмана. Постановка Б. Токарева. «Мосфильм», 1982] // Искусство кино. М., 1984. № 5. С. 38–44.

Паньков Н. А. «Рабле есть Рабле…»: Материалы ВАКовского дела М. М. Бахтина // Диалог. Карнавал. Хронотоп: Ежеквартальный журнал исследователей, последователей и оппонентов М. М. Бахтина. Витебск; М., 1999. № 2. С. 50–137.

Переписка М. В. Нечкиной с Н. Я. Эйдельманом / Публ., вступит. статья и коммент. А. А. Кононова // «История в человеке» – академик М. В. Нечкина: Документальная монография / Отв. ред. Рудницкая Е. Л., Мироненко С. В. М.: Новый хронограф, 2011. С. 894–913.

Петелин В. В. История русской литературы XX века: В 2 т. М.: Центрполиграф, 2013. Т. 2: 1953–1993 годы.

Петелин В. Мозаика фактов и дух истории // Литературная газета. М., 1987. № 24, 10 июня. С. 6.

Петелин В. В. Мой XX век: Счастье быть самим собой: Жизнеописание в воспоминаниях о противоборстве официальной идеологии: документы, письма, статьи, размышления. М.: Центрполиграф, 2009.

Петрашевцы в воспоминаниях современников: Сб. материалов / Сост. П. Е. Щеголев. М.; Л., Госиздат, 1926.

Писатели Москвы: Биобиблиографический справочник / Сост. Е. П. Ионов, С. П. Колов. М.: Московский рабочий, 1987.

Пичугина О. О. «Девочка на шаре» и читатели рассказа В. Драгунского // Вопросы литературы. М., 2015. № 5. С. 110–123.

Пленум Центрального Комитета КПСС 14–15 июня 1983 года: Стенографический отчет. М., Политиздат, 1983.

Порудоминский В. Век Большого Жанно: Штрихи к портрету // Московский комсомолец. М., 1983. № 180, 5 августа. С. 4.

Порудоминский В. Уроки Эйдельмана // Зарубежные задворки. [Дюссельдорф], 2014. № 12. С. 3–24.

Предупреждение с Гренады // Литературная газета. М., 1983. № 44, 2 ноября. С. 9.

Премии ЛГ // Литературная газета. М., 1973. № 2, 10 января. С. 3.

Прибытков В. В. Черненко. М.: Молодая гвардия, 2009.

Прилепин З. Книгочет: пособие по новейшей литературе с лирическими и саркастическими отступлениями. М.: Астрель, 2012.

Прохоров Е. И. Почему промолчали лермонтоведы? // Вопросы литературы. М., 1964. № 7. С. 236–237.

Рассадин С. [Предисловие к публ.: Эйдельман Н. Такие люди…] // Огонек. М., 1990. № 28, июль. С. 17.

Резник С. Е. Сквозь чад и фимиам: Историко-документальная проза разных лет: События, портреты, полемика. М.: Academia, 2010.

Рейфман П. С. Из истории русской, советской и постсоветской цензуры [Электронный ресурс]. Тарту, 2001–2011. Глава 9: Похороны генсеков. C. 945–962. URL: http://reifman.ru/sovet-postsovet-tsenzura/glava-9/.

Рецептер В. Смерть Сенеки, или Пушкинский центр. Роман. [Начало] // Знамя. М., 2019. № 8. С. 7–60.

Рогозин Д. О. Ястребы мира: Дневник русского посла. М.: Альпина нон-фикшн, 2010.

Рукописное наследие Евгения Ивановича Замятина. Ч. 1 / Сост. Л. И. Бучина, М. Ю. Любимова; коммент. М. Ю. Любимовой // Рукописные памятники: Публикации и исследования. Вып. 3. СПб.: Изд-во Российской национальной библиотеки, 1997.

Рынкевич В. [Рец. на кн.:] В. Чалмаев. Серафимович. Неверов. Серия «Жизнь замечательных людей». М.: Молодая гвардия, 1982 // Молодая гвардия. М., 1983. № 8. С. 283–284.

Савич М. М. Блохинцев Александр Николаевич // Ульяновская – Симбирская энциклопедия: В 2 т. Ульяновск: Симбирская книга, 2000. Т. 1 / Ред.-сост. В. Н. Егоров. С. 69.

Савич М. М. Памяти Александра Блохинцева: [К 85-летию краеведа] // Мономах. Симбирск, 1997. № 1. С. 25.

Самойлов Д. С. Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002. Т. 2.

Самойлов Д. С., Чуковская Л. К. Переписка: 1971–1990 / Коммент. и подготовка текста Г. И. Медведевой-Самойловой, Е. Ц. Чуковской и Ж. О. Хавкиной. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

Свободин А., Эйдельман Н. «Нас венчали не в церкви…» // Искусство кино. М., 1982. № 9. С. 165–190.

Седьмой съезд писателей СССР, 30 июня – 4 июля 1981: Стенографический отчет. М.: Советский писатель, 1983.

Селезнев В. [Рец. на кн.:] Г. А. Шахов. Игорь Ильинский… 1982 // Новый мир. М., 1984. № 2. С. 268–269.

Селезнев В. Магия летучих ошибок // Литературная Россия. М., 1983. № 42, 14 октября. С. 20.

Селезнев В. Можно только сожалеть // Литературная Россия. М., 1984. № 11, 9 марта. С. 17.

Селезнев В. Не слишком ли много чудес? // Литературная газета. М., 1982. № 19, 12 мая. С. 4.

Семанов С. Н. Председатель КГБ Юрий Андропов. М.: Алгоритм, 2008.

Семинар критики / VIII Всесоюзное совещание молодых писателей // Литературная учеба. М., 1984. № 6 (ноябрь – декабрь). С. 120–124.

Синицин И. Е. Андропов вблизи: Воспоминания о временах оттепели и застоя. М.: Центрполиграф, 2015.

Слово партии вдохновляет! / В секретариате правления СП СССР // Литературная газета. М., 1983. № 27, 6 июля. С. 1–2.

Смелков Ю. «Мой первый друг…» [Рец. на кн.:] Эйдельман Н. Большой Жанно: Повесть об Иване Пущине // В мире книг. М., 1983. № 6. С. 75–76.

Смирнов А. Ошибки в диктанте // Литературная газета. М., 1984. № 3, 18 января. С. 4.

Собрание актива московской писательской организации: Итоги июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС и задачи писателей столицы // Московский литератор. М., 1983. № 27, 15 июля. С. 1–4.

Социалистический реализм – в действии!: [Пленум совета по критике и литературоведению СП СССР]// Литературная газета. М., 1983. № 28, 13 июля. С. 1, 6.

Споры у подножия великого памятника: Круглый стол / Подгот. А. Мальгин // Литературная газета. М., 1984. № 28, 11 июля. С. 3.

СССР в Великой Отечественной войне, 1941–1945: Краткая хроника. М., Воениздат, 1970.

Стругацкий Б. Н. Off-line интервью с Б. Стругацким, 8 апреля 2011 [Электронный ресурс]. URL: http://www.rusf.ru/abs/int0151.htm.

Сурков Е. За и против: Размышления после новой постановки «Ревизора» // Советская культура. М., 1984. № 3, 7 января. С. 4.

Сурков Е. Спектакль: круг взаимодействий // Советская культура. М., 1984. № 32, 15 марта. С. 4–5.

Суслов И. И битвы, где вместе… // Спектр. Baltimore, MD, 1999. № 18, December 27. URL: https://spectr.org/1999/018/suslov.htm.

Суслов М. А. Дело всей партии: Доклад на Всесоюзном совещании идеологических работников, 16 октября 1979 года // Суслов М. А. Марксизм-ленинизм и современная эпоха: Сб. выступлений. 2‐е изд., доп. М.: Политиздат, 1980. С. 112–145.

Сухих И. Ответственность перед темой: Книги о революционных демократах в серии «Пламенные революционеры» // Звезда. Л., 1987. № 11. С. 199–206.

Сырокомский В. Загадка патриарха: Воспоминания старого газетчика // Знамя. М., 2001. № 4. С. 148–179.

Творить для народа / В секретариате правления СП СССР // Литературная газета. М., 1984. № 3, 18 января. С. 1–2.

Тень на закате: Беседа за рабочим столом [с писателем Т. Толстой] / Беседу вела С. [Б. Д.] Тарощина // Литературная газета. М., 1986. № 30, 23 июля. С. 7.

Толстая Т. Клеем и ножницами // Вопросы литературы. М., 1983. № 9. С. 171–188.

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. М.; Л., ГИХЛ, 1932. Т. 44.

Томашевский Б. В. Издания стихотворных текстов // Литературное наследство, [Т.] 16/18: [А. С. Пушкин]. М., Журнально-газетное объединение, 1934. С. 1055–1112.

Б. В. Томашевский в журнале «Гермес» (1923): публикация пушкинских черновиков из «Майковского собрания» / Публ. Г. Левинтона, Н. Охотина // Пушкинские чтения в Тарту, [вып.] 5: Пушкинская эпоха и русский литературный канон: К 85-летию Ларисы Ильиничны Вольперт. Тарту: Tartu University Press, 2011. Ч. 2. С. 527–553.

Требование времени: Творческий отчет журнала «Юность» / В секретариате правления СП СССР // Литературная газета. М., 1983. № 20, 18 мая. С. 1–2.

Трифонов Ю. Нетерпение: Повесть от Андрее Желябове / «Пламенные революционеры». М.: Политиздат, 1973.

Турков А. Писатель, ученый, гуманист / Книги: новинка недели [Рец. на кн.:] Эйдельман Н. Я. Последний летописец // Известия. М., 1984. № 78, 18 марта. С. 3.

Указ Президиума Верховного Совета СССР; 16 ноября 1984 // Советская культура. М., 1984. № 139, 20 ноября. С. 1.

Фомина В. А. Анатолий Георгиевич Чижов-Добропчельский – поэт, краевед, историк, исследователь творчества А. С. Пушкина и С. А. Есенина // Библиотечное дело Рязанской области. Вып. 14 / Рязанская обл. универсальная научная библиотека им. Горького. Рязань, 2016. С. 52–57.

Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.; Л.: Наука, 1964.

Хазанов Б. [наст. имя Файбусович Г. М.] Всем сестрам по серьгам // Страна и мир. Мюнхен, 1984. № 11. С. 87–89.

Ханбеков Л. Строки взаймы взял автор у героя своей книги // Комсомольская правда. М., 1984. № 16, 19 января. С. 4.

Ханбеков Л. Чувство пути: [Рец. на кн. В. Петелина «Алексей Толстой», «Судьба художника», «Заволжье»] // Наш современник. М., 1983. № 9. С. 190–192.

Хандрос Б. Н. Всматриваясь в лица: Документально-художественные повествования. Изд. 2‐е, доп. Киев: Молодь, 1990.

Хандрос Б. Н. Левушка Пушкин: Киевская находка // Юность. М., 1979. № 8. С. 79–86.

Хандрос Б. Н. Письма Л. С. Пушкина к М. В. Юзефовичу (1831–1843) // Пушкин. Исследования и материалы. Л.: Наука, 1982. Т. Х. С. 326–355.

Хапонен Е. От составителей / Беседы о русской культуре. (Телевизионные лекции) // Лотман Ю. М. Воспитание души… СПб.: Искусство–СПб, 2005. С. 348–349.

Харитонов М. C. Стенография конца века: Из дневниковых записей. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Хотимский Б. Злободневно о былом: [О серии «Пламенные революционеры»] // Юность. М., 1972. № 11. С. 64–65.

«…ЦГАЛИ – это дитя века!»: Документы И. С. Зильберштейна о научном подходе к формированию деятельности архива (1972, 1974 гг.) / Вступит. ст., подгот. текста к публ. и коммент. Т. М. Горяевой // Отечественные архивы. М., 2016. № 2. С. 79–89.

Цявловская Т. Г. «Храни меня, мой талисман…» // Прометей: Историко-биографический альманах серии «Жизнь замечательных людей». М.: Молодая гвардия, 1974. Т. 10. С. 12–84.

Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина / Изд. подготовили К. П. Богаевская и С. И. Панов. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

Чайковская О. Соперница времени / Литературная критика // Новый мир. М., 1983. № 8. С. 215–232.

Чаковская А. Э. Либеральные тенденции в печати в эпоху застоя 1980–1985 гг. (на материалах «Литературной газеты»): Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук / МГУ им. М. В. Ломоносова. Факультет журналистики. М., 2008.

Чапчахов Ф. Самокритика и критика: Размышления после пленума совета по критике и литературоведению // ЛГ. М., 1984. № 2, 11 января 1984. С. 2.

Человек, спасавший историю: [К 100-летию со дня рождения А. Н. Блохинцева] // Мономах. Симбирск, 2012. № 2. С. 44–46.

Черняев А. Проект: Советская политика 1972–1991 гг.: взгляд изнутри [Электронная публикация дневников А. С. Черняева]. URL: https://nsarchive.gwu.edu/sites/default/files/documents/r0gm1u-sbbsa/1983.pdf.

Чижов А. К вопросу о методологии / Письмо в редакцию // Литературная Россия. М., 1984. № 20, 18 мая. С. 15.

Шаламов В. Т. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Терра; Книжный клуб Книговек, 2013. Т. 7, доп.

Шарапов Ю. П. Книги имеют свою судьбу: О романе <!> И. С. Зильберштейна «Молодой Ленин в жизни и за работой» // И. С. Зильберштейн. Штрихи к портрету: К 110-летию со дня рождения. М.: Наука, 2006. С. 34–41.

Шеметов А. Вальдшнепы над тюрьмой: Повесть о Н. Федосееве. М.: [Политиздат], [1968].

Шрайман Т., Островский Г. Натан Эйдельман: [Интервью с Юлией Мадорой (Эйдельман)] // Окна: еженедельное приложение к газете «Вести». [Тель-Авив], 1992. 31 декабря. С. 20–21.

Штейн М. Г. Дворянские роды Ульяновых и Лениных в истории России: Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук / СПбГУ. СПб., 2008.

Шумихин С. В. В. Д. Бонч-Бруевич и И. С. Зильберштейн у истоков советского музейно-архивно-публикаторского дела // И. С. Зильберштейн: Штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения. М.: Наука, 2006. С. 72–119.

Шуртаков С. «…Не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека» // Литературная Россия. М., 1984. № 27, 6 июля. С. 20.

Щеглова Е. Добрые зайчики и «злые» писатели // Литературная газета. М., 1984. № 6, 8 февраля. С. 3.

Эйдельман Н. Я. Большой Жанно: Повесть об Иване Пущине. М.: Вагриус, 2004.

Эйдельман Н. Я. Вместо послесловия [к публ.: Ласкин С. Б. Тайна «красного человека»] // Нева. Л., 1982. № 6. С. 128.

Эйдельман Н. Я. Вьеварум. М.: Детская литература, 1975. С. 153.

Эйдельман Н. Долохов – Дорохов / Из архивного небытия // Комсомольская правда. М., 1974. № 5, 6 января. С. 4.

Эйдельман Н. Письмо в редакцию [по поводу статьи И. С. Зильберштейна «Подмена сути!»] // Литературная газета. М., 1984. № 5, 1 февраля. С. 3.

Эйдельман Н. Подмена жанра… / Полемика // Литературная газета. М., 1984. № 2, 11 января. С. 4.

Эйдельман Н. Я. [Предисл. к публ.:] Письма Екатерины II Г. А. Потемкину // Вопросы истории. М., 1989. № 7. С. 111–117.

Эйдельман Н. Я. «Сказать всё…»: избранные статьи по русской истории, культуре и литературе XVIII–XIX веков / Сост. Ю. Мадоры. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

Эйдельман Н. Слово о Пушкине: Лекция, прочитанная на Высших курсах режиссеров и сценаристов / Предисл. и публ. И. Я. Боярского // Искусство кино. М., 1999. № 6. С. 153–168.

Эйдельман Ю. М. Век иной и жизнь другая. СПб.: Союз писателей Санкт-Петербурга; Журнал «Звезда», 2013.

Эйдельман Ю. М. Дневники Натана Эйдельмана. М.: Материк, 2003.

Эйдельман Ю. М. Равный самому себе // Знание – сила. М., 1996. № 4. С. 104–107.

Натан Эйдельман: [Некролог] // Пути в незнаемое: Писатели рассказывают о науке: Сб. 22‐й / Сост. Б. Г. Володин. М.: Советский писатель, 1990. С. 568–569.

Натан Яковлевич Эйдельман: 1930–1989: Библиографические материалы к портрету историка / Сост. А. В. Ратнер. Киров: Городской хозрасчетный центр НТТМ, 1991.

Советский историк Н. Я. Эйдельман о перспективах перестройки и о будущем России / Радио Свобода: Материалы исследовательского отдела. РС 63/88, 25 июля 1988. [Ротапринт.]

Эйдельман Я. Путь великого поэта: На пушкинской выставке [в Гос. Историческом музее] // Литературная газета. М., 1937. № 10, 20 февраля. С. 6.

Эрлих С. Е. Декабристы в исторической памяти, 2000–2014 гг.: Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук / СПб Институт истории РАН. СПб., 2015.

Ефим Эткинд: Переписка за четверть века / Сост. П. Вахтина, И. Комарова, М. Эткинд, М. Яснов. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2012.

Яковлев А. Против антиисторизма // Литературная газета. М., 1972. № 46, 15 ноября. С. 4–5.

Янская И., Кардин В. Пределы достоверности: Очерки документальной литературы. М.: Советский писатель, 1981.

Янская И., Кардин В. Пределы достоверности: Очерки документальной литературы. [2‐е изд., доп.] М.: Советский писатель, 1986.

Hamburg G. M. Writing History and the End of the Soviet Era: The Secret Lives of Natan Eidel´man // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. [Washington], 2006. Vol. 7, № 1 (Winter 2006; New Series). P. 71–109.

Jones P. Revolution Rekindled: The Writers and Readers of Late Soviet Biography. Oxford, Oxford University Press, 2019.

Jones P. The Fire Burns On?: The «Fiery Revolutionaries» Biographical Series and the Rethinking of Propaganda in the Brezhnev Era // Slavic Review. Oxford, 2015. Vol. 74. № 1 (Spring 2015). P. 32–56.

ГА РФ. Ф. 5325. Оп. 1. Д. 1219; Ф. 9604. Оп. 2. Д. 4438, 4541, 4658, 4700.

Гос. архив Ульяновской области. Ф. Р-4062. Оп. 1. (Аннотация.)

НИОР РГБ. Ф. 939. К. 39. Ед. хр. 9; К. 55. Ед. хр. 12; К. 56. Ед. хр. 33; К. 63. Ед. хр. 6, 7; К. 64. Ед. хр. 24; К. 67. Ед. хр. 33.

ОР РНБ. Ф. 1434. Д. 71.

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Д. 2057, 2085; Оп. 40. Д. 1798; Ф. 634. Оп. 6. Д. 53, 54, 60, 61, 62, 71; Ф. 1386. Оп. 1. Д. 84; Ф. 2916. Оп. 4. Д. 140, 170, 172; Ф. 2938. Оп. 3. Д. 925, 931, 935; Ф. 3290 (не разобран).

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 4. Д. 45; Оп. 6. Д. 287; Ф. 4. Оп. 44. Д. 31, 32; Ф. 5. Оп. 89. Д. 141, 146; Оп. 90. Д. 208; Ф. 83. Оп. 1. Д. 102; Ф. 100. Оп. 2. Д. 900; Оп. 6. Д. 786.

РГАСПИ. Ф. 623. Оп. 1. Д. 762, 842, 843, 865.

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-534. Оп. 1. Д. 56, 59; Ф. П-8132. Оп. 1. Д. 104, Д. 105; Ф. П-3079. Оп. 1. Д. 24.

ЦГИА Украины. Ф. 873. Оп. 1. Д. 22.

Архив Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (Die Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen).

Петр Дружинин

МОЦАРТ И САЛЬЕРИ

Кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды и литературные нравы эпохи Андропова

Дизайнер обложки С. Тихонов

Редактор Т. Ширма

Корректоры И. Крохин, О. Пономарев

Составитель указателя О. Понизова

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Примечания

1

Восьмой съезд писателей СССР: Стенографический отчет. М.: Советский писатель, 1988. С. 393.

2

Кобрин В. Кому ты опасен, историк? М.: Московский рабочий, 1992. С. 191.

3

Натан Эйдельман: [Некролог] // Пути в незнаемое: Писатели рассказывают о науке: Сб. 22‐й / Сост. Б. Г. Володин. М.: Советский писатель, 1990. С. 568.

4

Архив Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (Die Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen). Дневник, 1984, январь.

5

Городницкий А. М. И жить еще надежде… М.: Вагриус, 2001. С. 581.

6

Рецептер В. Смерть Сенеки, или Пушкинский центр. Роман. [Начало] // Знамя. 2019. № 8. С. 13–14.

7

Полный текст письма см. с. 386.

8

Кардин В. По существу ли эти споры? М.: Современник, 1989. С. 227–238; Гусейнов Ч. Этот живой феномен: Советская многонациональная литература вчера и сегодня. М.: Советский писатель, 1988. С. 169.

9

Эйдельман Н. Я. Большой Жанно: Повесть об Иване Пущине. М.: Вагриус, 2004.

10

Hamburg G. M. Writing History and the End of the Soviet Era: The Secret Lives of Natan Eidel’man // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. [Washington,] 2006. Vol. 7, № 1 (Winter 2006; New Series). P. 71–109.

11

Jones P. Revolution Rekindled: The Writers and Readers of Late Soviet Biography. Oxford: Oxford University Press, 2019. P. 214–228.

12

Рейфман П. С. Из истории русской, советской и постсоветской цензуры [Электронный ресурс]. Тарту, 2001–2011. Глава 9: Похороны генсеков. C. 945–962. URL: http://reifman.ru/sovet-postsovet-tsenzura/glava-9/.

13

Лицензионный договор б/№ от 8 декабря 2021.

14

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1990): В 16 т. Изд. 9‐е, доп. и испр. М., 1987. Т. 14: 1981–1984. С. 355–358.

15

Там же. С. 371–376.

16

Медведев Р. А., Ермаков Д. А. «Серый кардинал». М. А. Суслов: политический портрет. М.: Республика, 1992. С. 191.

17

Кречмар Д. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. 1970–1985 гг. / Пер. с нем. М. Г. Ратгауза. М.: АИРО-ХХ, 1997. С. 146 (точной даты постановления ЦК автор не приводит).

18

Кречмар Д. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. С. 146.

19

Аппарат ЦК КПСС и культура, 1979–1984: Документы / Культура и власть от Сталина до Горбачева. Документы. М.: Политическая энциклопедия. 2019. С. 666–669, № 141: «Записка Отдела культуры ЦК КПСС об откликах общественности на постановление ЦК КПСС…», 18 августа 1982 г.

20

Горбачев М. Жизнь и реформы: В 2 кн. М.: Новости, 1995. Кн. 1. С. 216.

21

Кондратович А. В мире «систем» и «концепций» / Полемика // Литературная газета. 1982. № 1, 1 января. С. 3.

22

Цит. по: Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. М.: Международные отношения, 1994. С. 267.

23

Левицкий Л. А. Термос времени: Дневник, 1978–1997. СПб.: Изд‐во Сергея Ходова, 2006. С. 119–120.

24

Самойлов Д. С. Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002. Т. 2. С. 182 (26 ноября 1982).

25

Бовин А. Е. XX век как жизнь: Воспоминания. М.: Центрполиграф, 2017. С. 342.

26

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. С. 284.

27

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 1. С. 225–226.

28

Логатов А. В партийном комитете Московской писательской организации // Московский литератор. 1983. № 3, 21 января. С. 1.

29

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 344–345.

30

Черняев А. Проект: Советская политика 1972–1991 гг.: взгляд изнутри [Электронная публикация дневников А. С. Черняева]. URL: https://nsarchive.gwu.edu/sites/default/files/documents/r0gm1u-sbbsa/1983.pdf.

31

Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии: Доклад члена Политбюро ЦК КПСС, секретаря ЦК КПСС товарища К. У. Черненко на Пленуме ЦК КПСС // Правда. 1983. № 166, 15 июня. С. 1–3 (2). Текстуально полностью совпадает с сохранившейся стенограммой (РГАНИ. Ф. 2. Оп. 4. Д. 45. Л. 34–35; второй экз.: Там же. Ф. 2. Оп. 6. Д. 287. Л. 34–35).

32

Речь Генерального секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Ю. В. Андропова на Пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 года // Правда. М., 1983. № 167, 16 июня. С. 2. Текстуально полностью совпадает с сохранившейся стенограммой (РГАНИ. Ф. 2. Оп. 4. Д. 45. Л. 72; второй экз.: Там же. Ф. 2. Оп. 6. Д. 287. Л. 72); Андропов Ю. В. Речь на Пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 года // Андропов Ю. В. Избранные речи и статьи. Изд. 2‐е. М.: Политиздат, 1983. С. 294.

33

Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии: Постановление Пленума ЦК КПСС // Правда. 1983. № 167, 16 июня. С. 2.

34

Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии: Постановление Пленума ЦК КПСС. С. 3.

35

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 1. С. 241–243.

36

Прибытков В. В. Черненко. М.: Молодая гвардия, 2009. С. 190–191.

37

«Волынское» – дачное хозяйство Управления делами ЦК КПСС, известное как «ближняя дача» Сталина.

38

Черняев А. Проект: Советская политика 1972–1991 гг.: взгляд изнутри [Электронная публикация дневников А. С. Черняева]. URL: https://nsarchive.gwu.edu/sites/default/files/documents/r0gm1u-sbbsa/1983.pdf.

39

Черняев А. Проект: Советская политика 1972–1991 гг. Запись от 26 мая 1983.

40

Прибытков В. В. Черненко. С. 198.

41

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 350–351.

42

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 31. Л. 247.

43

Пленум Центрального Комитета КПСС 14–15 июня 1983 года: Стенографический отчет. М.: Политиздат, 1983. С. 93–98.

44

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Д. 2085. Л. 30.

45

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-534. Оп. 1. Д. 56. Л. 7–8.

46

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-8132. Оп. 1. Д. 105. Л. 3.

47

Медведев Р. Андропов. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 396.

48

Семанов С. Н. Председатель КГБ Юрий Андропов. М.: Алгоритм, 2008. С. 104.

49

Горышин Г. А. Что читать при инфаркте: Записи по вечерам, 1982–1986 // Наш современник. 1997. № 8. С. 45.

50

Впоследствии, 14 февраля 1984 года, Г. М. Марков будет в числе ораторов, которые выступят с трибуны Мавзолея на траурном митинге по случаю похорон Ю. В. Андропова. Тогда он отметит, что «Юрий Владимирович был подлинным другом, заботливым наставником литераторов. Хорошо знал и любил литературу и искусство нашей многонациональной родины».

51

Стенограмма: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Д. 2057. Л. 1–144.

52

Слово партии вдохновляет! / В секретариате правления СП СССР // Литературная газета. 1983. № 27, 6 июля. С. 1. Также отчет о заседании был напечатан в газете российских писателей: Восприняли сердцем – ответим делом!: Расширенное заседание секретариата правления Союза писателей СССР «Об итогах июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС и задачах писателей страны» // Литературная Россия. 1983. № 28, 8 июля. С. 2–3.

53

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-534. Оп. 1. Д. 56. Л. 88.

54

Слово партии вдохновляет! С. 2.

55

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Д. 2057. Л. 29.

56

Собрание актива московской писательской организации: Итоги июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС и задачи писателей столицы // Московский литератор. 1983. № 27, 15 июля. С. 1.

57

Собрание актива московской писательской организации… С. 1.

58

Там же. С. 2.

59

РГАЛИ. Ф. 2938. Оп. 3. Д. 931. Л. 1–122. Дата установлена по стенограмме (в газетных публикациях указывалось лишь: «недавно состоялось…»).

60

Главный ориентир творчества: Расширенное заседание секретариата правления Союза писателей РСФСР. Повестка дня: «Итоги июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС и задачи российских литераторов» // Литературная Россия. 1983. № 29, 15 июля. С. 2. (Дата заседания не указана.)

61

РГАЛИ. Ф. 2938. Оп. 3. Д. 931. Л. 14.

62

Там же. Л. 16.

63

Там же. Л. 61.

64

Социалистический реализм – в действии!: [Пленум совета по критике и литературоведению СП СССР] // Литературная газета. 1983. № 28, 13 июля. С. 1.

65

Социалистический реализм – в действии!: [Пленум совета по критике и литературоведению СП СССР] // Литературная газета. 1983. № 28, 13 июля. С. 6.

66

Там же.

67

Сведения об этом решении Политбюро имеются в информации зав. отделом культуры ЦК КПСС В. Ф. Шауро от 17 ноября 1983 года о его исполнении. РГАНИ. Ф. 5. Оп. 89. Д. 141. Л. 2.

68

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 89. Д. 141. Л. 24.

69

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 89. Д. 141. Л. 26–27.

70

ГА РФ. Ф. 9604. Оп. 2. Д. 4658. Л. 1.

71

Выступление товарища Ю. В. Андропова / Встреча в ЦК КПСС с ветеранами партии // Правда. 1983. № 228, 16 августа. С. 1.

72

Всегда в строю! / Встреча в ЦК КПСС с ветеранами партии // Правда. 1983. № 228, 16 августа. С. 2.

73

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 32. Л. 94.

74

Кузнецов Ф. Время зовет! // Литературное обозрение. 1983. № 10. С. 7.

75

Как подсчитал финский исследователь Юрки Ийвонен, «к концу 1983 года было сменено около 20% первых секретарей обкомов партии, 22% членов Совета Министров, а также значительное число высшего руководства аппарата ЦК (заведующие и заместители заведующих отделами)». (Цит. по: Лигачев Е. К. Предостережение. М.: Газета «Правда», 1999. С. 57).

76

Левицкий Л. А. Термос времени: Дневник, 1978–1997. СПб.: Изд-во Сергея Ходова, 2006. С. 123.

77

Творить для народа / В секретариате правления СП СССР // Литературная газета. 1984. № 3, 18 января. С. 1–2.

78

Стенограмма заседания (с указанием точной даты, не указанной в прессе): РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Д. 2085. Л. 1–94.

79

Творить для народа… С. 2.

80

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-534. Оп. 1. Д. 59. Л. 15.

81

Важнейшая составная часть коммунистического строительства: О втором издании книги «Об идеологической работе КПСС. Сборник документов» // Политическое самообразование. 1984. № 1. С. 22.

82

Вместе с партией, вместе с народом: V отчетно-выборная конференция Московской писательской организации // Литературная Россия. 1983. № 42, 23 декабря. С. 4.

83

Чапчахов Ф. Самокритика и критика: Размышления после пленума совета по критике и литературоведению // Литературная газета. 1984. № 2, 11 января 1984. С. 2.

84

Кузнецов Ф. Главный вопрос современности // Литературное обозрение. 1984. № 1. С. 8.

85

Суслов М. А. Дело всей партии: Доклад на Всесоюзном совещании идеологических работников 16 октября 1979 года // Суслов М. А. Марксизм-ленинизм и современная эпоха: Сб. выступлений. 2‐е изд., доп. М.: Политиздат, 1980. С. 136–137.

86

Материалы этой заочной дискуссии (круглого стола), проведенной редакцией журнала «Вопросы литературы» и получившей большой резонанс и многочисленные отклики, см.: Книги о русских писателях в ЖЗЛ / Селезнев Ю. И., Жданов В. В., Дементьев А. Г., Анастасьев А. Н., Мовчан П. М., Дзеверин И. А., Скатов Н. Н., Гуральник У. А., Сахаров В. И. // Вопросы литературы. 1980. № 9. С. 179–251.

87

XXVI съезд Коммунистической партии Советского Союза, 23 февраля – 3 марта 1981 г.: Стенографический отчет. М.: Политиздат, 1981. Т. 1. С. 81.

88

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. М.: Международные отношения, 1994. С. 277.

89

Кречмар Д. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. С. 158–169.

90

Рейфман П. С. Из истории русской, советской и постсоветской цензуры [Электронный ресурс]. Тарту, 2001–2011. Глава 9: Похороны генсеков. C. 945–962. URL: http://reifman.ru/sovet-postsovet-tsenzura/glava-9/.

91

Кречмар Д. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. С. 168–169.

92

Цит. по: Кречмар Д. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. С. 167.

93

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-534. Оп. 1. Д. 56. Л. 88.

94

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство–СПБ, 2002. С. 79.

95

Синицин И. Е. Андропов вблизи: Воспоминания о временах оттепели и застоя. М.: Центрполиграф, 2015. С. 16.

96

Бовин А. Е. XX век как жизнь. С. 79.

97

Там же. С. 81.

98

Предположение Н. Е. Покровского (письмо автору от 30 января 2022 г.).

99

Высокая ответственность критики // Коммунист. 1983. № 18, 20 декабря. С. 43–44.

100

Там же. С. 46.

101

Там же. С. 47.

102

Высокая ответственность критики. С. 48–50.

103

Речь идет о постановлении ЦК КПСС от 12 октября 1976 года «О работе с творческой молодежью» (см.: Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1990): В 16 т. Изд. 9‐е, доп. и испр. М., 1987. Т. 13: 1976–1980. С. 137–140).

104

РГАСПИ. Ф. 599. Оп. 1. Д. 865. Л. 72 – 72 об. Датируется по календарному почтовому штемпелю на конверте (л. 73).

105

Сурков Е. За и против: Размышления после новой постановки «Ревизора» // Советская культура. 1984. № 3, 7 января. С. 4.

106

Сурков Е. Спектакль: круг взаимодействий // Советская культура. 1984. № 32, 15 марта. С. 4–5.

107

Речь идет о спектакле Малого театра по повести молдавского прозаика Иона Друцэ «Возвращение на круги своя» о последних днях жизни Л. Толстого (записан как фильм-спектакль в 1979‐м, демонстрировался по Центральному телевидению).

108

РГАСПИ. Ф. 599. Оп. 1. Д. 865. Л. 76–78.

109

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений и писем: В 23 т. М.: Наука, 2003. Т. 4. С. 241. (Опубликовано было и ранее, то есть было известно в момент написания письма в журнал; напр. в 1951 году: Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. 4. С. 240.)

110

Предупреждение с Гренады // Литературная газета. 1983. № 44, 2 ноября. С. 9.

111

РГАСПИ. Ф. 599. Оп. 1. Д. 865. Л. 74.

112

Об этом эпистолярии см. в т. ч.: Азадовский К. Переписка из двух углов Империи // Вопросы литературы. 2003. № 5. С. 3–33.

113

Шаламов В. Т. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Терра; Книжный клуб Книговек, 2013. Т. 7, дополнительный. С. 357.

114

Петелин В. В. Мой XX век: Счастье быть самим собой: Жизнеописание в воспоминаниях о противоборстве официальной идеологии: документы, письма, статьи, размышления. М.: Центрполиграф, 2009. С. 411–412.

115

Семанов С. Н. Председатель КГБ Юрий Андропов. М.: Алгоритм, 2008. С. 282.

116

Мы не касаемся здесь этой известной истории, однако отметим, что партийная организация московских писателей была крайне недовольна тем, что вопрос о С. Н. Семанове был решен кулуарно райкомом без открытого обсуждения с коммунистами; см., например, горячие выступления, в т. ч. А. М. Борщаговского, на партсобрании 28 октября 1983 года. (ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-8132. Оп. 1. Д. 104. Л. 82–89.)

117

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-8132. Оп. 1. Д. 105. Л. 25–26.

118

Толстая Т. Клеем и ножницами // Вопросы литературы. 1983. № 9. С. 171–172.

119

Там же. С. 172–173.

120

Там же. С. 174–175.

121

Толстая Т. Клеем и ножницами. С. 178–181.

122

Там же. С. 173.

123

Там же. С. 188.

124

См.: Ханбеков Л. Чувство пути: [Рец. на кн.: В. Петелина. Алексей Толстой, Судьба художника, Заволжье] // Наш современник. 1983. № 9. С. 190–192.

125

Михайлов О. На стыке двух жанров / [Рец. на кн.:] Петелин В. Заволжье. Документальное повествование; Петелин В. Судьба художника // Москва. 1983. № 1. С. 189–191.

126

НИОР РГБ. Ф. 939. К. 67. Ед. хр. 33. Л. 1–3.

127

Указ Президиума Верховного Совета СССР; 16 ноября 1984 // Советская культура. 1984. № 139, 20 ноября. С. 1.

128

Кацева Е. Мой личный военный трофей: Повесть о жизни. М.: Радуга, 2002. С. 98.

129

НИОР РГБ. Ф. 939. К. 64. Ед. хр. 24. Л. 4.

130

Там же. Л. 5.

131

Там же. Л. 6.

132

Там же. Л. 7–8.

133

Там же. Л. 10.

134

Там же. Л. 11.

135

Немзер А. Дневник читателя: Русская литература в 2003 году. М.: Время, 2004. С. 113.

136

Виленкин В. Письмо в редакцию // Вопросы литературы. 1983. № 9. С. 189.

137

Цит. по: Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940‐е годы: Документальное исследование. В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012. Т. 1. С. 171.

138

НИОР РГБ. Ф. 939. К. 39. Ед. хр. 9. Л. 1.

139

Петелин В. В. Мой XX век… С. 412, 414.

140

Там же. С. 414.

141

Там же. С. 415.

142

Петелин В. В. Мой XX век… С. 418–420.

143

Там же. С. 422. Полужирным выделено в оригинале.

144

НИОР РГБ. Ф. 939. К. 55. Ед. хр. 12. Л. 1–28.

145

Там же. Л. 3.

146

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-8132. Оп. 1. Д. 104. Л. 90–91.

147

РГАНИ. Ф. 100. Оп. 2. Д. 900. Л. 19–21.

148

Речь идет о знаменитой статье А. Н. Яковлева «Против антиисторизма» («Литературная газета», 15 ноября 1972 г.), в которой он выступил против усиления русского национализма в литературе и литературной критике. После этой публикации его сняли с должности в аппарате ЦК КПСС.

149

РГАНИ. Ф. 100. Оп. 2. Д. 900. Л. 28–29.

150

РГАНИ. Ф. 100. Оп. 2. Д. 900. Л. 33.

151

Из аннотации к кн.: Байгушев А. Евреи при Брежневе. [М.,] Алисториус, 2010. С. 2.

152

Из аннотации к кн.: Байгушев А. Русский орден внутри КПСС. Помощник М. А. Суслова вспоминает… М.: Алгоритм, Эксмо, 2006. С. 4.

153

Петелин В. В. Мой XX век… С. 425.

154

Мера ответственности / Читая журналы // Литературная газета. 1983. № 32, 10 августа. С. 2 (подпись: Литератор).

155

Кондратович А. Будем требовательны // Московский литератор. 1983. № 29, 5 августа 1983. С. 3.

156

Литератор. Стратегия номера // Литературная газета. 1983. № 41, 12 октября. С. 2.

157

Чаковская А. Э. Либеральные тенденции в печати в эпоху застоя 1980–1985 гг. (на материалах «Литературной газеты»): Дисс. … канд. филол. наук / МГУ им. М. В. Ломоносова. Факультет журналистики. М., 2008. С. 27.

158

Там же. С. 39.

159

Там же. С. 19.

160

Резник С. Е. Сквозь чад и фимиам: Историко-документальная проза разных лет: События, портреты, полемика. М.: Academia, 2010. С. 197.

161

РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 6. Д. 62. Л. 44.

162

Сырокомский В. Загадка патриарха: Воспоминания старого газетчика // Знамя. 2001. № 4. С. 171.

163

РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 4. Д. 170. Л. 12.

164

Там же. Д. 172. Л. 24.

165

Волин П. Человек-антилегенда и другие: Документальная проза. Израиль [Holon, «Moria» Publishers], 1999. С. 115.

166

Латынина А. Как дышалось в «Литгазете»? // Новый мир. 2008. № 4. С. 164.

167

Там же. С. 167.

168

РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 6. Д. 54. Л. 8.

169

Там же. Д. 71. Л. 4 (Указ ПВС СССР от 4 июня 1986).

170

Там же. Д. 53. Л. 5.

171

Там же. Д. 54. Л. 9–10.

172

Латынина А. Исторические фантазии?! О романе Булата Окуджавы «Свидание с Бонапартом» и не только о нем / Критик – читатель: Мнения и сомнения // Литературная газета. 1984. № 1, 4 января. С. 4.

173

Цит. по: Чаковская А. Э. Либеральные тенденции в печати в эпоху застоя 1980–1985 гг. С. 27. (Из интервью автора с А. Н. Латыниной 11 февраля 2008.)

174

Латынина А. О тамбовской сирени в Калифорнии, венских стульях в России, а также о профессионализме в литературе / Читатель – критик: мнения и сомнения // Литературная газета. 1984. № 5, 1 февраля. С. 3.

175

Латынина А. О тамбовской сирени в Калифорнии… С. 3.

176

Баранов В. И. Фактам вопреки / Критика критики // Литературная газета. 1983. № 52, 28 декабря. С. 5.

177

В 1986 году В. Баранов пропесочит Петелина в «Правде», обвинив в «отступлении от принципа исторической достоверности» в биографии А. Н. Толстого (Баранов В. Черный хлеб вымысла: Заметки литературоведа // Правда. 1986. № 354, 20 декабря. С. 3).

178

Латынина А. О тамбовской сирени в Калифорнии… С. 3.

179

Алтухов В. Л., Блауберг И. И., Зимин А. И., Керимов В. И. Обзор писем читателей // Вопросы философии. 1984. № 12. С. 134–135.

180

См.: Кречетов В. Это имя твое: Литературно-критические статьи // Библиотека журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», № 29 (80). М.: Молодая гвардия, 1983.

181

Щеглова Е. Добрые зайчики и «злые» писатели // Литературная газета. 1984. № 6, 8 февраля. С. 3.

182

Петелин В. В. Мой XX век… С. 433. Копия в архиве В. Петелина – НИОР РГБ. Ф. 939. К. 55. Ед. хр. 12. Л. 29–33. Оригинал – РГАНИ. Ф. 5. Оп. 90. Д. 208. Л. 25–29.

183

Петелин В. В. Мой XX век… С. 434.

184

Там же. С. 435.

185

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 90. Д. 208. Л. 30–44.

186

Там же. Л. 55.

187

Петелин В. В. Мой XX век… С. 436.

188

Там же. С. 434–435.

189

Петелин В. В. Мой XX век… С. 432.

190

Тень на закате: Беседа за рабочим столом [с писателем Т. Толстой] / Беседу вела С. [Б. Д.] Тарощина // Литературная газета. 1986. № 30, 23 июля. С. 7.

191

Восьмой съезд писателей СССР: Стенографический отчет. М.: Советский писатель, 1988. С. 378.

192

Петелин В. В. Мой XX век… С. 437. (Машинопись письма в архиве Петелина – НИОР РГБ. Ф. 939. К. 56. Ед. хр. 33. Л. 1–5.)

193

Петелин В. Мозаика фактов и дух истории // Литературная газета. 1987. № 24, 10 июня. С. 6.

194

Купченко В. [Рец. на кн.:] Петелин В. Жизнь Алексея Толстого: «Красный граф». М.: Центрполиграф, 2001 // Toronto Slavic Quarterly. Toronto, 2004. № 10. URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/10/kupchenko10.shtml.

195

Цит. по: Жукова Н. О… [Автобиографические заметки]. М.: Зебра, 2005. С. 205.

196

Буганов В. И. Отечественная история в серии «Жизнь замечательных людей» // Вопросы истории. 1984. № 1. С. 27.

197

Грани поиска: [Беседа с О. Н. Михайловым по случаю 50-летия] / Вел беседу В. Черкасов // Литературная Россия. 1983. № 27, 1 июля 1983. С. 11.

198

Книги с дарственными надписями в библиотеке Г. М. Маркова: Каталог / Сост. и автор предисл. Н. В. Гончарова. Изд-во Томского гос. университета, 2021. С. 231.

199

Грани поиска: [Беседа с О. Н. Михайловым по случаю 50-летия]. С. 11.

200

Яковлев А. Против антиисторизма // Литературная газета. 1972. № 46, 15 ноября. С. 4–5.

201

См. подробности в ст.: Огрызко В. На чем обломилась карьера будущего прораба перестройки Александра Яковлева // Литературная Россия. 2019. № 11, 22 марта. С. 4–5.

202

Латынина А. Псевдо, или Еще раз о литературщине // Литературная газета. 1983. № 33, 17 августа. С. 4.

203

Цитата из письма А. В. Ратнера Е. И. Меламеду, 8 октября 1983. См.: Конспект времени: Труды и дни Александра Ратнера / Сост. А. И. Рейтблат и А. П. Шикман. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 169.

204

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-8132. Оп. 1. Д. 104. Л. 89.

205

Мальгин А. Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе // Литературная газета. 1983. № 38, 21 сентября. С. 3.

206

Михайлов О. Диктует документ // Литературная газета. 1984. № 3, 18 января. С. 4.

207

Смысл пословицы – в конце фразы, которая в полном виде известна как «Не засть, не просвирнин сын, не сквозишь», то есть «не загораживай, ты не прозрачный».

208

Михайловский-Данилевский А. И. Описание второй войны императора Александра с Наполеоном, в 1806 и 1807 годах. СПб., 1846. С. 206.

209

Там же. С. 211.

210

Смирнов А. Ошибки в диктанте // Литературная газета. 1984. № 3, 18 января. С. 4.

211

Смирнов А. Ошибки в диктанте // Литературная газета. 1984. № 3, 18 января. С. 4.

212

Брагин М. Документ действительно диктует // Литературная газета. 1984. № 8, 22 февраля. С. 6.

213

Дьякова Е. Новый жанр? // Литературная газета. 1983. № 21, 25 мая. С. 5.

214

«Новый жанр?» / Резонанс // Литературная газета. 1983. № 27, 6 июля. С. 4 (подп.: Отдел литературоведения ЛГ).

215

Селезнев В. Магия летучих ошибок // Литературная Россия. М., 1983. № 42, 14 октября. С. 20.

216

Селезнев В. Не слишком ли много чудес? // Литературная газета. 1982. № 19, 12 мая. С. 4.

217

Селезнев В. [Рец. на кн.:] Шахов Г. А. Игорь Ильинский… 1982 // Новый мир. М., 1984. № 2. С. 268–269 (269).

218

Селезнев В. Можно только сожалеть // Литературная Россия. М., 1984. № 11, 9 марта. С. 17.

219

Петелин В. История русской литературы XX века: В 2 т. М.: Центрполиграф, 2013. Т. 2: 1953–1993 годы. С. 309.

220

Рынкевич В. [Рец. на кн.:] В. Чалмаев. Серафимович. Неверов. Серия «Жизнь замечательных людей». М.: Молодая гвардия, 1982 // Молодая гвардия. 1983. № 8. С. 283.

221

Гуральник У. Классика наша, советская // Новый мир. 1983. № 6. С. 235.

222

Ханбеков Л. Строки взаймы взял автор у героя своей книги // Комсомольская правда. 1984. № 16, 19 января. С. 4.

223

Зернин Н. В. Юридические факты в советском авторском праве: Дисс. … канд. юрид. наук / Свердловский юридический институт им. Р. А. Руденко. Свердловск, 1984. С. 163.

224

Ванюков А. [Рец. на кн.:] В. А. Чалмаев. Серафимович. Неверов. М.: Молодая гвардия, 1982 // Волга. 1984. № 3. С. 154.

225

Иванова Нат. Бумага стерпит?.. // Литературная газета. 1984. № 8, 22 февраля. С. 6.

226

Куприяновский П. Ошибки, ошибки // Литературная газета. 1984. № 8, 22 февраля. С. 6.

227

Постановление ЦК КПСС о мерах по улучшению подготовки и переподготовки журналистских кадров, 20 января 1975 г. (См.: Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1990): В 16 т. Изд. 9‐е, доп. и испр. М., 1986. Т. 12: 1971–1975. С. 490.)

228

Эта характеристика впервые появилась в тексте самого А. Мальгина как выданная ему секретарем Союза писателей СССР В. Карповым: «товарищ Владимир Карпов как раз рассказывает попутно мою биографию, заявив попутно, что считает меня критиком божьей милостью» (цит. по: «Что же происходит там внутри?»: [Публ. «Письма другу-литератору» А. Мальгина] // Московский литератор. М., 1989. № 30/31, 15 сентября. С. 6). Впоследствии эта метафора была использована для названия главы о критике его университетским преподавателем: Вачнадзе Г. Н. Секреты прессы при Горбачеве и Ельцине. М.: Книга и бизнес, 1992. С. 154.

229

Вачнадзе Г. Н. Секреты прессы при Горбачеве и Ельцине. С. 154.

230

Рогозин Д. О. Ястребы мира: Дневник русского посла. М.: Альпина нон-фикшн, 2010. С. 33.

231

Об этом вспоминает сам А. Мальгин в некрологе А. Я. Аскольдова (URL: https://avmalgin.livejournal.com/7693720.html).

232

Цит. по: Вачнадзе Г. Н. Секреты прессы при Горбачеве и Ельцине. С. 140–141.

233

Требование времени: Творческий отчет журнала «Юность» / В секретариате правления СП СССР // Литературная газета. 1983. № 20, 18 мая. С. 2.

234

Мальгин А. «Не спеши грустить струной…» / Критика критики // Литературная газета. 1982. № 29, 21 июля. С. 4.

235

Мальгин А. Традиция – это магнит…: Классическая традиция и современная поэзия // Литературная Россия. М., 1983. № 35, 26 августа. С. 16; Мальгин А. Увы, не мелочи: [Рец. на кн.:] Михаил Чернышев. «Шаги»… 1980 // Литературная газета. 1985. № 21, 22 мая. С. 5.

236

Мальгин А. «Надо жажду утолить» // Литературная газета. 1982. № 8, 24 февраля. С. 4.

237

Мальгин А. Убежденно и честно. [Рец. на кн.:] Виталий Озеров. Избранные работы в двух томах… 1980 / На соискание Государственной премии СССР // Московский комсомолец. 1981. № 182, 9 августа. С. 2.

238

Кацева Е. Мой личный военный трофей: Повесть о жизни. М.: Радуга, 2002. С. 95.

239

Озеров В. М. Избранные работы: В 2 т. М.: Художественная литература, 1980. Т. 1. С. 623 (аннотация).

240

Мальгин А. От имени очевидца: [Рец. на кн.:] Владимир Огнев. Свидетельства (1982) // Литературная газета. 1983. № 2, 12 января. С. 5.

241

Огрызко В. Раздражитель для номенклатуры / След в жизни: [Некролог В. Огнева] // Литературная Россия. 2017. № 4, 3 февраля. С. 1.

242

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 89. Д. 146. Л. 57–61.

243

Мальгин А. По заказу времени: [Рец. на кн.:] Роберт Рождественский. Это время. Стихи. М.: Советский писатель, 1983 // Литературное обозрение. 1983. № 8. С. 54–56.

244

Марков Г. Вглядываясь в жизнь / Рассказываем о лауреатах Государственных премий СССР // Правда. 1983. № 312, 8 ноября. С. 4.

245

Мальгин А. «В дорогу, как судьба, большую»: [Рец. на кн.:] Анатолий Преловский. Земная тяга. Стихотворения, поэмы. М.: Советский писатель, 1983 // Литературное обозрение. 1984. № 1. С. 59–61.

246

Мальгин А. Вдохновение напрокат? // Литературная газета. 1983. № 30, 27 июля. С. 3.

247

РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 6. Д. 54. Л. 10–11.

248

Эйдельман Я. Путь великого поэта: На пушкинской выставке [в Гос. Историческом музее] // Литературная газета. 1937. № 10, 20 февраля. С. 6.

249

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 40. Д. 1798. Л. 1–11.

250

См.: «Дело» молодых историков (1957–1958 гг.): [Встреча с участниками событий в редакции журнала «Вопросы истории»] // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 106–135.

251

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 40. Д. 1798. Л. 6; также см.: Эйдельман Ю. Равный самому себе // Знание – сила. 1996. № 4. С. 104–107.

252

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 40. Д. 1798. Л. 30–72.

253

Там же. Л. 10–11.

254

Гордин Я. А. В сторону Стикса: Большой некролог. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 93.

255

Порудоминский В. Уроки Эйдельмана // Зарубежные задворки. [Дюссельдорф], 2014. № 12. С. 5.

256

Ю. М. Лотман – Б. А. Успенский: Переписка, 1964–1993 / Сост., подгот. текста и коммент. О. Я. Кельберт и М. В. Трунина / Bibliotheca Lotmaniana. Таллинн: Изд‐во Таллиннского университета, 2016. С. 215 (11 октября 1970).

257

Цит. по: Лотман Ю. М. Воспитание души. СПб.: Искусство–СПБ, 2005. С. 78–79.

258

Ляско К. И. Звезда Натана Эйдельмана: [Рец. на кн.:] Натан Яковлевич Эйдельман: Библиогр. материалы… 1991 // Библиография. 1993. № 2 (258). С. 128.

259

Рецептер В. Смерть Сенеки, или Пушкинский центр. Роман [Начало] // Знамя. М., 2019. № 8. С. 13.

260

Эйдельман Н. Слово о Пушкине: Лекция, прочитанная на Высших курсах режиссеров и сценаристов / Предисл. и публ. И. Я. Боярского // Искусство кино. 1999. № 6. С. 153.

261

«У нас были огромные долги – он содержал две семьи. Я думала, мы так и умрем с долгами», – вспоминала вторая жена писателя (цит. по: Шрайман Т., Островский Г. Натан Эйдельман: [Интервью с Юлией Мадорой (Эйдельман)] // Окна: еженедельное приложение к газете «Вести». [Тель-Авив], 1992. 31 декабря. С. 20.)

262

Реферат доклада на А. А. Ильина-Томича «Биобиблиография Н. Я. Эйдельмана как историко-культурная проблема» на Первых Эйдельмановских чтениях (18 апреля 1991 года) в кн.: Мильчина В. Хроники постсоветской гуманитарной науки: Банные, Лотмановские, Гаспаровские и другие чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 20.

263

Третьи Эйдельмановские чтения (20 апреля 1993 года) // Мильчина В. Хроники постсоветской гуманитарной науки… С. 29.

264

Немзер А. Замечательное десятилетие русской литературы. М.: Захаров, 2003. С. 61.

265

Чайковская О. Соперница времени / Литературная критика // Новый мир. 1983. № 8. С. 215.

266

Гордин Я. Занятия историей как оппозиционный акт / Итоги советской культуры // Знамя. 2001. № 4. С. 182.

267

Гордин Я. Занятия историей как оппозиционный акт. С. 181–182.

268

Буганов В. И. Отечественная история в серии «Жизнь замечательных людей» // Вопросы истории. 1984. № 1. С. 28.

269

Чайковская О. Соперница времени. С. 227.

270

Гордин Я. Занятия историей как оппозиционный акт. С. 181.

271

Эрлих С. Е. Декабристы в исторической памяти, 2000–2014 гг.: Дисс. … д-ра ист. наук / СПб Институт истории РАН. СПб., 2015. С. 85, 391, 89.

272

Бровман Г. Люди революции: мысль и действие: [О серии «Пламенные революционеры»] // Знамя. 1981. № 8. С. 239.

273

Самойлов Д. С. Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002. Т. 2. С. 179 (21 сентября 1982).

274

Гордин Я. Книга судеб, или История с человеческим лицом // Эйдельман Н. Я. «Сказать всё…»: избранные статьи по русской истории, культуре и литературе XVIII–XIX веков / Сост. Ю. Мадоры; предисл. Я. Гордина; отв. ред. Я. Гордин, А. Осповат. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 11.

275

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство–СПБ, 2002. С. 79.

276

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М.: Материк, 2003. С. 267.

277

Там же. С. 272.

278

Немзер А. Почто слеза катится?: Натан Яковлевич Эйдельман, 18 апреля 1930 – 29 ноября 1989 // Немзер А. Памятные даты: от Гаврилы Державина до Юрия Давыдова. М.: Время, 2002. С. 464.

279

Задачник по истории: [Беседа с историком и писателем Н. Я. Эйдельманом] / Беседу вела О. Нильсен // Московский комсомолец. 1982. № 210, 12 сентября. С. 2.

280

Порудоминский В. Век Большого Жанно: Штрихи к портрету // Московский комсомолец. 1983. № 180, 5 августа. С. 4.

281

Чайковская О. Соперница времени. С. 230.

282

Там же. С. 231.

283

Икрамов К. Иван Иванович: [Рец. на кн.:] Эйдельман Н. Большой Жанно. Повесть об Иване Пущине // Литературное обозрение. 1983. № 9. С. 64.

284

Смелков Ю. «Мой первый друг…» [Рец. на кн.:] Эйдельман Н. Большой Жанно. Повесть об Иване Пущине // В мире книг. 1983. № 6. С. 76.

285

Латынина А. Как дышалось в «Литгазете»? С. 161.

286

Мальгин А. Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе. С. 3. (Текст, выделенный в статье полужирным, мы даем курсивом.)

287

Речь идет об уже упоминавшейся нами статье: Кардин В. Границы безграничности: Полемические заметки. Документальная проза: может ли вымысел заменить факт? // Литературная газета. 1982. № 36, 8 сентября. С. 5.

288

Не вполне понятно также, почему наибольший акцент был сделан Мальгиным на одном из героев повести – Я. Д. Казимирском, «жандарме в прошлом и настоящем», а точнее – на вольном обращении его, генерал-майора III Отделения, начальника Сибирского жандармского округа, с секретными документами – текстами доносов на декабристов. Тонкий момент нераскрытия агентуры был всегда актуален лишь для самой агентуры и ее начальства, тогда как для широкой читательской публики вряд ли представлял интерес.

289

Чаковская А. Э. Либеральные тенденции в печати в эпоху застоя 1980–1985 гг. С. 157.

290

Письмо А. В. Ратнера Е. И. Меламеду, 8 октября 1983. Цит. по: Труды и дни Александра Ратнера / Сост. А. И. Рейтблат и А. П. Шикман. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 169.

291

Семанов С. Н. Председатель КГБ Юрий Андропов. М.: Алгоритм, 2008. С. 166.

292

Сырокомский В. Загадка патриарха: Воспоминания старого газетчика // Знамя. 2001. № 4. С. 162.

293

Чаковская А. Э. Либеральные тенденции в печати в эпоху застоя 1980–1985 гг. С. 148–149.

294

Эйдельман Ю. М. Век иной и жизнь другая. СПб.: Союз писателей Санкт-Петербурга; журнал «Звезда», 2013. С. 338.

295

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 286.

296

Там же. С. 288.

297

Седьмой съезд писателей СССР, 30 июня – 4 июля 1981: Стенографический отчет. М.: Советский писатель, 1983. С. 140 (заседание комиссии «Развитие многонациональной советской литературы последних лет в освещении литературной критики», выступление В. Д. Оскоцкого).

298

Биккенин Н. Б. Как это было на самом деле: Сцены общественной и частной жизни. М.: Academia, 2003. С. 161.

299

РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 4. Д. 172. Л. 1–102.

300

Там же. Д. 140. Л. 1–71.

301

РГАЛИ. Ф. 2938. Оп. 3. Д. 925. Л. 34–34а–35.

302

Там же. Д. 935. Л. 2–3.

303

Московский литератор. 1983. № 32, 2 сентября. С. 2–3.

304

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 309.

305

См.: Семен Михайлович Майоров [Некролог] // Вопросы истории КПСС. 1970. № 9. С. 158. О роли Майорова как «одного из инициаторов серии» упоминает в 1981 г. зам. гл. редактора Политиздата Г. П. Лобарев (РГАСПИ. Ф. 623. Оп. 1. Д. 762. Л. 6).

306

Шеметов А. Вальдшнепы над тюрьмой: Повесть о Н. Федосееве. М.: [Политиздат], [1968]. С. 2.

307

Jones P. The Fire Burns On?: The «Fiery Revolutionaries» Biographical Series and the Rethinking of Propaganda in the Brezhnev Era // Slavic Review. Oxford, 2015. Vol. 74, No 1 (Spring 2015). P. 32–56.

308

Жукова В. А., Литовская М. А. Серия «Пламенные революционеры»: Исторический роман как воспитатель свободомыслия // Филология и культура. 2012. № 4 (30). С. 97–103; Денисенко В. А. Формы проявления разномыслия в русской прозе 1970‐х годов: Дисс. … канд. филол. наук / Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б. Н. Ельцина. Екатеринбург, 2016. С. 91–119 и др.

309

См.: Новохатко В. Белые вороны Политиздата (записки завреда) // Знамя. 2013. № 5. С. 97–115. (Более ранняя, краткая версия: Новохатко В. «Так за царя, за Родину святую» // Вопросы литературы. 2004. № 2. С. 331–345.)

310

Эйдельман Ю. М. Век иной и жизнь другая. С. 336.

311

РГАСПИ. Ф. 623. Оп. 1. Д. 762. Л. 22.

312

Красочно об этом вспоминает автор книги о Дж. Лилберне Игорь Ефимов: Ефимов И. М. Связь времен. Записки благодарного. В Старом Свете. М.: Захаров, 2011. С. 392–405.

313

Новохатко В. Белые вороны Политиздата (записки завреда). С. 97.

314

Там же. С. 98.

315

Трифонов Ю. Нетерпение: Повесть об Андрее Желябове / «Пламенные революционеры». М.: Политиздат, 1973. С. 3.

316

Сухих И. Ответственность перед темой: Книги о революционных демократах в серии «Пламенные революционеры» // Звезда. 1987. № 11. С. 199.

317

Лотман Ю. Биография – живое лицо // Новый мир. 1985. № 2. С. 228.

318

Там же. С. 229.

319

Гинзбург Л. Я. О документальной литературе и принципах построения характера // Вопросы литературы. 1970. № 7. С. 91; впоследствии это сочинение было включено в книгу «О психологической прозе» (1‐е изд. – 1971), см.: Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. М., 1999. С. 8.

320

Янская И., Кардин В. Пределы достоверности: Очерки документальной литературы. М.: Советский писатель, 1981. С. 5.

321

Галушкин А. Пределы документалистики: [Рец. на кн.:] Янская И., Кардин В. Пределы достоверности: Очерки документальной литературы. М.: Советский писатель, 1981 // Вопросы литературы. 1982. № 7. С. 222.

322

Кардин В. Границы безграничности… С. 5.

323

Местергази Е. Г. Художественная литература и реальность (документальное начало в отечественной литературе XX века): Автореф. дисс. … д-ра филол. наук. М., 2008. С. 16.

324

Jones P. The Fire Burns On?.. P. 45, ref. 56.

325

Jones P. The Fire Burns On?.. P. 46, ref. 64.

326

Ibid. P. 51.

327

Хотимский Б. Злободневно о былом: [О серии «Пламенные революционеры»] // Юность. 1972. № 11. С. 65.

328

Бровман Г. Люди революции: мысль и действие: [О серии «Пламенные революционеры»] // Знамя. 1981. № 8. С. 239.

329

Кобрин В. Кому ты опасен, историк? М.: Московский рабочий, 1992. С. 192–193.

330

Кардин В. Границы безграничности… С. 5.

331

Лотман Ю. Биография – живое лицо. С. 232.

332

Новохатко В. Белые вороны Политиздата (записки завреда). С. 112.

333

Эйдельман Ю. М. Век иной и жизнь другая. С. 336–337.

334

Новохатко В. Белые вороны Политиздата (записки завреда). С. 98.

335

Гуреев М. А. Булат Окуджава: Просто знать, и с этим жить. М.: АСТ, 2019. С. 275.

336

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 234.

337

Эйдельман Ю. М. Век иной и жизнь другая. С. 338–339.

338

Награда родины // Правда. 1984. № 48, 17 февраля. С. 2.

339

«Твоя мысль – очень верная»: Переписка А. Мальгина и С. Есина / Публ. В. Бондаренко // День литературы: газета русских писателей. 2003. № 4 (80), апрель. С. 4.

340

Борин А. Три судьбы // Лехаим. 2003, № 10 (138), октябрь. С. 63–64. Позднее напечатано в немного отредактированном виде в кн.: Борин А. Б. Проскочившее поколение: Мои воспоминания. М.: Аграф, 2006. С. 25–27.

341

Мальгин А. Снова о случае с Эйдельманом. 13 июня 2005 [Электронный ресурс]. URL: https://avmalgin.livejournal.com/1079376.html.

342

Огрызко В. В. Кто сегодня делает литературу в России. М.: Литературная Россия, 2006. Вып. 1: Современные русские писатели. С. 144.

343

Прилепин З. Книгочет: пособие по новейшей литературе с лирическими и саркастическими отступлениями. М.: Астрель, 2012. С. 154–159.

344

Есин С. Н. Твербуль, или Логово вымысла: роман места; Дневник ректора: 2005 год. М.: Дрофа, 2009. С. 243.

345

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 298 (примеч. Ю. Эйдельман).

346

Письма Н. М. Карамзина И. И. Дмитриеву / Издали Я. Грот и П. Пекарский. СПб., в тип. Императорской Академии наук, 1866. С. 276–277.

347

Подготовительные варианты сохранились в бумагах Н. Я. Эйдельмана – в архиве Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (Die Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen).

348

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Л. 1–6. Ксерокопия с пометами И. С. Зильберштейна.

349

Эйдельман Н. Подмена жанра… / Полемика // Литературная газета. 1984. № 2, 11 января. С. 4.

350

Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. Красноярск: Красноярское книжное издательство, 1981 (на с. 4 указано: «Текст печатается по изданию: Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М.: Советская Россия, 1979»).

351

Красухин Г. Г. Путеводитель по судьбе: От Малого до Большого Гнездниковского переулка. М.: Языки славянской культуры, 2009. С. 159–160, 161.

352

Относительно связи Ю. П. Изюмова, не особенно стеснявшегося проводить время на людях отнюдь не с законной супругой, в начале 1980‐х особенно заботливые граждане извещали ЦК КПСС (это явствует из подборки анонимок, отложившихся в РГАНИ. Ф. 100. Оп. 6. Д. 786).

353

Красухин Г. Г. Тем более что жизнь короткая такая… М.: Языки славянской культуры, 2016. С. 81.

354

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Л. 1–3, машинопись, подпись – автограф (ксерокопия).

355

Янская И., Кардин В. Пределы достоверности: Очерки документальной литературы. [2‐е изд., доп.] М.: Советский писатель, 1986. С. 79–80.

356

Там же. С. 80.

357

Дополнение к опыту областного словаря / Издание Второго отделения Императорской Академии наук. СПб., 1858. С. 214.

358

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка / 3‐е испр. и значит. доп. изд. под ред. проф. И. А. Бодуэна де Куртенэ: В 4 т. СПб., М.: Т-во М. О. Вольф, 1909. Т. IV. Стб. 213.

359

Огрызко В. В. Из поколения шестидесятников: материалы к словарю русских писателей XX в. М.: Литературная Россия, 2004. С. 276.

360

Огрызко В. В. Против течения: статьи и заметки о современной литературе. М.: Литературная Россия, 2010. С. 539.

361

Самойлов Д. С., Чуковская Л. К. Переписка: 1971–1990 / Коммент. и подготовка текста Г. И. Медведевой-Самойловой, Е. Ц. Чуковской и Ж. О. Хавкиной. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 49.

362

Там же. С. 90, 92.

363

Там же. С. 142, 145, 146–147.

364

Там же. С. 148, 150.

365

Там же. С. 158, 159, 160.

366

Самойлов Д. С., Чуковская Л. К. Переписка… С. 168, 170.

367

Там же. С. 178.

368

Там же. С. 202.

369

Самойлов Д. С. Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002. Т. 2. С. 276 (1 декабря 1989).

370

О сложностях, возникших между Грабарем и Зильберштейном при работе над этим изданием, упоминается в подробной статье Н. А. Панькова (Паньков Н. А. «Рабле есть Рабле…»: Материалы ВАКовского дела М. М. Бахтина // Диалог. Карнавал. Хронотоп: Ежеквартальный журнал исследователей, последователей и оппонентов М. М. Бахтина. Витебск; М., 1999. № 2. С. 117–119). Следствием конфликта стал не только отход Грабаря от готовящегося издания в процессе производства: несмотря на свою фамилию на титульном листе обоих томов, он включил в свою библиографию только первый том, – но и полное прекращение «Художественного наследства» как сериального издания. Третий том, который был посвящен П. А. Федотову, активно готовился, и даже в 1950 году Зильберштейн еще делал попытки продвинуть издание, но, конечно, без всякого успеха: ведущей организацией серии был Институт истории искусств АН СССР во главе с Грабарем, не желавшим даже слышать о Зильберштейне. В статье, посвященной этому замыслу, сказано: «Сегодня трудно достоверно указать причины, сыгравшие роковую роль в судьбе этого тома…», а неучастие в томе И. Э. Грабаря лишь констатируется (Латыпова Т. Л. К истории федотовского тома из неосуществленной серии «Художественное наследство» // И. С. Зильберштейн. Штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения: [Сб. статей]. М.: Наука, 2006. С. 155, 161).

371

Александр Галушкин: «Такая академическая шарашка…» / Интервью с Глебом Моревым, 23 марта 2011 [Электронный ресурс]. URL: http://os.colta.ru/literature/projects/76/details/21308/.

372

Устное сообщение М. В. Бокариус.

373

Масштабы и действенность критической мысли // Московский литератор. 1983. № 47/48, 2 декабря. С. 6.

374

Премии ЛГ // Литературная газета. 1973. № 2, 10 января. С. 3.

375

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Машинопись, подпись – автограф.

376

Зильберштейн И. Подмена сути! / Полемика // Литературная газета. 1984. № 2, 11 января. С. 4.

377

См.: Лопатин В. С. Письма, без которых история становится мифом // Екатерина II и Г. А. Потемкин. Личная переписка, 1769–1791 / Издание подготовил В. С. Лопатин. М.: Наука, 1997. С. 487–488.

378

См.: Эйдельман Н. Я. [Предисл. к публ.:] Письма Екатерины II Г. А. Потемкину // Вопросы истории. 1989. № 7. С. 111–117.

379

Костин А. А. Изучение русской литературы XVIII века в 1930‐е годы: (Переписка «Литературного наследства» с Г. А. Гуковским и другими авторами) // Русская литература. 2009. № 2. С. 100–101.

380

Шумихин С. В. В. Д. Бонч-Бруевич и И. С. Зильберштейн у истоков советского музейно-архивно-публикаторского дела // И. С. Зильберштейн: Штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения. М.: Наука, 2006. С. 86); здесь же изложены некоторые подробности интересующей нас истории.

381

ГА РФ. Ф. Р-5325. Оп. 1. Д. 1219. Л. 2. Примечательно, что публикаторы этой записки (В. С. Лопатин в 1997‐м, а затем С. В. Шумихин в 2006‐м) не называют имени Е. А. Адамова: В. С. Лопатин обозначил записку как «донос, поступивший в 1937 г.», не упомянув имени автора (Лопатин В. С. Письма, без которых история… С. 487); С. В. Шумихин, ссылаясь на публикацию В. С. Лопатина, указывает, что «имя доносчика не разглашается. Аноним сообщал…» (Шумихин С. В. В. Д. Бонч-Бруевич… С. 84). Однако перед нами именно служебная записка, тогда как факт передачи Г. А. Гуковским подобных сведений высокопоставленному сотруднику наркомата иностранных дел Е. А. Адамову в 1937 году «в разговоре совершенно частного характера» кажется по меньшей мере неосмотрительным; при этом очевидно, что составитель тома был явно раздосадован как действиями редакции «Литературного наследства», которая отступилась от публикации, так и передачей гранок готовой работы иностранному журналисту, который воспользовался трудами Я. Л. Барскова.

382

ГА РФ. Ф. Р-5325. Оп. 1. Д. 1219. Л. 3.

383

Там же. Л. 5 об.

384

Константин Маркович Азадовский: Библиографический указатель. К 60-летию со дня рождения / Сост. А. Я. Лапидус. СПб.: Гиперион, 2001. С. 34–35, № 86.

385

Сергей Дягилев и русское искусство: Статьи, открытые письма, интервью. Переписка. Современники о Дягилеве: В 2 т. / Составители, авторы вступительной статьи и комментариев И. С. Зильберштейн, В. А. Самков. М.: Изобразительное искусство, 1982.

386

Подробнее см.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 3: Дело Константина Азадовского. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 291–294.

387

Нечкина М. Книга-открытие: [Рец. на кн.:] Зильберштейн И. С. Художник-декабрист Николай Бестужев / На соискание Государственных премий СССР // Литературная газета. 1979. № 36, 5 сентября. С. 4.

388

Азадовский К. М. «Милый, дорогой друг…»: М. К. Азадовский и И. С. Зильберштейн // И. С. Зильберштейн. Штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения: [Сб. статей]. М.: Наука, 2006. С. 120–136.

389

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран).

390

См.: Зильберштейн И. С. Художник-декабрист Николай Бестужев. Изд. 2‐е, доп. М.: Изобразительное искусство, 1977. С. 27–28; Зильберштейн И. С. Художник-декабрист Николай Бестужев. Изд. 3‐е, доп. М.: Изобразительное искусство, 1988. С. 27–28. Дело, впрочем, обстояло на самом деле еще печальней; ср. воспоминания вдовы ученого: «Когда И. С. Зильберштейн писал очень большую работу о Николае Бестужеве как художнике, он сказал: „Марк Константинович, Вы будете первым рецензентом и читателем“. И вот он ждал эту работу и волновался. Боже мой, как волновался, что он не успеет ее увидеть… Между 10 и 15 ноября <1954-го> пришла наконец эта рукопись. С какой жадностью он набросился на нее! Он не выпускал ее из рук и все те небольшие промежутки сознания, которые дарила ему еще жизнь, тратил на нее. Поля испещрял пометками и замечаниями. <…> И затем он продиктовал письмо, свое последнее письмо Зильберштейну. В нем он давал очень высокую оценку всей работы в целом, советовал сделать из нее докторскую диссертацию, рекомендовал будущих оппонентов для защиты. И там есть такая фраза: „Кем заменить Азадовского, не знаю“» (цит. по: Азадовская Л. В. Сердце не знало покоя: Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост., предисл., примеч. И. З. Яреневского. Иркутск: Изд-во Иркутского университета, 1996. С. 21). Умер М. К. Азадовский 24 ноября.

391

См.: Воспоминания Бестужевых / Редакция, статья и комментарии М. К. Азадовского / «Литературные памятники». М.; Л., Изд-во АН СССР, 1951. С. 623–627, 766–767.

392

Биографические сведения, а также верное написание фамилии (поскольку практически везде мы встречаем написание «Штейншнейдер») см. в ее анкете (ОР РНБ. Ф. 1434. Д. 71. Л. 1).

393

См. о ней: Грабарь И. Письма, 1941–1960. М.: Наука, 1983. С. 86, 251 («Штейншнейдер», но в именном указателе «Штейншнайдер»).

394

Зильберштейн И. С. Художник-декабрист Николай Бестужев. Изд. 2‐е, доп. М.: Изобразительное искусство, 1977. С. 28.

395

Цит. по: История медицинского института ПетрГУ: 01.01.2017 – 01.01.2018. Люди. События. Факты [Электронный ресурс]. Петрозаводск, 2019. С. 54. URL: https://petrsu.ru/files/user/fdbd9903df09bb6f04f397450a13732b/istoria_med_instituta_17-18.pdf.

396

Письмо Ю. М. Лотмана Ф. С. Сонкиной, 16 ноября 1984, см.: Лотман Ю. М. Письма, 1940–1993 / Сост., подгот. текста, вступит. статья и коммент. Б. Ф. Егорова. М.: Языки русской культуры, 1997. С. 387.

397

Хапонен Е. От составителей / Беседы о русской культуре. (Телевизионные лекции) // Лотман Ю. М. Воспитание души… СПб.: Искусство–СПБ, 2005. С. 348–349.

398

Эйдельман Н. Я. «Сказать всё…»: Избранные статьи по русской истории, культуре и литературе XVIII–XIX веков / Сост. Ю. Мадоры. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

399

Эйдельман Н. Слово о Пушкине: Лекция, прочитанная на Высших курсах режиссеров и сценаристов / Предисл. и публ. И. Я. Боярского // Искусство кино. 1999. № 6. С. 153–168.

400

Писатели Москвы: Биобиблиографический справочник / Сост. Е. П. Ионов, С. П. Колов. М.: Московский рабочий, 1987. С. 171. Видимо, для исследователей нашего времени такая дата кажется невозможно поздней, почему Т. М. Горяева в своей публикации указывает, что Зильберштейн – «Член Союза писателей СССР (1936 г.). (БРЭ. М., 2008. Т. 8. С. 476).» (См.: «…ЦГАЛИ – это дитя века!»: Документы И. С. Зильберштейна о научном подходе к формированию деятельности архива (1972, 1974 гг.) / Вступит ст., подгот. текста к публ. и коммент. Т. М. Горяевой // Отечественные архивы. 2016. № 2. С. 80). Но если мы обратимся к Большой российской энциклопедии, на которую сделана ссылка, хотя бы и с неверным указанием номера тома, то в статье о Зильберштейне, крайне неполной в принципе, вообще не найдем упоминания о его членстве в СП СССР (ср.: Зильберштейн Илья Самойлович // Большая российская энциклопедия. М.: Научное изд-во «Большая российская энциклопедия», 2008. Т. 10. С. 476). Также см. с. 270 настоящего издания.

401

Первый орден – «Трудового Красного Знамени» – он получил в 1975 году по случаю 250-летия АН СССР.

402

Хазанов Б. [наст. имя Файбусович Г. М.] Всем сестрам по серьгам // Страна и мир. Мюнхен, 1984. № 11. С. 89.

403

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Предложение этой книги Н. Н. Евреинову, 12 марта 1924.

404

Предисловие к публикации Зильберштейна в журнале «Красное студенчество», цит. по: Штейн М. Г. Дворянские роды Ульяновых и Лениных в истории России: Дисс. … д-ра ист. наук / СПбГУ. СПб., 2008. С. 23.

405

Зильберштейн И. С. Из бумаг Пушкина: (Новые материалы). М.: Огонек, 1926.

406

Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина / Издание подготовили К. П. Богаевская и С. И. Панов. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 239–240 (курсив – в оригинале письма). Некоторые подробности см.: Б. В. Томашевский в журнале «Гермес» (1923): публикация пушкинских черновиков из «Майковского собрания» / Публ. Г. Левинтона, Н. Охотина // Пушкинские чтения в Тарту, [вып.] 5: Пушкинская эпоха и русский литературный канон: К 85-летию Ларисы Ильиничны Вольперт. Тарту: Tartu University Press, 2011. Ч. 2. С. 542, примеч. 1.

407

РГАЛИ. Ф. 1386. Оп. 1. Д. 84. Л. 7. Автограф (приводится по ксерокопии – РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран)).

408

Зильберштейн И. С. Письмо в редакцию // Печать и революция. 1926. Кн. 4, июнь. С. 232.

409

Томашевский Б. В. Издания стихотворных текстов // Литературное наследство, [Т.] 16/18: [А. С. Пушкин]. М.: Журнально-газетное объединение, 1934. С. 1101.

410

Оксман Ю. Г. Николай Осипович Лернер / Вступ. ст. и публ. С. И. Панова // Пушкин и его современники: Сб. научных трудов. СПб.: Нестор-История, 2005. Вып. 4 (43). С. 210.

411

Лернер Н. О. Халтура со взломом // Литературно-художественный сборник «Красной панорамы». Л.: Красная газета, 1929. Июнь. С. 31–33.

412

Суть истории состояла в том, что в начале 1928 года И. С. Зильберштейн и Э. Ф. Голлербах предложили издательству Academia начать серию «Памятники быта русских художников» и обязались подготовить для нее воспоминания художника П. П. Соколова; работа была начата, но из‐за того, что издательство не принимало рукопись в работу, Зильберштейн 5 июля 1928 года заключил единолично договор с издательством «Федерация», а Голлербаху ничего не сказал вовсе, после чего и последний стал готовить самостоятельное издание, рукопись которого 9 октября передал для издания Комитету популяризации художественных изданий, а в конце декабря подал жалобу в конфликтную комиссию ВСП; в результате поведение Зильберштейна было осуждено, но без запрещения ему самостоятельно издать работу (см.: Рукописное наследие Евгения Ивановича Замятина. Ч. 1 / Сост. Л. И. Бучина, М. Ю. Любимова; коммент. М. Ю. Любимовой // Рукописные памятники: Публикации и исследования. Вып. 3. СПб.: Изд‐во Российской национальной библиотеки, 1997. С. 429–430, примеч. 2). Впоследствии было осуществлено только издание, подготовленное Голлербахом (1930).

413

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Л. 1–23. Машинопись.

414

Там же. Л. 5.

415

Лаконичную историографию сюжета см.: Прохоров Е. И. Почему промолчали лермонтоведы? // Вопросы литературы. 1964. № 7. С. 236–237.

416

Прохоров Е. И. Почему промолчали лермонтоведы? С. 237.

417

См.: Богомолов Н. А. Как поссорились Николай Осипович с Борисом Львовичем: Документальная хроника // Новый мир. 2017. № 3. С. 169–188.

418

Подробнее об этом сочинении см.: Зеленкова Е. В. Об одной литературной мистификации: С. Бобров – автор окончания пушкинской «Юдифи» // Русская филология, 24: Сб. научных работ молодых филологов / Тартуский университет. Тарту, 2013. С. 169–176.

419

Зеленкова Е. В. Об одной литературной мистификации… С. 171.

420

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Л. 13.

421

Бунин Ив. У ворот Сиона, над Кедроном… // Наш век. 1918. № 89, 4 мая (21 апреля). С. 3.

422

См. подробнее: Штейн М. Г. Дворянские роды Ульяновых и Лениных в истории России. С. 22–28. Автор называет книгу Зильберштейна сделанной «монтажным методом»: «С помощью ножниц и клея впервые в истории была составлена биография одного из крупнейших политических деятелей…» (с. 23), а также сообщает, что в 1957 году И. Зильберштейн предпринял попытку второго издания книги, но разрешение от ИМЭЛ получено не было. Фантазийную версию о запрещении издания см. в статье: Шарапов Ю. П. Книги имеют свою судьбу: О романе <!> И. С. Зильберштейна «Молодой Ленин в жизни и за работой» // И. С. Зильберштейн. Штрихи к портрету: К 110-летию со дня рождения. М.: Наука, 2006. С. 34–41. Автор указывает три известных уцелевших экземпляра книги 1929 года: б. ИМЭЛ, собр. В. В. Марьяша, б-ка С. Н. Валка.

423

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Л. 14.

424

Там же. Л. 16–17.

425

Лермонтов М. Ю. Сочинения: В 6 т. / ИРЛИ (Пушкинский Дом). М.; Л., Изд-во АН СССР, 1957. Т. 6. С. 668.

426

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Л. 14.

427

Московская Д. С. Из истории академической серии «Литературное наследство»: (К 90-летию издания) // Studia Litterarum. 2021. Т. 6, № 4. С. 451; как комментирует этот документ автор статьи, «оформленные в политической риторике резоны И. Зильберштейна – единственные, которые могли способствовать положительному решению ЦК». Судя по странному обороту «бесконечных и геральдических», имеет место неверное прочтение документа при подготовке к публикации.

428

Волкова Н. Б. «Быть в Пушкинском Доме и работать…»: Студенческие годы И. С. Зильберштейна (по материалам личного архива) // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 2015 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2016. С. 147–149.

429

Модзалевский Б. Л. Из записных книжек 1920–1928 гг. / Публ. Т. И. Краснобородько и Л. К. Хитрово // Пушкинский Дом: Материалы к истории, 1905–2005. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. С. 30.

430

Волкова Н. Б. «Быть в Пушкинском Доме и работать…» С. 153.

431

Там же.

432

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Автограф.

433

Оксман Ю. Г. Николай Осипович Лернер. С. 179, примеч. 41. Нужно сказать, что в 1985 году С. А. Макашин устно упомянул: «Статью эту писал я, но не могу считать себя на все сто процентов ее автором, потому что в редколлегию вступил молодой тогда еще талантливый историк Парадизов» (цит. по: «Литературное наследство» в устных воспоминаниях Сергея Макашина (Часть 1) / Запись, расшифровка и сверка с фонозаписью М. В. Радзишевской, подготовка текста Д. В. Радзишевского, комментарии М. А. Фролова // Культурологический журнал. М., 2015. № 3 (21). С. 4. URL: http://cr-journal.ru/files/file/10_2015_15_38_14_1444750694.pdf). Однако мы склонны полагать, что такое вряд ли возможно в силу положения Макашина в тот момент и скорее объясняется тем, что в последние годы, когда разрыв с Зильберштейном уже произошел, он довольно настойчиво старался утвердить свое участие в издании «Литературного наследства» в качестве одного из ключевых сотрудников именно с самого первого номера.

434

[Зильберштейн И. С.] От редакции // Литературное наследство. [Т.] 1. М.: Журнально-газетное издательство, 1931. С. 4.

435

Оксман Ю. Г. Николай Осипович Лернер. С. 180.

436

См. письмо З. М. Каневского (стр. 362).

437

Архив Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (Die Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen). Автограф.

438

Там же. Машинопись.

439

Эйдельман Н. Письмо в редакцию [по поводу статьи И. С. Зильберштейна «Подмена сути!»] // Литературная газета. 1984. № 5, 1 февраля. С. 3.

440

Комментарий отдела русской литературы ЛГ [к письму Н. Я. Эйдельмана в редакцию газеты от 24 января 1984] // Литературная газета. 1984. № 5, 1 февраля. С. 3.

441

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 302.

442

Эйдельман Н. Долохов – Дорохов / Из архивного небытия // Комсомольская правда. 1974. № 5, 6 января. С. 4.

443

См.: Переписка М. В. Нечкиной с Н. Я. Эйдельманом / Публ., вступит. статья и коммент. А. А. Кононова // «История в человеке» – академик М. В. Нечкина: Документальная монография / Отв. ред. Рудницкая Е. Л., Мироненко С. В. М.: Новый хронограф, 2011. С. 894.

444

Гордин Я. Книга судеб, или История с человеческим лицом. С. 25–26.

445

Хандрос Б. Н. Письма Л. С. Пушкина к М. В. Юзефовичу (1831–1843) // Пушкин. Исследования и материалы. Л.: Наука, 1982. Т. Х. С. 326–327.

446

Хандрос Б. Левушка Пушкин: Киевская находка // Юность. 1979. № 8. С. 79. Незадолго до этой публикации он выступил с сообщением об открытии в одесском Доме ученых (см.: Островская Н. К. Пушкинская комиссия одесского Дома ученых // Временник Пушкинской комиссии, 1977. Л.: Наука, 1980. С. 154).

447

Кравченко С. К. Р. И. Дорохов и Л. С. Пушкин – современники и друзья М. Ю. Лермонтова // Науковий вісник кафедри ЮНЕСКО Київського національного лінгвістичного університету LINGUAPAX – VIII / Мова, освіта, культура: наукові парадигми і сучасний світ / Серія Філологія. Педагогіка. Психологія. Киïв, 2001. Вип. 4. С. 303.

448

ЦГИА Украины. Ф. 873. Оп. 1. Д. 22. Л. 7. (Опубл.: Кравченко С. К. М. Ю. Лермонтов у листах P. I. Дорохова i Л. С. Пушкiна // Радянське лiтературознавство. Киïв, 1971. № 9. С. 83.)

449

См. письмо Г. М. Фридлендера И. С. Зильберштейну от 16 апреля 1968 года с выражением замешательства по поводу отказа сотрудникам группы Полного собрания сочинений Достоевского ИРЛИ в микрофильмировании рукописей Достоевского в указанных хранилищах. (РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Автограф.)

450

Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.; Л.: Наука, 1964. С. 4.

451

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Автограф.

452

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Машинописный отпуск.

453

Слова Н. Я. Эйдельмана в интервью корреспонденту радио «Свобода» Ф. Салказановой, Париж, 1988 (эфир 22/23 июня 1988). Цит. по: Советский историк Н. Я. Эйдельман о перспективах перестройки и о будущем России // Радио Свобода: Материалы исследовательского отдела. РС 63/88, 25 июля 1988. [Ротапринт]. С. 7.

454

Гордин Я. А. В сторону Стикса: Большой некролог. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 89.

455

Ляско К. И. Звезда Натана Эйдельмана: [Рец. на кн.:] Натан Яковлевич Эйдельман: Библиогр. материалы… 1991 // Библиография. 1993. № 2 (258). С. 130.

456

ГА РФ. Ф. 9604. Оп. 2. Д. 4658. Л. 1.

457

Биккенин Н. Б. Как это было на самом деле: Сцены общественной и частной жизни. М.: Academia, 2003. С. 191.

458

Назначения // Журналист. 1973. № 2. С. 79.

459

Житомирская С. В. Конец сюжета: (Вокруг архива М. А. Булгакова) // Новое литературное обозрение. 1999. № 4 (38). С. 220–221.

460

Мильчин А. Э. Человек книги: Записки главного редактора. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 395.

461

Мильчин А. Э. Человек книги: Записки главного редактора. С. 435.

462

Натан Яковлевич Эйдельман: 1930–1989: Библиографические материалы к портрету историка / Сост. А. В. Ратнер. Киров: Городской хозрасчетный центр НТТМ, 1991. С. 4.

463

Мильчин А. Э. Человек книги: Записки главного редактора. С. 407.

464

Натан Яковлевич Эйдельман: 1930–1989… С. 4.

465

ГА РФ. Ф. 9604. Оп. 2. Д. 4541. Л. 8.

466

Там же. Л. 8–9.

467

Там же. Д. 4438. Л. 1.

468

Рецензентами книги выступили квалифицированные историки литературы, сотрудники сектора истории русской литературы XVIII века отдела новой русской литературы Пушкинского Дома, кандидаты филологических наук В. П. Степанов (1935–2012) и Н. Д. Кочеткова (род. 1938); последняя защитила в 1965 году диссертацию «Н. М. Карамзин и русская поэзия конца 80‐х – первой половины 90‐х годов XVIII века».

469

ГА РФ. Ф. 9604. Оп. 2. Д. 4700. Л. 146–148.

С сокращениями опубликовано в книге мемуаров сотрудника Госкомиздата В. Т. Кабанова (род. 1937), который был в 1985 году переведен из главка в издательство «Книга» с целью его «укрепления» на должность зам. главного редактора: Кабанов В. Т. Однажды приснилось: Записки дилетанта. М.: Материк, 2000. С. 350–351; сокращенная версия В. Т. Кабанова перепечатана в кн.: Мильчин А. Э. Человек книги: Записки главного редактора. С. 408–409.

470

ГА РФ. Ф. 9604. Оп. 2. Д. 4438. Л. 143в–143г.

471

Харитонов М. C. Стенография конца века: Из дневниковых записей. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 189.

472

Конспект времени: Труды и дни Александра Ратнера. С. 176.

473

Письмо Ю. М. Лотмана Ф. С. Сонкиной, 16 ноября 1984, см.: Лотман Ю. М. Письма, 1940–1993 / Сост., подгот. текста, вступит. статья и коммент. Б. Ф. Егорова. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 387.

474

Мильчина В. Как кошка смотрела на королей и другие мемуаразмы. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 93–94.

475

Стругацкий Б. Н. Off-line интервью с Б. Стругацким, 8 апреля 2011 [Электронный ресурс]. URL: http://www.rusf.ru/abs/int0151.htm.

476

Здесь Н. Я. Эйдельман, как и многие его современники, называет Ивана Филипповича Сенечкина «Сеничкиным».

477

Архив Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (Die Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen).

478

Эйдельман Ю. М. Век иной и жизнь другая. С. 340.

479

Обращения корреспондентов на литеру «Э» в архивной описи не рассекречены (РГАНИ. Ф. 100. Оп. 2. Д. 1330–1336), однако в ответ на официальный запрос мы получили ответ, что «письмо Н. Я. Эйдельмана, направленное в 1984 году в ЦК КПСС, в Российском государственном архиве новейшей истории отсутствует» (ответ № 6/295/2022 от 24 июня 2022).

480

Цит. по: Городницкий А. М. И жить еще надежде… М.: Вагриус, 2001. С. 577.

481

Городницкий А. М. И жить еще надежде… С. 585.

482

Эйдельман Н. Я. Вместо послесловия [к публ.: Ласкин С. Б. Тайна «красного человека»] // Нева. 1982. № 6. С. 128.

483

Ласкин С. Одиночество контактного человека. Дневники 1953–1998 годов / Составитель, автор пояснительного текста и примечаний А. Ласкин. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 145.

484

Юлия Мадора (Эйдельман) записала в дневнике, что С. А. Рейсер «упрекал Натана за поддержку „глупостей“ Ласкина (эта его теория о заговоре „красных“)» – см.: Эйдельман Ю. М. Век иной и жизнь другая. С. 231.

485

Чайковская О. Соперница времени. С. 227.

486

Голлер Б. А. Лермонтов и Пушкин: Две дуэли. М.: АСТ, 2014. С. 143.

487

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 272.

488

Ласкин С. Одиночество контактного человека. С. 184, примеч. 7.

489

Голлер Б. А. Лермонтов и Пушкин: Две дуэли. С. 142.

490

Абрамович С. Л. Письма П. А. Вяземского о гибели Пушкина // Пушкин: исследования и материалы. Л., 1989. Т. XIII. С. 170–171.

491

Герштейн Э. Водевиль с переодеваниями / Увы, написано пером // Литературная газета. 1982. № 38, 22 сентября. С. 5.

492

На фоне всех ревизий века: Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Эммой Герштейн // Зеркало. Тель-Авив, 1999. № 9/10. С. 3–34.

493

Герштейн Э. Письмо в редакцию «Нового мира» // Новый мир. 2000. № 2. С. 233.

494

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран).

495

Отзвуки этого см.: Крюков А. С., Тархова Н. А. «В Москве не с кем говорить о Лермонтове»: Переписка Э. Г. Герштейн и Б. М. Эйхенбаума // Литературный факт. 2019. № 4 (14). С. 206. Отметим, что указанная публикация эпистолярия отличается удивительной научной беспомощностью, комментарий же формален, порою банален. Скажем, когда упоминается «Валерик», мы узнаём, что «„Валерик“ (Я к вам пишу случайно; право…) – стихотворение Лермонтова, посвященное сражению с горцами на реке Валерик 11 июля 1840 г.» (c. 194). Когда речь идет о газете, в которой появился перевод «Героя нового времени», рассказ о чем Эйхенбаум называет «интересной проблемой», тут комментаторы честны: «Из этого письма неясно, о каком издании идет речь» (с. 215) – и не совсем понятно, в чем тогда вообще роль комментаторов, если они даже не удосужились изучить научные работы тех, чей эпистолярий решили подготовить к печати (речь о публикациях в гамбургской газете Originalien aus dem Gebiete der Wahrheit, Kunst, Laune und Phantasie, что легко уточнить, хотя бы обратившись к изданию «Героя нашего времени» в серии «Литературные памятники», подготовленном Б. Э. Эйхенбаумом и Э. Э. Найдичем (М., 1962. С. 209)).

496

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Машинописный отпуск.

497

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран). Авторизованная машинопись на 7 листах, подпись – автограф (ксерокопия).

498

Лихачев Д. С. Лики слова: Монолог о времени и о себе // Литературная газета. 1984. № 4, 25 января. С. 7.

499

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран).

500

Дьяков В. А. Реалистические традиции русской и советской исторической беллетристики // Вопросы истории. 1984. № 3, март. С. 82–94.

501

Подробнее о нем см.: Дьяков Владимир Анатольевич (1919–1995) / [Сост. Л. Е. Горизонтов и др.] Институт славяноведения и балканистики РАН. М., 1996.

502

Дьяков В. А. Реалистические традиции русской и советской исторической беллетристики. С. 89.

503

Там же. С. 94.

504

Социалистический реализм – в действии!: [Пленум совета по критике и литературоведению СП СССР] // Литературная газета. 1983. № 28, 13 июля. С. 6.

505

Турков А. Писатель, ученый, гуманист / Книги: новинка недели [Рец. на кн.:] Эйдельман Н. Я. Последний летописец // Известия. 1984. № 78, 18 марта. С. 3.

506

Чижов А. К вопросу о методологии / Письмо в редакцию // Литературная Россия. 1984. № 20, 18 мая. С. 15.

507

См.: Фомина В. А. Анатолий Георгиевич Чижов-Добропчельский – поэт, краевед, историк, исследователь творчества А. С. Пушкина и С. А. Есенина / Библиотечное дело Рязанской области. Вып. 14 // Рязанская обл. универсальная научная библиотека им. Горького. Рязань, 2016. С. 52–57.

508

Шуртаков С. «…Не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека» // Литературная Россия. 1984. № 27, 6 июля. С. 20.

509

Упом. в кн.: Городницкий А. М. И жить еще надежде… М.: Вагриус, 2001. С. 264.

510

Свободин А., Эйдельман Н. «Нас венчали не в церкви…» // Искусство кино. 1982. № 9. С. 165–190.

511

Павлова И. В жанре романса [Рец. на кинокартину:] «Нас венчали не в церкви». Сценарий А. Свободина, Н. Эйдельмана. Постановка Б. Токарева. «Мосфильм», 1982 // Искусство кино. 1984. № 5. С. 38–44.

512

Нежный А. Отражения молний: Заметки о книгах серии «Пламенные революционеры» // Известия. 1984. № 218, 5 августа. С. 3.

513

Там же.

514

Кислягина Л. Г. [Рец. на кн.:] Н. Эйдельман. Последний летописец. М., 1983 // История СССР. 1985. № 6, ноябрь – декабрь. С. 166.

515

Немзер А. Замечательное десятилетие русской литературы. М.: Захаров, 2003. С. 46.

516

«Твоя мысль – очень верная»: Переписка А. Мальгина и С. Есина / Публ. В. Бондаренко // День литературы: газета русских писателей. М., 2003. № 4 (80), апрель. С. 4.

517

Огрызко В. Изборник: Материалы к словарю русских писателей конца XX – начала XXI века М.: Литературная Россия, 2003. С. 165.

518

Огрызко В. В. Против течения: статьи и заметки о современной литературе. М.: Литературная Россия, 2010. С. 488.

519

Говорят руководители семинаров / VIII Всесоюзное совещание молодых писателей // Литературная газета. 1984. № 22, 30 мая. С. 5.

520

Добровольский О., Елин Г. Пора дерзаний и надежд: Всесоюзное VIII совещание молодых писателей // Литературная Россия. 1984. № 21, 25 мая. С. 4.

521

Семинар критики / VIII Всесоюзное совещание молодых писателей // Литературная учеба. 1984. № 6 (ноябрь – декабрь). С. 121.

522

Семинар критики. С. 121.

523

Там же. С. 122.

524

Мальгин А. Цитатой наотмашь / Критика критики // Литературная газета. 1984. № 23, 6 июня. С. 4.

525

Кондакова Н. В. Судьба по протекции?: [Полемические заметки о проблемах молодых писателей] // Литературная газета. 1984. № 43, 24 октября. С. 8.

526

Мальгин А. «И я – уже не я»? // Литературная газета. 1982. № 39, 29 сентября. С. 3.

527

Мальгин А. Из глубины сердца: Заметки о молодой поэзии // Правда. 1984. № 222, 9 августа. С. 3.

528

Мальгин А. Юность в поиске: О новых произведениях молодых прозаиков // Правда. 1985. № 229, 17 августа. С. 3.

529

Диктует чувство: Шота Нишнианидзе и Джансуг Чарквиани в подлиннике и переводе / Подгот. Ю. Бугельский // Литературная газета. 1984. № 34, 22 августа. С. 4.

530

Евтушенко Е. Корни и ветви [Рец. на кн.:] Нишнианидзе Ш. Избранное // Известия. 1984. № 133, 12 мая. С. 3.

531

Мальгин А. Действительность, но вымыслу равна: О книге Ш. Нишнианидзе «Избранное» / На соискание Государственных премий СССР // Литературная Россия. 1984. № 33, 17 августа. С. 9.

532

Споры у подножия великого памятника: Круглый стол / Подгот. А. Мальгин // Литературная газета. 1984. № 28, 11 июля. С. 3. Относительно слов Мальгина о стихотворных переложениях этого памятника (см. критические отзывы В. М. Гуминского: Семинар. С. 121).

533

Мальгин А. Красота и красоты: Четыре повести о селе // Литературная газета. 1984. № 35, 29 августа. С. 4.

534

Мальгин А. Сильные духом: О новинках в серии «Пламенные революционеры» // Литературная Россия. 1984. № 18, 27 апреля. С. 8.

535

Сухих И. Ответственность перед темой: Книги о революционных демократах в серии «Пламенные революционеры» // Звезда. 1987. № 11. С. 202–203.

536

Мальгин А. Сильные духом… С. 8.

537

Петрашевцы в воспоминаниях современников: Сб. материалов / Сост. П. Е. Щеголев. М.; Л.: Госиздат, 1926. С. 225–230; Михайлов М. И. Записки (1861–1862) / Ред. и вступит. статья А. А. Шилова. Пг.: «Былое», 1922. С. 136–139.

538

Мальгин А. «Ни за что! Никогда!» / Из песни слова не выкинешь // Литературная Россия. 1984. № 50, 14 декабря. С. 16.

539

Мальгин А. «Ни за что! Никогда!» С. 16.

540

Мальгин А. В. Поэзия труда / Новое в жизни, науке, технике. Серия «Литература», № 4. М.: Знание, 1986. С. 2.

541

Менцель Б. Гражданская война слов: Российская литературная критика периода перестройки / Пер. с нем. Г. В. Снежинской. СПб.: Академический проект, 2006. С. 104.

542

Мальгин А. Лес рубят – щепки летят // Юность. 1986. № 7. С. 70–74.

543

«Что же происходит там внутри?»: [Публ. «Письма другу-литератору» А. Мальгина] // Московский литератор. 1989. № 30/31, 15 сентября. С. 6.

544

Иванова Н. Б. Скрытый сюжет: Русская литература на переходе через век. СПб.: Блиц, 2003. С. 472–473.

545

Ведомости Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. М.: Издание Верховного Совета СССР, 1968. № 17, 24 апреля. С. 243–248, ст. 144.

546

Ведомости Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. М.: Издание Верховного Совета СССР, 1980. № 11, 12 марта. С. 173–178, ст. 192.

547

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-3079. Оп. 1. Д. 24. Л. 3.

548

XXVI съезд Коммунистической партии Советского Союза, 23 февраля – 3 марта 1981 года: Стенографический отчет. М.: Политиздат, 1981. Т. 1. С. 93.

549

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1990): В 16 т. Изд. 9‐е, доп. и испр. М., 1987. Т. 14: 1981–1984. С. 151.

550

РГАНИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 102. Л. 3.

551

РГАНИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 102. Л. 3.

552

Чаковская А. Э. Либеральные тенденции в печати в эпоху застоя 1980–1985 гг. С. 150.

553

РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 6. Д. 61. Л. 19.

554

ЦГА Москвы (ОХДОПИМ). Ф. П-8132. Оп. 1. Д. 104. Л. 121.

555

Суслов И. И битвы, где вместе… // Спектр. Baltimore, MD, 1999. № 18, December 27. URL: https://spectr.org/1999/018/suslov.htm.

556

Борин А. Моя «Литературка» // Знамя. 2014. № 7. С. 153.

557

РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 6. Д. 60. Л. 29.

558

РГАСПИ. Ф. 623. Оп. 1. Д. 842. Л. 82.

559

РГАСПИ. Ф. 623. Оп. 1. Д. 843. Л. 127.

560

РГАСПИ. Ф. 623. Оп. 1. Д. 843. Л. 19.

561

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 305–306. Указание на неразборчивость рукописи – в публикации.

562

Архив Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (Die Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen).

563

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран).

564

Слова руководителя «Литературного наследства» А. Галушкина, цит. по: Галушкин А. Ю. «Интересна каждая жизнь…». О русской литературе первой трети XX века: Избранные статьи и материалы / Библиотека «Литературного наследства». Вып. 6. М.: ИМЛИ им. Горького, 2021. С. 340.

565

РГАЛИ. Ф. 3290 (не разобран).

566

Там же. Письмо С. А. Макашина от 25 декабря 1985.

567

Этот эпизод упоминает сам Натан Яковлевич во «Вьеваруме» (1975), цит. по: Эйдельман Н. Я. Вьеварум. М.: Детская литература, 1975. С. 153.

568

Шрайман Т., Островский Г. Натан Эйдельман: [Интервью с Юлией Мадорой (Эйдельман)] // Окна: еженедельное приложение к газете «Вести». [Тель-Авив], 1992. 31 декабря. С. 20.

569

Самойлов Д. С. Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002. Т. 2. С. 199 (2 февраля 1984).

570

Рассадин С. [Предисловие к публ.: Эйдельман Н. Такие люди…] // Огонек. 1990. № 28, июль. С. 17.

571

Самойлов Д. С. Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002. Т. 2. С. 177 (13 августа 1982).

572

См.: Добровольская Ю. А. Post Scriptum: вместо мемуаров. СПб.: Алетейя, 2006. С. 83–84.

573

Копелев Л. З. Хранить вечно: В 2 кн. Харьков: Права людини, 2011. Кн. II. С. 592–593.

574

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве, 1956–1980. М.: Книга, 1990. С. 26.

575

Копелев Л., Орлова Р. Мы жили в Кёльне. Харьков: Права людини, 2012. С. 151, 152.

576

Орлова Р. «До нового XX съезда мы не доживем»: Из дневников и писем 1969–1980 годов. (Окончание) / Публ. и коммент. М. Орловой// Знамя. 2019. № 8. С. 123.

577

Драгунская А. В. Воспоминания о Викторе Драгунском / О Викторе Драгунском: Жизнь, творчество, воспоминания друзей. М.: Химия и жизнь, 1999. С. 79; Пичугина О. О. «Девочка на шаре» и читатели рассказа В. Драгунского // Вопросы литературы. 2015. № 5. С. 115.

578

Копелев Л., Орлова Р. Мы жили в Кёльне. С. 352–353.

579

Сведения об этом находим в письме Р. Д. Орловой Е. Г. Эткинду от 14 ноября 1984: Ефим Эткинд: Переписка за четверть века / Сост. П. Вахтина, И. Комарова, М. Эткинд, М. Яснов. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2012. С. 258.

580

Копелев Л., Орлова Р. Мы жили в Кёльне. С. 152.

581

Там же. С. 210–211 (мы позволили себе устранить допущенную в публикации путаницу фамилий Пущин/Пушкин).

582

Копелев Л., Орлова Р. Мы жили в Кёльне. С. 211.

583

Jones P. Revolution Rekindled: The Writers and Readers of Late Soviet Biography. Oxford: Oxford University Press, 2019. P. 221–225.

584

Биографические сведения преимущественно из предисловия М. Ф. Арефьевой к описи архивного фонда А. Н. Блохинцева (Гос. архив Ульяновской области. Ф. Р-4062. Оп. 1. Л. 2–3), а также из публ.: Савич М. М. Блохинцев Александр Николаевич // Ульяновская – Симбирская энциклопедия: В 2 т. / Ред.-сост. В. Н. Егоров. Ульяновск: Симбирская книга, 2000. Т. 1. С. 69; Савич М. М. Памяти Александра Блохинцева: [К 85-летию краеведа] // Мономах. 1997. № 1. С. 25; Блохинцева Е. А. Служить делу: [Об организации А. Н. Блохинцевым Пушкинских праздников в с. Языково] // Мономах. 2003. № 2. С. 58–59; Человек, спасавший историю: [К 100-летию со дня рождения А. Н. Блохинцева] // Мономах. 2012. № 2. С. 44–46.

585

См. подробнее о нем: Кузнецова (Потоцкая) Л. В. Командир – доблестный, писатель – талантливый: [О Ф. Я. Кисельникове; к 70-летию Победы] // Возрождения края. Нелидово, 2015. № 34, 31 июля. С. 5.

586

В 1990 году эту контаминацию перепечатал Б. Хандрос (Хандрос Б. Н. Всматриваясь в лица: Документально-художественные повествования / Изд. 2‐е, доп. Киев: Молодь, 1990. С. 82); а в 2001 году Кравченко, очевидно, уже запамятовав баталии 1984 года, упомянула это без ссылок на Эйдельмана как погрешность Б. Хандроса (Кравченко С. К. Р. И. Дорохов и Л. С. Пушкин – современники и друзья М. Ю. Лермонтова. С. 305).

587

Этот эпиграф, происходящий из «Истории богемского короля и его семи замков» Шарля Нодье (опубл. в 1830‐м), в верном написании выглядит следующим образом: «Merveilleux tableaux que la vue découvre à la pensée»; в журнальной публикации 1971 года мы видим еще один вариант ошибочного написания: «Merveilleux tableau que la vue deconore a lapenzée»; в публикации 2001 года С. К. Кравченко не выправила его, и он опубликован в том же ошибочном виде (см.: Кравченко С. К. Р. И. Дорохов и Л. С. Пушкин – современники и друзья М. Ю. Лермонтова. С. 303).

588

В оригинале предложение полностью перечеркнуто.

589

Вольный пересказ цитаты, взятой, по-видимому, из книги Н. Я. Эйдельмана «Последний летописец» (1983); представляет собой фрагмент письма Н. М. Карамзина 1808 года к брату Василию, неоднократно публиковавшегося в XIX веке в работах о Карамзине: «История не роман; ложь всегда может быть красива, а истина в простом своем одеянии нравится только некоторым умам открытым и зрелым» (Указ. соч. С. 60). Годом ранее оно также было напечатано в кн.: Карамзин Н. М. Избранные статьи и письма / Вступит. статья и коммент. А. Ф. Смирнова. М.: Современник, 1982. С. 226 (в книге Эйдельмана неверно указывается дата: 6 июля вместо 6 июня 1808).

590

Цитата из стихотворения В. Маяковского «Ужасающая фамильярность» («…Я к великим не суюсь в почтеннейшие лики, / Я солдат в шеренге миллиардной»).

591

См. об этом с. 80–83.

592

Волкова Наталья Борисовна (1924–2022), супруга И. С. Зильберштейна, в 1963–2001 годах – директор ЦГАЛИ.

593

Имеется в виду танковое сражение в треугольнике Луцк – Броды – Дубно (июнь 1941 г.); рассуждение автора о преувеличении неверно: советские источники указывали численность с обеих сторон от «свыше 1500 танков» (Анфилов В. А. Провал «Блицкрига» / Сер. «Вторая мировая война в исследованиях, воспоминаниях, документах». М.: Наука, 1974. С. 312) до «около 2 тыс. танков» (СССР в Великой Отечественной войне, 1941–1945: Краткая хроника. М.: Воениздат, 1970. С. 25; Великая Отечественная война, 1941–1945: Военно-исторические очерки. Кн. 1: Суровые испытания. М.: Наука, 1998. С. 159); а в последней книге об этом сражении указывается даже большее: 2800 со стороны РККА и 800 со стороны вермахта (Исаев А. В. Дубно 1941: Величайшее танковое сражение Второй мировой. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 2).

594

Одна из знаменитых фраз из последней статьи «Очерков гоголевского периода» (1856), неустанно цитировалась в советские годы для доказательства всемирного значения русской литературы. Приведение ее в точности свидетельствует о том, что автор письма добросовестно готовилась к экзаменационному сочинению на вступительных экзаменах в вуз и пока что не успела забыть школьную программу.

595

Цит. по обзору дискуссии: Мамонов В. М. О собирании документов личного происхождения государственными архивами СССР // Археографический ежегодник за 1979 год. М.: Наука, 1981. С. 9–10. Эта дискуссия оказала серьезное влияние на развитие архивного дела в СССР (см. также ее обзор с позиции сегодняшнего дня в статье: Клоц А. Р., Ромашова М. В. «Так вы живая история?»: Советский человек на фоне тихой архивной революции позднего социализма // Антропологический форум. 2021. № 50. С. 168–199.

596

Цитата из стихотворения «6 монахинь» В. В. Маяковского (1925).

597

Как мы указали выше, текст статьи написан самим И. С. Зильберштейном: в его архивном фонде сохранилась рукопись, написанная собственноручно, крупным и характерным для тремора руки почерком.

598

Речь об альбоме Государственного музея А. С. Пушкина «Адресаты лирики Пушкина» (сост. Е. В. Муза, 2‐е изд. М., 1970), вышедшем также под названием «Воспетые Пушкиным» (Пермь, 1983) и переиздававшемся в дальнейшем.

599

Популярный до и после Октябрьской революции цикл из пяти исторических романов Вс. С. Соловьева (1849–1903) «Хроника четырех поколений».

600

Паперный З. Сергей Никифорович, его родные и близкие / Фельетон // Литературная газета. 1950. № 18, 1 марта. С. 3.

601

Житомирская С. В., Гапочко Л. В., Шлихтер Б. В. Архив В. Д. Бонч-Бруевича // Записки отдела рукописей / Гос. библиотека СССР им. В. И. Ленина. 1962. Вып. 25. С. 61.

602

Обмен письмами между Б. В. Томашевским и В. Д. Бонч-Бруевичем (январь – февраль 1939 г.) / Публ. С. В. Шумихина // Русско-французские культурные связи в эпоху Просвещения: Материалы и исследования. М.: РГГУ, 2001. С. 201, примеч. 24.

603

Цит. по: Паперный З. С. Бывали дни веселые… / Вступит. статья М. О. Чудаковой // Тыняновский сборник, вып. 10: Шестые, Седьмые, Восьмые Тыняновские чтения. М.: Издательский дом «Агиймаа», 1998. С. 749–752.

604

Паперный З. С. Самое трудное: Статьи, рецензии, фельетоны. М.: Советский писатель, 1963. С. 442–446.

605

Шумихин С. В. В. Д. Бонч-Бруевич и И. С. Зильберштейн у истоков советского музейно-архивно-публикаторского дела // И. С. Зильберштейн: Штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения. М.: Наука, 2006. С. 72–119.

606

Речь идет о работах о Пушкине и его окружении, принадлежащих перу супругов И. М. Ободовской (1906–1990) и М. А. Дементьева (1900–1987), «Вокруг Пушкина» (1975), «После смерти Пушкина» (1980), «Пушкин в Яропольце» (1982), написанных преимущественно на основании многолетних поисков в архиве Гончаровых в РГАДА, с четкой линией на идеализацию образа Н. Н. Гончаровой, и вскоре объединенных в книге «Наталья Николаевна Пушкина» (1985). Во многом на основе этих книг А. А. Кузнецова (1911–1996) – детская писательница и жена главы Союза советских писателей Г. М. Маркова – написала ряд повестей, главы которых широко публиковались в журналах, а впоследствии составили книгу «Моя мадонна» (1984; доп. изд. 1987).

607

Речь идет о нашумевшей статье Татьяны Григорьевны в пушкинском выпуске альманаха «Прометей»: Цявловская Т. Г. «Храни меня, мой талисман…» // Прометей: Историко-биографический альманах серии «Жизнь замечательных людей». М.: Молодая гвардия, 1974. Т. 10. С. 12–84.

608

По-видимому, излишне вольная трактовка мысли А. Шопенгауэра, известной по переложению Л. Н. Толстого в книге «На каждый день. Учение о жизни, изложение в изречениях»: «Каждый человек имеет в другом зеркало, в котором он может ясно разглядеть свои собственные пороки, недостатки и всякого рода дурные стороны; но мы большею частью поступаем при этом как собака, которая лает на зеркало в том предположении, что видит там не себя, а другую собаку» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. М.; Л.: ГИХЛ, 1932. Т. 44. С. 113–114).

609

Читатель прав: многоточие в названии поставлено редакцией «Литературной газеты» с целью связать его с заголовком статьи И. С. Зильберштейна.

610

Слова из письма Н. В. Гоголя от 20 июня 1847 года В. Г. Белинскому по поводу оценки критиком «Выбранных мест из переписки с друзьями» («Вы взглянули на мою книгу глазами рассерженного человека и потому почти все приняли в другом виде…»).

Content

Петр Дружинин
Моцарт и Сальери. Кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды и литературные нравы эпохи Андропова

Введение

ЧАСТЬ I. ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ КАМПАНИЯ

Эпоха Андропова

Июньский пленум ЦК КПСС 1983 года

Писатели обсуждают пленум

Начало идеологической кампании

Выступление журнала «Коммунист»

Первая жертва кампании – Виктор Петелин

«Литературная газета» как рупор кампании

Защита Виктора Петелина

Вторая жертва кампании – Олег Михайлов

Сателлиты

Андрей Мальгин – «критик божьей милостью»

Третья жертва кампании – Натан Эйдельман

Разрушение жанра

Пламенные революционеры

Андрей Мальгин vs Александр Борин

Подмена жанра

О слоге Натана Эйдельмана

Серебряный камень

Камень преткновения и камень соблазна

Халтура со взломом

Виновен!

Небольшое расследование

Последний летописец

Эмма Герштейн

Реабилитация

Миф о пострадавшем критике

Эпилог

ЧАСТЬ II. МОЦАРТ И CАЛЬЕРИ

Письма читателей

Введение к эпистолярию

Портрет рядового читателя

Источники эпистолярия

Сторона И. С. Зильберштейна

1. Письмо Т. В. Алексеевой (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 6 февраля 1984

2. Письмо А. Н. Блохинцева (Ульяновск) в редакцию «Литературной газеты», 25 ноября 1983

3. Письмо Г. Зыряновой в редакцию «Литературной газеты»,

4. Письмо И. И. Иванова (Ленинград) И. С. Зильберштейну, 14 января 1984

5. Письмо Ф. Я. Кисельникова (Нелидово) в редакцию «Литературной газеты», 1 февраля 1984

6. Письмо С. К. Кравченко (Киев) в редакцию «Литературной газеты»,

7. Письмо И. А. Крайных (Читинская обл.) в редакцию «Литературной газеты», 10 февраля 1984

8. Письмо К. Малыгина (Ростов-на-Дону) в редакцию «Литературной газеты», 26 января 1984

9. Письмо Н. Михненко в редакцию «Литературной газеты», 4 февраля 1984

10. Письмо Г. М. Мороза (Московская обл.) в редакцию «Литературной газеты», 3 февраля 1984

11. Письмо А. С. Мыльникова (Ленинград) И. С. Зильберштейну, 16 января 1984

12. Письмо В. К. Панчука (Одесса) в редакцию «Литературной газеты»,

13. Письмо В. С. Смирнова (Норильск) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

14. Письмо Ю. В. Труфановой (Иркутск) И. С. Зильберштейну, 18 января 1984

15. Письмо А. Е. Шнейдера (Москва) И. С. Зильберштейну, 12 января 1984

Сторона Н. Я. Эйдельмана

16. Письмо А. М. Адоскина (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 22 января 1984

17. Письмо Ю. П. Артамонова (Нижневартовск) в редакцию «Литературной газеты»,

18. Коллективное письмо, подготовленное М. Е. Аршанским (Ленинград), И. С. Зильберштейну, 19 января 1984

19. Письмо М. Е. Аршанского (Ленинград) Н. Я. Эйдельману, 4 октября 1983

20. Письмо Ж. К. Атантаева и Л. А. Сыромятникова (Семипалатинск) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

21. Письмо В. В. Бараева (Москва) в редакцию «Литературной газеты», февраль 1983

22. Письмо В. В. Бартошевича (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты», 2 февраля 1984

23. Письмо Г. Г. Валлиулина (Ленинградская обл.) в редакцию «Литературной газеты», 19 января 1984

24. Письмо Ф. И. Гончарова (Баткенская обл. Казахской ССР) в редакцию «Литературной газеты», 18 января 1984

25. Письмо Я. А. Гордина (Ленинград) Ф. А. Чапчахову,

26. Письмо Е. Гусевой (Москва) в редакцию «Литературной газеты»,

27. Письмо Т. Е. Жесько (Московская обл.) в редакцию «Литературной газеты»,

28. Письмо З. М. Каневского (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 21 января 1984

29. Письмо М. Г. Качурина (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты», 22 января 1984

30. Письмо М. Я. Кильберга (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

31. Письмо В. Б. Кобрина (Москва) И. С. Зильберштейну, 16 января 1984

32. Коллективное письмо ленинградских ученых в редакцию «Литературной газеты»,

33. Письмо И. С. Култышевой (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 22 января 1984

34. Письмо И. М. Лосевой (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты», 26 января 1984

35. Письмо Ц. Г. Миллер (Москва) И. С. Зильберштейну, 15 января 1984

36. Письмо Л. В. Мочалова (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты» на имя С. Селивановой, 26 января 1984

37. Письмо неизвестного читателя в редакцию «Литературной газеты»,

38. Письмо Д. М. Никаноровой (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

39. Письмо Р. Л. Нотова (Петрозаводск) в редакцию «Литературной газеты»,

40. Письмо Р. И. Пименова (Сыктывкар) в редакцию «Литературной газеты», 1 февраля 1984

41. Письмо С. Б. Рассадина (Москва) члену редколлегии «Литературной газеты» Ф. А. Чапчахову, 20 января 1984

42. Письмо А. В. Ратнера и А. П. Шикмана (Москва) в редакцию «Литературной газеты», 23 января 1984

43. Письмо Светланы Кузьминичны N (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты»,

44. Письмо Н. М. Слепаковой (Ленинград) в редакцию «Литературной газеты» на имя С. Селивановой, 26 января 1984

45. Письмо З. Я. Софры (Ворошиловград) Н. Я. Эйдельману,

46. Письмо В. Л. Степанова (Тамбов) в редакцию «Литературной газеты»,

47. Письмо П. А. Тотчасова (Московская обл.) в редакцию «Литературной газеты», 18 января 1984

48. Письмо В. А. Чалого (Ленинградская обл.) в редакцию «Литературной газеты»,

49. Письмо К. В. Чистова (Ленинград) Н. Я. Эйдельману, 25 января 1984

50. Письмо Н. Я. Шабашовой (Ленинград) И. С. Зильберштейну, 27 января 1984

51. Письмо А. П. Шикмана (Москва) Н. Я. Эйдельману, 6 февраля 1984

52. Письмо Э. Г. Эркомайшвили (Свердловск) в редакцию «Литературной газеты», 14 января 1984

Дополнения

53. Письмо Н. Я. Эйдельмана в редакцию «Литературной газеты» (первоначальная версия), 22 сентября 1983

54. Записка И. С. Зильберштейна к письмам в защиту Н. Я. Эйдельмана

55. Вторая записка И. С. Зильберштейна к письмам в защиту Н. Я. Эйдельмана

Вместо заключения

Библиография

Примечания