Митрополит Антоний Сурожский

Хаос. Закон. Свобода. Беседы о смыслах

Рекомендовано к публикации Издательским советом

Русской Православной Церкви

ИС Р19-903-0090

Текст подготовлен совместно с Фондом «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского»

© Metropolitan Anthony of Sourozh Foundation, 2019

© ООО ТД «Никея», 2019

Предисловие

Дар удивления

Евгений Водолазкин

В этой книге помещены беседы владыки Антония Сурожского, переведенные с английского и еще не публиковавшиеся на русском языке. Беседы обращены к светской аудитории и относятся в основном к 1970-1980-м годам, времени, когда проповеднический дар этого человека достиг расцвета и мощи. Сказанное не подразумевает один лишь богатый опыт произнесения коротких текстов – владение голосом, мимикой, жестами (хотя почему бы и не это тоже?). Речь идет о внутреннем горении пастыря, без которого проповедь невозможна.

Владыка Антоний принадлежит к числу тех, кого не нужно представлять: о нем знают если не все, то очень многие. Его выступления и статьи не нуждаются в пояснении или комментировании: доходя до предельных глубин, они предельно просто изложены. Строго говоря, для комментария нужно иметь еще и право: вряд ли многие современники владыки признают его за собой. Слишком уж разные у нас с ним калибры. Лучшее, что, наверное, можно сделать, – это вспоминать о нем. Свидетельствовать по праву любви и благодарности.

Скажу о вещах для меня сугубо личных, но, мне кажется, хорошо отражающих исходившую от владыки Антония особую силу. Наша первая встреча связана с тем, что я с трепетом называю чудом. Прилетев в Лондон на какую-то конференцию, я пошел на воскресную службу в Успенский кафедральный собор. Попеременно звучали церковнославянский и английский, а сам собор прежде был англиканской церковью, построенной (сколько же тут всего соединилось!) в неороманском стиле. Православие здесь напоминало о вселенском своем характере и не желало иметь ничего общего с этнографическим музеем. Если бы идея музея реализовалась в этом отдельно взятом храме, то музей был бы английским: митрополит Антоний привел к православию многие сотни англичан. Я думал об этом, глядя на необычные – готические какие-то – лица прихожан. И это при том, что англичан не очень-то куда-то приведешь: редко они позволяют себя вести – такой народ.

Владыка попросил прощения, что во время богослужения сидит. Сказал: «Просто не могу стоять». После службы выслушал всех, кто хотел к нему обратиться. Когда подошла моя очередь, я рассказал ему о своей беде: моя дочь тогда серьезно болела. Владыка принес бумажную иконку Богородицы и велел отвезти ей. В Германии, где мы тогда жили, была назначена правильная терапия, и дело пошло на поправку.

Скептик вежливо спросит: нельзя ли считать, что результат был связан с качеством немецкой медицины? Конечно, можно. Сотворение чуда предполагает разнообразные пути и инструменты. Не сомневаюсь, однако, что в отсутствие немецкой медицины владыка использовал бы какие-нибудь другие средства.

Спустя несколько лет мы, будучи в Лондоне, всей семьей пришли в Успенский храм поблагодарить митрополита Антония. Он взял меня за запястье – неожиданно энергично, почти жестко – и спросил: за что? Я рассказал. Он нас благословил тогда, и это стало для нас его прощальным благословением. Я не так чтобы очень эмоциональный человек (неофитская экзальтированность прошла много лет назад), но у меня возникло стойкое чувство, что я разговаривал со святым.

Впоследствии я ощущал его поддержку в моих литературных трудах. Работая над романом «Лавр», держал в уме одну его проповедь, в которой шла речь о бывшем белом офицере, убившем по трагической случайности во время боя свою жену. Ему отпустили этот грех, но легче не становилось. И тогда владыка Антоний сказал этому человеку: «На исповеди вы просили прощения у Бога, но Бога вы не убивали. А пробовали ли вы просить прощения у своей жены?» Через некоторое время офицер пришел к владыке и сказал: «Я попросил у нее прощения. И мне стало легче».

В романе «Лавр» герой ведет бесконечный диалог с возлюбленной, погибшей по его вине. В «Авиаторе» убийца просит прощения у убитого, а в романе «Брисбен» герои продолжают беседовать с умершей приемной дочерью. Работая над этими текстами, я постоянно вспоминал и эту проповедь, и беседы покойного митрополита о болезни и смерти.

Он призывал не бояться смерти и не прятать ее в дальний угол нашего сознания. Рассматривать смерть как часть жизни. Со смертью оканчивается время, но не более того. Время (прошу прощения за невольный каламбур) – временно, а человек родится для вечности. Сила бесед владыки была в том, что он не толковал мир с указкой в руке, не чувствовал себя спикером, что ли, горнего мира. Он открывал бытие, удивлялся ему вместе с теми, кто его слушал. Это ведь чрезвычайно важно – с кем удивляться: с ребенком или со старцем. Удивление с владыкой Антонием было, что называется, высшего качества: старческую мудрость он соединял в себе со свежестью детского взгляда. Оттого повседневность казалась ему удивительной, а невероятное – закономерным. Попроси прощения у убитой – такое ведь может сказать только тот, кто живет по законам чуда.

Поначалу обычное обращение к епископу – «владыка» – казалось мне несоответствующим пастырю Антонию. Виделось тяжелым, как латы. А потом я как-то привык. В конце концов, тот, кто воюет со злом, должен быть хорошо экипирован. Кроме того, «владыка» перекликался в моем сознании с «властителем» (умов), каковым митрополит Антоний, конечно же, являлся. Умов и сердец.

Уходя, человек продолжается не только в вечности, но и во времени: живым остаются его дела, высказывания, книги. Становясь сущностью метафизической, ушедший продолжает свое присутствие на земле. Такая как бы репетиция бессмертия. Владыка Антоний уже не здесь, но мы продолжаем читать его проповеди – и плакать над ними, и улыбаться им. И удивляться, конечно же.

Часть I

От хаоса к красоте

Хаос, гармония и мир порядка[1]

Мы все время пытаемся привести в порядок мир, в котором живем. Век за веком сначала открываем для себя и анализируем составляющие этого мира, затем подчиняем их себе, а затем придаем им форму в соответствии со своими человеческими представлениями. Но даже беглое изучение истории показывает, что результаты этой деятельности, судя по всему, не способствуют установлению в мире полной гармонии. Многочисленные войны, глубокая человеческая тоска и трагичность человеческой судьбы, которые мы можем наблюдать, отнюдь не свидетельствуют в пользу нашей способности упорядочить мир.

Как знать – может быть, размышление о природе и значении хаоса поможет нам создать мир, который будет достоин себя, человека, Бога: создать град человеческий, который в конечном итоге может совпасть во времени и пространстве с градом Божиим. Думаю, в качестве девиза или эпиграфа в начале моей лекции можно привести слова Ницше, который сказал, что для того, чтобы родить звезду, нужно носить в себе хаос. Я бы хотел рассмотреть тему хаоса с разных сторон, поскольку размышлял над этим вопросом недостаточно, чтобы представить вам связную картину ощущений, которые рождает во мне эта тема.

Во-первых, существует два вида хаоса. Хаос может быть следствием распада чего-то гармоничного, красивого, упорядоченного. В таком случае хаос трагичен. Но есть и другой хаос, который предшествует порядку, гармонии и красоте. Он несет в себе множество возможностей, он живет ожиданием того, что родится из него, что придаст ему смысл. В первом случае хаос подобен разрушенному городу, мертвой цивилизации, блестящему уму на закате своей славы, изжившим себя отношениям – это конец, и он уже не может дать начало ничему новому. Во втором случае хаос полон предвкушения, надежды, из него может родиться все что угодно, хотя это не означает, что все заложенные в нем возможности обязательно будут реализованы. В качестве примера того, что я называю творческим хаосом, таким, который способен родить звезду, можно взять начало Книги Бытия.

Творческое слово Божие из ничего породило хаос, а затем, следуя Божественным указаниям, этот хаос стал раскрываться от славы к славе. Возможно, вы замечали, что каждый этап этого процесса сопровождался характеристикой «хорошо». Кроме того, из написанного, судя по всему, следует, что полнота предыдущего дня, по сути, достигается вечером следующего дня. И был вечер, и было утро (Быт. 1: 5). Потому что это развитие предполагает не увеличение яркости физического света, а раскрытие возможностей, проливающее нематериальный свет на то, что есть тьма, открывающее, проявляющее то, что было сокрыто. В этом смысле весь процесс сотворения мира и всю последующую историю человечества можно представить как постепенное проявление, поступательное раскрытие скрытых возможностей. Это хаос, из которого что-то может родиться.

Наше отношение к хаосу нельзя назвать простым, с хаосом можно взаимодействовать по-разному. В нем есть своя притягательность, как есть притягательность в буре и во всех великих и трагических событиях жизни. Притягательными могут быть смерть, страдания, война, землетрясение, гроза. Почему же они способны так манить нас? Не в том ли причина, что на мгновение мы сталкиваемся с чем-то великим, огромным – с чем-то, что заставляет нас перерасти себя и встать лицом к лицу с такими вещами, которые превосходят нашу мелкую обыденность?

Не знаю, помните ли вы два коротких рассказа Эдгара По, в которых он пытается выразить свое понимание красоты и искусства[2]. Он приводит два описания, чтобы показать, каким должно быть место, находящееся в полной гармонии с законами красоты и вкусами человека. Основная мысль, которую стремится донести По в этих рассказах: красивым может считаться только то, что сопоставимо с человеком по размеру. Чересчур маленькое пространство вызывает ощущение клаустрофобии: оно слишком мало, я не могу жить в этих узких, давящих рамках. А чересчур большое, напротив, слишком велико, слишком пугающе: я не могу с этим жить. Таково в некотором смысле и отношение человека, который отказался перерастать свое нынешнее состояние, который боится быть человеком, который не осознал, что, с одной стороны, человек подобен пылинке – крошечной, слабой, хрупкой, а с другой, если он обратится внутрь себя, то обнаружит, что целый мир – такой огромный, такой опасный, а иногда и такой трагичный – слишком мал для глубины и ширины его внутреннего «я». С чем бы он ни столкнулся в этом внешнем мире, сам он больше этого. Он может попытаться заполнить свою внутреннюю пустоту красотой, но увидев всю красоту, он все еще будет голоден; знанием – но и обретя все доступное ему знание, он останется голодным; любовью – но и познав всю человеческую любовь, он по-прежнему будет испытывать голод. Как выразился Майкл Рамзей еще в бытность архиепископом Кентерберийским, в человеке есть пустота в меру Бога – такая большая, такая глубокая, что заполнить ее может только Божественное, ничто другое. Пожалуй, это созвучно словам немецкого мистика Ангелуса Силезиуса: «Я так же велик, как Бог, Он так же мал, как я»[3]. Так же велик, как Бог, потому что ничто меньшее Бога не может нас наполнить, Он так же мал, как я, потому что таинственным образом Он может вместиться в такую бесконечно малую частицу созданной Им вселенной.

* * *

Мир, в котором мы живем, хаос, который пребывает здесь, разверзаясь у наших ног, окружает нас, окутывает со всех сторон и даже проникает внутрь. Он притягивает и манит нас – и одновременно вызывает страх. Хочу прочитать вам одно стихотворение Тютчева:

О чем ты воешь, ветр ночной?

О чем так сетуешь безумно?..

Что значит странный голос твой,

То глухо жалобный, то шумно?

Понятным сердцу языком

Твердишь о непонятной муке —

И роешь, и взрываешь в нем

Порой неистовые звуки!

О, страшных песен сих не пой

Про древний хаос, про родимый!

Как жадно мир души ночной

Внимает повести любимой!

Из смертной рвется он груди,

Он с беспредельным жаждет слиться!..

О, бурь заснувших не буди:

Под ними хаос шевелится!..[4]

Это не просто дикое русское восприятие жизни. Каждый порой может ощутить эту глубину, внутренний хаос, который стремится выразить себя, вопль всего того, что могло быть, должно было быть, но не было и, может быть, уже никогда не будет, – скорбный вопль, погребальная песнь о несбывшемся, и ликующий вопль всех тех сил, которые разбудило волнение хаоса.

Каждый из нас чувствует притягательность хаоса, а временами и целые народы и целые эпохи ощущают движение хаоса, который может сломать, взорвать, разрушить что-то, чтобы дать жизнь – другую жизнь. И в то же время во всех нас живет страх этого хаоса. Не так просто заглянуть внутрь себя и увидеть, что под пленкой безопасности, в хрупких рамках видимого порядка существует весь хаос, полный возможностей, которые не желают быть обузданными, плененными, организованными. То, что происходит с душой человека, происходит и с народами, классами, эпохами.

Как же человек пытается справиться с хаосом? Есть целый ряд способов, которые можно свести к трем. Можно вернуться в этот хаос, погрузиться в него и участвовать в хаотичном бытии в надежде на то, что вместе с хаосом мы будем развиваться и двигаться к новой гармонии. Можно подойти к хаосу с верой, готовностью стоять перед ним, не вливаясь в него, не теряя своего смысла, ценности, понимания, меры реальности, к которой мы уже пришли. А можно относиться к хаосу так, как к нему относится большинство на всех уровнях – и личном, и коллективном, – пытаясь организовать хаос таким образом, чтобы он перестал быть слишком пугающим, пытаясь обуздать и укротить его.

Я хотел бы привести несколько примеров применения такого способа справляться с хаосом, поскольку в этом и состоит основная проблема жизни. Если мы примем этот способ – мы обречены. Примеры, которые я хочу привести, взяты из Библии, потому что с ней я знаком лучше, хотя и недостаточно.

Как я уже упоминал, самый простой в ситуации хаоса образ действий – пересилить хаос и привести его в порядок. При этом такой порядок всегда является порождением человеческого мышления, его цель – приспособить эту огромность к малым меркам человеческого понимания или человеческого мужества. Это относится ко всем сферам жизни.

Одним из средств борьбы с хаосом – в семье, в обществе, в природе – является подчинение, попытка обрести способность контролировать, порабощать, принуждать. А это уже преступление против самого себя, против людей или ситуаций.

Когда мы изучаем жития святых или Священное Писание – Библию, мы видим, что после первого дня творения, когда Бог создает мир, Он не подчиняет его Себе. Он отказывается прибегать к подчинению, Он дает нам свободу возлюбить Его или отвергнуть, строить мир вместе с Ним или настраивать мир против Него, творить и разрушать – мы сами вольны выбирать. И мы воображаем, будто наш выбор может быть независимым, будто у нас есть право выбирать и действовать в соответствии со своим собственным разумением и желанием. Под «свободой» люди понимают именно это: быть свободным – значит беспрепятственно делать все, что заблагорассудится. Это не так, это не свобода. […] Свобода весьма далека от того бунтарского смысла, который вкладывают в это слово участники социально-политической борьбы. Свобода – это отношения любви, воспитание в нас хозяев собственной жизни, то есть реализация нашей истинной сущности. И то, как Бог относится к нам, – это не подчинение, это нечто совершенно иное, это дар Божий, зовущий пуститься в путь, полный опасностей и риска, но также исполненный смысла и вдохновения, – путь становления.

В Писании встречается понятие, которое мы смешиваем с понятием подчинения, – авторитет. Подчинение основано на способности к принуждению, авторитет же определяется способностью к убеждению. Христос, сопровождая шедших в Эммаус, общался с ними, а они позже восклицали: Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге? (Лк. 24: 32). В других местах слова Христа определяются как дух и жизнь (см. Ин. 6: 63), эти слова были убедительны, весомы, они пробуждали в душе и в уме слышащих все, что было способно к жизни, гармонии, величию. Эти слова побуждали – но не понуждали – человека возрастать в полноту своей меры. Они обладали внутренней силой убеждения, но не подчиняли, они не могли никого заставить уверовать или принять тот или иной образ жизни, но могли перенести человека с земли на небеса, погрузить его в самые глубины человеческой души, вознести на самую высоту человеческого достоинства.

Свои отношения с нами перед лицом хаоса, с которым мы сталкиваемся просто потому, что находимся в процессе становления, Бог выстраивает с позиции авторитета. Он призывает, Он открывает нам перспективу, Он предлагает нам реализовать имеющиеся у нас возможности – ни больше и ни меньше.

Как бы сильно мы ни боялись своего внутреннего хаоса, мы все же пытаемся перевести связанные с ним проблемы на уровень интеллекта, поскольку интеллект оперирует категориями, он организован, он придает форму – свою собственную форму – всему, что попадается ему на пути. Интеллект – это хранилище. Все знание, все понимание можно собрать и поместить в надежное место как свою собственность. С другой стороны, в любой мистической и аскетической литературе всех стран и, по-моему, всех религий то, что называется «сердцем человека», напротив, является воплощением ненадежности – не из-за того, что чувства могут меняться, но из-за того, что на этой глубине ничто нельзя определенно считать своей собственностью, поскольку в самом существе человека все находится в процессе становления. Там царит хаос, но не беспорядочный и бессмысленный хаос, а тот, в центре которого находится слово Божие, способное дать ему направление, значение, форму при условии, что человек откликнется на это слово, при условии, что мы своей волей выберем Логос, выберем значение, смысл сущего и позволим ему действовать в нас как организующей силе – не подчинением или укрощением, но призывом к жизни – и к жизни с избытком. Отрицание человеческого отношения, отрицание веры и надежды, не говоря уже о любви к себе и к другим, – будь то на политическом, общественном или на личном уровне, будь то со стороны политической партии или церкви, любой идеологической группы, – программирует человека или общество, и это есть отрицание веры.

В одном из рассказов Бертольта Брехта[5] у господина Койнера спрашивают: «Как вы поступаете, если кого-нибудь полюбите?» – «Я создаю эскиз этого человека». – «А потом?» – «Я стараюсь, чтобы он был похож на него». – «Кто на кого: человек на эскиз или эскиз на человека?» – «Ну разумеется, человек на эскиз!»

Таково отношение любой тоталитарной структуры, любой структуры, претендующей на понимание событий или людей, индивидуумов и целых обществ и на способность формировать их в соответствии с правильным представлением. Это отрицание веры, поскольку вера – это такой настрой ума, при котором человек допускает мысль, что он не знает всей глубины и всех возможностей, сокрытых в человеке или в группе людей. Программировать можно только путем сопоставления всех известных фактов, построения на их основе модели и формулирования выводов. Вера начинается сразу после того, как человек признает тот факт, что вся построенная модель, какой бы убедительной, какой бы верной и какой бы стройной она ни была, не является верной во всем. Всякий раз, когда – в политике, в обществе, в образовании, в церкви или в любой другой группе или направлении – мы полагаем, будто можем взять человека и сделать из него то, к чему он в конечном счете призван, мы уходим из области веры и совершенно точно уходим из области надежды. И человек, который становится объектом таких попыток, как правило, однозначно оказывается вне области надежды.

Притягательность хаоса заставляет искать другие способы с ним сжиться – например, попытки укротить его путем сокращения масштабов, размеров, трагичности до человеческих мерок. Можно попытаться сделать это, отыскивая элементы хаоса в вещах, привычных нам по форме, цвету, звуку, осмыслению, а затем, возвращаясь к тому моменту, когда они были еще бесформенными, привыкать к этой бесформенности, чтобы больше не бояться стоящей за ними огромной реальности. Я очень мало знаю об искусстве и не рискну вдаваться в эту область, но помню, как один довольно известный художник в моем присутствии говорил о духовной значимости абстрактной живописи, отмечая, что, по его мнению, стремление отойти от конкретных форм, цветов и смыслов, вернуться к недифференцированному, непосредственному восприятию – это попытка обратиться к хаотичности. Эти слова можно воспринять как критику или, наоборот, как правомерную попытку нащупать утраченную перспективу, но разве в них нет доли правды? Не попытка ли это освоиться в ситуации, которая иначе может вызывать страх?

Поговорим теперь об отношении Бога, об отношении верующего; при этом под «верующим» я понимаю не конкретно христианина или человека, исповедующего какую-нибудь другую религию, а того, кто убежден, что за видимым миром, бросающим ему вызов, существует невидимый мир – таинственный и непознанный. Причем это непознанное объективно существует по своим законам, то есть его не следует сначала сформировать, а затем уже познавать. Мир верующих и мир хаоса совпадают. Я имею в виду, что человек может принять хаос и встать лицом к лицу с ним только в том случае, если он, как Бог, имеет мужество дать этому хаосу право на существование. Существование не застывшее в определенности, а потенциально возможное, которому необходимо помочь развиться, обрести полную и истинную сущность – вместо того, чтобы подавлять, разрушать и искажать. Чтобы посмотреть в лицо своему внутреннему хаосу, требуется большое мужество – духовное, нравственное мужество. Начинается оно с принятия себя такими, какие мы есть, – с принятия прекрасного и уродливого, уже искаженного или кажущегося искаженным, поскольку оно еще не достигло полноты своей зрелости и красоты. Это значит относиться к себе так, как скульптор может относиться к материалу, из которого он собирается ваять, извлекать красоту. Это значит изучать и познавать этот материал, но не навязывать ему законы бытия, которые на него не распространяются. Нельзя из гранитной глыбы сделать небольшое распятие из слоновой кости. Если мы не научимся этому, мы никогда не станем сами собой. Разумеется, в духовной сфере мы не просто рождаемся гранитом или глиной, чтобы и умереть гранитом или глиной. Наступают моменты, когда в нашей жизни происходит преображение, и то, что некогда было глиной, в конце концов может оказаться слоновой костью или чистым золотом, но пока мы являемся чем-либо, мы должны принимать свою сущность со всей глубиной и извлекать из нее весь смысл, всю гармонию и красоту, которые могут быть в ней сокрыты, а потом позволять ей меняться.

Так же было и в первые дни сотворения мира. Хаос начал открывать свою красоту и добро, и стал свет, и стал дневной свет, а затем, когда был сделан следующий шаг, когда появился новый потенциал, когда открылась новая глубина и новый смысл, утро стало вечером следующего дня – от славы к славе, так что слава вчерашнего дня – это всего лишь тьма дня следующего.

Пожалуй, на этом я остановлюсь. Я обещал, что поделюсь с вами разрозненными мыслями, – что ж, получилось вполне разрозненно. Но мне хотелось бы, чтобы вы собрали эти элементы, эти вопросы, эти обрывки и попытались найти смысл своими собственными рассуждениями на примере своей собственной жизни. И помните, что между хаосом и гармонией, которые идут рука об руку и принадлежат к миру веры, надежды, любви и становления, пролегает опасный, убийственный мир искусственного порядка, подчинения – мир, в котором замораживают океан, чтобы он больше не представлял никакой опасности.

Закон временный и вечный[6]

Несколько волнительно говорить на тему, которую мне предложили, потому что я не юрист и не богослов. Я получил научное, медицинское образование, и уровень моего знания о праве далек от того, чего вы, вероятно, ожидаете ввиду заявленной темы. И все же во всех областях жизни мы неизбежно сталкиваемся с проблемой закона и права.

В заявленной теме закон охарактеризован как временный и вечный, и я хотел бы сразу сопоставить эти два понятия при помощи такой параллели: закон – заповеди Ветхого Завета и закон – заповеди Нового Завета. Мне кажется, что между ними, кроме самих используемых слов, очень мало общего.

Ветхозаветные заповеди могли сделать того, кто добросовестно их исполняет, праведным, но не могли вдохнуть в человека Божественную жизнь, не могли приобщить его вечной жизни. В этом отношении Ветхий Завет предлагает нам закон жизни, закон, данный Богом. Через такой закон человек мог достичь праведности, однако в конце пути все равно сходил в шеол – в ад, как его понимали древние евреи. Этот ад, шеол, не был, конечно, живописным адом Данте или адом христианского фольклора. Это не было место вечных мук, это было нечто более простое и гораздо более трагичное: это было место, где нет Бога. Это место последней, окончательной и безнадежной богооставленности. Хотя внутри этой богооставленности были разные степени: тот, кто прожил жизнь, недостойную Закона, пребывал в муках; тот, кто в земной жизни был верен Закону, наслаждался некоторым подобием счастья.

Ясный и убедительный для христиан образ этого – притча о богаче и Лазаре: оба после смерти находятся среди мертвых, хотя один пребывает в покое на лоне Авраамовом, а другой – в мучениях. Но ни одному из них не открыт путь к общению с Богом, ни один из них не достиг того, к чему человек призван, – быть другом Бога в вечности, если взять слово «друг» в самом глубоком, строгом смысле, который для этого слова существует: тот, с кем преломляешь хлеб, разделяешь трапезу, кого приглашаешь за свой стол – как хозяин гостя, как равного себе.

Если вы обратитесь к заповедям Нового Завета, вы, напротив, увидите нечто очень любопытное: ни одна из них по отдельности, ни все заповеди вместе не могут сделать человека праведником. Господь говорит: «Когда вы исполните все, что Я сказал, признайте, что вы рабы ничего не стоящие»[7]. Но хотя заповеди Нового Завета не могут сами по себе превратить нас в праведников – в людей, которые могут заявлять о своих правах перед Богом, – их исполнение может дать нам вечную жизнь.

Думаю, ключевые слова здесь «заявлять о своих правах перед Богом». Ветхозаветное понимание жизни с Богом, ветхозаветный договор предполагал взаимные права и также взаимные требования. В Новом Завете уже нет ни требований, ни прав, потому что справедливость и отношения с Богом мыслятся принципиально иначе и предстают в новом свете, преображенными. В Ветхом Завете то, как мы думаем о жизни, выражено в категориях справедливости, воздаяния и награды. Справедливо поступает тот, кто отдает другому принадлежащее тому по праву. Судья справедлив тогда, когда выносит приговор в соответствии с тем, что было сделано.

Конечно, на уровне практики, с точки зрения человеческих отношений, особенно общественных, так и должно быть, и все же это не окончательная справедливость и не самое существенное в ней. Отношения людей не сводятся к награде и воздаянию – и не только потому, что существуют милость и благодать, но и потому, что существует акт справедливости более существенный, чем награда или воздаяние. Мы не поступаем справедливо, когда просто судим друг друга по справедливости. Основной, фундаментальный акт справедливости состоит в том, чтобы признать за другим, кем бы он ни был, право быть тем, кто он есть, даже если это связано с риском. По-настоящему справедливо – в том смысле, в каком справедлив Бог, – мы поступаем тогда, когда принимаем тот факт, что тот, кто «не я», – имеет право на радикальную инаковость, на неизбывную несхожесть со мной.

И это мы не готовы принять легко, потому что это опасно. Это рискованно не только здесь и сейчас, это глубокий риск, который угрожает нашему самосознанию, самому нашему существу.

Принять то, что другой существует сам по себе, помимо моего «я», что я не имею никакого отношения к его существованию, что если бы меня вовсе не было, он, быть может, не почувствовал бы никакой разницы, принять, что у него есть право быть просто потому, что он есть, а не в качестве отражения моего присутствия в этом мире, что у него есть право никак не приспосабливаться к тому, каков я, – вот в чем основоположная справедливость. И следовать ей – безмерно затратнее и опаснее, чем просто относиться к человеку определенным образом.

Я дам вам пример. Одна женщина – сейчас она прихожанка нашего лондонского собора – после революции в России оказалась в тюрьме. Потянулись дни одиночного заключения, ночи допросов. В одну из таких ночей эта женщина, которая была в то время еще очень молода, вдруг почувствовала, как теряет силы, как истощается ее терпение и готовность

стоять до конца. Она почувствовала внезапно, что ненависть и злость заполнили ее сердце. Она захотела посмотреть в глаза человеку, который в тот момент ее допрашивал, бросить вызов его жестокости, снять заклятие с этой бесконечной, безнадежной ночи допроса, даже если это приведет к ее гибели. Она подняла на него глаза, но ничего не сказала, потому что с другой стороны стола вдруг увидела такого же человека, как она сама, – до конца изможденного, бледного, измученного, с тем же выражением отчаяния и скорби на лице. И она вдруг осознала, что они, собственно говоря, не враги. Да, они сидели друг напротив друга, они были в ситуации непримиримого противоречия и напряжения, и все же они были заложниками одной и той же исторической трагедии, их обоих закрутило в вихре истории и бросило одного в одном направлении, другую в другом, но ни один из них не был свободен, они оба – пленники, жертвы. И в тот момент, увидев в другом такого же пленника, как она сама, она поняла, что и он – человек, а не просто функция. Он не враг, он живой человек, – вместе с ней и неотделимо от нее – заложник той же трагедии. И она улыбнулась этому человеку. Это был акт признания, который и есть предельная справедливость. Она увидела в нем не только право быть тем, кем он был, – она увидела, что он не мог быть никем иным, потому что и он – пленник.

Думаю, нам, когда мы размышляем в категориях закона, очень важно осознать, что закон, законность, отношения в духе справедливости начинаются именно с этого – признания за другим права быть тем, кто он есть, а не с того, что некое «я» занимает привилегированное место и начинает награждать или воздавать, одаривать или наказывать. В этом втором аспекте справедливости, будь она награждающая или воздающая, есть нечеловеческий или, быть может, сверхчеловеческий элемент. Французский писатель Виктор Гюго, затрагивая вопрос справедливости и воздаяния в одном из своих романов, говорит, что судья оказывается одновременно и больше, и меньше человека: больше в том смысле, что он над человеком, он может судить и выносить приговор, в то время как на самом деле ни один человек не может судить или приговаривать. Но судья также и меньше человека, потому что лишен права на сострадание, жалость или личную милость.

Однако это второстепенный аспект справедливости. Главный же вступает в силу тогда, когда мы полностью и окончательно соглашаемся на риск принять другого таким, какой он есть, чего бы это ни стоило для нашей цельности, физической или психологической. В этом смысле, когда мы говорим о законе временном и вечном, мы сталкиваемся со множеством нюансов.

На земле любое суждение относится к двум этим областям: тот, кто решился вершить суд над другим, – больше человека, потому что целая группа людей наделила его правами, которые безраздельно принадлежат только Одному – Богу. И одновременно этот человек лишен права быть до конца человечным и отдать свою жизнь, чтобы другой мог быть спасен. Только один Человек, Он один за всю историю человечества сумел осуществить совершенную справедливость, одновременно человеческую и сверхчеловеческую, не отступив от сострадательности: Сам Господь, когда стал человеком. Он имел право судить и Сам же понес назначенное возмездие в акте полной солидарности с виноватым, оставаясь при этом на месте судьи. Смерть на Кресте – единственная точка, где суд встречается с милостью, где человек и Бог полностью и в равной степени вовлечены в одно и то же событие в полном согласии.

* * *

До сих пор я говорил о законе применительно к человеческим отношениям, но закон – это также то, что мы исследуем, изучаем, то, что обсуждаем в любых науках, от гуманитарных до прикладных. Было время, когда закон, во всяком случае научный, считали чем-то окончательным, непреложным. Но мы больше не мыслим о научном законе в таких категориях. Вследствие расширения горизонта познания мы обнаружили, что закон, открытый в научной области, работает в определенных эмпирических обстоятельствах или в условиях, заданных экспериментом, но стоит им поменяться – и становится невозможным утверждать, что закон продолжает точно так же действовать. Если мы хотим мыслить в категориях универсального закона, у нас должна быть возможность одновременно подвести под этот закон ситуации несовместимые или очень разнящиеся.

В начале XIX века французский ученый Лаплас написал, что если бы существовал демон, которому были бы известны все данные физического мира в каждый момент времени, он мог бы проследить все прошлое и предвидеть все будущее вселенной. И такая картина мира была бы, видимо, либо верной, либо совершенно неверной. Если говорить о самих данных, то это, конечно, полностью неверно, потому что данные в каждый момент времени можно объединить в конкретные научные модели, в законы, которые соответствуют ровно тому, что эти данные выражают в тот момент и в конкретной ситуации. Но мы знаем, что за последние миллионы лет условия, в которых материя существовала и эволюционировала, значительно изменились. Только на теплых планетах могли возникнуть биологические кислоты, только в мягких условиях могла зародиться жизнь. Чтобы прозреть грядущее, этот упомянутый Лапласом демон должен был бы не только располагать всеми на свете данными, но и иметь информацию обо всем, что может неожиданно случиться в будущем. Другими словами, кроме обладания фактами мы должны осознать, знать – и знать доподлинно – всю ситуацию в динамике и то, как эта динамика будет инициировать эволюцию материи и других форм бытия.

* * *

Таким образом, даже с точки зрения ученого, понимание непреложности законов природы отличается сегодня от того, каким оно было в XVIII–XIX веках. Это, в свою очередь, могло бы заставить нас по-новому задуматься о вопросе, который священные тексты всех времен и религий ставят перед научным сознанием и просто мыслящим человеком, – вопросе чуда. Чудо можно воспринимать как то, что выпадает из-под действия законов, что противоречит им, что невозможно спрогнозировать, что чуждо логике существующих систем. Чудо можно также воспринимать как гармонию, которая раздвигает границы данной системы, вводит явления, которые раньше будто спали, не были активны и проявлены.

И это касается не только тех чудес, которым люди сегодня не удивляются, потому что не видят в них ничего чудесного, например, когда исцеление происходит благодаря психосоматике. Касается это и тех чудес, которые – как говорят священные тексты и предания всех религий – охватывают материальный мир. Это важно, потому что принять чудо, не отвергнуть его мы можем, только исходя из строгой продуманности проблемы материи, законов природы. Именно ненаучное мышление и легкомысленный подход к существующим фактам провоцируют нас легкомысленно, безответственно заявлять, что то или иное – невозможно. Невозможно с точки зрения уже имеющегося у нас опытного знания?

Да. Невозможно с точки зрения возникновения новых обстоятельств, условий и раздвижения рамок реальности? Нет. И в этом вопросе нам нужно быть очень аккуратными. Но чтобы полноценно этой проблемой заняться – и поэтому сейчас я не больше, чем просто указываю на нее, – мы должны были бы обратиться к, собственно, богословию материи, к осмыслению того, что есть сотворенный мир для библейского богословия – если мы рассуждаем в контексте Библии, – и посмотреть на эту тему с разных сторон.

То, к чему я хотел бы обратиться теперь, связано с пониманием закона применительно к человеку, к человеческим отношениям. Часто такие слова, как «закон», «свобода», «анархия», «повиновение», воспринимаются как взаимоисключающие, по крайней мере, когда они объединяются в пары. Когда слышишь, как некоторые люди говорят об анархии, иногда может сложиться впечатление, что анархия – это область благодати. Однако анархия, то есть право и возможность не быть вписанным ни в какие рамки, поступать вне заранее заданных условий, – предполагает две вещи. Либо – если мы берем анархию в строгом смысле – окончательный и безнадежный беспорядок, хаос. Либо – если рассуждать в категориях предельной гармонии – в основе такого вйдения должна лежать убежденность, что некий закон гармонии изначально заложен в самих людях как таковых, заложен в сами ситуации, что этот закон, если его высвободить и дать ему самостоятельность, приведет к большей свободе, большей полноте, чем если мы постараемся эту гармонию спрогнозировать и создать прежде времени. Анархия всегда оставляет место надежде на то, что существует закон гармонии, который осуществится. Другими словами, существует убежденность – возможно, утопическая, – что такой закон на самом деле существует или, если угодно, что гармония внутренне развивается и рано или поздно прорвется вовне, если не сковывать ее условностями и ограничениями, навязанными со стороны ввиду человеческой слепоты или узости сознания.

* * *

Закон также сталкивается с проблемой свободы. […] Как сочетается Божья воля, этот основоположный предельный закон существования, – и свобода? Тут я бы хотел обратиться к понятию свободы и к тому, что ей как будто противоположно.

Прежде всего посмотрим на слова, которые мы произносим на разных языках, слова, которые соответствуют друг другу и каждое из которых могло бы что-то добавить к пониманию другого. Есть английское слово freedom, которому соответствует аналог в немецком языке Freiheit. Есть liberte — французский вариант английского слова liberty, которое мы переводим также как «свобода» и которое соответствует тому, что мы имеем в виду под свободой в более общем смысле. Есть русское, славянское слово свобода. И я хотел бы подробнее остановиться на каждом из них. Говоря о свободах, чаще всего мы говорим о свободах социальных и политических, и мы имеем на это полное право, потому что это общепринятый смысл, который постепенно выработался. Но если мы попытаемся понять глубинный смысл слова liberty, посмотрев на его корни и на их значение, то мы придем к латинскому понятию libertas. На латыни это слово не означало политических свобод, как не означало оно и того, что мы понимаем под свободой в узком смысле сегодня, или того, что француз имеет в виду, провозглашая «Liberte, Egalite, Fraternite» («Свобода, равенство, братство»).

Это слово на уровне законов общества описывало бытовую ситуацию. Словом liber назывался ребенок, родившийся у свободного гражданина, не раба по происхождению. Таково было требование закона – отличать такого ребенка от ребенка, который родился у раба и которого называли словом puer, точно так же, как, например, слово boy используют в Индии для обозначения человека, прислуживающего в доме, вне зависимости от его возраста. Что это означает? Это означает, что этот ребенок, отец которого – свободный гражданин, обладал всей полнотой свободы от рождения, но, будучи ребенком, обладал пока потенциально, в перспективе. И чтобы осуществить эту свободу лично – в жизни города и в целом в условиях римского общества, – этому ребенку необходимо было еще вырасти, обрести способность быть свободным. Иными словами, родиться свободным – еще не гарантия того, что ты – свободный человек. Ты становишься свободным, когда обретаешь способность властвовать над самим собой настолько, что ничто не может тебя поработить. И эта способность должна вырасти внутри нас и не может быть гарантирована никакой конституцией или сводом законов. Никакая конституция не защитит тебя от порабощения, и мы прекрасно знаем, как человек, рожденный со всеми атрибутами свободы, может стать наркозависимым, может впасть в зависимость от курения настолько, что уже не сможет побороть в себе это рабство, может впасть в зависимость от алкоголя, от секса, от игры в карты, от страха, от любой страсти… И позвольте мне напомнить, что, хотя при слове «страсть» мы обычно воображаем что-то очень значительное, в реальности страсть – это то, что делает нас необычайно маленькими. Когда вы читаете романы, вы видите, как автор говорит о страстной любви, страстной ненависти или страстной ревности, вы видите значительные, потрясающие события. Но когда вы думаете о человеке, который в них участвует, оказывается – и при внимательном взгляде это совершенно ясно, – что такой страстный человек вовсе не владеет собой, не поступает самовластно. Страстное состояние – это состояние пассивное, оно подобно состоянию поплавка, который поднимается и опускается морем. Такой поплавок может вообразить себе – если только ему хватит воображения, – что, двигаясь вверх, он способен поднять море к небесам, а прижимаясь вниз, свергнуть его в бездну. На самом же деле он всего лишь маленький поплавок.

* * *

Когда человек рожден свободным, но не владеет собой, он может быть очень ярким, он может стать Гитлером, Сталиным, он может как угодно поражать воображение людей, но в реальности он все равно останется всего лишь поплавком – беспорядочно, анархически болтающимся на волнах. Свобода, которой по-настоящему обладаешь, – полная противоположность этому. И поэтому учиться быть свободным – одно из самых трудных упражнений.

Чтобы быть свободным, человек должен освоить навык владения своим внутренним «я», и только после этого он может спроецировать этот авторитет, эту власть и эту силу на то, что вне его самого. Философ Эпиктет, который был рабом, отвечал своему хозяину, когда тот подвергал его пыткам: «Осторожно, если ты сожмешь тиски слишком сильно, ты сломаешь мне ногу, и я больше не смогу тебе служить». До того как он был в состоянии сказать такое, ему пришлось многое преодолеть внутри себя, стать хозяином собственного тела, а прежде этого – хозяином своей души, своего сознания, своего гнева, своего страха.

Пара «свобода – повиновение» берет начало здесь, на контрасте между свободой предложенной и необходимостью овладеть ей путем строгой дисциплины, которая может привести нас к зрелости. О дисциплине обычно думают как о том, что имеет отношение к муштре, к армии. Но не таков изначальный смысл слова[8]. Дисциплина – состояние ученика, а не солдата. Дисциплина предполагает ситуацию, в которой тот, кто хочет учиться, ищет учителя и наставника, находит того, у кого можно научиться и с кем он созвучен. И затем, увидев в учителе больше, чем чувствует в себе, ученик предает себя его руководству, чтобы его научили перерасти себя и реализовать все заложенные в нем возможности. Ученик – это тот, кто учится у другого перерастать себя, чтобы вырасти в свою полную меру. А это требует послушания. Но опять-таки, послушание – это не простое подчинение, это не повиновение, не трусость. Это не ситуация, в которой чья-то сильная воля ломает того, чья воля слабее. Послушание – в латинской этимологии – это состояние человека, который прислушивается, готов слушать. И если подумать об ученике в этом смысле – даже о студенте университета, который хочет чему-то научиться, то перед нами человек, который признает, что некто другой может его чему-то научить, человек, который приходит к этому другому и просит научить его. Он будет слушать, чтобы услышать, смотреть, чтобы увидеть, он будет стараться понять. Он станет обращать внимание не только на формальный смысл слов, но попытается через формальный смысл проникнуть глубже – в их содержание, в их значение. И через это вырасти до уровня своего учителя. А если учитель великий, то и перерасти его – и подняться до уровня Того, Кто единственный настоящий учитель в науке, в познании и в самой жизни Духа, – до Самого Господа, источника всего знания и всей мудрости.

Так что когда мы употребляем слово с корнем libertas, обозначающим состояние ребенка, рожденного в доме свободного гражданина, мы видим, что первое требование для осуществления свободы – это умение владеть самим собой. Это умение достигается строжайшей, суровейшей дисциплиной. Дисциплина подразумевает послушание, а послушание всегда превосходит возможности нашего понимания, потому что если твоему послушанию, твоему ученичеству мешает то, что ты чего-то не понимаешь, – значит, ты пытаешься, словно тот ребенок, которого в пример приводит блаженный Августин, руками вычерпать весь океан и перелить его в маленькую ямку, вырытую в песке. Понимание приходит после опыта: человек должен сначала пережить нечто, только потом можно осмыслить пережитое. И здесь послушание должно выходить за пределы знания и всегда быть готовым к встрече с абсурдным, готовым принять то, что еще минуту назад казалось совершенно безумным. Так мы поступаем в науке. В науке мы должны – помимо шкал, вычислений, физической и материальной очевидности – принять опыт, а затем включить его обратно в целостный контекст всего нашего опыта и понимания, в творческую работу нашего разума, всего нашего существа.

Это подразумевает две вещи: доверие со стороны ученика и готовность делиться знаниями, делиться самим собой со стороны наставника. И все это вместе подразумевает отношения на основе взаимной любви и взаимной справедливости: справедливости в глубинном смысле слова, который я пытался определить, – в смысле готовности каждого из них принять другого во всей его тайне и во всей его инаковости. Но также и в смысле любви, потому что речь идет именно о готовности принять другого не просто как объективную данность, но принять с любовью, с участием, сделать его частью твоей собственной жизни.

* * *

И это подводит меня к другим словам. Слово freedom мы постоянно используем в политической, общественной и других коннотациях. Я иностранец, как вы могли заметить по моему английскому, и я обращаюсь к словарям, возможно, намного чаще, чем вы, носители языка. Если вы обратитесь к словарю и попытаетесь выяснить, от какого корня происходит английское freedom, или немецкое Freiheit, или любое другое слово той же языковой семьи, вы обнаружите, что восходят они к санскритскому слову, которое означает все что угодно, кроме того, что мы могли бы ожидать, – оно означает «любить», «любящий», «любимый». То есть в определенный момент истории определенных людей озарила мысль, что свобода – это в своем пределе, в своей основе отношения любви. Это не отношения, в которых сопротивляешься принуждению или соглашаешься на ограничения всех своих законных прав, но отношения любви, которые создают подлинную справедливость, в которых открывать для себя инаковость другого – это радость, в которых есть место для взаимной инаковости. В таких отношениях оба способны вырасти в свою меру, в которую иначе не выросли бы.

Такая свобода – в противовес тому политическому и социальному контексту, который, как я сказал, окружает слово libertas, – это состояние человека, свободного от рождения, ребенка или взрослого, и состояние дитя Божьего. Чада, которое не сможет остаться свободным, если не научится владеть собой путем послушания и дисциплины, путем вырастания до того уровня, до которого может дорасти; чада, которое может предать себя другому человеку, чтобы быть преображенным и воссозданным, потому что он доверяет любви этого другого; чада, которое может стать самим собой (а не бледным или нелепым отражением учителя), потому что учитель любит ученика, уважает его инаковость, отстаивает его достоинство и утверждает его право быть собой.

* * *

И это подводит меня к русской филологии. На русский язык freedom переводится как свобода. Запишите это, как можете, и потом забудьте. Русское слово «свобода» состоит из двух корней, и я допускаю, что та интерпретация, которую я сейчас предлагаю, – не единственная, одна из трех, четырех или пяти существующих, но в ней – в той же степени, что и в прочих этимологиях, – выделяются два корня: «свой» и «быть». «Свобода» означает «быть собой», не тем эмпирическим собой, которым я оказался сегодня под воздействием разных факторов, безответственным, неспособным на самообладание, неспособным на ученичество, неспособным на послушание, неспособным осуществить какую бы то ни было свободу, но тем «собой», которым я призван быть, тем «собой», которого замыслил Бог, когда создал не просто некий статичный объект, а динамичную реальность – «меня».

Думаю, надо пояснить, что я имею в виду, говоря о динамике и статике: если бы Бог сотворил меня так, что я под солнечными лучами и с хорошей поливкой должен был бы просто увеличиваться в размерах и однажды вырасти в свою меру в смысле размеров по сравнению с тем, каким я был вначале, – это вовсе не та динамика, которую я имею в виду. Бог дает нам намного больше. Он дает нам многообразие, богатство возможностей, и выбор их Он для нас не предопределяет. Мы не должны становиться собой в том смысле, чтобы просто прийти к тому образу, который Бог начертал в нас изначально и к которому Он нас предназначил. Нам в избытке дано богатство динамичных возможностей, чтобы осуществить – с полным на то основанием, до конца, совершенно – больше чем один сценарий. Но выбор, что именно осуществить, не должен быть жалким выбором от безразличия, который в нашем воображении обычно и есть «свобода»: «мне не особенно важно, выберу я одно или другое», то, что Декарт и Габриэль Марсель с чувством глубокого презрения называли «свободой неопределенности».

Нет, Бог дает нам свободу определенности, чтобы мы стали сами собой через отношения взаимной любви и доверия, взаимного принятия и справедливости, чтобы мы могли стать теми, кем можем, неожиданно и творчески.

Действует ли здесь какой-либо закон? Да, действует, но это закон, который целиком выражен в динамичном импульсе, в призыве реализовать себя. Этот динамичный импульс проведет нас от ожидаемой ситуации к неожиданной, которая соединит нас разного рода путями с окружающими нас естественными, физическими обстоятельствами, с общественными связями и отношениями, с тем, как мы стоим перед лицом Божиим. Это может означать, что если мы не склонны расти в свою меру, если мы черствы, если мы малодушны, если мы не способны на предельное дерзновение, риск и отвагу, тогда призыв стать тем, кем можешь, воля Божья, закон жизни – все это окажется для нас проклятием: ведь было бы так прекрасно погрузиться в небытие, было бы так прекрасно быть всего лишь камнем, деревом, было бы так прекрасно быть коровой, которая пасется на лугу. Но, как сказал один немецкий писатель, тому, кто просто неподвижно стоит, кто бездумно принимает все окружающее, кто не делает различия между одним или другим выбором, кто просто пасется на маленьком клочке луга, – такому человеку не стоит надеяться, что по какому-то счастливому случаю вместе с зеленой травой прямо перед его носом вдруг вырастет Истина. Таково проклятие, которое накладывает закон жизни: трава будет расти перед нашим носом и в конечном итоге из наших костей и на наших могилах, но этим все и закончится. Закон окажется проклятием.

Но если мы отправимся в путь даже с небольшим дерзновением и слабой отвагой, пусть нерешительно и на ощупь, то этот закон жизни, этот призыв жить и быть станет тем, о чем постоянно говорит Ветхий Завет, – станет Законом, обязательством, требованием и ограничением, да и нет, запретом и разрешением, указанием и ограждением. И если мы принимаем динамику жизни – то есть Бога, – если мы принимаем все то, о чем я пытался сказать, закон станет для нас свободой, потому что закон – и есть свобода, и есть становление, полнота и в конечном счете любовь, то есть Божественная жизнь, осуществленная в нас и через это – осуществленная жизнь всего тварного.

Я уложился ровно в час, и в этом, пожалуй, единственная моя заслуга. Позвольте мне поблагодарить тех, кто внимательно слушал, за внимание и тех, кто спал, за то, что спали мирно.

Есть ли в выборе свобода?[9]

Как сказал когда-то Достоевский, говорить следует или о том, что знаешь, или о том, что любишь. И наверное, как и все люди, у которых нет дара давать свободу другим, я люблю свободу. И лишь по этой причине мне представляется, что я могу о ней говорить.

Сегодня, когда на эту тему сказано уже так много, когда наука продвинулась так далеко, часто может казаться, что о свободе вообще очень тяжело говорить. Много ли у нас этой свободы в действительности? Если просто обратиться к самым основам христианской веры – к утверждению, что мы являемся продуктом творения и движемся к суду над собой, что мы не создаем сами себя, что нас определяет и действие Бога, Который дает нам нашу природу, и сложное переплетение всего, что эту природу обогащает, искривляет, изменяет и обуславливает в течение жизни, – может показаться, что понятие свободы и вправду иллюзия в чистом виде. Действительно, мы призваны из небытия односторонним действием Бога. Мы есть, потому что мы приведены в бытие Его волей. В результате мы оказываемся обладателями человеческой природы, которую не выбирали, природы, которую, к счастью или к несчастью, унаследовали уже измененной, сформированной десятками и сотнями предыдущих поколений. И при этом мы не можем отказаться от того, что предлагает нам Бог. Нельзя просто сказать в какой-то момент: «Дальше без меня. Меня больше не существует». Из жизни, конечно, уйти можно, но нельзя прекратить быть. Даже если совершить самоубийство, это не отменяет нашего объективного физического присутствия и реальности. Но даже если бы можно было уйти от этой реальности и нашего физического присутствия, не говоря уже о вечной душе, мы никогда ни при каких обстоятельствах не смогли бы убежать от факта, что мы обладаем бытием. Так что мы пленники, как ни посмотри. Мы возникаем помимо какого-либо свободного действия с нашей стороны. Мы неизбежно движемся к жизни вечной. И все, что мы имеем, чтобы стать тем, чем мы станем, для нас заранее задано и предопределено.

Насекомое, попавшее в стакан, движется вперед, назад и по кругу, и, куда бы оно ни ползло, везде оно натыкается на стекло. И чтобы освободиться, насекомое может сделать лишь одно – взлететь вверх, преодолеть ограниченность этого стакана, обусловленность земным.

Правда, с точки зрения обретения свободы это сделать не так легко, как, должно быть, крылатому насекомому – взлететь.

* * *

Вполне можно усмотреть противоречие между свободой и предопределенностью, причем предопределенность – нечто очевидное, а свобода – отнюдь нет. И если признать, что свобода все же существует (об этом я скажу чуть позже), мы все равно сталкиваемся с проблемой – проблемой, которая требует решения и которая заставляет рассматривать свободу иначе, нежели с прямолинейной уверенностью в том, что было бы желание – а способ найдется, и что для того, чтобы быть свободным, достаточно просто этого хотеть.

Как говорил русский мыслитель XIX века Алексей Хомяков, Божия воля – это проклятие для бесов, закон для неискупленных и свобода для святых. Важно понимать, что во всех трех случаях речь идет об одной и той же Божественной воле. Для одних она может быть свободой, для других – вечным неизбежным пленом, для тех, кто посередине, – ограниченностью тварной природы.

Теперь давайте попробуем вместе немного поразмышлять о том, что такое свобода. Обычно мы определяем свободу через понятие выбора: мы не признаем наличия свободы там, где нет выбора между двумя или более возможностями. Мы привыкли к этой мысли и довольно редко осознаем, что такая свобода уже имеет изъян, что рассуждать о свободе с точки зрения выбора ошибочно, потому что любой выбор всегда предполагает выбор между жизнью и смертью, добром и злом, Богом и дьяволом. Речь может идти о большом или малом зле, о большом или не очень большом добре, но выбор всегда делается между плюсом и минусом. И хотя нам кажется, что способность делать выбор, не обусловленный внешними ограничениями и причинами, независимо, по собственной прихоти – это и есть свобода, но на самом деле такой выбор – уже проявление порабощения и испорченности нашей природы.

Дело в том, что если перестать рассуждать о добре и зле в целом (великие слова, которые не всегда связаны у нас с четкими образами) и вместо этого подумать о конкретных проявлениях добра и зла – например, о здоровье и болезни, – то разве не очевидно, что если, совершая выбор беспристрастно, спокойно, мы способны предпочесть болезнь так же свободно, как и здоровье, то это уже говорит о нашей глубокой поврежденности в силу некоего отсутствия целостности. Это очень четко показано в греческом переводе Библии, Септуагинте, – в седьмой главе Книги пророка Исаии, которая в православных храмах читается в канун Рождества. Там говорится о Господе Иисусе Христе как о Младенце, Который, прежде чем уразумеет доброе и худое, изберет доброе (см. Ис. 7: 14–17). Можно сказать, что в этом нет никакой свободы, потому что нет колебания и сомнения – но нет и беспристрастия. С другой стороны, можно сказать, что это единственная здравая ситуация, потому что здоровое нравственное устроение, как и здоровый организм, как и здоровое общество, не может беспристрастно выбирать между жизнью и смертью, между разрушением и созиданием, между цельностью и распадом. Оно устремляется к цельности, а не к распаду, к жизни, а не к смерти, к добру, а не ко злу, к Богу, а не к дьяволу.

Таким образом, понимание свободы как выбора, который не определен никаким внутренним законом, ничем не обусловлен, который равно правомерен и в одном, и в другом случае, не подходит для здорового нравственного или физического организма. Равнодушно выбирать между возможностью распада и возможностью жизни – это уже признак поврежденности.

И хотя на практике, в жизни наша свобода непрерывно выражается через совершение выбора, через приблизительные суждения, через состояние напряжения, которое возникает, когда нас привлекает одно, а зовет другое, – такое определение свободы все равно не может считаться достаточным. Конечно, мы прекрасно понимаем, что проводим жизнь в колебаниях. Господь призывает, дьявол соблазняет. И внутри нас есть те самые два закона, о которых апостол Павел говорит, что один из них воюет с другим. Но эта внутренняя брань, междоусобная война внутри нас – это уже состояние, в котором нет целостности, в котором нет гармонии.

Те, кто слышал меня раньше, наверное, знают, что у меня есть нездоровая страсть к семантике, к поиску значений вещей через понимание значений слов, которыми они обозначаются[10]. […] Я не раз уже говорил о том, что в Древнем Риме свобода определялась не тем фактом, что человек родился свободным, а тем, что он был способен эту свободу защитить. Ребенок, рожденный в свободной семье, должен был получить образование свободного человека, которое призвано приучить его к такому господству, чтобы над ним не было господина, к такой власти, чтобы никто не смог отнять у него эту власть. А это предполагает трудное, суровое обучение науке господства над самим собой, которое является единственным способом достижения свободы. Так что с точки зрения ребенка, из которого предстоит сделать свободного человека, его жизнь в доме – одна из самых жестоких форм порабощения. Ему никогда не позволят лениться, проявлять слабость, поддаваться страсти и находиться под ее властью. Его будут учить господству, которое начинается с дисциплины и послушания. […] Этот способ обретения свободы крайне важен. Мы можем стать свободными только в том случае, если наша младенческая вольность готова уступить тому, что зрело, что благонамеренно, тому, кто для нас является образом. И если применить эту терминологию, которая очень ясно предстает на примере жизни раннего римского общества, к отношениям между человеком и Богом, то обнаружится нечто очень важное: Бог по отношению к нам действительно выступает как pater familias[11]. И именно таким же образом, в идеале, Он олицетворяет не внешнюю власть, не силу, которая сокрушает нас с небес, а совершенный образ, предельный ad quern[12] – то, к чему мы движемся. Мы не призваны быть рабами и раболепно подчиняться Богу – мы призваны быть наученными Им, чтобы возрасти в ту свободу, которая сделает нас истинно, по-настоящему детьми Божьими.

Такие отношения, такое положение возможны, только если речь идет о чем-то большем, чем власть в современном смысле этого слова (как сила, которая подавляет или может определять нашу жизнь, наше положение и иногда наше существование против нашей воли, будь то воля добрая или злая), и только если это связано с любовью.

И через того, кому мы подчиняемся, кому мы уступаем и сдаемся – но именно потому, что мы любимы им и любим сами, пусть даже в нас эта любовь еще только зарождается, – мы должны в результате стать полностью, настолько совершенно, насколько это нам возможно, такими, какими мы можем быть. […]

Но понятие «быть собой» не предполагает противопоставления или сравнения. Еще меньше оно предполагает ситуацию выбора, беспристрастного выбора. Выражение «быть собой» означает нечто за пределами сравнения: мы являемся собой не просто потому, что мы отличаемся от других. После определенного этапа говорить об отличиях вообще бессмысленно. Согласно православному богословию, быть отличным от других – значит быть индивидом, быть собой – значит быть личностью. Я знаю, что сегодня слово «личность» подвергают сложному анализу.

Но я бы хотел просто объяснить, что оно значит.

Индивид, исходя из самого значения слова, – это последний предел дробления. Это то, что больше нельзя разделить, в том же смысле, в каком атом нельзя разделить пополам и далее. Говоря, что такой-то человек – индивид, мы просто утверждаем, что в этом сложном дроблении человечества, народов, рас, церквей и чего угодно эту единицу нельзя делить дальше, не потеряв ее цельности. Если попытаться поделить меня на более мелкие составляющие, то окончательным результатом будет труп и отделившаяся душа, но это буду уже не я – в каком сколько-нибудь приемлемом значении и земном смысле.

То есть «индивид» – это последний предел, дальше которого идти некуда. И поскольку индивид представляет собой результат дробления целого, он обладает характеристиками, присущими этому целому, – они лишь сгруппированы, соотнесены друг с другом таким образом, что индивид становится узнаваемым. Каждый из нас имеет размер, объем, цвет, особое звучание и так далее. Но это общие характеристики, которые не принадлежат лишь кому-то одному из нас. Кто-то наверняка говорит таким же голосом, как у меня, кто-то наверняка имеет поразительное внешнее сходство с кем-нибудь еще.

Личность – нечто гораздо более неуловимое. Она реальна, но ее нельзя просто «ухватить», определить через противопоставление или положение. В конечном счете личность – это то, что в каждом из нас уникально, неповторимо, что появляется на свет лишь однажды и отличается от других не потому, что ее характеристики сгруппированы иначе, чем у другой личности, но потому, что другой такой, как она, не существует.

Это можно пояснить, донести через образ из книги Откровение, где говорится, что каждый, кто принадлежит к Царству Божию, получит белый камень с написанным на нем именем, которого, как гласит Откровение, не знает никто, кроме Бога и того, кто получает камень. Это значит, что имя, написанное на нем, – не просто имя, по которому нас знают в обычной жизни (Джон, Питер или господин такой-то), не наши «прозвища», которые можно умножать до бесконечности, ничего этим не меняя. Имя, о котором идет речь в Откровении, – это имя, точно соответствующее всему, что мы есть, идентичное, если хотите, тому, что мы есть. И если вам будет угодно применить воображение, а не Писание как таковое, то вы

можете сказать, что это вполне может быть имя, которым Бог вызвал нас из радикального небытия, чтобы поместить в бытие. Как бы то ни было, это означает, что между этой личностью и Богом есть родство, уникальное и неповторимое, и не только лишь уникальное и неповторимое, но и непередаваемое. Я могу знать, кто я и что я, но никто другой не может этого знать, потому что если бы могли знать друг друга так, как мы познаны Богом, мы были бы идентичны друг другу. И в этом смысле прекратила бы существование не только наша уникальность – мы и сами перестали бы существовать.

С этой точки зрения «быть собой» в полном совершенном смысле не зачаточной возможности, но полностью вызревшей действительности – это и есть свобода. И если подумать об этих разных словах, которые я попытался разобрать, то можно увидеть, что, хотя на практике свобода может определяться как неуверенный, приблизительный выбор, в конечном счете свобода – это отношения между нами и Богом, наши отношения друг с другом, отношения, которые еще пока не являются свободой, но становятся свободными по мере нашего превращения в чад Божьих, превращения в возлюбленных и любящих ответно, превращения в нас самих, какими нас и замыслил и какими призвал стать Сам Бог.

Вы можете сказать, что в конечном счете такая свобода никуда не годится, потому что если вся свобода, которой я могу обладать, заключается в том, чтобы открыть, кем неотвратимо, без вариантов, неизбежно я должен стать и сказать: «вот это – я», то такая свобода может утешить, но не будет свободой в истинном смысле. Эта свобода и не была бы свободой в истинном смысле, если бы не произошло того события, которое решает стоящую перед нами задачу. А задачу эту могут решить истинные отношения сыновства и отцовства с Тем, Кто Своей волей привел нас в бытие и Кто хочет, чтобы мы были собой не только в тварном, ограниченном смысле, – Он призвал нас причаститься Божественной природе, призвал нас быть по причастию, благодаря причастию, тем, Кем является Единородный Сын Божий. И если мы видим наше призвание в том, чтобы стать по причастию тем, Кем является Бог, то конечная точка свободы – это такое вхождение в саму Божественную природу, что мы становимся свободными свободой Самого Бога.

Богословие красоты

Первая беседа

Неосмотрительно соглашаясь провести беседу[13] на тему богословия и красоты, я ошибочно полагал, будто у меня есть хотя бы несколько ясных мыслей по этому поводу. Но потом я попытался расширить свои познания, стал читать труды по теме, и теперь у меня в голове путаница, как бывает, когда сталкиваешься с новым материалом и не успеваешь его толком усвоить. Поэтому я попытаюсь поговорить с вами о богословии и красоте, но предупреждаю: вы будете разочарованы.

Многие из вас, наверное, читали книгу Павла Евдокимова, которая называется «Богословие красоты». Она посвящена иконам, и это не моя тема. Я бы хотел поговорить о двух понятиях, составляющих название этой книги, – богословии и красоте – и постараться соотнести их, но не в связи с иконами и даже не в связи с религиозным искусством. Прежде всего, рассуждая о богословии, можно рассматривать его либо как науку, либо как опыт, и, я думаю, в обоих случаях можно говорить о нем в связи с красотой. Если воспринимать богословие как науку – то есть в виде вероучительных формул, как оно выражено в богослужении, в литургическом искусстве, – в нем явно видны гармония, стройность и красота. В то же время Бог, о Котором мы говорим, тот мир, который возник благодаря Его акту творения, наше призвание к такой полноте, которая есть Царствие Божие, все это – видение красоты.

Если же оставить в стороне все выразительные средства (и богословские, и художественные): звук, очертания, цвет, – если предстать пред лицом Живого Бога в момент почитания, поклонения, молитвы, когда это почитание достигает такой глубины, какую можно обрести только лишь в созерцательном молчании, мы сталкиваемся с опытом, который описан пережившими его скорее с точки зрения красоты, нежели с точки зрения истины или иных понятий и категорий. Потому что мы слишком привыкли, говоря об истине, сводить ее к умственной формулировке, а говоря о других вещах, ограничивать их материальным или земным выражением. Если понимать богословие таким образом, его можно определить, по словам Григория Нисского, не как информацию о Боге, но как знание Бога, и в этом смысле Бог может являться для нас красотой, святостью, Самим Собой.

Итак, говоря о красоте, мы должны попытаться понять, что имеется в виду. Принимаясь за исследование письменных источников, я очень надеялся найти что-нибудь ценное в Британской энциклопедии. Я стал искать определение слова «красота» и обнаружил, что такой статьи в Британской энциклопедии нет. В силу природной любознательности и неотложной необходимости подготовиться к этой беседе я подумал, что если посмотрю слово «эстетика», то найду что-нибудь и о красоте. И в самом деле, я обнаружил, что прежние поколения считали эстетику теорией красоты или разделом философии, посвященным красоте, однако они глубоко ошибались, потому что эстетика не имеет отношения к красоте как к чисто субъективному понятию, которое нельзя ни определить, ни изучить. Далее из Британской энциклопедии можно с интересом и, вероятно, с пользой для себя почерпнуть много чего о других аспектах эстетики, только о красоте там нет ни слова. Эстетика связана с процессом художественного творчества, его социальными причинами, психологическим и психиатрическим воздействием на аудиторию и на автора и так далее. Но, как я уже сказал, красота не вписывается в эту картину, будучи явлением слишком субъективным.

Затем я обратился к другим источникам и подумал, что можно найти что-нибудь о красоте в трудах по психологии. Тогда я взял два хороших трактата на французском и немецком языках и обнаружил, что слово «красота» не упоминается и там, и это открытие поразило меня еще больше, чем отсутствие подобной статьи в Британской энциклопедии. Я полагал, что субъективный опыт вполне мог бы быть предметом исследования психологии. Осмелюсь утверждать, что психология, в моем довольно невежественном представлении, весьма часто занимается субъективным опытом.

Затем я подумал, что, может быть, мне поможет метафизика. У меня оказалась только одна хорошая книга по метафизике, это был немецкий трактат, и я был в какой-то мере вознагражден, встретив в нем целое примечание о красоте: примерно на полторы страницы таким мелким шрифтом, который почти невозможно прочитать.

Я вам все это рассказываю не для того, чтобы просто потянуть время или найти оправдание своему незнанию темы. Но разве это не примета нашего времени, что красоте не нашлось места в словаре толщиной чуть ли не полтора метра, в котором содержится огромное количество информации об огромном количестве вещей? Что ей не посвящено ни строчки в двух трудах по психологии и всего лишь одно примечание в немецкой книге по метафизике? Разве это не крайне любопытный факт и не результат того, что с течением столетий мы постепенно стали считать красоту не чем иным, как субъективным опытом, не имеющим никакого иного смысла? Чем-то чувственно воспринимаемым без какой бы то ни было объективной основы или критериев и, следовательно, неактуальным, чуть ли не аутистическим проявлением?

Такие аутистические проявления вполне могут быть широко распространенными. Все мы можем увлекаться подобными реакциями, и тем не менее авторам очень разных книг они представляются невыразимыми и бессмысленными. Но все же, повторюсь, это чрезвычайно распространенный опыт, и он играет важнейшую роль в жизни, поскольку многие наши суждения – это суждения о красоте не только в отношении видимых вещей, но и в отношении нравственной оценки. Мы говорим о красивых поступках и рассуждаем с позиции красоты или уродства о человеческих ценностях, которые имеют отношение не только к внешнему миру.

* * *

Пытаясь понять, что люди имеют в виду под красотой, мы, разумеется, обнаруживаем существенные различия в подходах. Например, я помню две работы Эдгара По, два эссе о красоте, в которых изложены его философия и его понимание. В обеих работах раскрывается одна общая уникальная мысль: нельзя назвать красивым то, что несопоставимо с мерой человека. Все, что слишком мало, вызывает у человека чувство сдавленности. Оно душит, давит, словно смирительная рубашка, и потому не может восприниматься как красота. Другая крайность, которая мне кажется гораздо более серьезной: все, что слишком велико или слишком масштабно, все, что заставляет человека столкнуться с чем-то большим, чем он сам, нельзя назвать красивым. Оно вызывает ощущение ужаса, трепета, собственной малости, уязвимости, опасности для себя и, следовательно, должно быть признано некрасивым. В своих двух работах По описывает два поместья, которые, с его точки зрения, воплощают подлинную красоту. Статьи довольно длинные, и поместья, о которых идет речь, показались мне весьма тесными и убогими, так что я не буду приводить их подробную планировку, однако принцип состоит в том, что если у дома есть аллея, она должна поворачивать и заканчиваться тупиком до того, как смотрящий на нее человек почувствует страх пространства. Если есть возвышенность, то она должна быть такова, чтобы контролировать ощущение высоты. Если открывается вид на окружающее пространство, то это пространство должно быть ограничено, чтобы не охватило ощущение беспредельности. Иными словами, чтобы ни на одно мгновение, ни при каких обстоятельствах не столкнуться с осознанием собственной малости по сравнению с чем-то, что слишком широко, слишком велико или слишком масштабно.

Для меня такая позиция – как раз таки отрицание роли и значения красоты не только в связи с Богом или богословием, но даже и в связи с человеческим измерением. Потому что если бы мы приняли подобный подход и могли каким-то образом создать для каждого из нас мир, который полностью удовлетворял бы таким требованиям – услаждал бы наш взор и не нарушал бы ощущения безопасности и границ, – это был бы чудовищный мир, из которого не было бы никакого выхода. Мы бы сделали все, чтобы никогда не столкнуться ни с величием, ни с чем-либо, что отличается от нас самих или ставит под угрозу наши безопасность и спокойствие.

Но, я уверен, всем нам знакомо – и я сейчас говорю совершенно субъективно – ощущение ликования и вдохновения от созерцания того, что пугает, что больше нас и именно потому вдохновляет. Один из примеров, который приводит Эдгар По, – травмирующий опыт наблюдения грозы: она страшна, и человек чувствует себя таким беспомощным… Но я уверен, что многие из нас видели в грозе красоту и испытывали ощущение величия мира, в котором мы живем, ощущение глубины, бескрайности и сложности космоса, силу природы – и сделали какой-то положительный вывод не только о собственной хрупкости, но и о принадлежности к такому огромному, таинственному и мощному миру. Все мы наверняка созерцали море, равнины, горы, небо, и все это в некотором смысле слишком велико для нас: мы не можем вместить их, мы не можем контролировать их, они безграничны и являют собой силу и мощь, которая превосходит нас. Не один ли это из способов встречи с красотой лицом к лицу, встречи, которая заставляет перерасти нашу ограниченность?

С другой стороны, называть красотой все, что приносит нам чувство удовлетворения, недостаточно. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что противоположность красоты – это не уродство. Наверное, всем нам встречались лица, которые объективно некрасивы и при этом приковывают к себе внимание – потому что в них есть смысл, значительность, содержание. Если бы нас спросили, красиво такое лицо или уродливо, мы бы ответили: «Это прекрасное лицо, оно являет собой смысл, и этот смысл привносит измерение красоты».

Антоним красоты – не уродство, а бессмыслица, так же как антоним истины – не ошибка, а ложь[14]. Я думаю, здесь столь же разительное отличие. Если нам покажут нечто, в чем никто из нас не увидит никакого смысла, это не может быть названо красотой. Мы можем сказать: тут приятные цвета, гармоничные линии – и так и не прийти к тому, чтобы назвать это красивым. Однако я думаю, что с точки зрения истины приблизительную истину нельзя считать неверной. То есть не приблизительность и неполнота противостоят или противоречат истине, но утверждение, которое каким-либо образом ее отрицает. Мне кажется, у истины есть дополнительный оттенок нравственности, так же как оттенок истины есть в красоте.

* * *

Боюсь, у меня весьма скудные познания в английской литературе, но сейчас мне вспоминается стихотворение Шарля Бодлера «Падаль». Оно полностью оправдывает свое название. Поэт идет по дороге и набредает на труп собаки. К тому моменту она, вероятно, была мертва уже давно, потому что труп кишит червями, над ним вьется рой мух и так далее. Поэт описывает, что он видит, но в какой-то момент меняет тему и говорит: «Вот что случится с моей возлюбленной». Его описание чрезвычайно поражает своим реализмом и изобразительными средствами. Однако следующий уровень, на котором поэт сталкивает нас с человеческой проблемой, по сути с проблемой человеческой судьбы, превращает описание разложения и уничтожения в поэму о смыслах – и тогда в ней появляется красота.

В последнее время я довольно много читал о математике, и две статьи произвели на меня особенно сильное впечатление. В одной из них американский ученый по фамилии Харди [15] объясняет свои занятия математикой и представляет апологию этой науки в целом. Автор другой статьи – русский математик, о котором некоторые из вас, вероятно, слышали, – Игорь Шафаревич[16]. Сейчас это один из самых мужественных людей в советской России, он член Академии наук, профессор математики, и при этом взял на себя заботу и труд бороться за права человека и, в частности, за права верующих в СССР. Недавно он произнес речь о том, что для него значит математика, и отметил, что говорить о красоте в этой науке можно только тогда, когда в математике есть смысл. Он видит проблему в следующем. В медицине, физике, химии и любой другой прикладной науке легко найти смысл, потому что они имеют практическое применение и потому что смысл работы ученого, теоретика или практика, заключается в том, чтобы сделать что-то на благо либо человечества, либо отдельного человека.

Математика, казалось бы, развивается бесцельно, без продуманного плана. Если ее достижения и оказываются применимы в физике, химии или астрономии, то это побочный продукт. Цель математики не состоит в разработке математических инструментов или механизмов, или категорий мышления, или подходов к применению в других науках. Математика занимается поиском того, что истинно, что может иметь или не иметь прикладного характера, но обладать ценностью, заключающейся в неотъемлемой истине и значении. И актуальность и важность достижений математики не зависят от того, можно ли их применить на практике. В этом смысле математику можно сравнить с чистым искусством, искусством ради искусства.

Таким образом, Шафаревич ставит основной вопрос: можно ли найти разумный смысл в математике, если ее исследования в данный момент, а может быть, и никогда не смогут послужить решению практической задачи? И он отвечает: да, можно, в ней есть смысл, и этот смысл – в красоте и предельных сущностях, которые он называет религией и Богом. Как и для Харди, для Шафаревича смысл и красота математики коренятся в том факте, что определенная теорема истинна.

Все виды математики опирались на факты, к примеру, древняя геометрия изучала пространство, арифметика – счет. Современная математика в большей степени абстрактная наука, которая не связана с окружающей материей, но и она не отступает от интеллектуальной логики и рационального развития. А красота, как пишет Харди, приобретает особое значение, когда новая формула приводит к более широкому пониманию вещей. Чем обширнее пространство истины или чем большее число истин вмещает в себя формула, тем больше в ней красоты.

Следуя логике Шафаревича, можно прийти к заключению, что математика должна выражать предельную истину. Тогда это ведет нас к идее Пифагора о том, что в конечном итоге математика способна выразить вечные категории, включая Бога. И тогда всю тайну тварного мира можно заключить в одной математической формуле, не применимой ни к чему, потому что ее цель не в том, чтобы найти практическое применение, а в том, чтобы стать совершенным выражением смысла, цели, сути вещей. Ее можно потом поделить на вторичные элементы и сделать прикладной, но конечный результат, самое большое достижение будет в уникальном видении, вмещающем сразу все смыслы.

Это один из подходов к математике, который можно использовать и в других сферах. Я помню, как несколько лет назад в Россию приехал профессор Никос Ниссиотис[17]. Ему показывали все, что стоило посмотреть, – выставку достижений советского сельского хозяйства и промышленности, музеи, церкви. Сводили его и на балет. Он увидел выступление одной из великих балерин. Я не помню, о каком спектакле шла речь, но он сказал мне после, что, глядя на ее танец, он подумал: «Никто не может так станцевать смерть (кажется, это все-таки была „Жизель“), не пережив чисто религиозный опыт». Красота этого танца передавала смысл, превосходящий человеческое понимание смерти. В этом умирании было измерение смысла, предельного значения. Эта женщина, сказал Ниссиотис, не могла бы так танцевать, если бы она не молилась своим танцем, и, глядя на ее танец, он разделял с ней эту молитву.

Я не знаю, кто именно тогда танцевал, но если танец, если красота жеста может передавать молитву, значит, красота – это не просто то, что услаждает зрение и слух или дает ощущение гармонии материального мира. Красота – это то, что ведет нас за пределы видимого мира. И за эти пределы много лет назад, в VII веке, заглянул святой Исаак Сирин, который в одном из своих трудов говорил, что танец – это вечное занятие ангелов.

Я, говоря об этих вещах, делаю акцент именно на танце, потому что это непривычный подход. Есть более распространенное представление о небесах как о месте, где ангелы играют на скрипке и флейте (которое вызывает у меня священный ужас). Но вспомните уже упомянутые слова о танце Исаака Сирина, одного из величайших аскетов сирийской пустыни, который жил отнюдь не в Голливуде, вспомните, что царь Давид плясал перед ковчегом… Если вы задумаетесь о значении танца – да вот возьмите хотя бы это название – Lord of the Dance[18], вы поймете, что красота хореографии – ничто, если за ней не стоит человеческий опыт, а за человеческим опытом – не субъективное переживание, не аутистическая реакция, не красота как субъективный взгляд на вещи, но переживание, несущее в себе опыт общечеловеческий. Не все из нас танцуют или могут выразить себя в хореографическом движении, не все из нас умеют рисовать или писать красками, или петь, или выражать красоту так, чтобы ее можно было легко распознать. И тем не менее мы все можем ее воспринимать и выражать – если в том, что мы делаем, есть смысл, есть универсальность и предельные цели, предельное содержание.

* * *

Это приводит нас к пониманию того, что мне кажется очень важным: красота – это, безусловно, субъективный опыт, но субъективный опыт того, что объективно реально и истинно. Здесь, если можно, я замечу в скобках, что как только мы говорим об опыте, каким бы он ни был, будь то познание или физическое переживание, ощущение или что-либо еще, мы имеем в виду нечто субъективное, потому что это происходит с одним из нас. Если я открою или познаю абстрактную истину математики, физики, биологии, музыки, танца, живописи, скульптуры – до тех пор, пока объект остается только лишь объектом и ничем иным, – этот опыт не будет принадлежать мне. Но как только я опытно познаю объект, этот опыт становится субъективным. И в этом смысле столь часто встречающееся пренебрежение к слову «субъективный» – как будто это что-то замкнутое на себе, рожденное внутри человека вне связи с чем-либо объективным – неверно. Ничто объективное нельзя воспринять, пока оно не станет субъективным опытом. И в этом смысле – здесь скобка закрывается – каким бы субъективным ни было переживание красоты, прежде всего, в нем есть элемент универсальности. Даже если картина, или статуя, или какое-нибудь другое произведение создано одним человеком и воспринято только одним человеком, это произведение уже имеет смысл, потому что оно передало заложенное в него значение кому-то еще.

Я помню, как обсуждал абстрактное искусство с Ланским, одним из русских абстракционистов, работавших в Париже. Он видел абстрактное искусство как язык, на котором говорит только один человек, а понимают его, вероятно, четверо-пятеро, в зависимости от степени абстракции и уникальности формы выражения. Но даже воспринимая искусство так, вы все же этим признаете, что между автором и зрителем есть связь в виде смысла и понимания. Если бы смысла не было, зритель смотрел бы на поверхность и не видел бы ничего, кроме поверхности, покрытой красками, ничего, что позволило бы говорить о красоте. Потому что если мы говорим о красоте, значит, то, что мы наблюдаем, несет для нас какой-то смысл.

Итак, мы приходим к тому, что и с точки зрения христианства, и с точки зрения других религий (как-то один индиец, хранитель Бостонского музея, говорил мне примерно то же самое) подлинное значение искусства не в чувственном удовлетворении, а в передаче смысла. И как мы видим на примере учения Платона, Упанишад и огромного опыта творческих и восприимчивых людей, красота – это притягательная сторона истины. Красота – это и есть истина, доходящая до нас определенным образом. Говоря о красоте пейзажа, можно забыть или не обратить внимания на то, что она открывается нам, потому что мы видим в пейзаже смысл. Я имею в виду не умственный смысл, не тот, над которым мы можем размышлять, говоря «так вот что это значит», словно мы переводим слово с одного языка на другой, а тот смысл, что несет, что являет в себе тайну жизни.

В математике совпадение красоты и истины абсолютно, то есть в одном лишь акте восприятия можно одновременно прочесть формулу, понять ее значение, увидеть направление ее перспективы и восхититься ею. Восторженный возглас и созерцательное, изумленное молчание полностью совпадают. Примерно в одном ряду с математикой (с точки зрения взаимосвязи между истиной и красотой, смыслом и запредельностью) стоит, на мой взгляд, притча.

Наше восприятие притчи искажено, потому что мы слишком часто видим в ней исключительно иллюстрацию, помогающую понять некое утверждение. И действительно, читая множество «притч», которые на протяжении многих лет придумывали учителя, чтобы объяснить что-то, мы видим, что часто притчи сводятся к следующему: слишком абстрактная истина, слишком трудная для понимания формулировка облекается в образ. Однако это не первоначальное и не единственное значение притчи. Я прошу прощения, если кому-то не по вкусу столь частые обращения к математике, однако есть такое математическое понятие, как парабола[19]. Если бы здесь была доска, я бы вам нарисовал параболу, а так попытаюсь описать ее на словах. Если взять окружность, у нее, как вы, наверное, знаете, есть центр. Если она не нарисована на бумаге, а сделана из гибкого материала, например металла, то при сдавливании окружность изменит форму, вытянется, и в ней появятся два центра, которые называются фокусами эллипса.

Если же нажать достаточно сильно, фигура сломается. При этом происходит следующее. У вас была окружность с центром, затем в результате сжатия появились две окружности, все еще связанные друг с другом, и, соответственно, два центра. При разломе получится одна полуокружность со своим центром и двумя линиями, уходящими в бесконечность.

И вот что характерно для притч, например, в Евангелии: вам дается утверждение, которое относится к видимому центру, – но этот образ, эта притча не иллюстрирует то, что внутри окружности, а опытным путем приобщает вас ко второму фокусу, который теперь оказался в бесконечности. И смысл притчи в том, что, понимая, что говорится о точке в центре, и обращаясь к собственному опыту (в зависимости от вида притчи это может быть разный опыт), человек продвигается к бесконечности – не к пониманию трудного утверждения, но к точке в бесконечности или к бесконечному, где нет точек, в которых можно остановиться. Таково значение всех притч в Евангелии. И мы глубоко заблуждаемся, если используем их просто как иллюстрацию какой-то темы, воображая, будто Христос приводил эти примеры, потому что бедные люди вокруг него были слишком дремучими, чтобы понять Его слова, а вот с нами-то Ему бы не пришлось так говорить, потому что мы эрудированные, и нам было бы ясно любое утверждение.

Дело в том, что в притчах Христос дает нам точку отправления – но точки прибытия нет. Есть только то, чего мы не всегда ожидаем: конец – это не точка в пространстве или во времени, это – Человек, Которого мы встречаем.

Те из вас, кто имеет хорошее образование и читает по-гречески, и без моей помощи, вероятно, заметили, что в книге Откровение Иоанна Богослова автор, говоря о конце света, использует не средний род, как было бы правильно по-гречески, а мужской, потому что для него конец – это не конец времени или пространства, но встреча лицом к лицу с Живым Богом, Который одновременно начало, конец, путь и дверь. И в этом смысле мы находимся внутри параболы – здесь нам дается видение, которое должно привести нас к личной встрече с Богом Живым.

Так, через понятие красоты у Платона, через понятие красоты в математике, в танце, во всем видимом и осязаемом, через понятие красоты, поддерживающее и связывающее все воедино, которое есть смысл и только смысл, я вижу связь красоты с притчей и богословием. С богословием, которое есть встреча с Богом, дающая нам созерцательное, личное, абсолютно субъективное знание Бога. И только Он, единственный абсолютно объективный, делает нас – через эту Встречу в созерцании – причастниками Божественного естества, общниками Божественной жизни. Объективно через субъективный опыт.

Приятно видеть, как вы рады, что я закончил говорить.

Вторая беседа

В своей второй беседе я бы хотел рассмотреть несколько мыслей, которые не очень тесно связаны, и из-за нехватки времени я, видимо, не успею соотнести их друг с другом, проводя параллели. Я не буду их вам перечислять, потому что тогда смогу обращаться то к одной, то к другой мысли по ходу своей бессвязной речи.

Первый вопрос: как красота соотносится с Богом? В начале Книги Бытия мы читаем, что, когда Бог вызывал живые существа, одно за другим, из того радикального отсутствия, которое мы называем «ничто», он провозглашал, что они «хороши» – слово, которое, как я узнал от более образованных людей, означает как на древнееврейском, так и на греческом одновременно благо и красоту. Вопрос, который я хочу задать, звучит следующим образом: как представить себе, что нечто, бывшее хорошим, красивым, то есть находившееся в полной гармонии с Божественным видением и с сотворенным Богом миром, могло исказиться до такой степени, что стало миром падшим? Когда мы читаем о грехопадении человека, вопросов не возникает, потому что в нем участвовал змей. Но откуда змей берет свою злую змеиную сущность? Как так случилось, что в христианском и в древнееврейском богословии говорится о падении ангелов? Что произошло с добром, отчего оно стало злом?

Очевидно, к этому вопросу можно подойти двояко. Можно либо сказать, что зло пришло в тварный мир извне – но тогда придется обвинить Бога в том, что Он наряду с добром создал зло, что одновременно с сотворением красоты, гармонии и призвания к той полноте, что зовется Царствием Божиим, Он создал разрушение, смерть и проклятие. Либо поставить перед собой вопрос, могло ли добро каким-то образом превратиться в зло.

Вероятно, вы знаете, что писатели в течение нескольких веков уделяли внимание этой теме. Я бы хотел вспомнить только одного из древних авторов (я сейчас не помню его имени), который предлагает решение, близкое, как мне кажется, к тому, о чем мы говорим. Он говорит, что движение навстречу Богу, прогресс, возрастание от славы к славе, от красоты к красоте – ведь слово «слава» означает «величие», «великолепие», – от святости к новой степени святости не обязательно подразумевает естественный, органический, почти эволюционный рост. Это означает, что на каждом шагу творение, которое было призвано к Богу, в глубину общения с Живым Богом, должно быть готово отвергнуть ту степень красоты, блаженства, которая ему принадлежит, совлечь с себя все это, чтобы встать в совершенной наготе становления и двинуться в неизвестность. И этот автор выдвинул предположение, которое мне видится единственным хоть сколько-нибудь удовлетворительно объясняющим падение ангелов – не предполагая при этом ни сотворения Богом зла, ни совершенно непостижимого обращения добра во зло. Это единственное объяснение, которое я нашел, состоит в том, что когда ангелы Божии возрастали от славы к славе, от красоты к красоте, в какой-то момент один или несколько ангелов, глядя на себя, дивясь своей собственной красоте, задумались: «А есть ли смысл? Стоит ли рисковать всей этой красотой, всей славой, всем великолепием, всем величием, чтобы снова стать полностью нагими и двигаться дальше? А что если следующий шаг будет не таким, как мы ожидаем?»

В некотором смысле это сродни проблеме, которую много лет спустя поднимает Гете в «Фаусте». «Когда я воскликну: „Остановись, мгновенье, ты прекрасно!" – говорит Фауст сатане, – можешь заковать меня в кандалы, и пусть время для меня перестанет течь, я буду готов к смерти». Это та же проблема, то же настроение ума: пусть остановится время, пусть остановится движение. То, что уже достигнуто, обладает такой совершенной красотой, что невозможно желать большего. И здесь мы сталкиваемся с определенной дилеммой, потому что предполагается, что мы призваны никогда не удовлетворяться, никогда не говорить «этого достаточно», ни на одном этапе тварного существования. Ничто не является достаточным для любого сотворенного существа, кроме полного приобщения к Богу, причастия Божественному естеству. И это наш долг, неизбежность нашего призвания – на каждом этапе говорить: «Каким бы прекрасным, каким бы великолепным это ни было, оно ничто по сравнению с моим подлинным призванием, и я должен быть готов отвергнуть даже ту меру святости, то величие, которые во мне есть, чтобы двигаться дальше, куда бы ни повел меня Бог».

Я думаю, утверждение Фауста, такой подход к грехопадению – единственное, что может объяснить, почему нечто благое и красивое могло одновременно стать соблазном – потому что существо, им обладавшее, было не готово, по слову святого Викентия де Поля, оставить Бога ради Бога. Или, если хотите, скажу словами немецкого мистика Ангелуса Силезиуса, что обрести Бога можно, только если оставить все и покорить себя Богу. И как же чисты те, кто готов оставить Самого Бога, чтобы стать Божьим!

Теперь я хотел бы обратиться к тому же предмету, но на другом уровне. Минуту назад я сказал, что во всей красоте, во всем осуществлении заложена возможность отвергнуть собственное призвание – из-за созерцания этой красоты, – если при этом нет свободного отказа от себя и предания воле Божией.

В последовании венчания в Православной Церкви есть слова, которые мне кажутся очень интересными с этой точки зрения. В начале обручения после первого благословения и ектеньи читается короткая молитва к Богу о том, чтобы Он даровал невесту и жениха друг другу, как даровал Исааку Ревекку. В этой параллели интересно не просто упоминание прототипа из Ветхого Завета, потому что в Ветхом Завете можно было бы найти и другие примеры красивых и славных браков. Интересно то, что Ревекка в самом подлинном смысле, по-настоящему была дарована Исааку в акте Божественного откровения. Как вы помните, посылая слугу в Месопотамию найти своему сыну невесту, Авраам сказал слуге, что тот узнает невесту по знаку: женщина подойдет к колодцу, держа в руках кувшин с водой. Это был знак, это было действие Божие. В чем здесь мы можем провести своего рода параллель с браком? Будущие муж и жена не открываются друг другу с помощью формального ритуала или чудесного знамения. В чем же тогда знак? Если позволите, я предположу, что это знак, в котором есть черты откровения.

Вы знаете, как часто люди толпятся вместе: мужчины и женщины, мальчики и девочки – и как часто человек может видеть другого изо дня в день, никогда не замечая в нем ничего особенного, но однажды он посмотрит и увидит этого другого в славе, в свете Преображения, увидит не как одного из многих, но в его уникальности, которую нельзя отбросить или забыть. Святой Мефодий Патарский говорит, что до того, как мужчина полюбит, он окружен мужчинами и женщинами, когда же он встретил свою невесту, у него есть невеста, а вокруг – просто люди. Я думаю, это крайне интересная мысль: видение одного и того же человека, который не стал иным в этот конкретный день, но увиделся нам сияющим изнутри или окруженным светом Преображения. Мы смотрим на человека глазами, которые видят, но это вйдение не дается тому или иному без разбора, и здесь уместно высказывание Гете: «Красота в глазах смотрящего». Бог дает смотрящему видеть то, что Он Сам видит всегда и неизменно. Он дает этому человеку увидеть чудо преображенного мира в ком-то одном. И это знак, который мы называем «любовью». И подразумевается, что любовь – это откровение, раскрытие красоты и смысла.

Потом бывает по-разному. Мы можем встретить того же самого человека на следующий день и увидеть его снова обыкновенным, ни в коей мере, никоим образом не отличающимся от других. Сияния не видно, «шехины» нет, ничего не происходит. И тогда мы можем сказать: «Да, это видение было обманом. Я думал, что это светлячок, но потом посмотрел на него в свете фонаря и увидел, что это обычный жучок». Или же, напротив, мы можем воскликнуть: «То, что я вижу сегодня, обыденность этого человека – это завеса. Реальность – это то, что я видел, и та реальность подлиннее не только наружности, но и подлиннее любого свидетельства. Любые вещественные доказательства, что этот человек не уникален, – ложь». И это – момент, в который видение, истина о человеке, слава Воскресения и красота сливаются воедино.

Это явление, наверное, можно сравнить с тем, как мы смотрим на витражное окно. Когда на него падает солнечный свет, проникая сквозь, – нам открывается несколько вещей. Во-первых, проявляется сюжет витража. Это может быть Воскресение Христово, Преображение, это может быть один из сюжетов Ветхого или Нового Завета или сюжет из истории Церкви, и он раскрывается в цвете, в котором есть красота, и именно красота и великолепие изображения привлекают наше внимание, сосредоточивают на себе и заставляют воспринять сюжет и то, о чем он говорит. Затем, если мы способны понять, нам открывается нечто большее: что эта красота не просто создана чьими-то руками – ведь ее не было мгновение назад, она ожила благодаря лучу извне, который прикоснулся к окну и залил его светом. Некоторое время спустя, придя в то же самое место, мы могли бы обнаружить, что солнце ушло, красота витража больше не живет, ее

уже не существует, есть всего лишь серое пятно на серой стене. В чем же истина? Витражное окно – это раскрытие сюжета, то есть смысла и красоты, или же это ничто, а наше видение было обманом?

Именно поэтому, мне кажется, когда в упомянутой ектенье мы молимся за жениха и невесту, мы просим Бога дать им веру. Не только религиозную веру, веру в Него, но и такое качество веры, которое можно назвать «уверенностью в вещах невидимых» (может быть, увиденных, но ушедших и уже незримых), веру, которая поможет нам, увидев однажды, запомнить навсегда. Увидев красоту, и смысл, и истину, никогда не оставлять уверенности в этом видении.

* * *

Нечто похожее мы видим в Евангелии. Петр встречает воскресшего Христа на берегу Тивериадского озера (см. Ин. 21:15–17). Он предал своего Господа, трижды отрекся от Него, и вот впервые после этого встречает Его наедине, и Христос не спрашивает Петра, покаялся ли тот, стыдно ли ему, Он спрашивает, любит ли Его Петр, любит ли Его с чистотой совершенной любви – «агапе» – и любит ли он Его как друг – «филиа». И то и другое – неправда, если судить по тому, что произошло. Петр оказался неверным другом, неспособным любить с чистотой совершенной любви. И тем не менее Петр, говоря правду вопреки очевидному, трижды отвечает: «Я люблю Тебя», и в третий раз после третьего вопроса, осознавая, что все свидетельствует против него, он говорит Христу: «Ты все знаешь, Ты знаешь, что я люблю Тебя. Ты знаешь, что я отрекся от Тебя, и Ты знаешь, что я люблю Тебя». Как и то, и другое сочетается в одном сердце, как они переплетаются в одной жизни – это другой вопрос, но и то, и другое – правда. Однако больше истины не в том, что Петр предал Христа, а в том, что он любит Его, а меньше истины в том, что, испугавшись, он поступил не по любви.

Другой пример – женщина, взятая в прелюбодеянии. Эту женщину привели ко Христу, все вещественные доказательства свидетельствовали против нее, не было никакой необходимости что-либо еще выяснять, ситуация была очевидна: ее застали на месте преступления. Вопрос: надо ли побить прелюбодейку камнями? Христос не говорит, что совершившую прелюбодеяние не следует побивать камнями. Вот что Он видит: женщина, которую уличили в измене и привели, чтобы побить камнями, внезапно поняла совершенную тождественность греха и смерти – что грех означает смерть, что грех и есть смерть, – и в тот момент, когда она это поняла (мы можем сделать такой вывод почти наверняка), вероятно, она подумала: «Теперь, когда я поняла, что грех убивает, если бы мне только позволили жить, я бы не грешила». И именно этой женщине Христос говорит: Где твои обвинители?.. И Я не осуждаю тебя, иди (Ин. 8: 10–11). Он не призывает к сентиментальному сочувствию, которое противоречило бы ветхозаветному суду. То, что Он говорит, относится к женщине, которая прошла через смерть и которую теперь Он обращает к новой жизни воскресения в пределах прожитого в тот момент.

Я привожу вам этот пример, поскольку в каждом человеке есть реальность, которую мы не видим, потому что слепы, но которая есть реальность красоты, истины, реальность приобщения к Тому, Кто настоящий, то есть к Живому Богу.

Однако, как я говорил вначале, в красоте и в любви есть нечто двойственное, неоднозначное, опасное, потому что, увидев витражное окно, мы можем оказаться порабощенными, плененными в прямом смысле слова, сделаться рабами красоты стекла и забыть, что эта красота возможна лишь при условии сияния света снаружи, что стекло само по себе – это лишь стекло, которое потухнет, как только исчезнет свет.

С другой стороны, можно помнить о свете, но забыть о самом окне. И то, и другое в равной степени неправильно.

Те, кто интересуется этой взаимосвязью образа и откровения, могут почитать работу Чарльза Уильямса[20] «Образ Беатриче», где автор утверждает, что только через образ можно заметить отблеск реальности. Но, заметив этот отблеск реальности, следует быть очень осторожным, чтобы не отбросить сам образ, потому что у него есть право на существование и своя собственная реальность. В примере, который я вам привел (из службы венчания), есть две опасности: первая заключается в том, что, увидев человека в славе и потом перестав видеть саму славу, мы отказываемся от всего этого и отвергаем человека, полагая, что ошиблись. Но есть и опасность превратить человека в самодостаточную красоту, иными словами, в идола, и сосредоточить внимание только на человеке, не замечая, игнорируя, отвергая тот факт, что без света свыше в этом человеке не останется никакого сияния. И это чрезвычайно важный момент, потому что именно так мы относимся к людям, которых любим, к друзьям, так мы ведем себя с другими все время. Мы либо отвергаем их, потому что в них погас свет, либо восхищаемся, потому что они сияли или сияют светом, и забываем, что, если бы их не было, мы не смогли бы увидеть свет. У них есть свое место в этом откровении Промысла Божия, и тем не менее они не являются конечным и предельным объектом откровения.

Рассуждая в таком ключе, мы видим ту взаимосвязь, которую я только что довольно неясно описал (иначе мне потребовалось бы намного больше времени, чем у меня есть). Существует связь между красотой, которую мы воспринимаем, и Богом, существует связь между видением и тем фактом, что никакого вйдения не может быть, пока Бог не откроет мне то, что хочет показать. С одной стороны, витражное окно сияет благодаря свету, с другой – красота в глазах смотрящего. Верно и то, и другое одновременно, но это остается верным, если только мы не превратим увиденное в идола и тем самым не отвергнем откровение красоты, истину о человеке, потому что человек может принять свет, но он сам – не источник света.

* * *

Теперь я бы хотел перейти к третьему пункту. Я понимаю, что всего лишь даю вам направление мыслей, вероятно, озадачивающих, но я хочу рассказать еще об одной стороне вещей. Сегодня утром мне задали вопрос, который на самом деле мог бы стать темой целой конференции или, по крайней мере, отдельной беседы: каково значение слова «смысл». Приблизительно говоря, объект, человек, ситуация – все, о чем можно рассуждать, – имеют смысл в той мере, в которой относятся к предельным вещам – то есть, в моем понимании, к Богу. То, что направлено к Богу или удаляется от Него, имеет смысл. В первом случае этот смысл может проявляться как красота, святость, совершенство, во втором – как грех, разрушение, смерть. Однако в обоих случаях оно обретает смысл, когда соотносится с тем, что является предельной точкой, отталкиваясь или приближаясь к которой можно двигаться или рассуждать.

Но, имея в виду эту общую идею, надо понимать, что в жизни мы сталкиваемся не только с предельными, но и с ближайшими смыслами, есть задачи и этапы, которые намного ближе к нам. Однако можно обнаружить, что такие ограниченные приблизительные смыслы порой теряют для нас свою значимость – и нам приходится пересматривать их. Когда мы думаем о пересмотре смысла (то есть о том, в чем мы до этого момента были уверены), мы пытаемся использовать критическое мышление, анализировать отдельные элементы, критиковать их, стремясь найти слабое место в модели, теории или гипотезе, которую создали. Это может привести к поправкам и уточнению или же к уничтожению прежней модели и построению новой на противоположных принципах – однако все это укладывается в одну категорию мышления. Это «нет» вместо «да», «больше» вместо «меньше» или «меньше» вместо «больше», но это не есть нечто, коренным образом отличное от прежнего. Пытаясь переоценить ближайшие смыслы в свете их предельной значимости, мы должны попробовать сместить их составляющие и перейти в точку, где можно напрямую воспринимать изначальный смысл, а не его дальнейшие выражения.

Увидеть, как рушится высший смысл, можно в двух случаях[21]. Можно видеть, как это делает кто-то другой, – и тогда нет необходимости принимать это разрушение как прогресс, это просто может оказаться деградацией, или же можно разрушить смысл самому. В этом случае вы ставите вопросы, касающиеся творческого подхода к сомнению, вы смотрите на то, что почитали за истину, и говорите: «Надо проверить, есть ли в этом истина».

Декарт писал, что научное сомнение (то есть сомнение ученого, а не только сомнение в науке) должно быть систематическим. При этом оно должно быть героическим, потому что подрывает собственные установки. Оно должно быть смиренным, потому что заключается в слушании, в попытке обнаружить предельную или хотя бы приближенную к предельной истину. И если бы мы применяли сомнение в религиозном опыте, так же как оно применяется в научных исследованиях, оно могло бы стать творческим деланием. Выстраивая теорию, гипотезу, модель, ученый собирает все имеющиеся данные, чтобы соединить их в одно целое. Но если это добросовестный и творческий ученый, то, собрав данные, первым делом он задастся вопросом: где слабое место в его конструкции? Он будет искать не те факты, которые подкрепят его теорию, но тот несовпадающий факт, который подорвет ее неопровержимость. И когда такой факт разрушит его модель, ученый будет благодарен, потому что ее крушение даст возможность сделать шаг к более совершенной версии.

Ученый не станет поступать так, как мы, к сожалению, поступаем в вопросах веры. Ученый говорит: «Моя модель разрушена, но реальность все же существует, она невредима, и я все ближе и ближе к ней». Верующий обычно совершает ошибку. Он говорит: «Моя модель разрушена. Бога больше нет». Этологическая ошибка, просто глупость и своего рода трусость, которая очень характерна для верующих в наши дни.

Если не возражаете, я использую образ или пример из физиологии, которая, как вы, вероятно, уже поняли, мне ближе, чем философия. Когда человек или животное впервые смотрит на окружающий мир, то пока через опыт жизни в этом мире, приобретаемый с помощью зрения, осязания и общих ощущений, он не научится вычленять из того, что наблюдает, конкретные цельные объекты, все, что он видит, – это множество пятен из света и тени. И лишь постепенно, благодаря всему опыту наблюдения под разными углами, с разных расстояний, благодаря прикосновению, восприятию формы и так далее мы начинаем из плоской массы пятен выделять формы живых существ. Те, кого интересуют такого рода вещи, могут почитать книгу «Разумный глаз», написанную профессором физиологии Грегори[22]. Эта книга не для ученых, а для людей, способных читать и понимать. В ней автор представляет ряд фотографий. Одна из них очень актуальна в свете того, что я говорил, – черно-белая фотография далматинца, который стоит на земле, покрытой маленькими лужицами. При первом взгляде вы не видите ничего, кроме лужиц или, если хотите, черно-белых пятен. На то, чтобы различить фигуру собаки, требуется довольно много времени, потому что на фотографии у далматинца нет контуров и он сливается с фоном. И это очень важно – попытаться вернуться назад и посмотреть на все не так, как мы привыкли, а с первобытной прямотой. И порой можно обнаружить нечто совершенно иное, чем мы ожидали.

Такие упражнения можно проделывать разными способами, и здесь абстрактное искусство может либо помочь, либо помешать.

Можно посмотреть на ту или иную вещь и попытаться разъединить заключенные в ней традиционные смыслы, разрушить привычные формы того, что мы видим, чтобы посмотреть на все заново, свежим взглядом. Однако если на этом остановиться, мы вернемся в первичный хаос из Книги Бытия (1: 1), в котором нет смысла, который содержит и вынашивает еще нераскрывшиеся, неявленные смыслы. То есть бывают примеры абстракции, в которых нет ничего, кроме раздробления на части и возвращения к хаосу. Но бывает иное – если художник способен, отказавшись от принятого видения, достаточно долго всматриваться в предмет, чтобы начать различать в нем более богатую и подлинную систему смыслов и форм.

Обычно мы занимаемся тем, что разбираем все на части, как дети, которые могут разобрать часы, порадоваться тому, что они видят, а затем оставить детали в беспорядке. Очень немногие из нас подобны часовщикам, способным собрать детали обратно в часы. Однако есть и еще одна опасность, касающаяся красоты и истины, Бога и человека, того, что окружает нас: подменить нечто реальное чем-то воображаемым и, возможно, еще более губительным.

Читая начало Книги Бытия, мы видим, что все Божие творение – это хаос. И хаос можно понимать двояко: как безнадежный бардак, какой бывает, когда хочешь разобрать один из своих ящиков и вываливаешь все на пол, или как то, что есть не конец порядка, а некое неупорядоченное начало. Именно об этом мы читаем в первой главе Книги Бытия: о хаосе, несущем в себе все возможности, из которых пока ни одна не явлена. В дни сотворения мира мы видим Бога, Который возвел из небытия всю совокупность этих возможностей, Который одну за другой вызывает их из этого хаоса, чтобы они обрели форму, приобщились реальности и начали собственный путь к полноте.

Обычно мы боимся хаоса, материальный хаос нас тревожит. Когда материальный хаос достигает определенной меры, он нас пугает. Однако когда речь идет о нашем внутреннем хаосе, хаосе нашего разума, наших эмоций, наших взаимоотношений, обычно мы (и, пожалуй, «обычно» – это слишком мягко сказано, точнее будет сказать «практически всегда») слишком страшимся принять хаос внутри себя, забывая о том, что так красиво выразил Ницше: нужно носить в себе хаос, чтобы быть в состоянии родить звезду. Вот что делает с хаосом Бог: он вызывает из него разнообразные возможности, как бы заклиная их, взывая, пока они не выйдут наружу самостоятельно, не обретут форму, не начнут двигаться, следуя зовущему их гласу. Когда мы сталкиваемся с хаосом (если не пугаемся настолько, чтобы просто закрыть глаза и ничего не делать), мы пытаемся его упорядочить. И порядок – враг красоты, возможно, даже больший, чем сам хаос. Если хаос может стать гармонией, то навязанный, искусственно созданный человеком порядок никогда не приведет к ней. Это будет замороженная, окаменелая реальность, и спасти ее можно, только раздробив на кусочки, расплавив и вернув снова к хаосу.

И это одна из проблем, которую я вижу в абстрактном искусстве или в некоторых попытках богословской мысли – попытках, заключающихся в отказе от смыслов, когда мы не готовы и не способны встретиться лицом к лицу с хаосом: нам не хватает терпения, проницательности, смирения и Божественного руководства, чтобы увидеть нечто новое, рождающееся из него.

* * *

В заключение я бы хотел поговорить об образах и, возможно, об иконах, однако я говорил сорок пять минут и, вероятно, исчерпал ваше терпение, поэтому я остановлюсь. Я говорил о красоте и о предельных смыслах. Для меня и, я думаю, вообще с христианской точки зрения красота вне предельных смыслов невозможна. Ближайшие смыслы неспособны порождать красоту, они могут породить некую очаровательность, быть привлекательными или непривлекательными, но здесь всегда есть неоднозначность и риск либо потерять красоту из вида, либо сделать из нее идола, который поработит и в конечном счете убьет нас. С этой точки зрения смысл связан с красотой, но также с истиной, потому что истина – это один из способов выражения объективной реальности. Красота не связана с эмоциями или просто с реакцией человека, с удовлетворением, которое он получает от того, что видит или слышит. Красота – это функция знания. Это может быть знание как приобщение – как при созерцательном видении. Это может быть знание, которое дано нам в откровении Самого Бога. Это может быть приблизительное, неточное, полупрозрачное или прозрачное знание, которое можно почерпнуть из богословского догмата, или иконы, или молитвы Церкви. Но в конечном счете богословие и красота связаны в силу необходимости. Красота никогда, никогда не бывает просто украшением вещей и не должна быть способом сделать Церковь привлекательной, службу приятной или утверждение приемлемым. Красота выражает сущность утверждений, сущность поклонения, сущность познания Бога. Это один из языков, на котором все мы говорим об одном и том же.

Зачем Бог сотворил мир[23]

Я бы хотел поразмышлять о некоторых вопросах, связанных с тайной творения и с самим фактом тварности.

Во-первых, сам акт творения подразумевает, что мы желанны Богу, и это сразу устанавливает между нами и Богом, создавшим нас, взаимоотношения. Бог не нуждался в том, чтобы иметь перед Собой других живых существ. И тем не менее Он Своей волей повелевает нам быть – и тем самым определяет не только нашу судьбу, но и, если можно так выразиться, Свою судьбу. Ведь любая тварь, призванная из «ничто» в бытие, становится вечным присутствием, спутником Божиим в вечности. Тот факт, что мы желанны Богу, чрезвычайно важен, ведь на него опирается наша безопасность, наша надежда, вся радость нашего бытия.

Мы появились не по стечению обстоятельств, не по чистой случайности, мы не необходимы Богу, Бог возжелал призвать нас в бытие, и уже в этом первичном, зачаточном состоянии это – отношения любви. Когда я говорю о «первичном» или «зачаточном» состоянии, я вовсе не подразумеваю, что любовь Бога к нам только зарождается, я имею в виду, что нам необходимо вырасти – из данности существования в реальность бытия, в таинство любви, которое превосходит просто общение с Богом и состоит в том, чтобы разделить Его жизнь, стать причастником Божественной природы. Поэтому в основе нашего существования лежит предложение со стороны Бога, предложение вечного сотрудничества и любви.

Связаны ли мы с Богом чем-то еще? Прежде всего хотелось бы заметить, что мы никак не связаны с Ним родством: наша природа не имеет корней в Боге, мы отличаемся сущностно. Мы Богу не необходимы, и акт творения, по Библии, есть творение из «ничего». Мне кажется, следует уделить словам «ничего», «ничто» больше внимания, чем это обыкновенно делается. Когда мы думаем о том, что есть «ничто», мы представляем себе, как правило, Бога, окруженного этим «ничто». Возможно, те из вас, кто богословски подкован, так не думают, но множество людей представляют себе Бога на троне, окруженного огромным пустым пространством, из которого по воле Божией появляются люди, предметы и прочее. Но это не «ничто», потому что Бог не восседает в центре пустоты, которая заселяется всевозможными предметами. «Ничто» не есть истончание бытия и материи до такой степени, которую невозможно воспринять, такое истончание – это не ничто, а пустота. А пустота – это не абсолютное, это относительное, условное отсутствие конкретности, плотности, присутствия, и сама по себе она уже есть как бы присутствие. Так вот, не из такого «ничто» мы были созданы. «Ничто», о котором говорится в Библии, – это радикальное отсутствие, когда всего сотворенного, что есть на свете, просто не было и не могло быть, если бы Бог не восхотел повелеть ему быть. До сотворения была полнота и целостность Божественного бытия, самодостаточная и всеохватная. Акт творения являет то, чего раньше не существовало и что не могло бы возникнуть само по себе. Это значит, что, с одной стороны, мы полностью зависимы от Бога, а с другой, как ни странно, мы от Него независимы. Вот это мне хотелось бы пояснить.

Бог не нуждается в нас, Он творит нас действием свободной воли и свободной любви. Благодаря этому мы обретаем конкретность, предметность и реальность. Если бы мы были необходимы Богу, будь мы даже очень драгоценными, мы были бы лишь жалкой тенью Его бытия. Если бы мы были некой эманацией Бога, даже самой славной, величие Бога намного превосходило бы нас, и самый наш свет был бы тенью. Если бы мы были связаны с Богом необходимостью или родством, мы были бы ничтожны по сравнению со своей первоосновой. Наше величие – ибо человек велик – вовсе не в том, чем мы являемся по природе. Оно – в Божией любви, которая призывает нас в бытие, которая потрясает и ошеломляет. Так же устроены и человеческие отношения. Человек обретает полноту жизни, полноту бытия, когда он любим.

* * *

В сравнении с Богом мы ничто, однако цена, которую придает нам Бог, – это жизнь, страдания, смерть Его Единородного Сына. Такова наша истинная ценность. Но эта ценность не следует из того, что мы собой представляем, она – в любви Божией к нам. Мы настолько ценны, Бог настолько возлюбил нас, что отдал Сына Своего Единородного на смерть, чтобы мир был спасен. И таким образом наше положение и абсолютно безопасно, и одновременно страшно непрочно.

Существование нас «самих по себе», едва выныривающих из небытия, зыбко и преходяще. Если же мы любимы Богом, мы не можем отпасть обратно в небытие, потому что призваны к вечному содружеству этой любовью Божией. И если задуматься о том, что мы Богу не необходимы, то можно или обрести невероятное вдохновение и радость, или впасть в совершенное уныние. Вспомните первую заповедь блаженства: Блаженны нищие духом (Мф. 5: 3; Лк. 6: 20). Нищета принадлежит нам по природе. У нас нет ничего своего. Мы были вызваны из «ничто», и у нас нет корней даже в нем, потому что «ничто» и есть «ничто». Нам дана жизнь, и это уже является участием в чем-то динамичном и определенном, в том, что существует только в Боге. Мы одарены телом, сердцем, разумом, волей, множеством возможностей, и все же, если задуматься, ничем не обладаем. Мы не можем защитить то, что имеем, от обветшания или исчезновения. Наша жизнь подходит к концу, и как бы мы ни цеплялись за нее, мы не в состоянии ее удержать. Наше здоровье зависит от малейшей случайности. Подумайте, к примеру, о величайших и умнейших ученых и философах. Достаточно маленькому сосуду в мозгу лопнуть, и величайший интеллект помрачен, от него ничего не осталось. Мы все знаем на другом уровне, более нам привычном, как бессильны мы над собственным сердцем. Например, друг или родственник в горе приходит к нам за поддержкой. И в тот самый момент, когда я хотел бы посвятить себя ему, отдать все, что имею, я обнаруживаю, что мое сердце окаменело, и я могу предложить лишь сухие мертвые слова и больше ничего, ничего – лед вместо огня. Никакой силой я не могу вновь зажечь свое темное и холодное сердце. Мы хотим делать добро, а делаем зло. И так все, что мы есть или чем мы себя считаем, – все это дано нам в дар, но не наше. Ничто в нас не наше. Ничто, чем мы обладаем, не принадлежит нам.

И если остановиться на этом аспекте сотворения, на этом изначальном моменте, который накладывает отпечаток на всю нашу жизнь, проходит через судьбу всего человечества и тварного мира, можно дойти до полнейшего отчаяния. Что я имею? Кто я такой, если у меня ничего нет? Если все имеет надо мной власть: все, что вокруг, все, что внутри меня, и Бог на небесах. И тем не менее Господь говорит: Блаженны нищие духом, потому что эту нищету можно осмыслить в других категориях – как нечто, наполненное радостью и смыслом. Ведь если мы не обладаем тем, что у нас есть, то все, что мы имеем в каждую секунду нашей жизни, – это дар и знак заботы и любви Божией. И тогда сама хрупкость того, чем мы обладаем, становится нашим главным богатством.

Если бы я мог сказать, что мое тело, душа, сердце, ум, все, что у меня есть, или все, чем я являюсь, принадлежит мне, то это было бы изъято из отношений между мною и Богом. А если я осознаю, что нет ничего моего, и все же вот: я живу! я существую! я мыслю! я чувствую! у меня есть тело и душа! у меня есть близкие! у меня есть судьба! и все это – действия Божии, то мы можем сказать: радость моя полна и совершенна. И тогда на самом деле обездоленность становится благословением, потому что нищета вкупе с щедрым даром судьбы и жизни означает, что Бог продолжает любить нас действенно, конкретно, разумно, заботливо и чутко. Это – основные черты нашей сотворенности: мы желанны и мы созданы из «ничто» – и это свойство несем через всю нашу жизнь.

Как выразил эту мысль в XIX веке митрополит Московский Филарет, мы находимся как бы между двумя безднами – и держит нас между ними воля Божия – между бездной небытия, из которой творческим словом Божиим мы были призваны, и бездной Божественной реальности, в которой мы оказываемся уже в самый момент призвания в бытие и в которую призваны погружаться все глубже, пока не станем истинными причастниками Божественной природы, Божии по соучастию, сыны Отца Небесного.

Вместе с первой тварью, первым событием, которое положило начало череде событий, изменений, становлений, возникает время. И время – одна из важнейших категорий истории и человеческой жизни. Это не просто бессмысленный путь, который мы проходим, – во времени есть смысл, так как время и становление нераздельны, время и тварность взаимосвязаны, время должно быть спасено и искуплено. И все-таки мы призваны к тому, что превосходит время, находится за пределами времени, – к вечности. Но мы должны понять, что вечность – это не бесконечное дление, это не время, которое никогда не закончится, это не время, которое расширилось до меры, превышающей нашу меру. Это нечто совершенно иное. Помните, как Христос перед лицом Пилата, на его вопрос: «Что есть истина?» ничего не ответил, потому что для Пилата ответа у Него не было. Ответ на это Он дал Своим ученикам, сказав: Я – истина, и путь, и жизнь (см. Ин. 14: 6).

Истина – это не что-то, а Кто-то. Подобно этому можно сказать, что вечность – не что-то, а Кто-то. Мы призваны к глубине приобщения Богу, и в этом – вечная жизнь. Христос говорит, что жизнь вечная – в познании Бога. Это не категория бытия, не новый путь или новое измерение времени. Это – Сам Бог, причастность Божественной реальности, жизнь в ней. В каком-то смысле можно сказать, что время, как мы его понимаем, – это нечто, что развивается, внутри него все изменяется и движется, не уничтожается вечностью, но становится чем-то глубинно иным.

Если мы представим себе вечную жизнь как все большее погружение в глубину Бога, все большее разворачивание тайны Бога перед нами, все большее сопричастие этой тайне, то, говоря объективно, время как движение продолжается. Но время как уходящие в прошлое мгновения жизни исчезает в этом общении, которое есть вечное «сейчас». Как человек может быть в движении и в то же время в совершенном покое, так и время в каком-то смысле может исчезнуть, но в каком-то продолжаться.

* * *

И наконец, о зависимости и о свободе. Мы зависимы от Бога – и мы свободны. И все же меня все больше и больше поражает, насколько наше понимание того, что есть свобода, противоречиво и часто наивно. Когда один человек спрашивает другого: «Почему ты не добиваешься того, к чему стремишься? Почему не становишься тем, кем призван быть? Разве ты не волен выбирать свой путь?» – то эти слова бесконечно наивны и оторваны от реальности. Одной воли или желания недостаточно. С другой стороны, когда мы говорим, что все предопределено и мы не способны стать кем-то или сделать что-то, это также далеко от истины.

Как мне кажется, прежде всего нам необходимо помнить: свобода тварного существа иная, чем свобода Бога, если говорить о настоящем положении дел, до окончательного исполнения Божественного замысла. Божия свобода безусловна. Он есть и Он Сам – Свобода, так же как Он – Вечность, и Истина, и Жизнь, и Реальность. Наша свобода условна. Настолько условна, что временами кажется, будто ее вообще нет. Первое ограничение появляется на заре тварного бытия. Бог повелел нам быть без нашего согласия, и у нас нет свободы не быть. Мы не можем возвратиться в небытие, в ничто. Вечное осуждение, отпадение во тьму внешнюю – это не возврат в «ничто». Человек продолжает существовать, но перестает быть живым. Акт сотворения, повеление от Бога «быть» есть первое ограничение нашей свободы, которое не позволяет нам выйти или покинуть бытие. Свобода нам дана. И все же мы знаем, что и в конце нашей собственной жизни, и в конце истории человечества, когда все прекратит существование, мы предстанем перед судом. Мы не свободны сделать то, что хотел сделать Иван Карамазов: возвратить Богу билет на жизнь и сказать: «Я ухожу». Мы не свободны сказать Богу: «Та жизнь, которую Ты замыслил, пожелал и сотворил по воле Твоей, мне не по душе, забери ее Себе, а я пойду своим путем», потому что своего пути не существует. «Я – Путь», и другого пути нет. Есть тьма внешняя, но во тьме пути нет. И опять-таки, наша свобода ограничена тем, что в конце времен мы, как бы ни относились к сотворению Богом мира, предстанем перед Ним и дадим ответ и за то, что мы сделали со своей жизнью, и, если можно так сказать, за Божие решение сотворить нас. Приходится признать: есть две неразрывно связанные силы – Бог и мы, от этого не уйти.

Все, что составляет нашу жизнь: наше бытие, тело, душа и прочее, даже окружающие нас обстоятельства в виде других сотворенных существ, – все это тоже полученная нами от Бога данность. Путь, который пролегает между повелением Бога «Будь!» и вопросом, который Он нам задаст: «Что ты сделал со своей жизнью?», тоже находится в неких границах. Мы подобны майскому жуку в стакане. Кругом границы: стенки, дно. В чем же тогда наша свобода? В том, чтобы постоянно биться о стенки? Вряд ли. Даже если стакан огромный, даже если кажется, будто он безграничный, границы все равно есть, а там, где существуют границы, пусть невидимые, свободы нет. Можно успокаивать себя тем, что остается свобода выбора – ползти вправо или влево, но свобода ли это для живого существа? Есть ли истинная свобода в том, чтобы находиться между добром и злом в нерешительности и сомнениях? Нормально ли, здорово, здраво ли – стоять между жизнью и смертью и колебаться? Признак ли это неповрежденного существа – при виде Бога и сатаны не знать, кого выбрать? Такой вид свободы – это вовсе не истинная свобода. Это свобода падшего существа, которое не умеет устремляться прямо к Истине, к Жизни, к Богу и колеблется. Свобода выбора – это уже признак падения. Это не свобода. […] Но если увидеть, что наши отношения с Богом – это отношения, в которых воля Божия – сделать нас самими собой, в меру Самого Бога Воплощенного и Сына Его Возлюбленного, то и послушание тогда становится для нас не подчинением и неволей, а творчеством, вслушиванием в тот единственный голос, который может сказать, кто ты есть на самом деле, который может указать верный путь к подлинному себе, такому, каким ты призван быть, который может открыть, как из тварного, ограниченного, тяжелого существа ты можешь стать небесным человеком.

Это путь наверх. Мы ограничены со всех других сторон: остается только этот путь. Человек может дорасти до свободы Божественной, уподобляясь Христу, но тут мы понимаем, что на самом деле мы можем обрести свой путь в ту меру, в какую Бог открывает его нам, и в ту меру, в которую мы сами Его слушаем.

Священное Писание говорит, что в Царстве Божием каждый из нас получит белый камень, и на камне будет написано новое имя, которого никто не знает, кроме Бога и того, кто его получает. Этот образ отражает особые отношения между каждым человеком и его Богом, отношения настолько глубокие, что никто другой их не сможет почувствовать и понять. Глубина каждого из нас настолько велика, что никто, кроме Бога, не может ее измерить. Имя, написанное на камне, – это имя, которым мы были вызваны из небытия в бытие и в вечные отношения с Богом, в тайну нашего подобия Христу. Это имя, которое в одном слове, одном неизреченном слове вбирает в себя все, чем мы являемся, и есть суть всего нашего бытия, его корень и его краеугольный камень. Это наша предельная и окончательная связь с Богом. Таинственная, как Он, по образу и подобию Того, Кто познаваем и непознаваем, постижим и непостижим. Наша глубина непроницаема для человеческого взора. Ее может узреть только один лишь Бог.

Часть II

Человек и его опыт

Дух и психика, или Парадокс душевной стабильности[24]

Я хотел бы начать с высказываний двух отцов Церкви: один жил в IV веке, другой – в VI, то есть тогда, когда христианство было одним великим целым, когда оно размышляло и открывало глубины собственной духовности.

Первое – слова святителя Василия Великого, которые звучат очень странно в контексте современных представлений о здоровье, лечении, общественной жизни и прочего. Он говорит о том, что слабое здоровье – великое достояние для того, кто желает возрастать в духовной жизни. Его слова как будто противоречат многому из того, что сейчас считается само собой разумеющимся. Мы к этому еще вернемся.

Вторая фраза – из писаний святого Исаака Сирина[25]: «Идеальное душевное равновесие могут иметь только либо те, кто еще не вступил на путь духовного делания, либо те, кто продвинулся так далеко и достиг таких высот, что период смятения у них позади». Он настаивает: в момент, когда мы вступаем в Божию область, биологическое равновесие, которое нам изначально присуще, и психосоматический баланс, к которому мы стремимся, неминуемо будут основательно поколеблены. В нас должна произойти полная перестройка личности, не только в психическом, но даже в физическом плане.

Сейчас я не столько цитирую, сколько развиваю мысль святого Исаака, но в сущности он утверждает: представить себе Иисуса Христа неуравновешенным невозможно, потому что, будучи совершенным Богом и совершенным Человеком, Он способен одновременно со всей полнотой находиться в человеческой ситуации, в ситуации тварного мира, и пребывать с Богом. Никто из нас на это не способен, и в результате, как только мы вступаем

в Божию область, в нас начинает происходить как бы переворот, с тем чтобы постепенно установился новый порядок, когда все элементы нашей личности взаимодействуют иначе: меняется их иерархия, положение друг относительно друга. Вещи, которые мы ценили, теряют свою значимость, больше того, становятся препятствием между нами и нашей целью. Этот длительный период физических перемен и психической неустойчивости не нужно путать с шизофренией или психическими расстройствами. Но этот период не является и плавным скольжением по жизни или состоянием довольного животного, мирно пасущегося на лугу. Хотя мы зачастую и воображаем, что подобное состояние является приметой доброго христианина, потому что путаем лужайки и «нормальность» с Небесными пастбищами.

Другое замечание, которое мы находим в том же тексте святого Исаака, вероятно, звучит еще резче и нацелено на тех, кому нравится считаться мистиками. Преподобный Исаак говорит, что экстаз, восторги и подобные вещи являются признаками новоначального в духовной жизни. Зрелая духовная жизнь – это жизнь, которую мы обнаруживаем только у Христа. Это состояние того, кто одновременно в царственной свободе является гражданином двух миров: всесовершенного и гармоничного мира Божьего и распинающего мира времени, истории, становления.

Эти две мысли нужно иметь в виду, когда мы размышляем о становлении человека, потому что в наше время существует злополучная тенденция путать психическую уравновешенность со здоровой духовностью. И это, я считаю, верный способ пройти мимо всего того, что Бог нам предоставил для духовного возрастания через Писание и опыт Церкви.

Несколько лет назад меня пригласили в католический монастырь (не английский) и попросили выступить перед священниками. Во время дискуссии был задан вопрос, считаю ли я групповую динамику[26] применимой для бенедиктинского монастыря. Не подозревая, что это была любимая идея настоятеля, я ответил: «Это зависит от того, что вы хотите построить: монашескую общину или сумасшедший дом. В первом случае ответ „нет“, во втором —,да“». Я не хочу сказать, что групповую динамику нельзя применять к психически больным людям, которые не ставят перед собой специально духовные цели как таковые. Я не настолько наивен, чтобы полагать, будто для лечения не стоит использовать лекарства. Но я достаточно наивен, чтобы сообразить: не нужно принимать лекарства от заболевания, которого у меня нет, на том лишь основании, что они кому-то другому приносят пользу.

* * *

Нам необходимо признать, что каждая стадия становления человека сопровождается утратой равновесия и обретением его в новой точке. Я не имею в виду неизлечимую хроническую неуравновешенность, но для того, чтобы найти новое положение равновесия, нужно покинуть прежнее. Это мы знаем из повседневного опыта. Пока мы стоим, мы находимся в состоянии совершенного равновесия, но если соберемся двигаться, то должны, делая шаг, на какое-то время из равновесия выйти. Именно это происходит во всяком развитии. В духовной жизни это неизбежно – частично потому, что между психическим и духовным существует разрыв, который, я считаю, недостаточно осознается в настоящее время.

Бытует мнение, что духовное является как бы вершиной психического, и если достичь совершенной психической уравновешенности, стабильности, то это станет началом или достижением духовной жизни. Но когда читаешь Новый Завет или погружаешься в опыт Церкви, то обнаруживаешь четкое разграничение между душой и духом, между жизнью тела и души в их совокупности – и жизнью духа. Их взаимодействие не укладывается в подобие эволюционного процесса, который начинается в животном, перерастает в психическое, а затем в духовное. Духовный человек – это не психический человек, достигший полноты своего развития, это другой тип человека, некто совершенно иной.

Если обратиться к житиям святых, то можно увидеть, что многие из них имели или физические недостатки, или странности, непонятные для их современников, или психические отклонения. И все же эти люди достигали духовных высот и были, вопреки очень хрупкому или, казалось бы, поврежденному земному сосуду, осияны Духом Святым.

Нам нужно помнить, что духовная жизнь – не составляющая человеческого естества в том смысле, что она не может просто развиться из человеческого материала без участия

Бога. Духовная жизнь – сугубо Божия область, и можно говорить о стяжании духовной жизни только в категориях приобщения к чему-то, что принадлежит Самому Богу. Она не выводится естественным образом из состава человека. Разумеется, человек сотворен таким, что он может приобщиться к вещам Божественным, и в этом смысле здесь речь не о двух реальностях, которые никогда не встречаются. Но святость – это не развитие человеческого начала. Святость – это приобщенность Богу, Который сходит к нам, а не наше возрастание в Божественную область независимо от Него.

Как я уже говорил, об утрате равновесия нам известно из физического мира, начиная с процесса хождения, но также и из мыслительной и эмоциональной сторон жизни. Время от времени нам приходится переосмысливать представления, убеждения, заново продумывать опыт, перерастать эмоциональные состояния. Каждый раз это кризис, то есть суд над прежней ситуацией, период смятения, который должен завершиться обретением равновесия в новой точке. И этот период может длиться дольше тех нескольких минут, которые мы потратили на рассуждения о нем.

Подумайте, например, о неверующем, который уверовал. Или о человеке, который жил по определенным моральным принципам и обнаружил, что ошибался, что был бесчеловечен, просто недостоин звания человека, независимо от каких-либо религиозных убеждений. Подумайте о тех, кто меняет политические убеждения, свои взгляды на социальные проблемы, на семейные отношения, на дружбу. Во всех этих ситуациях – развитие, которое предполагает осознание неадекватности, неполноты, ущербности, инфантилизма, незрелости и переоценку всей ситуации в свете нового понимания, новой перспективы. Это период нестабильности.

Поэтому становление нельзя представлять себе в виде безмятежного процесса наподобие того, как растет растение сантиметр за сантиметром. Это не тот тип роста. Становление – это возрастание жизни до того момента, когда она взломает, взорвет собственные формы существования – чтобы облечься в новые.

Применительно к духовной жизни, возможно, это происходит еще острее из-за отсутствия преемственности между психическим и духовным, между тем, что представляет собой человек как психосоматическое существо, и тем, что представляет собой тот, кто приобщается Богу: всецелая перемена, которая при этом происходит, неизмеримо более радикальна. Она состоит не в том, чтобы стать лучшим представителем Homo sapiens как биологического вида, а в том, чтобы стать существом совершенно иной меры и качества. Не в том, чтобы просто пересмотреть свои взгляды, а в том, чтобы стать иным. Это видно из жизни апостола Павла или других апостолов в момент Пятидесятницы, когда они получили Духа и стали совсем другими людьми.

Жития нам рассказывают не о людях, которые сменили моральные установки или по-новому проявили человеческие качества. Они повествуют о тех, кто обнаружил, что единственный способ стать человеком – это (отождествляясь со Христом, принимая Духа, приобщаясь вещам Божественным) стать святым.

О мистицизме и мистическом опыте[27]

В первую очередь разрешите поблагодарить ваше начальство за приглашение побеседовать с вами. Скажу также, что мое несколько необычное прошлое никак не оправдывает ту беседу, ради которой я оказался сегодня здесь. Единственная причина, по которой я могу говорить на эту тему, заключается в том, что никто, каковы бы ни были его убеждения и образ жизни, не может уйти от проблемы мистицизма. Существует «мистика» атеиста, так же как существует «мистика» верующего.

Первое, что необходимо сделать, если вы собираетесь говорить о мистицизме, – это дать ему определение, и это, возможно, самая трудная часть дела, потому что мистицизм понимается очень по-разному. Чаще всего и на практике под мистицизмом имеют в виду некий трансцендентальный опыт, переживания, не принадлежащие области чисто мыслительной. И ударение обычно ставится на слове «опыт». Это и справедливо, и таит в себе опасность, потому что хотя верно, что мистическая жизнь заключается в опыте, но чрезвычайно опасно свести ее к собственным переживаниям. В таком случае рискуешь фактически приравнять мистический опыт к переживанию, какое пытаются получить от употребления наркотиков или от искусственно вызванных психологических состояний. И здесь теряются любые объективные критерии.

К этому я еще вернусь. Сейчас скажу только, что приведенное выше определение – не единственное, какое можно дать мистицизму. Мистическую жизнь можно определить не только как опыт, но и как приобретение личного знания, обладание личным знанием и, следовательно, знанием чего-то, что превосходит твою собственную личность, что является опытом, который принадлежит многим или всем. Разница между этими двумя подходами заключается в том, что в первом случае в центре всего стоит опыт, в другом же централен тот факт, что я почуял присутствие чего-то большего, чем я, в центре – та область, куда я вступаю.

Я сказал, что есть аналогия между тем, кто пускается в мистический поиск с намерением пережить некий опыт, и тем, кто ради этой же цели прибегает к наркотическим средствам. Это следует пояснить. Общее в том и другом случае – сосредоточенность на себе. Ищет ли человек опыта в наркотике или старается привести сознание в определенное состояние – он ищет опыта, который принесет удовольствие и будет длиться как можно дольше. Опыт употребляется в свою пользу.

Подлинный мистицизм, как мы это видим на примере святых, подвижников духа, не обращен на себя. Он всегда как бы случаен. Он – часть целой жизни, в которой не ставится целью пережить такой опыт. Искусственно созданные состояния, переживания характеризуются тем, что они преходящие. Если употребить наркотик, если при помощи психологических приемов привести себя в определенное душевное или эмоциональное состояние, оно длится какое-то время, пока действует наркотик или пока примененное средство владеет нашей душой. А затем это состояние идет на спад и совершенно угасает. Единственный путь снова вернуть себе это состояние – прибегнуть к тем же внешним средствам.

Второе, что характерно для этих искусственно созданных состояний, – невозможность ими поделиться, их передать. Это важная черта. Когда человек употребляет наркотик или впадает в своего рода психологический транс, он испытывает некое переживание. Но его невозможно передать кому-то еще.

* * *

Эти две черты – обращенность на себя и невозможность поделиться – по-своему важны для верующего христианина, потому что нечто подобное мы видим в отношении греха вообще. Во-первых, грех всегда эгоцентричен, он сосредоточен на «мне». Цель греха – создать какое-то переживание, какое-то удовольствие или состояние, которое мне будет (как я надеюсь) приятно. Во-вторых, переживание это длится недолго и исчезает. И в-третьих, им так же, как наркотическим опытом, невозможно поделиться. Мне кажется, важно отметить, что греховно не само переживание, а обращенность на себя и то, что цель этого переживания – только лишь удовольствие. Другой цели нет.

И кроме того, такое переживание по самой своей природе требует повторения, повторение необходимо, потому что переживание кончается, и, чтобы снова погрузиться в него, требуется повторить опыт. От него не остается ощутимых результатов, он не приносит плодов, которые осмысленны и самоценны. Вот почему грех так скучен и так повторим. Вот почему люди снова и снова, до бесконечности, обращаются все к тому же. И что еще характерно: постепенно переживание снашивается, становится все более скучным, и значит, приходится усиливать его качественно или количественно.

Я вспоминаю человека, который пил без меры, действительно без всякой меры. Он пришел ко мне за советом, как бы ему пить меньше. Для начала я попытался объяснить ему то, что только что сказал об эгоцентризме, эгоистичном, неверном отношении. Но затем я нашел пункт, который дал гораздо лучшие результаты, чем мои богословские изыски. Я сказал: «Ну, если уж ты грешишь, то греши с умом. То есть – в полное свое удовольствие». Человеку такая идея очень понравилась, она будто давала ему моральное право уйти с головой в пьянство. Но когда мы копнули глубже и рассмотрели внимательно, что я имел в виду, все оказалось вовсе не так приятно. На самом деле я сказал ему вот что: «Понаблюдай, как ты пьешь. Ты увидишь, что первый глоток – абсолютное удовольствие. Второй – приятен. Так же несколько следующих. Но потом удовольствие кончается. Вкус притупляется, так что ты стараешься пить все больше, или закусываешь орешками, или еще чем-то, чтобы оживить вкусовое восприятие. Но, что бы ты ни делал после полустакана или стакана (чуть больше – чуть меньше, соответственно твоей мере), приходит момент, когда ты пьешь только лишь потому, что надеешься: количество вина, его воздействие, перемена выпивки или закуски оживят в тебе способность получать удовольствие. И момент этот никак не приходит. Когда ты поймешь это, научись получать удовольствие от греха сразу. Выпей с удовольствием три глотка, после чего отставь стакан».

Этот человек, обладавший систематическим и организованным мышлением, так и поступил. И через короткое время он пришел ко мне и сказал: «Да, получается. Я больше не пью много, потому что могу выпить с удовольствием всего несколько глотков. Я их и пью, и теперь бутылки – увы! – хватает мне на неделю».

Это характерно для греха вообще, это характерно для пристрастия вообще, для любой формы пристрастия. Потому что пристрастие сводится к усилию, порой очень напряженному, достичь удовольствия, и довольно быстро усилия становятся бесплодными. Если обратиться к древнегреческой философии, к Эпикуру, который обычно представляется как мыслитель, давший нам право погрязнуть в жадности, лени и всевозможных удовольствиях, то мы обнаружим, что на деле Эпикур был предельно трезвым человеком, по той самой причине, о которой я рассказал пришедшему ко мне за советом. Удовольствие можно получать маленькими порциями: небольшой кусок хлеба, несколько маслин, глоток вина, вдох воздуха. Так получай удовольствие от жизни в полную меру! Эпикур был одним из самых аскетичных людей, каких можно себе представить, – ради того, чтобы быть в состоянии получать от всего удовольствие.

Вот своего рода мудрый способ быть эгоцентричным и греховным – способ, который выводит вас из эгоцентричности и греховности. Потому что, как только вы действительно цените что-то вне себя, вы уже не сосредоточены на себе. Вы становитесь художником. Вы становитесь способны по справедливости оценить вкус, прикосновение, звук, видимую красоту – и получать от всего удовольствие с трезвостью. Это уже не тот первый уровень эгоцентризма, о котором я говорил.

Люди, которым присущ эгоцентризм, стараются все свести к источнику удовольствия для себя, в том числе – искусственно вызванные состояния души. Достичь таких состояний можно многоразличными способами. Не обязательно принимать наркотики, можно прибегнуть к таким вещам, как музыка, как видимая красота, и злоупотребить ими, профанируя их, если, вместо того чтобы любоваться красотой, я бы даже сказал, поклоняться ей, мы сведем ее на уровень жалкого средства самоудовлетворения.

Точно так же можно профанировать Бога или религиозный опыт. И нередко мы именно так и поступаем. Человеку, который ходит в церковь для удовольствия, можно было бы сказать: «Пожалуйста, проявите больше уважения к Богу. Ходите, но не старайтесь использовать для получения удовольствия Его или все то, что родилось вокруг Его имени, вокруг Него Самого в совершенно ином расположении духа». Ведь вы, наверное, понимаете, читая дивные молитвы великих мистиков, что они не были написаны в теплой комнате, в уютном кресле за письменным столом, на котором стояла бутылка вина и пепельница с сигарой. Эти молитвы вырвались из человеческой души в попытке перерасти собственную самость, собственную ограниченность. В них нашли выражение борьба за возрастание и зарождающаяся приобщенность к чему-то, что превосходит человека, что заставляет его склониться долу перед величием того, с чем он встретился. Так что когда мы наслаждаемся «художественной ценностью» молитвы, мы погрешаем против духа человеческого, который жил в этих людях, столь великих душой и заплативших так дорого за то, что мы воспринимаем, по-видимому, так легко.

То же самое относится и к церковной музыке, и к церковной живописи, и ко многому другому. Цель церковной музыки и церковной живописи никогда не была в том, чтобы украсить богослужение, украсить храм. Цель церковной музыки и церковной живописи – богопоклонение. Выражение того, что люди, создававшие эти произведения, настолько благоговели перед Богом, так высоко Его ценили, что и свои творения старались сделать достойными Его и того, как они Его переживали.

Вот тут-то и есть разница между тем, о чем я сейчас говорю, и пристрастием к наркотикам. Потому что такой опыт, такой мистицизм может быть передан другому. Когда мы видим этих гигантов духа, которые вели борьбу – в миру или в пустыне, – мы понимаем, что боролись-то они в той единственной настоящей пустыне, какой является человеческая душа, на той единственной глубине, какой является глубина трагедии человеческого становления. В процессе этой борьбы в них рождались молитвенные слова, или звуки музыки, или линии и краски, их опыт становился живым, и мы можем войти в него. Они действовали не из корыстных побуждений, их опыт перерастал их самих и становился опытом многих.

* * *

Мне кажется, в наши дни существуют две тенденции, более ярко выраженные, чем, скажем, в XIX веке. С одной стороны, есть люди, которым просто хочется получить удовольствие, приобрести опыт, приводящий их в доселе неведомый мир – более широкий и глубокий, более красочный и интересный, чем тот, в котором они живут. С другой стороны, есть люди, готовые дорого заплатить за то, чтобы войти в такой мир, но войти более творческим и бесповоротным образом. Здесь, думаю, важное слово – «бесповоротный». Творчество зависит от наших способностей. А то, что мы решаемся войти в этот мир бесповоротно, оборачивается усилием, подвигом. Я сказал вначале, что грех, пристрастие есть состояние преходящее, которое требуется обновлять, начинать с нуля каждый раз. Подлинный мистический опыт – не краткосрочное переживание, не что-то, что случилось, умерло, к чему надо вернуться сначала. Подлинный мистический опыт – это открытие того, что будет приносить плод час за часом и день за днем.

Возьмем примером блаженного Августина: он открыл для себя Бога, и это был поворотный момент, который привел его на совершенно новый путь. Каждому, кто в жизни делает подобное решающее открытие, приходится перемениться. Он не может остаться таким, каким был. И затем первоначальный опыт становится чем-то иным: открытие Бога ведет человека к открытию себя самого и, вместо ожидания очередной порции услаждающего, приятного опыта, ведет его к жизни честной, трудной, к новым подвигам в совершенно другом состоянии.

Помню, однажды мне сказал кто-то, что влюбленность – состояние, ведущее к глубокому смирению. Что-то подобное есть в любом мистическом переживании. Когда ты любим, невозможно думать, что это нормально – разве что ты полон тщеславия, гордости, в конечном итоге глуп, если думаешь: «До чего же я хорош! Ничего удивительного, что меня любят!» Когда ты обнаруживаешь, что тебя кто-то любит, то чувствуешь смирение. Понимаешь, что любовь – нечто такое великое, драгоценное, такой невероятный, незаслуженный дар, что принять его можно только с благоговением. И тогда чувствуешь себя одновременно бесконечно малым и бесконечно великим, но не «значительным», не гордым, не тщеславным.

То же самое случается, когда открываешь Бога. Те люди, которые рассказывали о своем открытии Бога, описывали, как их охватило ощущение встречи с любовью, красотой, величием. Но они писали еще о том, что чувствовали побуждение жить так, чтобы во всяком смирении и верности быть достойными того, что они были взысканы, найдены и получили то, что им было дано.

Я хотел бы коротко передать, как говорит об этом святой Макарий Египетский. Будучи уже старым человеком, который знал Бога в молитве и строгой, подлинно подвижнической жизни, он пишет о том, что было с ним когда-то давно. Он говорит, что в нашем восхождении к Богу мы достигаем места, которое он называет (хотя это вне предмета нашей сегодняшней беседы) двенадцатой ступенью, и тогда вдруг в полном безмолвии всего, что нам принадлежит – тела, ума, эмоций, – мы оказываемся перед областью Божественной, встречаемся с Богом. В этот момент мы уже не владеем своими мыслями, чувствами или волей. Мы все – зрение. Мы смотрим всем своим существом, мы воспринимаем всем, что в нас способно воспринимать. Это состояние такой полноты, что человеку не нужно было бы ничего иного, кроме как пребывать в этом состоянии. Но мы обнаруживаем в этот момент, что Бог есть любовь, и мы не можем остаться в этом состоянии, видя из глубин Божественной любви, что другим тоже нужно это знание, а они им не обладают. И в тот момент, когда мы осознаем, что по любви готовы оставить свой трансцендентальный мистический опыт, который мог бы быть для нас жизнью и радостью и питал бы нас вечно, в этот самый момент Бог, Который есть любовь, приобщает нас жертвенной любви. Он отступает и сводит нас в область человеческую, и наш первоначальный опыт уходит.

В этом примере важно вот что: опыт, который мог бы наполнить всю человеческую жизнь, остаться самодостаточным навсегда, ведет человека к акту самоотречения. Человек открывает Бога, Который есть любовь, и не может остаться верным этому Богу, если не выразит делом свою любовь, то есть не пожертвует собой. Здесь прямая противоположность тому, о чем я уже говорил раньше, – поиску переживания, попытке его удержать, сохранить, не отпускать, если только возможно, все время его обновлять.

* * *

Можно привести много примеров, начиная с де Куинси[28] и его курильщиков опиума. При желании слово «опиум» можно использовать и в другом контексте, так как столь многие употребляют религию, формы богослужения и тому подобное, как будто бы это опиум («религия – опиум для народа», по выражению Карла Маркса). В нашем же случае мы видим человека, который готов потерять самое драгоценное, что у него есть, потому именно, что драгоценность, которой он обладает, не позволяет ему быть эгоистичным, эгоцентричным.

И тогда мы вступаем в область веры, как называет это святой Макарий. Вот что он имеет в виду. Когда мы расстаемся с этим опытом, который есть вечная жизнь уже наступившая, уже уносящая нас, то остается уверенность в пережитом. Вместе с тем очевидно, что она как бы угасла и уже не является охватившим нас опытным переживанием. И тут в чистом виде проявляется вера, в том смысле, как о ней говорит автор Послания к Евреям, то есть уверенность в невидимом (Евр. И: 1). Вера – уже не предмет созерцания, уже не охваченность любовью, но уверенность, что все это существует, что оно тут, оно может вернуться, но мы от всего этого добровольно отходим в акте любви, который более значим, чем обладание опытом.

Это, мне думается, есть пробный камень подлинного мистического опыта, доказательство делом: именно потому что мы поняли всю ценность, бесконечную красоту пережитого, мы готовы утратить это переживание, чтобы дать возможность другим, пусть даже только одному человеку, услышать о нем и пуститься на его поиски. Любая другая форма мистического опыта – подделка, а здесь в центре – сам человек, и глубина подобного опыта ограничена этой чертой.

Я не имею в виду подлинную глубину человека – глубина его сердца так велика, что только Сам Бог может по-настоящему ее заполнить. Я говорю о мелочности эгоцентризма, узости, ограниченности самости. А это значит, что все в жизни, любое физическое, эмоциональное или умственное переживание, которое мы стараемся удержать, ухватить, не выпустить, – все это грех и ошибка. Это промах, потому что здесь мы в любом случае будем в убытке. Потому что то, чем мы обладаем для себя, для собственной пользы, делает нас не богаче, а беднее.

Если хотите, могу дать вам пример, и прошу прощения, что мои примеры так мало возвышенны – они в мой масштаб. Посмотрите, что случается с тем, кто чем-то обладает, удерживает что-то. Предположим, у вас есть драгоценная золотая монета. Вы зажали ее в руке и обладаете этой драгоценностью, думая, что вы богаты. Нет! У вас есть золотой, но руку вы потеряли, потому что больше не можете ей пользоваться. Что вы можете сделать рукой? Можно, конечно, разжать руку, тогда вы богаты. Но если вам не повезло и у вас два золотых, по одному в каждой руке, то вы точно ребенок, родившийся безруким.

* * *

Есть на эту тему один персидский рассказ, мне кажется, очень убедительный. Богатый человек возвращается из путешествия ободранный как липка, лишившись всего, с чем он уезжал. Его друзья с удивлением спрашивают, что случилось. «На меня напали разбойники», – отвечает он им. «Но разве ты не мог защититься?» – продолжают удивляться они. «Как же мне было защищаться? – возмущается путник. – У меня были заняты руки – в одной пистолет, а в другой кинжал. Я не мог ничего сделать руками». Рассказ этот звучит нелепо, но он не нелепее того, что постоянно происходит с нами в жизни, когда ради обладания чем-то мы мельчаем. Это бывает с каждым, кто стремится обладать каким-либо переживанием, старается не отпустить его от себя. Это может быть переживание дружбы, переживание любви, переживание Бога, переживание искусства, все, что угодно: поскольку вы зажимаете его в руке, постольку вы становитесь его пленником, а не хозяином. Ведь если у вас в руке есть монета, фартинг или гульден, и вы разожмете один-два пальца, то сможете увидеть, что монета на месте. Но то же самое невозможно проделать с тем опытом, который мы называем мистическим, – в руке ничего не будет, только сама зажатая рука, и вы остаетесь ни с чем: нет ни опыта, ни сокровища, ни руки.

Я думаю, это очень важно понять, потому что грех – всегда ошибка в расчетах, самость – всегда неправильный расчет. Любые пути обладания чем-то ошибочны. В итоге мы не обладаем ничем и теряем даже то, что, как нам казалось, имели.

Подлинный мистицизм – это не бесконечное лакание сливок. Это не непрерывно длящееся удовольствие. Для настоящего мистического опыта характерна, во-первых, подлинность переживания, то, что оно не было создано искусственным путем, что нечто действительно произошло в контексте взаимоотношений человека. Это произошло, а не было произведено человеческим усилием. А во-вторых, это переживание таково, что его не передать описательно. Мистика, мистицизм – сами слова происходят от греческого корня, который означает «быть в молчании», «лишиться дара речи». Мистическое находится за пределами рационального описания, не может быть передано от одного к другому рациональным способом. Но им можно поделиться иным путем. По опыту святого Макария, когда вы познали, что Бог есть любовь, вы можете передавать это знание путем искренней, самоотверженной, жертвенной любви. Этот опыт – пусть не самую суть – возможно передавать через образ жизни, являющий любовь в действии.

Так что если мы хотим вести жизнь, в которой есть место мистике, начать надо с другого конца. Надо признать, что обращенность на себя, самость приведут нас к тому, что мы измельчаем, к тому, что мы станем закрытыми, и ничто не сможет помочь нам вырасти и вместить что-то большее нашего собственного ничтожного, маленького «я».

Осознание этого – само по себе целая программа, потому что научиться освобождать себя от самости ради того, чтобы вырасти в меру потока жизни, его ширины и глубины, – это тяжелый труд. Всякий, кто хочет узнать что бы то ни было о мистической жизни, должен начать с этого: обнаружить, что есть вещи более великие, чем он сам, и что отношения с великим всегда начинаются с поклонения – акта поклонения, когда мы признаем подлинную и великую ценность того, что превосходит нас, и готовы этому служить. Мальчики, юноши моего поколения не раз слышали это в детстве в такой формулировке: твоя жизнь сама по себе не представляет интереса и ценности, она приобретет ценность только в меру того, за что ты готов ее отдать.

Ради чего ты готов жить и за что готов умереть – вот мера и ценность твоей жизни, вот подлинно мистический или аскетический подход, который может привести к подлинному мистическому опыту.

Я выступаю здесь не с проповедью и не с призывом. Но, я думаю, каждый, кто хочет жить, должен научиться этому самоотречению, чтобы перерасти себя и достичь более широкой и глубокой приобщенности к жизни в ее полноте. Для верующего эта полная жизнь включает видимое и невидимое. Она включает в себя и молитву, и человеческие взаимоотношения. Пока мы не научились тому, что жизнь – это не плоская схема, заключенная в двух измерениях времени и пространства, что у нее есть третье измерение – вечности и безмерности, мы будем сводить ее только к внешнему и осязаемому. Даже в наших человеческих взаимоотношениях все будет сводиться к зримому и ощутимому, сколь глубокими бы мы ни полагали отношения с теми, кто нас окружает. Мы всегда будем упускать то единственно ценное, что может дать нам непреходящий мистический опыт. Это невидимый Ближний, Тот, Кто превосходит время и пространство, – Сам Господь Бог, Который основа всякого опыта, Кто вправе ожидать от нас всецелой преданности и может научить той жертвенной любви, которая даст нам способность, преодолев ограниченность и закрытость нашего существа, вырасти в меру вечности и безграничности.

Пилигримы и туристы, или Как попасть в авангард Царствия Небесного[29]

Прежде всего позвольте заметить, что сам я никогда не бывал в паломничестве, но в каком-то смысле вся моя жизнь – это жизнь паломника. Я родился перед Первой мировой войной в Швейцарии, поскольку мой отец состоял на дипломатической службе. Немного пожил в России, а потом отца направили на Восток, так что мое раннее детство прошло на территории нынешнего Ирана, которая тогда называлась Персия и была не похожа ни на что из того, что можно вообразить себе сегодня. До семи лет я ни разу не видел автомобиля и не ездил на поезде, до приезда на Запад никогда не пользовался электричеством. А потом началось настоящее долгое паломничество – не в религиозных целях, но ради выживания.

В 1920 году мы с родителями уехали из Персии и, пересекая горы Курдистана, спустились вниз по течению Тигра и Евфрата, потом на пароходе добрались до Индии, из Индии в Египет, а из Египта – о, из Египта мы должны были прибыть сюда, в Англию, но так и не доехали. Судно, на котором мы шли, было английским, но уже старым и к тому же изрядно потрепанным, так что в Гибралтаре оно развалилось, и нас высадили на берег. Часть наших вещей осталась на борту, и мы получили их лет через четырнадцать с извещением от британской таможни, что нам надлежит уплатить один фунт стерлингов за хранение и транспортировку багажа.

За это время наша семья побывала в Испании и во Франции, в Австрии и в Югославии. В Австрии я пошел в школу, а потом, в 1923 году, мы на 27 лет обосновались во Франции. В Париже я ходил в школу, потом поступил в университет, в Сорбонну, где получил научное образование, затем пошел на медицинский факультет. Медицинское образование я завершил в 1939 году и сразу попал хирургом во французскую армию, а позже работал врачом общей практики. В 1948 году я стал священником, и через три месяца после этого меня на два года отправили сюда. С тех пор прошел сорок один год, что еще раз подтверждает справедливость пословицы «Нет ничего более постоянного, чем временное».

Так что в некотором смысле я был если не паломником, то своего рода бродягой. Это не совсем одно и то же, и, на мой взгляд, необходимо различать паломника, бродягу и туриста. Бродяга меняет места, гонимый нуждой или просто потому, что не имеет корней. Он нигде не может обосноваться, он не способен приобщиться ни к одной культуре, не способен влиться ни в один народ.

Туриста влечет к путешествиям любопытство – оно может быть искренним, а может и пустым. Зачастую турист довольствуется лишь осмотром нового места в поисках непривычного, того, что восхищает новизной и экзотичностью. Вместо того чтобы смотреть вокруг глазами местных жителей, «туземцев», он смотрит со стороны, стремясь найти что-нибудь диковинное, любопытное и зафиксировать это на фотографиях или в записной книжке. Но все это время турист остается совершенно чужим этому месту, этим людям и их переживаниям.

Паломник, странник, пилигрим – это совсем иное. Во-первых, в Священном Писании говорится о том, что все мы странники на земле. Что это значит? То, что у нас есть отечество, но оно находится не здесь. Наше отечество – на небесах, наше место там, но здесь мы не просто бродяги или праздные наблюдатели, которым любопытно, что происходит на земле. Мы глубоко и живо участвуем в ее судьбе. У апостола Павла есть строки, которые в переводе доктора Моффата[30] звучат как «Мы авангард Царства Небесного». Так оно и есть. Мы паломники в том смысле, что на земле у нас нет своего места, мы странники, но не туристы, мы – передовой отряд Небес. Мы посланы на землю, чтобы завоевать ее для Бога.

Впрочем, слово «завоевать» может ввести в заблуждение, если вкладывать в него тот же смысл, что мы вкладываем, когда говорим о завоеваниях, подчинении, порабощении, происходившем на протяжении истории человечества. Но передовой отряд Небес, которым является Церковь, которым являются верующие, – это посланные Богом освободить тех, кому они несут весть о вечной жизни. Чтобы люди могли по-настоящему, в полной мере, а не частично или неравно, приобщиться высшей свободе чад Божиих. Чтобы эта свобода стала достоянием всех.

Быть паломником – это одновременно сознавать, что мы не вполне принадлежим миру, в котором живем, и что мы посланы в этот мир, чтобы нести за него полную ответственность. Когда я говорю «полную», я имею в виду ответственность, которая начинается здесь и заканчивается в вечности, начинается на земле – и заканчивается в Боге. И это делает нас совершенно другими людьми.

Однако для того, чтобы стать паломником или членом этого божественного передового отряда, недостаточно быть посланным. Необходимо осознавать свое положение. Как я уже упоминал, нужно понимать, что у нас есть собственная страна, собственный город – это небесный град Божий, это город в вечности. И в то же время мы должны помочь граду человеческому развиваться вглубь, возрастать в святости, чтобы однажды он по всем измерениям – по глубине и по чистоте – стал в меру града Божия. В этом состоит наше призвание, и ничто меньшее не может удовлетворить христианина. Это означает ответственность за все и готовность отдать свою жизнь за жизнь мира так же, как отдал ее Господь Иисус Христос. Это

значит быть посланным в мир как агнец среди волков, с готовностью заплатить за спасение других.

Вам может показаться, будто эти слова не имеют никакого отношения к теме паломничества, но это не так. Мы полностью вовлечены в судьбу мира, но не принадлежим ему, мы в мире – полнее, чем любой неверующий, но мы – не от него, потому что в нас заложено измерение, превосходящее все, выходящее за пределы двухмерности пространства и времени.

Для меня это означает две вещи: мы должны иметь веру в судьбу этого мира и особенно веру в человека, а не только в Бога, и мы должны быть отрешены от мира, свободны от привязанности, от рабства ему, – чтобы видеть мир таким, какой он есть, слышать голос этого мира, различать действие Бога, действие Святого Духа в нем.

Я хочу сказать о способности смотреть на этот мир, слушать и понимать его. Что мешает нам понимать хотя бы своего ближнего, своего ребенка, свою жену, своих родителей, своих друзей? А мешает нам то, что мы все в жизни сводим к себе. Мы заслоняем собственными заботами вопль мира. Заслоняем слова, которые слышим, вещи и события, которые видим. Помню, когда я был подростком, кто-то мне сказал, что мы боимся последствий услышанного или увиденного. И в качестве иллюстрации привели такой пример: вы чувствуете себя в безопасности, когда приходите в зоопарк и видите тигра в клетке. Вы смотрите на него и восхищаетесь тем, как он красив, как прекрасно его тело, как величественны движения, какой мощью этот зверь обладает. Вы надежно защищены – ведь тигр находится в клетке. А представьте себе, что случайно дверца клетки оказалась открытой – и вы встретили этого тигра нос к носу. Как мне рассказывали о надписи в туристическом автобусе: «Когда вы отправляетесь на сафари, не оставляйте окна открытыми, потому что для зверей вы – свежее мясо». Встретив тигра вне клетки, вы не будете им восхищаться, вы, если вам хватит ловкости, в мгновение ока окажетесь на верхушке фонарного столба – и в этот момент тигр для вас будет Тигр, Опасность. Мне кажется, вот это и мешает нам видеть, слышать, понимать – мы все время следим за тем, как бы не услышать, не увидеть и не понять того, что повредит нам или поставит под угрозу нашу мнимую целостность.

Как этого избежать? Если вы читали Чарльза Уильямса, то, возможно, помните историю молодой женщины по имени Лестер, которая погибла при крушении самолета на Вестминстерском мосту[31]. Эта женщина была абсолютно эгоистична и эгоцентрична, и ничто в мире, кроме самой себя, ее не заботило. Она немного думала о своем муже, поскольку он был частью ее самой, но кроме него – ни о ком. И вот после своей гибели она стояла на этом мосту, но не видела ничего, кроме пустоты. Окружающий мир был для нее абсолютно чужим, потому что она была совершенно и чудовищно самодостаточна. И вдруг мимо нее прошел ее муж, и она его увидела – его она могла видеть, потому что он принадлежал ей, а она принадлежала ему, – и как только она его увидела, то постепенно начала замечать и все остальное, что окружало ее.

В какой-то момент она оказалась на берегу Темзы. Темза всегда была ей противна. Когда она была жива и стояла на берегу, то видела, как много в реке отходов, и с отвращением думала: «О, как ужасно было бы наглотаться этой воды! Как гадко было бы погрузиться в нее!» Но теперь у нее не было тела, которое способно так реагировать. Ее бесплотная душа не могла ни наглотаться воды, ни погрузиться в нее, поэтому женщина стала видеть Темзу такой, как она есть: как воды большой реки, протекающей через Лондон и уносящей из города все отходы.

И поскольку Лестер смотрела на реку объективно и непредвзято, не думая о себе, она начала видеть сквозь первый слой замусоренной, грязной воды другие слои – более светлые и прозрачные. И постепенно на дне реки она разглядела поток чистой сверкающей воды, в котором узнала первозданные воды – такими, какими их сотворил Бог. А в самом сердце этого потока бил сверкающий родник, и в нем она угадала источник вечной жизни, живую воду, которую Христос дал самарянке (см. Ин. 4: 14).

Этому – способности смотреть и видеть этот мир – нам необходимо учиться. Потому что мы действительно воспринимаем все только по отношению к себе – может быть, в большей или меньшей степени, но в целом наша проблема именно в этом. Поэтому нам следует учиться, знакомясь с новым человеком, или новой культурой и другим укладом, или с новым местом, не сравнивать их с привычным, не задаваться вопросом о том, как это затрагивает нас лично, но видеть все таким, как оно есть, объективно.

То же относится и к слушанию, потому что очень часто мы слушаем не для того, чтобы услышать. Мы слушаем и в процессе уже готовим ответ. Если нам о чем-то рассказывают, мы можем сказать: «Да, но я вам сейчас расскажу еще лучше!» Или, когда нам что-то говорят, мы сразу начинаем думать: «Как мне согласиться и при этом показать, что я умнее, или не согласиться и опровергнуть все аргументы?» Часто ли вы слушали кого-нибудь просто для того, чтобы полностью понять, полностью вникнуть в то, о чем он говорит, и, помимо этого, проникнуть в сущность самого человека? При этом мы должны слышать не только слова – мы должны слышать голос, интонации, мы должны наблюдать за выражением глаз, мы должны воспринимать человека в целости, и только тогда можно будет сказать: «Я понял все, о чем он говорил».

Вы знаете, так бывает, когда навещаешь кого-нибудь в больнице. Мы боимся разделить боль, страдания человека, робко подходим и спрашиваем: «Ну как ты сегодня себя чувствуешь?» Человек видит по нашим глазам, что мы не готовы услышать худшее, так что какой смысл говорить правду? И отвечает: «Спасибо, ночь прошла хорошо». И что мы чаще всего говорим на это? «Вот и отлично!» – и меняем тему, потому что было бы слишком опасно опровергнуть его слова, сказав: «Нет, я по глазам вижу, что тебе страшно, тоскливо, больно. Не надо говорить, что у тебя все в порядке, это неправда. Может быть, ты расскажешь мне об этом? Давай нести это вместе». Как нас учит апостол Павел: носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов (Гал. 6: 2). Но для этого надо научиться заставлять молчать свою самость, научиться обращаться в слух, в зрение, в восприятие, в открытость.

Как-то раз меня спросили, можно ли точно, но коротко сформулировать, в чем заключается созерцание, и я ответил, что можно, и вам я тоже открою этот секрет. Он взят не из трудов отцов Церкви и не из Священного Писания, а из детской книжки:

Живет на дубе старая и мудрая сова.

Она так много видела, что бережет слова,

И, не болтая попусту, услышать все готова.

Ах, отчего же люди не так мудры, как совы!

Мне думается, что в этом заключается вся суть созерцания. Причем созерцание относится не только к Богу и ко всему Божественному, оно имеет самое непосредственное отношение к человеку, который стоит перед нами, потому что этот человек – тайна, тайна в подлинном смысле этого слова, а не просто головоломка, требующая решения. Возможно, вы знаете, что английское слово mystery (тайна) произошло от греческого глагола, который означает «быть зачарованным», «онеметь», потому что мы оказались перед лицом чего-то настолько глубокого, что ему можно приобщиться, но его нельзя проанализировать, вскрыть, препарировать. Вот чему надо научиться – воспринимать каждого человека как божественную тайну.

Тут мы приходим к тому, что я сказал раньше, – что необходимо иметь веру в своего ближнего, кем бы он ни был, каким бы чужим, странным, отвратительным ни казался, потому что наш ближний (а если мы христиане, мы должны в это верить) сотворен по образу Божию. Что бы ни открывалось на поверхности, какими бы уродливыми ни были проявления – глубоко внутри присутствует печать Бога, образ Божий, родство с Богом, и можно помочь этой глубине не просто выжить, но проявиться и стать откровением.

Когда мы встречаем на своем пути неверующих, у нас с ними есть одна общая черта – наша человечность и их вера в человечность, которая отличается от нашей, но все же это – вера. Сталкиваясь с человеком, мы должны помнить, что можем иметь веру, о которой написано: вера есть… уверенность в невидимом (Евр. И: 1). Именно в невидимом, часто настолько заслоненном от нас внешним знанием, что мы не можем различить его просто на вид, мы не можем посмотреть на человека и сказать: «Его жизнь, его слова, его вера – это откровение образа Божьего внутри него», но можем сказать лишь: «Да, вот пример страшно, чудовищно поврежденного образа Божьего».

Представьте себе, что вам дали, например, картину великого мастера, частично поврежденную из-за небрежности ее владельцев, из-за жизненных обстоятельств. Как бы вы к ней отнеслись? Разве вы могли бы сказать: «Ее незачем хранить, лучше я ее выброшу. То, что осталось в ней от Леонардо да Винчи, или Рафаэля, или Тернера, незачем хранить»? Отнюдь: с поврежденной картиной вы будете обращаться еще бережнее, чтобы сохранить то, что пока не утрачено, и, осмотрев картину, проникнувшись ее красотой, вы попытаетесь ее отреставрировать – разумеется, если вы художник. Еще можно отдать ее кому-нибудь, кто посмотрит, что осталось от первозданной красоты, и попытается восстановить то, что скрыто или разрушено. Также надо относиться и к каждому человеку. Это касается повседневной жизни, нашей семьи, друзей, окружения, коллег, но в первую очередь это касается тех чужих людей, которых мы встречаем во время своего земного странствия.

Я постоянно перемещался между разными цивилизациями, разными языками, разными культурами, разными укладами, традициями, и каждый раз мне приходилось заново приспосабливаться и оценивать свое положение. Ведь недостаточно просто сказать: они совершенно чужие, поэтому не имеют ко мне никакого отношения, но я изучу их настолько, чтобы взаимодействовать с ними и удобно сосуществовать. Нет, такое отношение – это не паломничество, это не отношение христианина, не отношение человека, который верит в других людей. Суть паломничества состоит в том, чтобы заглянуть глубоко-глубоко, в глубокой тишине, преодолевая страх перед тем, что может случиться в процессе выстраивания отношений, в процессе общения с конкретным человеком или группой людей. Вот человек, который во всех отношениях для меня чужой. Но что у нас есть общего? Как понять, какие между нами различия? Может быть, через осознание: мы различны только потому, что похожи? Эти слова могут показаться странными, но я имею в виду следующее: мы можем чувствовать себя отличными от другого человека только потому, что мы тоже люди. Мы не задаемся таким вопросом при виде лошади или свиньи – они просто существа другого рода. Но когда мы имеем дело с людьми, они могут быть нам совершенно чужими, и все же, призвав на помощь веру, мы можем увидеть в них людей. И тогда наше паломничество будет обогащать нас и, может быть, даже выручать тех, кого мы встретим на своем пути.

* * *

В конце я хочу сказать немного о ситуации в России. Когда я впервые приехал в Россию[32], открыто общаться с людьми было совершенно невозможно. Люди боялись. Годы спустя в разговоре с человеком, с которым мы сдружились, я спросил: «А почему ты ни разу не рассказывал мне об этом, когда мы познакомились?» Он ответил: «Я не знал, можно ли тебе доверять. Не то чтобы я боялся, что ты сознательно меня предашь, но ты не представляешь, какую опасность таит то, что кто-то сболтнет лишнее, ляпнет что-нибудь такое, чего не следует говорить». Я понимал, что он имеет в виду. Я три года участвовал во французском движении Сопротивления и знал, каково это – оказаться в такой ситуации, но в России-то люди к тому времени находились в этом положении уже лет сорок-пятьдесят. Конечно, я не представлял, как одно слово, одно замечание, оброненное не в том месте, в присутствии не того человека, может стать элементом мозаики, как оно может встать на нужное место и раскрыть полную картину, которую стремилась увидеть полиция, враги. Таким было первое впечатление.

У меня в Москве остались две двоюродные сестры со своими семьями. Расскажу вам вкратце о нашей первой встрече. В свой первый приезд я хотел их найти. Я наводил справки, но никак не мог выяснить, где они находятся, и тут мне пришло в голову, что поскольку их отцом был русский композитор Скрябин – моя мать была его сестрой, а в Москве есть музей Скрябина, то, может быть, их можно встретить там. Я отправился в музей вместе с одним московским священником.

В зал вошла женщина, и я сразу узнал в ней свою двоюродную сестру, так похожа она была на мою мать. Она стала показывать нам экспонаты, и, поскольку я больше интересовался семейными фотографиями, чем ее рассказом, она начала поглядывать на меня с подозрением: «Уж не собирается ли он что-нибудь украсть?» Потом она сказала посетителям: «За этим роялем Скрябин написал свои лучшие произведения», и все прямо приклеились к этому роялю – а вдруг он сейчас заиграет сам собой? Женщина отошла в другой конец зала, я подошел к ней и спросил: «Вас интересуют вещи, принадлежавшие Скрябину?» Она ответила: «Разумеется». – «Хорошо, в следующий свой приезд привезу вам то, что у меня есть». – «А что у вас может быть такого, о чем бы я не знала? Кто вы?» Я объяснил, что Скрябин оставил несколько своих вещей своему отцу – моему деду. Мы пошли дальше, и потом, улучив спокойную минуту, она спросила, чей я сын. А потом проговорила: «Мне надо идти к группе». Она отошла, а священник, который сопровождал меня, сказал: «Смотрите, если ей опасно с вами встречаться, в ближайшие пять минут она не вернется, так что засекаем время».

Она не пришла.

Я встретился с ней год спустя, и она сказала, что точно так же засекла тогда пять минут. Но только она засекла время в конце коридора, а мы в начале – поэтому у нас получилось расхождение на тридцать секунд – и мы с ней разминулись на эти самые тридцать секунд.

Это должно дать вам некоторое представление о том, какой была обстановка, если человек мог так бояться признать, что состоит в родстве с таким-то или такой-то.

Потом стало проще. У меня сложились отношения с некоторыми людьми, и они пригласили меня вести подпольные встречи. Но в первый же раз нас поймали. Мы попросили организовать встречу одного человека, в котором все были совершенно уверены, он был самым надежным на свете. В тот же вечер в руках КГБ оказалась магнитофонная запись моего выступления и дискуссии, и всех присутствовавших вызвали на допрос и потребовали у них отчета обо всем, что они слышали.

Сегодня это уже не проблема. Люди могут общаться друг с другом, общаться даже в присутствии других – что в прошлом было невозможно, и говорить то, о чем раньше боялись даже думать. Два года назад на Поместном Соборе Русской Православной Церкви говорились такие слова, которые никто не осмеливался сказать друг другу даже в укромном уголке своей комнаты. В этом состоит новое положение вещей. Можно говорить, можно общаться друг с другом, выражать свое мнение, выражать неодобрение, выражать надежду – и не только в узком кругу людей, которым по умолчанию доверяешь, поскольку они подвергаются такой же опасности, но и при ком угодно, не только при людях церковных, но и при посторонних. У нас прошла конференция по истории духовности, и на ней присутствовали члены Академии наук. Они говорили так же открыто, как и верующие, и верующие тоже говорили совершенно открыто в их присутствии. Вот что получилось благодаря гласности.

Но со всем этим связаны реальные и очень серьезные проблемы. И главная проблема для Церкви состоит в том, что за семьдесят лет тоталитарной диктатуры люди разучились принимать решения и делать выбор. Ко мне подходили священники, епископы, миряне и далекие от Церкви академики и просили: «Пожалуйста, научите нас, дайте нам инструкцию о том, как делать выбор и как принимать решения, – мы не знаем, как это делается. Мы всегда ждали указаний». И я говорил: «Не могу. Если я дам вам инструкцию, это тоже будет разновидность диктатуры». Это основная проблема, с которой в России сталкиваются сейчас все.

Есть и еще одна проблема: как только людям говорят, что они вольны действовать сообразно своим убеждениям, желаниям, устремлениям, обязательно возникает конфликт устремлений, желаний и даже убеждений. Кроме того, существует опасность анархии, опасность того, что кто-нибудь будет пытаться сделать что-нибудь правильное, но не подходящее ближнему. А как вы знаете, умение слушать другого, говорить правду с любовью, слушать с желанием услышать и понять и говорить с желанием прийти к единому мнению – не к такому мнению, которое основано на компромиссе, достигнутом демократическим путем, а к такому, которое апостол Павел называет «иметь ум Христов», – приходит лишь после долгого и усердного упражнения, и в этом заключается сегодня серьезная проблема для Церкви.

Настало время, когда можно беспрепятственно ездить, смотреть, говорить и слышать правду, но в жизни Церкви остается напряженность. Хотя есть и поиск, и дай нам Бог научиться достаточно быстро достигать подлинного единства ума, подлинного единства духа. Оно существует в Церкви, в богослужениях, оно существует между людьми, принадлежащими к одной культурной, образовательной или даже социальной группе, – но между группами пролегает целая пропасть. На одном краю – интеллигенция, на другом – совсем простые люди, у которых нет никакого образования в том, что касается их веры. Есть люди, познавшие Бога через откровение, знающие, что Бог есть. Если спросить их: «Откуда вы знаете, что Бог есть?», они ответят словами одного бывшего атеиста[33], который лет пятьдесят назад написал книгу «Бог существует, я Его встретил». Есть такой тип людей. А есть люди, которые изучают Писание, читают книги духовных писателей и задаются вопросами о проблемах современного мышления в связи с Писанием. Есть университетские профессора, величайшие умы научного мира, которые встретили Бога и размышляют над проблемой соотнесения веры в Бога и научного мировоззрения. И эти два понятия недостаточно просто отделить друг от друга, сказав: «Бог – это объект поклонения, а наука – объект познания». Эти люди стремятся приобщиться и тому и другому опыту и достичь гармоничного понимания Бога – как Бога, Который является не только главной тайной жизни, истины и пути, но и проявляется в творении, в исканиях человека, в исторических трагедиях и в таинственной глубине тварного мира.

Итак, кто я?[34]

Я не собираюсь читать лекцию о том, какой я интересный человек. Как говорил Тургенев, любой может говорить с интересом обо всем, но лишь о себе – с аппетитом. Не таково мое намерение. То, что я скажу, конечно, будет связано с моей личной жизнью и с моей верой, но кроме того, я хотел бы поставить вопрос «Кто я?» в более широком контексте, адресуя его не только себе, но и каждому из нас.

Несколько лет назад ко мне пришла женщина и рассказала про своего сына, который к тому времени уже много лет находился в психиатрической больнице. Он отказывался поверить, что его отец, муж этой женщины, умер. Она старалась объяснить сыну, что такое смерть, что случилось с его отцом, но он категорически отказывался признавать этот факт. Она попросила меня поговорить с ним. Прежде чем пытаться что-то объяснять, я спросил его, почему он так уверен, что его отец не умер. Ответ был действительно очень показательным, и я хочу поделиться им с вами: это стоит послушать, даже если бы мне было больше нечего сказать. Он ответил: «Видите ли, мой отец существовал лишь постольку, поскольку мог целиком посвятить себя науке, заниматься своей коллекцией предметов искусства, развлекаться телепередачами или радио. Вне этого он совершенно не существовал. А значит, до тех пор, пока эти предметы не уничтожены, он не более мертв, чем раньше». Я нашел это замечание очень убедительным, и мне интересно, насколько оно может быть отнесено к каждому из нас. Насколько мы можем сказать: «Я существую, я есть» и осознать свое личное существование, независимое от предметов, от обстоятельств, от окружающих нас людей. Многие ли из нас осмелятся сказать, что действуют сами, а не просто реагируют на чьи-то действия, светят, а не только отражают попадающий на них свет? Другими словами, насколько мы существуем сами по себе, а не потому только, что существуют другие предметы или другие люди?

Второй пример относится к человеку, которого я очень хорошо знал, моему другу. Однажды он заболел, попал в больницу, и у него обнаружили рак печени, распространившийся на все органы. С точки зрения медицины у него не оставалось никакой надежды. Его сестре и мне сообщили об этом, он же ничего не знал. Я пошел повидаться с ним. Первое, что он сказал: «Как досадно. У меня столько дел, а я в постели и не способен сделать ничего из того, что собирался». Я сказал ему: «Но ведь вы не раз говорили мне, что мечтаете однажды остановить время, чтобы можно было просто существовать, а не действовать, постоянно что-то делать, находиться в суматохе жизни. Вам когда-нибудь удалось это осуществить?» «Нет, – ответил он, – мне все было некогда остановить время». И я указал, что, раз он не сделал этого сам, Бог сделал это за него. «Но что, – спросил он меня, – дальше?» А дальше было вот что. Я сказал ему, что любое заболевание открывает перед нашими глазами реальность смерти и того, что смерть обусловлена двумя факторами: вещественными – тело и все, что может его разрушить (вирусы, рак и тому подобное), а также, почти в той же мере, всеми чувствами, духовными и психологическими состояниями, которые, как и физическое заболевание, могут разрушить человека. Обиды, ревность, зависть, злоба, чувство вины – каждый может составить длинный список, скажем коротко: отрицательных эмоций, того, что лишает нас запасов энергии, мужества, надежды, веры, любви, и они есть у каждого. И я ему сказал, что, если он хочет победить заболевание или даже возможную смерть, он должен заглянуть внутрь себя, исследовать себя и все исправить. И он стал очень серьезно, с большим мужеством и честностью обдумывать все свои нынешние отношения к людям, к обстоятельствам и к жизни и исправлять все, что можно было исправить. Затем он стал переходить от настоящего к прошлому, все дальше и дальше вглубь, и в какой-то момент действительно расчистил почву и примирился со своим прошлым, с Богом, Которого мы так часто считаем ответственным за все, что у нас неладно, с людьми (он много страдал, в возрасте 18–19 лет он провел несколько лет в концлагере в России), с самим собой, с обстоятельствами. И в тот момент, когда он был уже так слаб, хрупок и немощен, что с трудом мог поесть сам, он однажды посмотрел на меня светящимися глазами и с лучезарной улыбкой сказал: «Знаете, мое тело практически умерло, но еще никогда я не чувствовал себя таким живым, как сейчас».

Если вы сравните эти два примера: первого человека, который существовал только через предметы и обстоятельства своей жизни, и этого больного, который вдруг открыл, что у него есть личность, бытие, настоящая полнота и сила жизни, не зависящая ни от чего, даже от его собственного тела, – вы увидите разницу и поймете, что я имею в виду, когда говорю, что вопрос «В какой мере я существую сам по себе?» адресован каждому и что это не простой вопрос. Многие из нас могли бы сказать: «Я существую лишь в той степени, в какой мною движут обстоятельства».

Некоторые из вас, возможно, помнят древний рассказ про Эдипа и сфинкса. Каждого проходящего египетский сфинкс встречал вопросом: «Кто ты?» и тех, кто не мог правильно ответить (на самом деле – всех), он пожирал. Эдип тоже там проходил, и ему был задан этот же вопрос. Он ответил – но не что он царь, или герой, или кто-то там еще (что зависит от роли, или ситуации, или обстоятельств), он сказал: «Я человек». Он определил свое бытие через основное абсолютное понятие. Он был просто человеком, все несущественные характеристики были отсеяны.

«Кто я?» Каждый из нас должен быть в состоянии сказать: «Я человек». Но что это означает? Когда мы смотрим на себя или на любого другого человека в контексте необъятной, сложной и опасной вселенной, в которой мы живем, то можно обнаружить две вещи. С одной стороны, мы ничто, когда думаем, насколько мы способны противостоять агрессии, болезням, насилию. Но в то же время мы шире всего космоса, познание мира все расширяется, мы охватываем и вмещаем все больше знаний – и продолжаем жаждать нового, и способны вместить больше. Так происходит с красотой, так бывает с любовью. Мы можем вместить окружающую нас красоту и переполниться ею, и в то же время никакая красота не может наполнить нас так, чтобы мы могли сказать: «Достаточно, я не могу видеть больше красоты, я уже увидел все, что есть, этого хватит, чтобы наполнить меня до краев». Так что весь тварный мир, который кажется таким безмерно большим по сравнению с нашей малостью, с другой стороны, мал, как камушек, который мы могли бы бросить в бездну. Словно весь космос падает в наши глубины – а мы даже не слышим, достигает ли он дна.

Так что в нас есть простор, не пространство, но некий простор, который в одном из псалмов определяется словами: сердце человека глубоко (Пс. 63: 7). […]

И только Бог может его заполнить.

* * *

Если же я, уже как верующий, буду дальше размышлять о том, кто я, то должен буду посмотреть на себя как на Божие творение. Что это на самом деле значит? Это не просто означает: я верю, что пришел в бытие Божиим повелением. Это слишком очевидно. Но какие отношения определяются Божиим творческим актом? Бог пожелал моего существования. Другими словами, Он желал моего присутствия. И Он не сделал это актом грубой власти, с самого начала Он ждал меня, чтобы встретить с любовью, встретить меня, как будущего друга. Он меня не только возжелал, Он меня возлюбил в бытие. В наших отношениях с самого начала со стороны Бога – вся открытость, вся любовь, вся самоотдача и предложение вступить с Ним в такую дружбу, о которой говорится в Ветхом Завете, когда Моисей разговаривает с Богом, как друг говорит с другом, вернее, когда Бог говорит с Моисеем так, как говорят с другом (см. Исх. 33: 11).

Вот мои основоположные отношения. Но я связан не только с Богом – я связан с целым космосом, со всем существующим. Каким образом? Все было вызвано к жизни этим Божьим призывом, словом, которое привело все в бытие. И первое событие в жизни всей твари, каждого отдельного творения, от мельчайшего до самого огромного, – встреча. Встреча лицом к лицу с Живым Богом и со всеми другими тварями. Я могу представить каждое творение, возникающее так или иначе из небытия, и первое, что случается, когда каждое творение встречается с Богом: ему предложена Божественная любовь. И одновременно происходит встреча со всеми творениями, которые были приведены, вызваны к жизни Божественной любовью ранее.

Я не знаю, обращали ли вы когда-нибудь внимание на одну короткую фразу в конце девятой главы Евангелия от Иоанна. Девятая глава практически целиком посвящена рассказу о слепорожденном. В конце Господь встречает этого человека и спрашивает его, верует ли он в Сына человеческого. А кто Он, Господи, чтобы мне веровать в Него? – спрашивает слепорожденный. И Иисус говорит: видел ты Его (Ин. 9: 36–37). Эти слова так привычны для нас, но они не были привычны для слепорожденного.

Он вообще никогда ничего не видел до тех пор, пока однажды его глаза не открылись. И первое, что он увидел, было лицо Сына Божьего, ставшего Сыном человеческим, Бога воплощенного. Первое, с чем встретились его глаза, был взор Божественной любви, которую излучали глаза Христа. Так мне видится эта первая, изначальная встреча и те отношения, которые, как мне представляется, существуют между Богом и нами изначально. Один католический богослов назвал это Заветом Адама. Это завет между Богом и человеком, завет дружбы, любви, общей судьбы, предложенной и дарованной нам.

* * *

Но вернемся к тому, о чем я говорил раньше, к чувству, что мы так малы, что мы пылинки. Как я соотношусь с Богом? Помните первую заповедь блаженства: Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное (Мф. 5: 3). Кто эти нищие духом? Ясно, не люди, которые ничего не имеют, – это бы сделало их нищими и нуждающимися, но не дало бы той нищеты, которая названа в Евангелии нищетой духа. Не значит ли «быть нищим духом» – осознавать, что я ничто, я не имею ничего, что мог бы назвать своим? Это более радикальная нищета, чем та, которая есть у нищего. Ведь нищий может существовать и думать: «Я есмь, я существую, мое существование и жизнь принадлежат мне». В нищете духовной есть что-то более глубокое. Если я в самом деле сотворен, то я могу и должен сказать, что само существование не в моей власти. Я был вызван к жизни любовью, поставлен в бытие, и существование, которым я обладаю, не принадлежит мне, это дар. Все, что составляет мою жизнь, было мне дано, и я не могу ничего сделать, чтобы это удержать. […] Но если быть нищим духом значит осознавать, что своими силами я не могу ничего и что я не обладаю ничем, чего у меня нельзя отнять, то почему это блаженство, благо? Разве такое понимание не мучительно? Нет – в том случае, если мы осознаем еще одно: хотя ни я сам, ни моя жизнь, ни то, чем я обладаю, мои друзья, мои родственники, мое тело, мой разум и сердце и все прочее, хотя ничто из этого не принадлежит мне – у меня все это есть. И значит, это дар любви. Я обладаю этим, поскольку все это было мне дано, и это непрерывный дар. Другими словами, то, что я владею всем этим, означает, что Живой Бог деятельно и непрерывно выражает Свою любовь ко мне либо непосредственно, либо через людей, которые дарят мне свою любовь и поддерживают меня. Если бы во мне было что-то, что я мог бы назвать своим, что не было бы ни Божьим даром, ни даром человеческого милосердия, сострадания, любви, то это «свое» было бы вычтено из таинства любви. В отношении этого я мог бы сказать: «Я не нуждаюсь ни в Божьей, ни в человеческой любви, чтобы обладать этим». И если бы я смог сделать своим, присвоить все, из чего я состою, то в конце концов я бы оказался в мире, в котором нет любви, ведь она мне не нужна. Бог и мой ближний были бы лишними, абсолютно ненужными. Царство Божие – это царство любви, и лишь ощущение собственной ничтожности и того, что я ничем не обладаю, пока существую, хотя во многих отношениях я очень богат, открывает для меня возможность стать частью Царства Божия, которое есть Царство Любви.

И вот, благодаря этой полной, абсолютной зависимости от любви, есть нечто чудесное в том, чтобы быть творением. Но тогда вы скажете: «Где же моя человеческая свобода? Может, я всего лишь марионетка? Неужели я настолько завишу от человеческой заботы и Божественной любви, что во мне нет ничего своего?» О свободе мы знаем мало. Конечно, мы не обладаем державной свободой Бога, Который ни от кого и ни от чего не зависит. Наша свобода не произвольная, она относительная.

Я часто говорю о том, что английское слово свобода – freedom — коренится в санскритском, означающем «любить», «быть любимым», «мой возлюбленный», «мой дорогой». Настоящая свобода – это не состояние, когда кто-то может сказать своему ближнему или Богу: «Что бы ты ни думал об этом, я поступлю так, как хочу», ведь такого рода фраза означает, что мне нет никакого дела до отношений любви между нами. Настоящая свобода – это взаимоотношения абсолютной взаимной любви, в которой обе стороны любят и любимы и могут назвать друг друга «мой возлюбленный» – а это совершенно другое дело.

Это та свобода, которую мы находим в Евангелии. Когда пятнадцатилетним мальчиком я впервые прочел Евангелие, то был поражен этим чувством безграничной свободы во Христе. Христос способен безоговорочно, безусловно любить каждого из нас и может дать Себя нам безоговорочно и безусловно. Он не только нам говорит: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15: 13). В том же Евангелии от Иоанна Он говорит о Своей жизни: Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее (Ин. 10: 18). Он отдает ее добровольно, это акт совершенной любви, которая есть дар Самого Себя без каких-либо ограничений: делай со Мной, что хочешь, Я буду любить тебя так же всецело и вечно.

Итак, кто же я? Отвлечемся от вселенной, перейдем к меньшим масштабам. Я грешник. С другой стороны, я призван к отношениям с Богом, отношениям настолько великим, настолько невообразимым! По слову Писания, это отношения, в которых я являюсь членом тела Христова, храмом Святого Духа, сыном или дочерью Живого Бога, причастником самой Божественной природы. Вот кем я призван быть, и вот каким каждый из нас был изначально задуман.

Но что же грех? Думаю, нам следует отойти от представления о грехе как о нарушении нравственного закона, как о недостойном поведении. Грех – нечто большее. Действительно, нарушение Закона Жизни – это грех. Но есть способ лучше понять самую сущность греха, чем просто говорить: «О да, я лгу и обманываю, делаю то и это». Наш первый грех (в некотором смысле он заключается в том, что мы не являемся теми, кто есть на самом деле) состоит в жизни на поверхности вместо жизни в глубинах своего бытия. Глубина пугает нас. Мы боимся не только жить глубоко, но даже заглянуть в свои собственные глубины. К примеру, подумайте о том, как мы всю жизнь уклоняемся от чего-то, подумайте о том, как многие из нас отказываются, не могут оставаться наедине с собой, вслушиваясь и вглядываясь в себя. Это явный, очевидный грех, очевидное состояние, которое мы можем распознать. И в результате мы оказываемся отделены, отрезаны от Бога, потому что найти Бога, Живого Бога можно только в глубине. И как следствие этого мы отдаляемся от ближних, поскольку наши отношения становятся поверхностными.

Задумайтесь на минутку об одном дне своей жизни. Как часто на улице, в метро, в поезде, в магазинах вы проходите мимо людей, которых встречаете изо дня в день, и спросите себя, обращали ли вы когда-нибудь внимание на черты их лиц? Вы скажете: «Разве я могу помнить каждого?» Но спросите себя, всматривались ли вы хоть когда-либо в кого-то? Около десяти лет назад меня пригласили выступить с проповедью в один из университетских городков Великобритании. Я говорил о проблеме встречи людей, и университетский священник сказал мне: «Но как можно ожидать, чтобы я запоминал лица? Я встречаю так много людей!» И тогда я заметил, что, во-первых, никто не видит слишком много лиц. Каждый раз вы смотрите на одно лицо и видите только его, вы не смотрите на десять лиц одновременно. Если вы посмотрели на одно лицо, вы смогли его увидеть. Попробуйте повторить это упражнение несколько раз, и вы будете помнить лица. Но я решил задать ему более личный вопрос, несмотря на то что в этой стране это не принято, и спросил: «Вы ведь женаты, не так ли?» Он сказал: «Да». – «Сколько лет вы женаты?» – «Сорок лет». – «Не будете ли вы так добры закрыть ваши глаза». Он закрыл. И тогда я спросил: «Можете сказать, какого цвета глаза у вашей жены?» Он немного подумал и ответил: «Нет, я не могу вспомнить». Дело в том, что когда он был женихом и даже раньше, то, наверное, он ничего не замечал, кроме своей будущей жены. Скорее всего, он сидел и смотрел в ее глаза. Но потом они поженились, и уже не было никакого смысла смотреть друг на друга. Рука об руку, плечо к плечу они шли по жизни. А если и смотрели, то лишь для того, чтобы убедиться, тот ли это человек, и этого было достаточно. Не ведем ли мы себя часто так же?

Другой пример. Как мы боимся связать себя обязательствами! Мы встречаем кого-то из друзей (не просто знакомого, а именно друга) и говорим: «Как жизнь?» И человек смотрит на нас, зная по опыту, что от нас нечего ожидать, и говорит: «Спасибо, все хорошо». Мы чувствуем ложь в его голосе. В его глазах мы видим страх, страдание или боль, но нам гораздо удобней сказать: «Дорогой, я так рад, что у тебя все хорошо! Мне нужно бежать». Я видел, как это происходит в больницах. Люди приходят навестить умирающего и ведут себя подобным образом. Гораздо легче поверить в ложь. Ведь если вы согласитесь услышать правду, встретиться с болью, страхом, гневом и прочим, раз и навсегда принять страдание, вам уже не уйти от них. Глубокие отношения не могут быть разорваны, и поэтому мы предпочитаем никогда ни с кем не встречаться на глубине. Это безопасно, но, знаете ли, это не так безопасно, как мы себе представляем.

Вы, должно быть, знаете, что такое кораллы. Это маленькие, очень хрупкие, крошечные существа, которые живут в море. Они настолько хрупки и уязвимы, что защищаются с помощью панциря. В тот момент, когда строительство их оболочки завершено, они умирают, потому что она защищает их не только от нападения, но и от моря, которое приносит им пищу. Так и мы. Мы защищаемся так хорошо, что в конце концов становимся внутренне мертвыми. Это и есть грех, главный грех, гораздо больший, чем конкретные порожденные им грехи.

Так вот, подумайте и спросите себя: «Кто я?» Я – то поверхностное существо, известное каждому, или во мне есть глубина, которой я всегда боялся, которую я очень тщательно скрываю, в которую я не заглядываю, потому что – кто знает, что там? И что бы мы обнаружили, если бы все же заглянули? В конечном итоге мы бы нашли Бога, потому что в центре этой глубины – Он. Святой Иоанн Златоуст в одном из своих наставлений сказал: «Найди ключ к своему сердцу, и ты обнаружишь, что он открывает врата рая».

И вот так мы все: и я, и вы, думаю, находимся между этими разными крайностями. Мы ничтожно малы – и бездонно глубоки. Мы создание, полностью зависимое от Бога и ближних, и в то же время создание, которое благодаря своей зависимости находится на пороге или отчасти внутри Царства Любви, Божественной Любви. Творение, которое по своей греховной природе боится своей глубины, отказываясь в нее войти, творение, живущее на поверхности и потому неспособное обратиться к Богу, построить отношения со своими ближними и одновременно призванное быть Божьим другом, братом Христа, живым членом Его тела, жилищем Святого Духа. Сущностно, а не в переносном значении быть сыном или дочерью Бога Живого. Грешный, но тем не менее призванный быть и уже зачаточно причастник Божественной природы. Не чудесно ли это? Не является ли это измерение человека настолько великим, что вдохновляет нас от всей души стать теми, кем мы призваны быть, и принять те отношения и любовь, которые предлагает нам Бог? Это позволяет нам жить как людям, быть теми, на кого Бог возложил ответственность за весь мир, который Он создал на славу, радость и любовь. Посланники Божии, отправленные Христом в мир, как Христос был послан Отцом.

Не знаю, сумел ли я ответить на вопрос «Кто я?». Я надеялся сделать это с разных сторон, чтобы каждый из вас захотел спросить себя лично: «Кто я?» Не с точки зрения профессии или вашей роли в жизни, но спросить так, как сфинкс спросил Эдипа: «Кто ты?» И кто из нас осмелится ответить: «Я человек», в полном смысле этого слова?

Ответы на вопросы

– Вы очень хорошо сказали о личном контакте, но невозможно, чтобы он состоялся с каждым, кого встречаешь, например, с человеком, которому я сегодня утром помог донести чемодан на станции Ватерлоо. Так что же вы имеете в виду?

– Если брать ваш пример, я думаю, вы сделали нечто положительное, поднеся чемодан. Все то время, пока вы несли его, обладательница его не надеялась, что вы будете нести его до Дрездена, да и сами вы этого не предполагали. От вас ожидалось, что вы будете нести его ровно столько, сколько можете, но не меньше.

Помню, во времена расцвета хиппи я встретил на улице молодого человека. Я нес два тяжелых чемодана. Он подошел ко мне и сказал: «Брат, я люблю тебя, и Бог тебя любит». Я ответил: «Я знаю, что Бог любит меня, но ты не любишь». Он спросил: «Почему?» «Потому что, – сказал я, – если бы ты любил меня хоть немножко, первым делом ты бы взял мои чемоданы и понес их».

Вторая часть вашего вопроса о том, чтобы быть избирательным. Конечно, иногда каждый должен быть строго избирательным, поскольку невозможно одновременно делать все, что ты мог бы. Есть люди, живущие за чужой счет, которые садятся кому-нибудь на шею и заставляют его нести каждый чемодан, даже если в этом нет необходимости. Но избирательность не означает неприятие человека. Она означает удовлетворение наибольшей потребности. Когда я был хирургом во время войны, одним раненым мне приходилось безотлагательно уделять больше внимания, а другим – меньше, и при этом надеяться на лучшее. Бывают неотложные или крайне тяжелые случаи, но это не значит, что тебе больше нет дела ни до чего другого. Если бы вы просто взглянули на женщину с чемоданом и, возведя очи к небу, благочестиво произнесли: «О Господи, подай ей силы», я бы сказал, что вы прошли мимо нее.

– Как долго нужно продолжать помогать одному и тому же человеку?

– Я думаю, возможны два подхода. Пока вы чувствуете, что ваша помощь полезна человеку, помогайте, опять-таки оставаясь избирательным и рассчитывая свои силы. Но если вы обнаружили, что чем больше вы помогаете этому человеку, тем более зависимым и инфантильным он становится, вы должны сказать «нет».

Помню, когда я только приехал в Лондон, я довольно долго помогал одному человеку; затем однажды спросил у него: «А теперь, Денис, можешь ли ты мне сказать, почему ты все время создаешь проблемы?» К тому моменту у нас уже были вполне дружеские отношения, и он ответил: «Потому что я боюсь, что, если не будет проблем, вы перестанете навещать меня». Есть люди, которые создают проблемы, чтобы о них заботились, а есть люди с реальными проблемами, и кто-то должен позаботиться о них. Поэтому необходимо уметь различать ситуации и временами проявлять определенную строгость. Нужно уметь сказать: «Нет, я не будут помогать тебе, ты должен сделать это сам». Например, когда вы помогаете инвалиду либо кому-то, кто в течение долгого времени болеет и не выходит из дома, есть соблазн постоянно бросаться ему на помощь и делать за него все. Но в результате этот человек не восстановит свои мышцы или свое мужество, чтобы действовать, потому что его оградили от единственного шанса снова стать взрослым и независимым. Вот почему временами нужно говорить: «Я не буду делать это за тебя. Если ты этого сам не сделаешь, обходись без этого».

– Каковы ваши взгляды на цензуру и на молодежь?

– Прежде всего, я думаю, что в наше время существует чудовищное количество развращающих воздействий, с которыми нужно бороться. Неправда, что порнография безобидна. Неправда, что можно подвергать любому воздействию ребенка, или молодого человека, или даже взрослого, не поранив, не покалечив или не разрушив его. Я думаю, первое, что должно сделать общество, – противостоять этим вещам. И когда я говорю «общество», я думаю об ответственных гражданах страны. Если бы было весомое общественное мнение, отвергающее подобные программы, если бы ВВС осознало, что такие программы никто не будет слушать, потому что они вызывают отвращение, их заменили бы чем-то другим.

То же самое относится ко многим журналам, разрушающим нравственную цельность: люди просто должны не покупать их, люди могли бы швырнуть их в лицо тем, кто их продает. То есть существует общая ответственность, которую граждане должны взять на себя. Обычно люди, распространяющие подобные вещи, действуют, а люди, которые относятся к этому неодобрительно, помалкивают. Так вот, ответственность лежит на каждом.

С другой стороны, как бы мы ни поступали, что-то дурное все-таки дойдет до всех, от мала до велика. Я думаю, худшее, что тут можно сделать, – попытаться замолчать дурное. Если оно доходит до детей или до наших друзей, мы должны быть готовы обсудить его спокойно, без злобы. И обсудить как-то позитивно. Не просто сказать, что это ужасно, отвратительно, безвкусно и тому подобное, но пробудить в людях другие стороны их личности, взглядов, вкусов, восприятия жизни – того, что поможет им отбрасывать все безнравственное. В этом и состоит все воспитание детей, молодежи, да и взрослых людей. Я думаю, что слишком многие родители или учителя всех уровней и направлений снимают с себя ответственность. Мужчинам и женщинам, которые должны иметь мужество подняться и заставить считаться с собой, кажется невыносимым стать непопулярными, нелюбимыми, осмеянными. Но я думаю, что, пока определенные вещи не могут быть просто искоренены, запрещены, каждый должен, по крайней мере, обсуждать с жертвами таких программ, журналов и книг темы, привлекающие своей красотой, благородством и чистотой. Обратить внимание людей на тот факт, что они разрушают себя, уродуют, оскверняют. Я не думаю, что цензура, которая состояла бы в том, чтобы взять и уничтожить все эти книги и журналы, решила бы проблему, потому что все равно осталось бы достаточно возможностей достать другие. Но если смело смотреть в лицо подобным вещам с убеждением, с любовью, скорее с жалостью, чем с негодованием, это может оказать большее влияние.

– Был ли Джон Леннон человеком мира? Что он хотел донести людям? Что вы думаете о церковных лидерах, солидарных с ним?

– Для меня, наверное, было бы безопасней не высказывать никаких мнений о церковных лидерах. Но я поступлю рискованно: выскажу свое мнение о том, как газеты и СМИ относятся к людям в целом. Пока ты «новость», ты интересен. Как только ты «устарел», не важно, жив ты или мертв, – ты больше ничего не значишь. И это я нахожу совершенно чудовищным. В течение нескольких дней мы видим сообщения о землетрясении в Алжире, и вдруг неожиданно это перестает быть интересным. Ничего больше не сообщается, хотя люди все еще становятся жертвами последствий случившегося.

Я помню, как Солженицын был выслан из России. Он был взят в тюрьму, из тюрьмы – на самолет, который доставил его в Германию, и, приземлившись, он отправился к другу. Газетчики просто атаковали это место. Они перелезали через стены. Они не давали ему спокойно поспать ни одной ночи. Они требовали встречи с ним, чтобы расспросить о первых впечатлениях высланного. Затем он прибыл в Швейцарию и высказал журналистам свое мнение об их поведении. В ответ он услышал: «Вы понимаете, что вы полностью в наших руках? Если вы будете вести себя подобным образом, мы не напишем о вас ни строчки, и вы перестанете существовать для других людей». Это происходит все время. Я могу привести много подобных примеров, но ужасно больно думать: то или другое положение не изменилось, но интерес к нему пропал, поскольку были интересны «новости», а не сами люди. И я думаю, ваш вопрос о Джоне Ленноне вполне с этим согласуется.

Вот человек, который был для одних путеводной звездой, для других – поводом позлословить. Но был ли он путеводной звездой или скандальной личностью – это не имеет значения: люди покупают газету, и его имя все равно будет на первой странице. И я, опять-таки, думаю, что общество должно этому противодействовать. Не «кто-нибудь», тот или другой человек, но если все общество скажет: мы не хотим таких газет, мы не хотим такого бессердечного вторжения в личную жизнь публичных людей, которое сейчас стало частью работы журналистов, мы не будем покупать эти газеты – то редакторам придется дважды подумать, прежде чем разглашать подробности жизни личности или события, о которых следовало бы молчать, потому что они постыдны. Прошу прощения, но я переживаю это очень остро и не вижу причин, чтобы не выразить свои чувства.

– Как христианин может передать своим современникам глубину, о которой вы говорили, если у них нет интереса к этой глубине и они, возможно, служат типичным примером того, о чем Бертран Рассел говорил в своей биографии: «Снаружи тьма, и когда я умру, то тьма будет и во мне. Нет никакого простора, величия, лишь банальность и после – небытие»?

– Есть старое изречение, что нельзя отречься от мира, если ты не видел на лице или в глазах хотя бы одного человека сияния вечной жизни. Я не думаю, что аргументация может доказать существование Бога или другого измерения, глубины или любых других духовных предметов. Убедить может встреча с кем-то, кто обладает хотя бы небольшим опытом вечной жизни, с тем, о ком встретившиеся сказали бы, что у него есть нечто такое, чего нет у них. Откуда это? Почему этот человек другой? Тертуллиан, писавший императору Трояну в начале христианской эры, упоминал, что окружающие его язычники говорили о христианах: «Посмотрите, как они любят друг друга!» Они чувствовали, что в христианской общине ни с чем не сравнимая любовь, которую они не встречали прежде, и они начали задавать себе вопросы. И я думаю, что это единственный способ передать свою веру, потому что логические споры начались с тех пор, как люди стали задаваться вопросами. Можно расчистить какое-то пространство, но нельзя передать опыт иначе как через взаимодействие, через как бы «заражение». Можно «заразиться», «подцепить» веру, как подцепляют блох или грипп, и я думаю, именно так и должно происходить. Единственное, что убеждает, – это когда обнаруживаешь, что Бог живет в ком-то. Впрочем, замечу, что и это не убедит каждого.

Около пятнадцати лет назад я пригласил на нашу молодежную группу секретаря Лиги атеистов в Великобритании, и он выступил перед нами с речью, в которой объяснял, почему нельзя верить в Бога. У него на самом деле было два основных довода: чтобы верить в Бога, нужно быть либо глупцом, либо абсолютно необразованным. И я помню, один из ребят достаточно грубо спросил, к какой категории относится отец Антоний. Знаете, мне и раньше говорили, что я, должно быть, ненормальный. Пусть так, но я нахожу это слабым аргументом. Я помню лектора из Лондонской школы экономики, которая все ходила ко мне обсуждать веру и неверие. И однажды она сказала: «Отец Антоний, я думаю, вы совершенно безумный». Я ответил: «Может, и так, но объясните, почему вы, абсолютно здравомыслящая, приходите ко мне, а не я к вам?»

Прошу прощения, вероятно, я не слишком хорошо ответил на ваш вопрос, но я действительно считаю, что нельзя доказать существование света, иначе чем показав свет. Нельзя доказать что-то теоретическими доводами «за» или «против». Это доказывается, как сказал апостол Павел, не словами или философией, но явлением силы и славы Божией[35]. Это единственный способ. И это означает, что каждый, кто называет себя верующим, должен верить несколько иначе, чем тот, кто придерживается научных и философских теорий. Наша христианская вера или вера вообще – не просто способ ответить на вопросы, не имеющие ответа. Это не попытка найти удобный способ существования в чрезвычайно неудобном мире. Это что-то другое. То есть, если бы наша вера была лишь способом заполнить внутреннюю пустоту, это было бы очень плохо. Но это не так. «Бог существует, я Его встретил»[36] – вот ответ, но он должен быть подтвержден тем, каким ты стал.

Если, узнав Бога, ты все равно ничем не отличаешься от тех, кто Его не знает, то заинтересуются ли они таким Богом, Который совершенно ничего не может сделать с тобой или для тебя? Только если люди могут сказать, что ты отличаешься от других какими-то ключевыми качествами, они заинтересуются, захотят в этом разобраться и перестанут это отвергать.

– Глубины, о которых вы говорили, действительно очень пугающие, особенно когда не можешь увидеть своего дна. Как узнать, что там, на дне – Бог? И как убедиться, что это на самом деле не так страшно, как кажется?

– Не думаю, что нужно считать, будто глубины эти не пугающие. Священное Писание свидетельствует: Страшно впасть в руки Бога живого (Евр. 10: 31). Вы также вправе думать о встрече как о настолько критическом, волнующем и судьбоносном моменте, что можете смалодушничать и испугаться.

В дзен-буддизме есть выражение: «Место Бога – как логово тигра». Когда тигр в клетке, все в порядке, но пойти в его логово – совсем другое дело. Однако чаще всего мы боимся не Бога, Которого встретим, а того, что мы встречаем по пути.

Несколько раз я участвовал в выездных семинарах – говениях[37], и обычно говорил людям: «Войдите в тишину и оставайтесь лицом к лицу с самими собой, но не пытайтесь убежать от этой встречи с собой, ведя себя благочестиво. И если вы больше не сможете этого выносить, не начинайте читать творения святого Иоанна Креста[38] или еще какую-нибудь религиозную книгу. Возьмите Агату Кристи, чтобы каждый смог увидеть, что вы больше не справляетесь». Потому что благочестие – очень простой способ не допустить до себя Бога или не принять самого себя. Когда, например, во время говений вы решились на уединение в молчании, очень часто случается следующее. Первые несколько часов вы чувствуете: «О, мне это нравится, я вдали от дома, окружен заботой. У меня нет никаких обязанностей, кроме как быть самим собой». Но через некоторое время – раньше или позже – вы начинаете скучать. И на этом этапе я всегда говорю: «Когда вам становится скучно наедине с самими собой, попытайтесь через это понять, почему стольким людям становится скучно, когда они с вами». Это открытием смотрю внутрь себя и не вижу ничего, что может хотя бы немного заинтересовать даже меня. Сплошная скука!

Дальше, если вам хватит смелости пройти через эту скуку, то вы придете в точку тревоги, когда скука в целом уже закончится, но вы будете спускаться по достаточно скользкой лестнице без факела, не зная, не упадете ли вы с лестницы вниз головой. И тогда вы подумаете: «Не нужно ли мне сойти с дистанции?», и если ответите «нет» и станете спускаться ниже и ниже, если заставите себя остаться наедине с самим собой, то наступит момент, когда вы начнете видеть нечто, и это уже не будет ваша пустота, это будет что-то еще.

И поэтому я думаю, что одна из причин, почему многие люди не могут остаться с самими собой и пойти глубже со страхом, с трепетом, со смесью ожидания и ужаса, которые так естественны, когда мы идем на встречу с Живым Богом, – это боязнь первых шагов. Мы должны пройти через сумерки и тогда сможем идти дальше – и это уже будет легко.

Но есть еще один момент: осознаем мы эти страхи или нет – это никак нас не меняет. Оттого, что я осознаю или не осознаю свои грехи, я не становлюсь лучше или хуже. Но, по крайней мере, видение грехов – это преимущество, поскольку ты можешь попробовать что-то с этим сделать. Осознание собственной слабости пугает, но не оно создает эту немощь – немощь уже была. В течение многих лет меня время от времени подвозила на машине одна милая дама, которая была близорука, но никогда этого не замечала и потому не носила очков. Однажды она купила очки и через пять минут езды сказала: «Знаете, отец Антоний, сегодня я не могу водить – вокруг так много машин!»

– С современной научной точки зрения Бог, скорее, присутствует в нас, чем просто где-то в нашем мире. Если так, то какой смысл имеет просительная, заступническая молитва о других?

– Можно я сначала скажу несколько слов о Боге, потому что так мне будет легче говорить о заступничестве? Все наши попытки составить представление о Боге в лучшем случае безуспешны, а в худшем заканчиваются тем, что мы создаем и ставим перед собой своего рода идола, потому что это удобно. Но это не Живой Бог. Интересно в определениях, данных в христианстве мистиками и святыми, то, что они говорят о Боге как о мистической Встрече. Средневековый корень слова «Бог» означает «тот, кому поклоняются». Это не определение сущности Бога, а, скорее, описание того, что происходит, когда Божественное присутствие становится ощутимым. Когда мы говорим «Бог», используя греческое слово, это значит, что Бог – Кто-то, с Кем я могу встретиться лицом к лицу. Но это не означает, что у Него есть в вечности характер, ограниченный рамками, как у каждого из нас, противопоставленный другим человеческим характерам. Это делало бы Его ограниченным существом.

В православной литургии есть слова: «Ты свят и пресвят». Без характеристик и дополнений к этому «Ты» как к нашему обращению к Богу. Подумайте о языках, в которых интимное «ты» противопоставляется «вы», вежливому «вы». Когда мы говорим «ты», то указываем на кого-то, кто не является мной. Мы подчеркиваем коренное отличие местоимения «ты». В то же время мы обращаемся на «ты» только к самым близким людям, и поэтому, когда мы говорим Богу «Ты», без каких-то определений, мы утверждаем, что Он находится вне меня, отличен от меня и в то же время настолько близок ко мне, насколько это возможно. Итак, в этом смысле мы опять говорим о Боге, что Он сущностно отличается от нас, и я думаю, что – помимо откровения Бога во Христе – это единственный безопасный способ говорить о Боге. Это личный опыт, это ситуация, в которой я оказываюсь, когда неописуемый Бог становится мне понятным. И это знание получено скорее через общение, чем через ум, анализ или исследование. Вы знаете, слово «мистерия», так часто применяемое к Богу, происходит от греческого глагола, который означает «соприкоснуться с тайной». Узнать тайну можно путем такой причастности к ней, которую нельзя выразить словами.

Теперь о просительной, заступнической молитве. Во-первых, я бы сказал, что мы всегда преуменьшаем значение слова «заступничество». Знаете, когда вы идете в храм, и наступает время молитв о нуждах других людей, кто-нибудь начинает молиться о чем-то одном или другом. В некотором смысле это всегда создает у меня впечатление, что в такой молитве ходатайство понимается как напоминание Богу о Его оплошностях и упущениях.

Должно быть, вы уже знаете это, но если нет, позвольте мне вам напомнить. Заступничество начинается в принципиально другой точке. Слово «заступаться» означает предпринять действия, а не рассуждать. (Простите, что я опять возвращаюсь к значению слов, но я думаю, что когда мы о чем-то говорим, то важно понимать значение понятий.) И предпринять такие действия, которые поставят вас в центр конфликта между двумя враждующими сторонами. К примеру, откройте Книгу Иова. Где-то в конце девятой главы Иов говорит: Нет между нами посредника, который положил бы руку свою на обоих нас (Иов 9: 33). И ответом на слова Иова о посреднике служит Воплощение – когда Бог вступает в историю человечества, становится человеком и неизбежно занимает навсегда место в центре конфликта, соединяя в Себе Бога и человека и делая этот конфликт внутренним, вмещая его в Себя. Вот где начинается заступничество – в том, чтобы быть настолько уязвленным, настолько глубоко тронутым, настолько искренне обеспокоенным чьим-то бедственным положением или обстоятельствами, чтобы быть готовым сделать шаг и встать между молотом и наковальней. Конечно, физически не всегда возможно это сделать, хотя бывают случаи, когда единственное, что мы можем предпринять, – это встать между агрессором и тем, кого атакуют.

Но тогда что мы утверждаем, когда молимся? Я думаю, следующее: мы отозвались на нужду, которую показал нам Бог, и на Божий призыв мы ответили любовью к этим людям. И тем самым открыли для Бога пространство, чтобы Он мог свободно действовать. Потому что Бог всегда может действовать в ситуации, когда установлено или хотя бы зарождается Царство Божие.

Наверное, вы помните евангельский рассказ о браке в Кане Галилейской (см. Ин. 2: 1-11). Гости, приглашенные на свадьбу, все еще там, свадьба бедная, вина недостаточно, и, несмотря на это, все хотят побыть вместе, вместе радоваться. Богородица поворачивается к Иисусу и говорит: «У них нет вина», и Он отвечает: «Что Мне и Тебе? Не пришел еще час Мой». Святой Иоанн Златоуст спрашивает об этом моменте: значит ли это на самом деле, что Божья Матерь, как остальные матери, обратилась к Нему и сказала: «Я Твоя Мать и напоминаю Тебе, что нужно что-то сделать»? И ответ, конечно, «нет». Она обращается к Нему убедительно, не потому что Она дала Ему жизнь. Он только что сказал: «Еще не пришел Мой час», и Она тут же, проявляя веру, говорит слугам: «Что скажет Он вам, то сделайте». Это тот акт веры, который осуществляет Его план. Царство уже наступило, Христос действительно совершает чудо, и Мария внесла в это Свой человеческий вклад, помогла Богу выполнить Его дело. Это становится Божьим действием, поскольку есть встречная вера. И есть любовь.

Часть III

Бог и человечество

Воплощение: зачем Бог стал человеком?[39]

В наши дни Рождество – семейный праздник, когда собираются самые близкие, круг друзей и родных, из которого страшным образом исключены посторонние. Больно думать, что в таких городах, как Лондон, кто-то собирается на праздник в уютных местечках, а кто-то находится на улице, в приютах, в одиночестве. Наверное, никто из вас не знает, каково это – оказаться на улице, но мне в детстве и в юности пришлось испытать это на себе. Это очень неприятно – знать, что тебе некуда идти и что тебе совершенно не будут рады ни в одном из тех мест, где горит свет и все дышит теплом. Но ведь эта ситуация как раз очень похожа на собственно Рождество, описанное в Евангелии (конечно, тогда его еще не называли Рождеством). В ту ночь Бог стал человеком. И что мы видим? Марию, оказавшуюся без крыши над головой в тот момент, когда Ей пришло время родить в мир Младенца Христа, Иосифа, который стучится в одну дверь задругой в надежде, что кто-нибудь приютит их. И каждая дверь захлопывается перед ними, потому что все в эту ночь – как и в любую другую – не хотят, чтобы чужие вторгались в их уют, особенно если этим чужим придется уделить особое внимание. Те, кто проводит Рождество так, как проводит его большинство из нас, выставили за дверь Христа, Богородицу и Иосифа.

Это очень трагичный образ. Единственные люди, причастные к Рождеству, воплощению Сына Божия, были брошены во тьму и не нашли для себя иного места, кроме хлева – пещеры, в которой держали животных. Это камень в наш огород. Это должно заставить нас задуматься. Размышляя над тем, как провести рождественский вечер или еще какой-нибудь праздник, мы поступаем точно так же, как и эти милые жители Вифлеема, говорившие: «Нам хочется уютно посидеть вместе, вместе порадоваться, нам не хочется чужих, нам не хочется, чтобы кто-то пришел и нарушил наше семейное счастье. А чужаки пусть идут куда-нибудь еще». И иногда это «куда-нибудь еще» на самом деле означает «никуда» – в данном случае Господь, Его Мать и Иосиф нашли приют вместе с ослом и быком. Там было некое подобие яслей и немного соломы – вот и все, что нашлось у человечества, все, что родила для них земля.

В ту ночь случилось то, что составляет самую основу христианской проповеди, событие, которое является для верующих историческим фактом, – Бог стал человеком, Бог был рожден в этот мир. И это учит нас чему-то о Боге и о любви, ведь Воплощение – то, что Сын Божий стал Сыном человеческим, – есть проявление любви. Бог вошел в мир, говоря словами Писания, чтобы спасти мир. А что значит «спасти»? Это значит, что мир погибал, как может погибать корабль в море – без весел, без руля, гонимый волнами, – и это произошло потому, что мир через человека и в человеке утратил связь, единение с Богом. Мир был похож на партитуру, из которой убрали часть нотных знаков – и она стала нечитаемой.

Воплощение глубоко меня трогает: оно говорит о том, что Бог не только создал мир, не только создал его действием любви, чтобы отдать ему Себя. Он, дав миру свободу – абсолютно необходимое условие для построения отношений, основанных на любви, – принимает на Себя последствия и Своего акта творения, и этой свободы. Бог, входя в этот мир, берет на Себя ответственность за все последствия, привнесенные в него свободой, за то, что человек злоупотребил свободой, – ответственность за смерть, страдание, отчуждение друг от друга, отчуждение от Него, разделенность, существующую внутри нас, – между умом и сердцем, волей и плотью. Бог живет в этом мире и умирает из-за этих последствий. Меня поражает, что в рождественскую ночь мы видим Бога таким, каким не могли бы даже выдумать Его.

В Ветхом Завете Бог воспринимается как Святой Израилев, неприступный, непостижимый. Он есть Свет, но свет такой яркий, такой ослепительный, что при взгляде на Него Он кажется тьмой, неисследимой тайной. Его величие вызывало трепет и иногда вселяло ужас. В древних мифологиях боги представлялись воплощением всего, о чем только можно мечтать, всего, к чему только можно стремиться, всего величия и красоты, которых может желать человек. А здесь мы видим совершенно иной образ Бога. Никто не мог бы ни придумать, ни избрать такого Бога, потому что это показалось бы почти богохульством, оскорблением. Мы видим Бога, Который предстает как сама хрупкость, как совершенно беспомощный, полностью уязвимый Младенец. Для тех, кто верит только в могущество и силу, – это Бог, Которого нельзя даже уважать, потому что у Него нет силы навязать людям Свою волю.

* * *

Пожалуй, это самый прекрасный образ любви – человеческой, Божественной, – который только можно найти. Такая готовность отдать себя другому, беззащитно, без боя, с намерением принять и претерпеть все ради любимого человека. И мы знаем из Евангелия, что это лишь начало, потому что дар себя миру, искаженному ненавистью, алчностью, страхом, всеми отрицательными чувствами и побуждениями, этот дар обречен быть отвергнутым. Судьба любви в этом мире – быть отвергнутой. Думая о Голгофе, которая ждет этого новорожденного Младенца в конце земного пути, я вижу крест и толпу – крест, воздвигнутый на холме за городской стеной, потому что жители города полностью отвергли Его. Он был чужаком, у Него не было права даже умереть в стенах города. Он решил стоять за Бога, и люди, которые не были готовы стоять вместе с Ним, не нашли для Него места.

А вокруг Него собралась толпа. На кресте была лишь жертвенная любовь и жертвенная тишина, ни слова протеста. И даже меньше – или больше: когда Его распинали, Христос сказал: «Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят». У подножия креста стояли два человека. Его Мать, Которая была настолько едина с Ним в Его самоотдаче, что без протеста, молча позволила Ему умереть, как способна только мать. И Его ученик Иоанн, который любил Его так подлинно, что мог принять Его волю умереть, вместо того чтобы защищать Его против этой воли. Эта любовь столь велика, что готова отдать возлюбленного в жертву, если таков его выбор. И толпа, пестрая толпа. В ней были Его враги, которые потешались и издевались над Ним, но было и множество других людей, которые относились к происходящему по-разному. Некоторые надеялись, что в последний момент Он спасет Себя, сойдет с креста победителем, и тогда они безопасно смогут поверить Его проповеди любви – поскольку любовь не будет предельным риском, не будет означать смерть. Это будет лишь преходящий страх, а затем уверенность в безопасности. Некоторые надеялись, что Он сойдет с креста, и они смогут, ничего не боясь, стать Его учениками. А некоторые надеялись, что Он не сойдет с креста, и можно будет забыть о Его ужасающей, пугающей проповеди любви – любви, требующей себе всего человека. Любви, мера которой – безграничное принесение себя в дар.

Поэтому на некоторых православных иконах, где изображено Воплощение, Рождество, мы видим темную глубину пещеры, Марию и Иосифа, двух животных – быка и осла, но вместо яслей – каменный алтарь, на котором возлежит Младенец. Потому что Он родился на смерть, смерть на кресте. В этом, как мне кажется, и заключается смысл Рождества: так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, чтобы мир мог спастись, чтобы прекратилась отделенность человека от Бога.

В одной древней рукописи говорится: «кто положит руки свои на плечи мне и судии моему», чтобы удержать нас вместе, чтобы свести нас друг с другом, не дать нам расстаться, соединить нас. И в Воплощении полнота человечества и полнота Божества пребывают в одном Лице, в Господе Иисусе Христе. В Нем восстанавливается гармония, в Нем Бог и человек снова становятся едины, и через Него это богочеловеческое единство может быть восстановлено для всего человечества. В этом для меня заключается весь смысл Рождества: Христос рождается, посланный Отцом на смерть действием любви: беззащитная, уязвимая, совершенная, как сама любовь, жертва.

Ответы на вопросы

– Думаю, на это можно посмотреть с двух сторон[40]. Если эти люди просто не защищались, они не прошли путь, который прошел Христос и который Он завещал нам. Католический писатель Жан Даниэлу писал, что страдание – единственное место встречи ненависти и жертвы, и эта жертва – виновна она или нет, – став жертвой, приобретает поистине божественную силу прощать. Суть в том, что когда Христос умирал на кресте, Его слова были: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают». Он не просто стал пассивной жертвой, дав убить Себя без сопротивления, Он отдал Свою жизнь, чтобы обрести силу прощать. И если этот священник и его паства сказали: «Да, убейте нас, потому что это даст нам право предстоять перед Богом ради вашего спасения», то, думаю, они были правы. А если они просто сказали: «Мы не будем защищаться, потому что мы против насилия», мне думается, что они остановились где-то на пол пути.

Помню, после войны на меня произвели очень сильное впечатление несколько вещей. Во-первых, слова, написанные на клочке бумаги, который нашли в одном из концлагерей. Они были опубликованы в немецкой газете. Человек, который потом погиб в газовой камере, написал на этом клочке молитву. По существу, там говорилось: «Когда Ты придешь судить мир, не припомни нашим мучителям наших страданий, нашего страха, нашего отчаяния, их жестокости, их ненависти, но посмотри на плоды, которые мы в результате принесли: нашу солидарность, нашу дружбу, нашу способность прощать, и пусть плоды, принесенные нашими страданиями, станут их искуплением». Я привел полный текст этой молитвы в своей книге «Молитва и жизнь», наизусть я его не помню, но смысл такой. Этот человек молился о том, чтобы Господь принял все страдания, которые перенес сам человек и окружающие его люди, в качестве своего рода выкупа за своих мучителей, чтобы эти страдания были в искупление, а не в осуждение.

Но прежде чем мне на глаза попалась эта молитва – а я прочел ее уже живя здесь, – я встретил в Париже человека лет на двадцать старше меня, в каком-то смысле жесткого и сурового. Его отправили в концентрационный лагерь за то, что он спасал людей, находившихся в розыске. В лагере он провел четыре года. Встретив его, я поинтересовался: «Что вы вынесли из этого опыта?», и он ответил: «Душевную тревогу». Я спросил: «Вы имеете в виду, что потеряли в лагере веру?» Он сказал: «Нет, но пока я был в лагере и подвергался или в любой момент мог подвергнуться насилию, жестокому обращению и пыткам, я мог обратиться к Богу и сказать: „Господи, прости их!“, потому что я был жертвой и, принимая свои страдания, получал право ходатайствовать об этих людях. Теперь я снова на свободе. Может быть, те люди, те самые мужчины и женщины, которые мучили и ненавидели нас, не изменились, но когда я молюсь о них перед Богом, может ли Бог принять мою молитву? Я никак не могу доказать Ему, что эта молитва рождается из моих страданий». Вот второй пример того, что, на мой взгляд, может считаться творческим принятием страдания в духе креста Господня.

Но если речь лишь о том, чтобы не проливать чужую кровь, не бороться, то это можно трактовать двояко. Я провел пять лет на войне, и я насмотрелся и на насилие, и на смерть, и на убийства. Я был врачом, так что сам я не убивал, но полностью участвовал в борьбе и был погружен в нее. И я не думаю, чтобы мог быть пацифистом с точки зрения непротивления злу, если только это непротивление не является жертвенным поступком, соучастием в распятии.

За свою жизнь я встретил лишь одного пацифиста, который меня поразил, но не убедил. Несколько лет назад я проводил говение для студентов Оксфордского университета, и после первой же беседы ко мне подошел молодой человек и сказал: «Можно мне уйти, потому что вы не христианин?» Я ответил: «Конечно, вы можете уйти, но прежде вы должны мне сказать, в чем я не христианин, потому что у меня тоже есть право спастись благодаря вашему более глубокому опыту». Он сказал: «Вы не пацифист». Я согласился: «Да, я не пацифист, а вы?» – «Я пацифист». Тогда я спросил его, что бы он сделал, если бы вошел в комнату и увидел, что какой-то бандит собирается изнасиловать его невесту. Он ответил: «Я бы обратился к нему и попытался убедить его, чтобы он этого не делал». Я сказал: «Предположим, что, пока вы произносите свою речь, он продолжает. Что вы сделаете?» Он ответил: «Я встану на колени и буду молить Бога предотвратить это». – «А если ничего не произойдет, и этот негодяй изнасилует у вас на глазах вашу невесту и спокойно уйдет?» – «Я буду молить Бога, повелевшего из тьмы воссиять свету, чтобы Он повелел добру воссиять из зла». Мой ответ был таков: «Будь я вашей невестой, я бы поискал себе другого жениха». Знаете, мне кажется, что такой пацифизм, который состоит в том, чтобы чего-то не делать, – это выше меня. Так что, может быть, я и не христианин вовсе, а если и христианин, то уж точно плохой, в этом отношении вы можете отвергнуть даже мое притязание на то, что к концу своей жизни я стал начинающим христианином, но я считаю, что идти по пути непротивления можно только в том случае, если вы готовы превратить это непротивление в заступничество – и никак не меньше.

– Помните, в Евангелии есть отрывок, где говорится, что наша справедливость или наша праведность – некоторые слова очень трудно перевести на любой из современных языков – должна превзойти праведность книжников и фарисеев, которые рассуждают с точки зрения распределительной или наделяющей справедливости, награды и наказания. Что меня поражает в Боге вообще и в Писании в частности – это то, что Господь просто говорит: «Я призвал вас в эту жизнь и дал вам свободу быть такими, как вы хотите. Я принимаю вас такими, какие вы есть, теми, кто вы есть, со всеми вытекающими отсюда последствиями». И я убежден, что наше отношение к справедливости должно быть шире, нежели просто воздаяние или возмездие. Справедливость должна начинаться с признания того, что стоящий передо мной человек имеет право быть собой. В этом может быть трагедия для него и для меня, но с этого надо начинать. Следующим шагом вполне может быть попытка помочь этому человеку стать лучше или стать более настоящим, а не поверхностным, вспыльчивым и колючим, но начинать надо не с предвзятого суждения о том, каким человек должен быть и что я таки заставлю его таким стать! Я не хочу сказать, что мы, например, не должны предавать людей в руки правосудия, я имею в виду, что мы должны быть очень осторожны, чтобы не отвечать ненавистью и отвержением на человеческую трагедию и человеческое зло.

– Любовь может быть неверно направленной, то есть человек может умереть за то, что неправильно с точки зрения Бога или другого человека. Но если он отдал свою жизнь во имя любви, из преданности делу, которое больше него самого, он на правильном пути. Я имею в виду нечто совершенно конкретное. Знаете, я уже говорил, что воевал – потому что меня призвали на фронт, но также и по убеждению. Я бы пошел воевать, даже если бы меня не призвали, и даже если бы я не был врачом, и даже если бы мне пришлось взять в руки оружие. Признаюсь вам в этом. Я помню, когда мы были на передовой, принесли двух солдат – немцев, изрешеченных пулями, – и поскольку я говорю по-немецки, меня попросили сказать им несколько слов перед смертью. Я подошел к одному из них – что можно сказать в таком случае? Чтобы с чего-то начать, я спросил: «Вам очень больно?» Он открыл глаза, уже затуманенные приближением смерти, и ответил: «Я не чувствую боли. Мы вас бьем». Я не поддерживаю ту сторону, за которую он сражался, но этот солдат всю свою верность и все свое сердце посвятил делу и таким образом стал более достойным человеком, чем трус, который прячется от всего. Это не оправдание его дела, но это может стать оправданием его самого.

Мне кажется, что суд Божий – это суд Божий, и в Судный день, когда жертвы предстанут перед Богом, зная, что и они грешны, что и они не вполне чисты, что и они в большей или меньшей степени не свободны от зла, они не смогут осудить своих мучителей, если найдут в себе достаточно великодушия сказать:

«Прости, потому что теперь, стоя перед лицом воплощенной Любви, распятой и воскресшей, я понимаю, что прощение – это единственный ответ злу, что не прощать – значит вечно множить зло, и ничего больше».

– У Воплощения есть две стороны. Бог стал человеком – да, это правда, – но в Писании еще говорится, что Слово стало плотию (Ин. 1:14). Другими словами, Бог соединяется со всем человеком – не только с его душой, умом, сердцем. Он пронизывает Собой всю материальную действительность. И это, на мой взгляд, очень важно для нас. Ведь если одно человеческое тело было способно соединиться с Божественной природой, значит, и вся материя этого мира способна соединиться с ней. Писатель VII века святой Максим Исповедник приводит такой образ: человечество и Божество соединяются во Христе так же, как огонь может соединиться с металлом. Меч в жаровню вкладывают бесцветным, серым, мертвым, а вынимают раскаленным. Огонь остался огнем, железо осталось железом, но теперь можно резать огнем и жечь железом. И это, как мне кажется, охватывает много больше, чем только Тело Воплощения. Это распространяется на всех нас и на весь тварный мир. Когда мы читаем отрывок из послания апостола Павла, где говорится, что придет день, когда будет все и во всем Христос (Кол. 3:11), мы можем это понимать как то, что весь тварный мир, вся материя этого мира будет пронизана Божеством и станет причастной Божественной тайне, не становясь при этом Богом, – подобно тому, как металл, раскаленный огнем, соединяется с огнем.

– Мне думается, молитва – это естественное развитие отношений с Богом, построенных на любви. Когда любишь человека, хочется с ним общаться – словами, молчанием, всеми возможными способами, – вот это и есть молитва. Бывает, что молитва выражается в сложных богослужебных последованиях или во фразах из молитвослова, бывают, говоря словами апостола Павла, воздыхания неизреченные (Рим. 8: 26), то есть воздыхания души, которые нельзя выразить словами. В псалмах Давида есть места, очень близкие к этому состоянию. Псалмопевец начинает очень замысловатую и изысканную фразу, а потом вдруг, обращаясь к Богу, произносит как бы в скобках: «Ты радость моя!» Потому что он что-то говорил, а потом переживание Бога, чувства к Нему заставили Давида прервать свою речь, чтобы сказать: «Я Тебя люблю!» – а потом продолжить. Бывает также молчаливая молитва – ведь когда у нас с кем-нибудь складываются глубокие отношения, нам не нужно все время говорить. Мы постоянно говорим с теми, с кем хотим поддерживать связь, чувствуя, что иначе мы ее теряем, но всем нам знакомы блаженные мгновения, когда мы сидим рядом с кем-нибудь, кого очень сильно любим, с кем мы чувствуем себя в безопасности и не нуждаемся в словах, и чем глубже тишина, тем глубже общение. Это случается в отношениях между людьми и в отношениях с Богом.

Есть, если можно так сказать, «классические определения» молитвы: хвала и благодарение. Для меня это самое простое, потому что всякий раз, сталкиваясь с чем-то или Кем-то замечательным, с чудом, легко говорить: «Спасибо!» или «Как Ты чуден!». Но куда сложнее произносить эти слова, когда ничего приятного не происходит, когда приходится петь хвалу Богу из пламени, как трое отроков из Книги пророка Даниила, или в трагической ситуации, как некоторые люди, – один из таких примеров я приведу чуть позже.

Есть молитва, которая представляет собой наше общение с Богом, и есть просительная молитва, в которой мы говорим Богу об определенной ситуации или об определенном человеке и обращаемся к Нему за помощью. Однако очень часто такая молитва превращается в зачитывание Богу перечня Его упущений: там голод, там наводнение, там пожар, там война, там беда, там болезнь, там эпидемия, почему Ты ничего с этим не сделаешь? […] Но, как я раньше уже говорил, заступничество – это шаг внутрь ситуации. Не знаю, помните ли вы, – впрочем, вы, наверное, не читаете Диккенса в отличие от людей моего поколения, – в «Записках Пиквикского клуба» есть описание человека по фамилии Тапмен, о котором Диккенс рассказывает, что никто в Пиквикском клубе не мог сравниться с ним в щедрости и сострадательности – потому что никто в клубе не посылал к своим друзьям такое множество нуждающихся в помощи. Часто именно это мы и делаем, обращаясь к Богу с молитвой о других, тогда как должны были бы задать себе вопрос: каково наше собственное отношение к этой ситуации? Вспомнили ли мы о ней лишь мимоходом, или она поразила нас в самое сердце, так, что мы не можем избавиться от нее? Приведу вам два примера.

Я был в Индии в начале 1960-х годов и вернулся под страшным впечатлением от того, что там видел: голод, нужду, страдания. Меня попросили рассказать об этом одной христианской общине в пригороде Лондона. Я говорил со всей страстью, на которую способен, – а я могу вложить в свою речь настоящую страсть, когда я ее испытываю. После этого мы помолились о голодающих, о нуждающихся, о страдающих. И когда я стоял у дверей храма вместе с настоятелем и прощался с прихожанами, ко мне подошла старушка, протянула руку и сказала: «Спасибо вам, отец Антоний, за такой интересный вечер!» Вот что она вынесла из этого вечера? Послушала о судьбе несчастных индусов, бездомных и голодных, и пошла домой пить чай или ужинать и рассказывать об этом всей своей семье: внукам, сыну и невестке? «Хочешь еще пирога? Подлить тебе еще немного чаю? Представляешь, а у них-то ничего этого нет!» Вот это-то и кажется мне во многом ужасным в заступничестве.

А вот обратный пример. Как-то в Латвии я встретил человека примерно моего возраста. Он был священником и провел тридцать шесть лет в советских тюрьмах и лагерях. Тридцать шесть лет – это около половины моей жизни, а для вас это больше, чем вся жизнь. Он сидел напротив меня с сияющими глазами и говорил: «Представляете, какое чудо сотворил со мной Господь! Советские власти не пускали священников ни в тюрьмы, ни в лагеря, и Он избрал меня, неопытного молодого священника. Он на пять лет поместил меня в тюрьму и на тридцать один год в концлагерь, чтобы я мог заботиться о людях, которым очень нужно было присутствие пастыря». Да, вот это заступничество, и этот священник был вправе и простить людей, которые посадили его в тюрьму и жестоко с ним обращались все эти годы, и благодарить Бога за то, что Он сделал для него.

– Думаю, важно то, что Бог стал неотъемлемой частью тварного мира, не переставая быть таким же трансцендентным, каким был. Теперь Бог является частью истории человечества и космической реальности мира, и если это исторический факт – а я верю в то, что это так, – весь мир оказывается в иной ситуации по отношению к Богу и в результате весь мир становится другим. Для меня эти события не заканчиваются с распятием Христа, они продолжаются Его Воскресением и Вознесением. Этот факт очень важен лично для меня. Я узнал Бога, когда был подростком, в момент, когда собирался окончательно отказаться от Евангелия. Я узнал Бога – рассказывать об этом во всех подробностях слишком долго, это настоящая романтическая история, – когда решил опровергнуть факт Его существования, прочитав Евангелие. И когда я читал Евангелие, то между первой и началом третьей главы я совершенно явственно ощутил, что Живой Христос стоит по ту сторону стола. Вы можете сказать, что я рехнулся и вот уже почти семьдесят лет являюсь сумасшедшим, но, осмелюсь заметить, есть сумасшедшие и похлеще меня, которые не в состоянии даже работать, а у меня все-таки есть работа…

Мне Бог открылся через Христа Воскресшего. И поскольку Живой Христос стоял в моем присутствии, я мог поверить в то, что Он – воскрес и что, значит, все остальное тоже правда. Видите, для меня история началась не с Боговоплощения. Это мой непосредственный личный опыт.

– Больше всего меня поражает в распятии то, что Христос избрал безраздельно принадлежать Богу и потому был отвергнут всеми людьми, которые не могли разделить с Ним этой решимости – любой ценой, идя на риск безумия любви, принадлежать Богу. Но, с другой стороны, стоя пред Богом, Он решил оставаться абсолютно солидарным, единым с людьми, которые отвергли Бога, отвернулись от Него и потеряли Его. Мне думается, самый трагичный момент Голгофы – когда Христос произносит: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?», потому что в этот момент Он разделил с безбожным человечеством единственное, что в конечном счете составляет трагедию, – потерю Бога – и умер от этого. И если не будет пройден весь путь, если Он не умрет от Своего соединения с человечеством, оставаясь в единении с Богом, ничего не произойдет. Знаете, кажется, в письмах французский писатель Рабле писал, что он готов отстаивать свои убеждения вплоть до повешения – но все же исключая виселицу. Если бы Христос был готов отстаивать Свою проповедь, исключая смерть, и умер бы в дряхлом старческом возрасте, мне думается, не было бы ни трагедии, ни победы.

– Если у вас есть какое-либо ощущение Бога – оно есть потому, что Господь открыл вам Себя, позволил прикоснуться к краю Своей одежды или взглянуть в Свое лицо, полное сострадания и любви. Но придумать Бога не мог бы никто. Можно было бы придумать идола, чтобы ему поклоняться, предмет ужаса, восхищения, но не Бога Живого, Который есть во всех религиях. Границу я бы провел следующим образом: я верю в то, что Воплощение – историческое событие, и это историческое событие невозможно превратить в притчу, миф или рассказ – оно произошло, и мир от этого стал другим. Мир, в котором существуют все религии, пронизан этой исторической реальностью пребывания Бога среди нас, он сосредоточен на ней.

Я думаю, нельзя усвоить ничего, что касается Бога, кроме как узнав Бога, узнав, Кто Он, Каков Он. Иногда, например, читая Евангелие, я отмечаю все отрывки, от которых у меня загорается сердце, ум наполняется светом и радостью. Это означает, что в этом конкретном месте, в этой конкретной ситуации (это может быть слово Божие, Его действие, притча), в этот момент я понял Бога и в то же время обнаружил свою глубинную сущность. Потому что нельзя открыть Бога иначе как через отражение в нас, через аналогию, через сравнение – так же мы, наверное, можем воспринимать и музыку – только когда кто-нибудь коснется клавиш или струн. В тот момент сердце у меня бьется в унисон с Богом, я понимаю, Кто такой Бог, и потом уже могу начать понимать другие вещи о Нем. Не исторические факты как таковые, но то, как Он открывает нам Свою реальность.

– Когда будущий апостол Павел встретил лицом к лицу Воскресшего Христа, он узнал, Кто Это[41]. Я думаю, с людьми, которые переживают опыт обращения – либо в одночасье, как апостол Павел, либо в результате постепенного движения, – по сути происходит то же самое. Они обретают уверенность в том, что встретили Бога.

Этот опыт может приходить в виде крошечных исчезающих проблесков. Помню, кто-то рассказал мне, как он понимает эпизод из конца Евангелия от Матфея, когда Христос говорит Своим ученикам: Пойдите, возвестите братьям Моим, чтобы шли в Галилею, и там они увидят Меня (Мф. 28: 10). Можно спросить: зачем им идти в Галилею, если они уже встретили Христа здесь? И вот объяснение, которое мне дал тот человек и которое мне кажется очень трогательным: Галилея в памяти учеников, в их опыте означала «медовый месяц» их знакомства со Христом. Пребывание в Иудее было временем трагедии, но пребывание в Галилее – временем покоя, мира, когда они постепенно узнавали Христа как своего современника: мальчика, юношу, Того, Кого они отметили, потому что Он был не такой, как все, – и все же был одним из них. Он стал их предводителем, затем их Господом, затем их Учителем в самом высоком смысле этого слова. И все это нужно было снова пережить, потому что в каждый из этих моментов они приближались к пониманию того, Кем Он был. В жизни большинства людей есть мгновения, когда они видят некий проблеск, но потом забывают о нем, потому что людям свойственно забывать, потому что они недостаточно внимательны. Поэтому если мысленно вернуться в прошлое и постараться вспомнить и вновь пережить все те мгновения, когда мы дотронулись до края Его ризы, когда мы мельком увидели Его лицо, когда мы прониклись истиной Его слов, – все это может постепенно сложиться в опытное знание Бога. В восприятие Его не просто как того, кто сказал какие-то слова, но в узнавание Его – через Его слова, через эти встречи – как Кого-то знакомого и близкого, как Того, Кто является именно тем, что Он говорил о Себе.

«Прости, я пришел как попрошайка»: что стоит за нашей молитвой[42]

Несколько лет назад, готовясь к серии лекций о молитве в Америке, в поисках вдохновения я прочел брошюру Синтии и Теодора Уэдел[43] – точнее, собирался прочесть, но был так поражен первыми полутора страницами, что мне хватило и этого. То, что я прочитал, произвело на меня огромное впечатление, и я хочу им с вами поделиться. Авторы, по сути, говорят следующее: неправильно определять молитву только как некие слова, как то, что мы говорим Богу, становясь на утреннее или вечернее правило либо собираясь в церкви. Молитва – это крик, это страстное стремление всего нашего существа, стремление, которое может выражаться словами или оставаться невыраженным. Можно страстно чего-то желать, но чувствовать, что этого не высказать словами, что для этого нет слов, а можно желать чего-то, что и сам не можешь осознать настолько, чтобы это выразить.

Но особенно меня поразило утверждение авторов о том, что молитва, если определить ее как крик всего нашего существа, души и тела, ума и сердца, воли и плоти, всегда обращена к кому-то, кому до нее есть дело, то есть к тому, кто готов удовлетворить это прошение, ответить на эту молитву. Далее авторы пишут: «И мы должны понимать, что молитва никогда не бывает нейтральной. Если она не находится в гармонии с Богом, тогда она обращена к Его противнику, к сатане». Между ними никого нет; нельзя вознести молитву, которая не обладала бы мощным решающим посылом: либо к созиданию Царства Божия, либо к его разрушению. И далее авторы приводят примеры: когда мы молимся о чем-то по сути добром, тогда наша молитва, очевидно, обращена к Тому, Кто есть Господь гармонии, Господь мира, Господь красоты, Господь жизни. Но мы не всегда молимся так, и дело не только в словах, слова тут могут быть обманчивы. Можно говорить Богу правильные слова, но в то же время желать чего-то совсем противоположного тому, что произносится.

У русского писателя Короленко есть рассказ о пьянице[44]. Этот человек добывает немного денег у своих знакомых, но прежде те заставляют его поклясться, что он эти деньги не пропьет. Он клянется, потому что деньги-то нужны, и где-то в глубине души даже собирается сдержать слово – если обстоятельства позволят; а затем, получив деньги, влезает на свою лошадку и трусит прочь. Приятели глядят ему вслед: домой он поедет или в кабак? Вот он доезжает до развилки, тянет поводья – и поворачивает в сторону кабака. «Куда же ты, Макар? – кричит ему знакомый. – Тебе же домой нужно». А Макар отвечает: «Я туда и хотел, но проклятый конь, видишь, куда едет!»

Я думаю, что во многом наши молитвы именно таковы, мы говорим Богу: «Боже, пусть это произойдет!» или «Боже, пусть этого не произойдет!» – а сами тянем поводья так, чтобы лошадь точно пошла в сторону кабака.

Тому есть ряд ярких примеров. Блаженный Августин в своей «Исповеди» рассказывает: когда он осознал, что живет неправильно, и решил измениться, он обратился к Богу с молитвой: «Боже, даруй мне целомудрие, но только не сейчас!» Что ж, это была очень честная молитва. Мы не так честны, но мы поступаем точно так же. Поэтому никогда не стоит оценивать себя, свои благие намерения, свое отношение к Богу, к жизни, к себе, к людям по тем словам, которые мы произносим в ту минуту, когда стоим на молитве, когда мы предстоим перед Богом, исполненные лишь благих намерений. Надо пойти дальше и подумать. Хорошо, прямо сейчас мои мысли и чувства полны этим благим намерением. Но нет ли во мне чего-то стихийного, что вопиет, кричит, ревет о прямо противоположном? «Дай мне целомудрие – но не сейчас; дай мне терпение – но прежде дай высказать все, что я думаю о таком-то или такой-то; даруй мне это – но прежде дай мне время сделать наоборот». Или же: «Господи, я так хорошо понимаю, что это правильно, да, да, это правильно!» – и тут же, всей душой и телом, всем умом и сердцем: «Но я этого не хочу!»

Я думаю, что молитва на самом деле должна начинаться с цельности и честности – а на это нас как раз и не хватает. Мы предстаем перед Богом, что называется, в наших воскресных одеждах. Мы знаем, что в церкви, или у своей постели, или еще где-то, где мы находимся в момент молитвы, нужно соответствовать определенному образу того, как положено молиться. Нужно вот так вот стоять, или сидеть, или правильно вставать на колени, нужно говорить правильные слова, иметь правильное выражение лица. Знаете, часто бывает, что вполне обычный священник входит в церковь – и тут же опускает голову и начинает идти вот так вот, потому что его научили в семинарии, что в церковь нужно входить с понурой головой и несколько жалким видом, будто ожидаешь чего-то такого. Среди мирян встречается то же самое – как видите, я готов обидеть не только себе подобных, но и таких, как вы. Думаю, нередко человек просто подлаживается: вот сейчас я молюсь и потому (в нравственном смысле) облекаюсь в особую одежду, особенным образом себя веду, говорю на особом языке… А язык может быть какой угодно: греческий, русский, язык молитвослова или повседневный – но он будет звучать фальшиво, потому что мы с самого начала не были честны с собой и с Богом.

Поэтому, приступая к молитве, нужно в первую очередь честно ответить себе на вопрос: зачем, почему я хочу помолиться? Вы увидите, что причины могут быть разные.

Есть люди, которые молятся каждый вечер перед сном, потому что боятся, что если этого не сделать, не попросить у Бога защиты, то во сне, пока сами себя они защитить не могут, случится какая-нибудь неприятность. Вдруг потолок упадет, или крыса залезет в кровать, или приснится дурной сон, или какой-нибудь еще ночной кошмар произойдет – да мало ли что.

Об этом поводе помолиться я знаю из собственного опыта. Очень хорошо помню, когда мне было лет около двадцати, мой духовник спросил меня: «Ты много молишься?» Я с ложным смирением ответил: «Ну, в общем, много». – «А если перед сном не сможешь помолиться – нормально себя чувствуешь, спокойно?» – «Нет, мне тогда не по себе». – «Так, значит, ты не на Божью милость надеешься, а на свою молитву! Ты думаешь, что, если не обратишься к Богу, как подобает, не скажешь Ему нужных слов, Он будет слишком занят кем-то другим, а тебя оставит в беде». Его слова меня потрясли, потому что это было именно так. В доказательство своих слов духовник мне сказал: «Отныне, пока я тебе не разрешу, перед сном не молись. Просто перекрестись и скажи: „Господи! Молитвами тех, кто меня любит, – спаси меня!" – и ложись спать без единого слова молитвы. А когда ляжешь – подумай: кто же есть на свете, кто тебя любит? На чью любовь ты можешь надеяться? Кто твоя защита? И если вспомнится чье-нибудь имя или чье-то лицо всплывет в памяти, посмотри на него, подумай об этом человеке и поблагодари Бога за то, что есть такой человек, который хранит тебя своей любовью».

И в первый, и во второй, и в третий день оказалось, что мне от этого очень не по себе. Конечно, мама, бабушка, мои друзья, те-то и те-то – все они любят меня; но было бы гораздо безопаснее немного поговорить с Богом и сказать Ему: «Благослови и сохрани!» А потом я понял, что все обстоит иначе.

Поэтому первое, что можно сделать, – это ответить себе на вопрос: «Я молюсь потому, что во сне, когда я сам не могу защитить себя, мне неуютно и хочется, чтобы Бог за мной присматривал?» Если дело обстоит так – очень жаль, потому что это все равно что заводить друзей, рассчитывая от них что-нибудь получить, – а такие отношения уже нельзя назвать дружбой.

Затем можно спросить себя: почему я предстаю перед Богом – потому что меня так научили? Что я чувствую по этому поводу – возможно, ничего? Это просто привычка? Когда я встаю на молитву, действительно ли я хочу быть с Богом? Или я хочу, чтобы молитва как можно быстрее закончилась? Я читаю – вычитываю – то, что уродливо называют «молитвенным правилом», а сам поглядываю одним глазом в сторону стола и думаю, как бы скорее закончить и вернуться к Агате Кристи? Так дело обстоит? Если так, я думаю, нужно начать с того, что прямо сказать об этом Богу; встать перед Богом и сказать: «Послушай, у меня нет ни малейшего желания молиться. Все, что я хочу, – побыстрее с этим разделаться и вернуться к недочитанному роману». Или: «На самом деле я молюсь не ради встречи с Тобой, а чтобы обезопасить себя» и так далее. Я сейчас не собираюсь рассматривать все возможности неправильно предстать перед Богом, но если вы сделаете то, что я предложил, – у вас уже будет что сказать Богу, сказать со всей честностью, прямотой, искренностью: «Прости, я пришел как попрошайка, как нахлебник, я пришел к Тебе не потому, что мне нужен Ты или встреча с Тобой, я пришел, чтобы что-то от Тебя получить или потому что мне нужна своего рода безопасность». Если мы так поступим – наши отношения с Богом будут если и не хорошими, то, по крайней мере, честными, а это, пожалуй, важнее, чем правильное молитвословие.

* * *

Вернемся к тому, что я говорил в самом начале о книге Уэделов: что же стоит за моей молитвой? Да, я говорю: «Да будет воля Твоя», «Не введи нас во искушение», «Остави нам долги наша, якоже и мы оставляем…» – но что стоит за этим? Действительно ли я хочу этого – или же, несмотря на свои благие намерения, я на самом деле молю дать мне время поступить наоборот? «Дай мне целомудрие – но не сейчас, дай мне терпение – после того как я закончу ссориться. Остави нам долги наша – прости прямо сейчас, а я разберусь с теми, кто должен мне, когда-нибудь потом».

Мне вспоминается – видите, я стараюсь быть с вами честным, – как юношей я насмерть рассорился с одним своим товарищем и не собирался его прощать. Но это было время, когда я только что открыл для себя Евангелие, открыл Бога и осознал: «Я не могу говорить „Прости, как я прощаю“, если на самом деле я не прощаю. Это ужасно». Тогда я пошел к тому же духовнику и сказал: «Что мне делать? Я ненавижу его всем нутром. Когда я говорю „как и я прощаю“, я про себя всегда думаю „всех, кроме него“. Что мне с этим делать?» Духовник мне ответил: «Очень просто: когда дойдешь до этого прошения в молитве Господней, скажи: „Господи, не прощай меня, как и я его не прощаю“». – «Но так я сделать не могу». – «Ты именно это и делаешь. Так что будь честен и скажи об этом». – «А вы не можете мне посоветовать, ну, что-нибудь другое? К примеру, помолиться за меня, чтобы как-нибудь все разрешилось?» – «Нет, не могу. Просто попытайся быть честным с Богом». Я отправился домой и, когда вечером дошел до слов «остави нам долги наша», остановился: не могу я этого сказать! Я же не хочу быть проклятым и сосланным в ад, как я проклинал и посылал в ад этого своего товарища. Так что я перескочил это прошение. Но это меня не успокоило, потому что в таком случае я и сам не получал никакого прощения. Я вернулся к отцу Афанасию и спросил: «Что же мне делать? Я же не могу сказать „прокляни меня, как я его проклинаю"». – «Ну, можешь попробовать что-нибудь не столь радикальное. Ты бы хотел простить его, если бы мог?» Я не был до конца уверен, но ответил: «Ну, наверное, если бы Бог мне помог, я бы, возможно, и захотел». «Хорошо, – сказал отец Афанасий. – Тогда, когда дойдешь до этого места, скажи: „Господи, я вовсе не прощаю его, но я бы хотел суметь простить его. Не мог бы Ты так же поступить со мной?"» Я попробовал, и это снова не сработало. Этот вариант не годился. Мне хотелось наверняка быть с Богом – а оказывался я, так сказать, где-то на границе, да еще и не с той ее стороны. И постепенно я осознал, что стою перед выбором – либо сказать Богу: «Я не хочу его прощать и не жду прощения от Тебя», либо решить: «Нет, я должен простить, я должен примириться». Слова молитвы загнали меня в угол. Я должен был примириться с обидчиком, я не мог больше быть врагом Богу – а ведь именно им я и был.

* * *

Видите, если не тарабанить слова молитвы просто потому, что они в ней есть, а принять их как суд над собой, то можно попасть в трудное положение, это точно. Но еще эти слова могут вас заставить по-новому взглянуть и на себя, и на свое отношение к Богу, к людям, к себе, к жизни. И это очень важно, потому что молитва должна приобщать нас Богу, приводить к таким отношениям с Ним, которые основаны на искренности, на истине, на взаимном уважении и признании. Я не говорю «на любви» – это уже было бы чересчур; я не верю, что можно просто сказать: «Мои отношения с Богом основаны на любви к Нему». На Его любви к нам – да, но на любви к Нему – это для нас почти всегда слишком. А вот на том, чтобы вести себя с Ним порядочно, чтобы уважать Его, чтобы относиться к Нему с почтением, – это возможно. Это сопряжено с погружением в глубины собственной души, потому что, как я уже дважды или трижды сказал, под поверхностью слов, даже тех слов, которые, как нам кажется, мы можем честно и искренне принести Богу, могут быть «подводные течения» в нашем теле, чувствах, сознании и так далее, те «течения», движения, которые этим словам противятся, и это нужно вытаскивать на поверхность, потому что молитва подобна отношениям с человеком, ведь Бог – это Личность, а не какое-то безымянное присутствие. Мы говорим об отношениях с Личностью. Подумайте, на чем основаны ваши отношения с другом, с любимым человеком, просто с кем-то, кого вы уважаете, даже если не любите. В таких отношениях нужна прямота: нельзя говорить одно, а думать другое. А из этого следует, что невозможно научиться молиться, просто вызубрив слова молитвы или повторив их много раз, как нельзя выстроить отношения с человеком, просто запомнив, как к нему нужно обращаться.

Отношения – это нечто гораздо более глубокое и непосредственное; они могут выражаться в словах, в поведении или в молчании, и все эти три аспекта существуют одновременно. Если у вас есть друг, которого вы уважаете, которого вы любите, вы не можете делать того, что будет его обижать, унижать, оскорблять. Нужно либо признать, что никакой дружбы нет, либо прочувствовать, что дружба основана на верности, а верность означает гармонию между людьми. Поэтому нельзя научиться молиться, не пытаясь достичь гармонии с Богом, Которому молишься. Не может быть молитвы без усилия к достижению гармонии. Я говорю именно усилие, а не сама гармония, потому что гармония в конечном итоге равнозначна безгрешности. Нам нужно приложить усилие, чтобы стать верными Богу как другу, рассказать Ему о своих слабостях, надеждах, о том, что правильно и что неправильно, – а потом уже говорить о чем-то еще. И еще нужно научиться молчать. Знаете, самые глубокие отношения между друзьями можно измерить по их умению вместе молчать. […] Так молитва становится чем-то глубоким, становится единением, становится отношениями.

Ответы на вопросы

– Умение хранить молчание – это довольно распространенная и универсальная практика, но умение находиться в совершенном покое – это то, что требует огромной духовной зрелости. Я не пытаюсь оценить вашу зрелость, но давайте сравним себя с великими святыми, которые бывали настолько поглощены Божественным присутствием, что перед Ним умолкала всякая мысль. В этом все дело. В жизни большинства из нас бывают мгновения, когда мы ощущаем присутствие Бога. В такие мгновения это присутствие овладевает нами, можно сказать, переполняет нас. В эти мгновения мы не смотрим на себя со стороны, не следуем, так сказать, движениям своего ума и своих чувств – только находимся в присутствии Бога. Именно о таком опыте говорится в трудах многих святых.

А затем это мгновение проходит, мы снова оказываемся наедине с собой, но кое-что остается с нами. Само состояние уже ушло – но остается уверенность в том, что оно было и что оно что-то в нас изменило. И конечно, остается томление, желание вновь вернуться в тот опыт. Мы не можем усилием вернуть себя в Божие присутствие. Наши отношения с Богом так же свободны, как отношения между людьми. Мы не можем навязать свое общество другому человеку. Конечно, можно постучать в дверь, войти, сесть у кого-то в комнате и надоедать своим присутствием, но невозможно силком создать такие отношения, когда двое стремятся быть вместе. Поэтому мы должны быть готовы к тому, что Бог свободно приходит и свободно уходит. Это не значит, что мы Ему безразличны. У святого Макария Египетского есть прекрасное высказывание о том, что, когда Бог видит сердце человека, готовое Его принять, Он приходит, и тогда человек забывает все – землю, небо, себя самого – кроме того, что он полностью погружен в опыт приобщения Богу. Но Бог любит не только тех, кто на такое способен, Он любит и тех, кто еще этому не научился. Поэтому Он отступает и посылает человека, пережившего подобный опыт, поделиться с другими своей уверенностью, что такое случается. Не нужно роптать на Бога за то, что Он дает нам пережить этот потрясающий опыт только раз и предоставляет жить им всю жизнь.

С другой стороны, если человек жаждет встречи с Богом и стремится к молчанию, можно сделать следующее. Наш ум – если только он не в руке Бога – всегда находится в действии, в большей или меньшей степени. Но мы можем, так сказать, войти в присутствие Божие верой, то есть сказать себе: «Я сейчас в присутствии Бога. Я не ощущаю Его присутствия, но Он ощущает мое. А я постараюсь помолчать и просто напоминать себе об этом присутствии». Вот для чего и на Западе, и на Востоке читали короткие молитвы, такие как «Господи, помилуй!» или Иисусову молитву, или строки из псалмов. Не просто потому, что если повторить молитву много раз, это будет для Бога убедительнее. Но можно использовать слова «Господи, помилуй!» или «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!» или строку из псалма – все то, что использовалось на протяжении всей истории, – как некую фоновую музыку, как то, что заставляет ум сосредоточиться на Боге, что благодаря своему однообразию, краткости и простоте не дает углубляться в слова и думать, думать, думать, вместо того чтобы просто быть. Знаете, если просто пребывать в тишине и повторять «Господи, помилуй! Господи, помилуй!», не задаваясь вопросами о том, что значит слово «Господи», что значит «помилуй», зачем я это делаю, – ум сосредотачивается на одном предмете, точнее, на Личности. И в какой-то момент вы можете обнаружить, что находитесь в присутствии Бога, осознаете, что Он где-то здесь. Вы вдруг поймете, что все еще повторяете слова молитвы, но они как бы звучат издалека, а действительностью для вас стало Его присутствие.

Не думаю, что можно просто сказать: «Я остановлю свои мысли, и все». Должна быть какая-то поддержка. Знаете, это чем-то похоже на то, как озорные мальчишки катаются по паркету. Нужно немножко пробежать – потом скользить. Когда перестаешь скользить – нужно снова немножко пробежать. Вот так же когда вы произносите «Господи, помилуй!», это начинает удерживать вас в уме Божием – и тогда получается «скольжение». А когда чувствуете, что останавливаетесь, – снова повторяете эти слова.

– Я думаю, что у нежелания молиться по меньшей мере две причины. Иногда мы заставляем себя молиться больше, чем можем, и тогда происходит пресыщение – мы уже не можем слышать ни слова «Бог», ни слова «молитва», ни слов из молитв, потому что они нам до смерти надоели. Если мы, так скажем, по неопытности переусердствовали, нужно дать себе отдых, передышку, сказать Богу: «Господи, я люблю Тебя, я уважаю Тебя, но я уже не могу произносить этих слов, слов, слов…»

А может быть, мы достигли какого-то рубежа, какого-то предела своих теперешних возможностей и, пока не сделаем следующего шага – не сможем вызвать в своем сердце ни капли чувств, ни капли эмоций. Это совсем другая ситуация. В первом случае, когда мы, что называется, «переели», нужно вспомнить совет святителя Иоанна Златоуста: молись только до тех пор, пока все еще хочется помолиться.

Когда я был маленьким, меня учили: когда ешь, остановись до того, как почувствуешь, что объелся, сбереги немного голода на следующий раз. Так говорит и святой Иоанн Златоуст: когда почувствуешь, что твое рвение, твое воодушевление ослабевает, перестань молиться и займись чем-нибудь другим – поработай руками, прогуляйся, полностью перемени занятие, а затем возвращайся к чему-то более духовному, читай или размышляй, и если в какое-то мгновение желание молиться снова затеплится, подожди, пока оно разгорится.

Те из вас, кто был скаутом и кого учили разжигать костер, наверное, знают: если накидывать дрова в огонь, который еще не разгорелся, он просто потухнет. Так и с молитвой: если в вас есть лишь искорка желания, не наваливайте сверху «охапку» молитв, потому что это убьет желание. Раздувайте его потихоньку, скажите одно слово, помолчите и дайте пламени разгореться. Когда захотите дальше молиться – молитесь. Вот пример из жития святого Симеона Нового Богослова. Когда он был мальчиком, юношей – тогда его звали Георгием, – он отправился в Константинополь к духовному учителю и спросил его: «Я верю в Бога и хотел бы научиться молитве, но не знаю, как это сделать. С чего начать?» И тот ответил: «Я дам тебе простое молитвенное правило. Читай эти молитвы каждый день со всем вниманием. Если по их прочтении в тебе возгорится дух молитвы и ты захочешь дольше говорить с Богом, так и сделай. Если нет – больше этого правила не молись». Вот такой пример.

Теперь скажу о тех ситуациях, когда не хочется молиться не из-за «переедания». Знаете, можно молиться по движению души, от живого чувства – или же по убеждению. В своих отношениях с людьми мы всегда живем на этих двух уровнях. Бывают минуты, когда сердце наше переполняет любовь, нежность, радость, и мы изливаем это на других. А бывает, что и тело, и душа наши устали, но это не мешает нам поступать правильно. Нельзя рассчитывать только на чувства как меру своего внутреннего состояния. Например, вы работали целый день на огороде или в поле, занимались каким-то физическим трудом. Возвращаетесь домой, а мама или кто-то другой говорит: «Скажи, ты любишь меня так же нежно, как вчера?» Если ответить честно, ответ будет примерно такой: «Прости, все, что я сейчас чувствую, – это боль в спине». Но это не значит, что вы не любите человека, просто в эту минуту вы не можете в полной мере это чувство испытать – однако знаете, что эта любовь в вас есть, и поступаете соответственно. Точно также бывают минуты, когда мы молимся по убеждению, потому что не можем молиться из глубины своих чувств. Даже когда внутри все будто бы мертво, можно сказать: «И все же я верю в Бога, уважаю Его, люблю Его, и я могу сказать о своей любви, уважении и вере, потому что внутри они есть – что бы я ни чувствовал». Чего нельзя делать – так это лгать Богу, говорить Ему неправду. Но бывают минуты, когда все, на что мы способны, – это действовать по убеждению. Так люди поступают в очень многих ситуациях, когда они физически или умственно истощены. Бывают минуты, когда мы чувствуем сострадание. Но, право, люди, которым нужна помощь, не могут ждать, пока в нас возгорится это чувство. Я был врачом, и если бы людям приходилось ждать, пока меня начнет переполнять сострадание, чтобы я начал их лечить, – им бы пришлось ждать очень долго.

Но и действуя по убеждению, нужно быть осмотрительным, чтобы не довести себя до того, о чем я говорил в первом примере, чтобы слова молитвы– не Бог, а именно слова – не приелись до такой степени, что больше уже не сможешь молиться – даже когда чувства вернутся.

О поклонении: кому и зачем[45]

Первая беседа

Поклонение начинается с выбора. В словаре, куда я всегда заглядываю, когда не знаю значения английских слов, я прочел, что в английском языке слово «поклонение» (worship) происходит от слова «ценность» (worth). Поклонение начинается, когда человек понимает, что такое высшая ценность, что есть то самое важное, с чем можно себя идентифицировать, чему можно служить и поклоняться. Первый вопрос, который я задаю себе и всякому, кто обращается ко мне за советом по поводу поклонения Богу и молитвы: «В чем для вас заключается высшая ценность? Кого или что вы считаете для себя самым важным?» Иногда на более позднем этапе беседы появляется вопрос: «Есть ли у вас Бог, Которому вы можете поклоняться и молиться?» Поклонение – это не повторение чужих молитв, не возгласы и вопли в пустые небеса.

Так что это первый и очень важный вопрос, который надо задавать себе снова и снова, потому что время идет, мы становимся более зрелыми – или, как в моем случае, подползает старость, – и нам следует все время задаваться вопросом о том, Кто есть Бог, с Которым я строю отношения? Что Он на самом деле значит в моей жизни? На каком уровне я могу с Ним общаться? Потому что в любых взаимоотношениях – с женой, или родителями, или детьми, или друзьями, или посторонними – характер отношений определяет и характер беседы, непосредственного общения друг с другом. Это очень важно, я убежден, что мы должны постоянно подвергать переоценке нашу позицию, наши знания о Боге, то, как мы к Нему относимся, каков Он в наших глазах, насколько мы готовы считать Его высшей ценностью в своей жизни.

Но это важно для нас и в отношении людей, вверенных нашему попечению, потому что если люди будут задавать нам вопросы о поклонении Богу, о молитве и мы будем пытаться предлагать им способы и методы молитвы, а им при этом не к кому обращаться – это ужасно, и зачастую дело заканчивается глубоким разочарованием. Это все равно что велеть кому-то сесть перед пустым стулом и разговаривать с отсутствующим человеком.

А ведь на самом деле очень многие люди молятся именно так, на авось: а вдруг есть кто-нибудь, кто может их услышать? Но нельзя иметь глубоких подлинных отношений с тем, кого не знаешь, кто, возможно, даже не существует или не обращает на тебя внимания, кому, возможно, нет до тебя никакого дела. Так что это очень важный момент: богопоклонение начинается с вопроса о значимости Бога – во-первых, в моем понимании и, во-вторых, в моей жизни. И эти две вещи не полностью совпадают, поскольку вполне можно испытывать к Богу теплые и нежные чувства в моменты отдохновения, пока нет никаких особых проблем, и чувствовать отчуждение, оказавшись лицом к лицу с бедой.

Это относится и к нашим отношениям с людьми. Как легко поддерживать свободные отношения, основанные на приязни и интересе, с человеком, который не доставляет никаких хлопот, и как все меняется, когда человек внезапно оказывается совсем другим, когда он начинает спорить с нами или оскорблять нас, – иногда мы даже чувствуем себя преданными теми, в чьей дружбе были так уверены. Это, конечно, крайняя ситуация, но, мне кажется, никто не может сказать или вообразить, будто является достаточно зрелым, если он не способен не только по-настоящему любить своих врагов, но и с любовью принимать предающего его человека. Вспомните, когда Иуда пришел в Гефсиманский сад, Христос обратился к нему со словами: «Друг, для чего ты пришел?» Друг… А ведь «друг» – это очень теплое слово.

Так что первый вопрос: «Кто есть Бог в моей жизни?» И ответ на него предполагает целый ряд вещей, которые не являются сами по себе молитвой или, по крайней мере, не формулируются словами. В ответе на него скрыта целая жизнь. Жизнь на основе верности, верной дружбы и послушания, понимаемого не как покорность или порабощение, но как желание и способность слушать, поскольку английское слово «слушаться» (obey) происходит от латинского корня, который означает «выслушивать», а не просто соглашаться, чтобы тобой командовали.

* * *

Итак, что для меня является поклонением Богу? Есть ли у меня хоть малейшее желание встретить Бога, или это для меня обязанность? Я молюсь утром и вечером потому, что это мой долг христианина? Или потому, что я как священнослужитель не могу не делать то, чему учу других? Или же я весь день жду момента, когда смогу остаться с Богом наедине, лицом к лицу, с радостью, которую испытываешь, приходя домой после трудного дня и встречая самых любимых людей – мать, или жену, или детей – людей, которые имеют в нашей жизни самое большое значение?

Мне вспоминается история одного французского святого XIX века, Жана Батиста Вианнея, «кюре из Арса». Он был очень простым человеком, малообразованным, но исполненным Божьей благодати. Некоторые из его собратьев смеялись над ним, над его простодушием, некоторые считали, что из-за недостатка богословских знаний он не может занимать свое место, и даже обращались к епископу, говоря, что этот священник совершенно необразованный. На что епископ им ответил: «Меня не волнует, насколько он просвещен, – я знаю, что он просветлен». Кстати, такими должны быть и мы по отношению к Богу и по отношению к окружающим нас людям, потому что им поможет не наша образованность, а те свет и тепло, которые могут исходить от нас, которые будут изливаться на людей через нашу сущность – не столько через наши дела, сколько через наши слова. Ведь можно быть очень внимательным и милосердным к людям, оставаясь при этом в душе совершенно холодным.

Но вернемся к кюре из Арса – он был приходским священником в крохотной деревушке недалеко от французского города Лион и постоянно видел в храме старого крестьянина, просиживающего там часами. Однажды Вианней спросил его: «Что ты здесь делаешь, сидя целыми часами? Четок не перебираешь, молитв не шепчешь, просто сидишь: чем ты занят?» И крестьянин ответил: «Я гляжу на Него, Он глядит на меня, и нам хорошо вместе».

Вот что такое Богопоклонение – это настоящие, подлинные отношения между человеческой душой и Богом. Старик ощущал эти минуты как моменты счастья, моменты полноты – не удовлетворения, но вырастания в полную меру себя на пути к полной мере Христа. Он не читал никаких особенных молитв, но находился в присутствии Бога – и в этом состоит подлинное Богопоклонение. Печально сознавать, что кто-то, приходя в храм, думает: «Хорошо хоть это займет не больше сорока минут». А как было бы чудесно, если бы после долгого богослужения мы могли сказать: «Ну почему мы должны расставаться с Богом и друг с другом?!»

* * *

Много лет назад я был вожатым в юношеском лагере под Парижем, и как-то вечером несколько девочек и мальчиков подошли ко мне и сказали: «Мы заметили, что вы читаете вечерние молитвы. Можно нам прийти помолиться с вами?» Я ответил: «Да, конечно», а сам подумал: «Помолимся и посмотрим, как долго они смогут сохранять молитвенный настрой».

И когда они пришли, я прочитал вечернее правило, а потом перешел к другим молитвам. Представляете, они стояли со мной с одиннадцати часов вечера до пяти утра! Они не заметили, как пролетело время, потому что никогда раньше не сталкивались с такими молитвами, никогда не были в атмосфере малой группы людей, желающих вместе помолиться (хотя они ходили в храм и делали всякие благочестивые вещи). И это был их собственный выбор. Эта молитва была для них радостью, и они не заметили, как пролетело время.

Когда мы говорим, что почитаем Бога, поклоняемся Ему, значит ли это, что Бог является для нас источником радости? Жаждем ли мы проводить с Ним как можно больше времени? Испытываем ли мы эту жажду в течение всего дня, чувствуем ли мы, что бывают моменты, когда мы пребываем с Ним, а Он с нами, мы во Христе, и Христос в нас? Тогда мы через Него соединяемся со всей глубиной Божественной тайны Отца. И тогда Святой Дух говорит в нас воздыханиями неизреченными или ясными наставлениями о том, что во Христе мы можем называть Отцом Бога живого, непостижимого и недостижимого, Которого мы можем познавать через причастие и через общение. Бывают ли у нас в течение дня такие моменты? Или наша вера – это раз и навсегда принятая данность: я верующий и теперь занимаюсь своими делами – служу, проповедую, читаю, готовлюсь к лекциям, делаю все то, что должно быть плодами и цветами на дереве. Но само дерево-то подменяется всем этим! Как часто мы, священники, уподобляемся магазину, где продаются фрукты или овощи. Они лежат на прилавке, но уже не имеют связи с корнями. Если люди успевают купить их, пока они не начали увядать или гнить, – хорошо, но если люди приходят слишком поздно, им уже не достается свежих овощей и свежих фруктов. Способны ли мы всегда быть деревьями, полными соков, с которых каждый может сорвать плод или цветок? Пребываем ли мы в Боге? Когда мы не в Боге, то ни о каком поклонении не может быть и речи, мы тогда хуже язычников, потому что язычники хотя бы поклоняются лжебогам, а мы, теряя память о Господе, вообще не имеем Бога, Которому могли бы поклоняться. Когда я говорю «память», я не имею в виду воспоминание посредством разума – я имею в виду нечто более глубокое, что позволяет нам действовать, и мыслить, и говорить, и быть, пока оно есть в нас, а мы в нем.

Феофан Затворник, причисленный недавно к лику святых Поместным Собором Русской Православной Церкви, говорит, что наше переживание Бога должно быть как болячка в сердце, как чувство одиночества, которое испытывает дитя, оставшись одно в комнате. Нет ни опасности, ни проблем, но матери нет рядом, и возникает тоска – это и есть то, что нам надлежит ощущать. Или возьмем другой пример: если утром вы просматриваете почту и видите письмо, несущее вам радость, которая наполняет сердце, заставляет его петь и плясать от счастья, то это чувство озарит весь ваш день. Вам не придется напоминать себе о том, что вы получили такое-то письмо, – оно будет светить в вашем сердце, в вашем уме, оно будет заставлять сердце биться быстрее. Исполнив вас радости, ликования, это событие отразится на всех ваших делах, словах и мыслях. И наоборот, получение горькой вести омрачит болью весь день. То же должно происходить с нами и в отношении

Бога: весь день должен быть освещен Его светом или омрачен осознанием своей греховности (говоря самыми общими словами) или утраты Бога. Я потерял связь с Ним, где мне теперь Его искать? Как это сделать?

* * *

Я давно взял себе за правило всякий раз, когда теряю связь с Христом, пытаться ее восстановить. Пятнадцать лет своей жизни я проработал врачом, из них пять – военным врачом и пять – врачом общей практики. Если ко мне в кабинет входил пациент, а я ощущал потерю связи с Христом, я говорил пациенту: «Не знаю, верующий вы или нет, но мне необходимо помолиться. Если вы верующий – помолитесь со мной, если нет – посидите тихонько». Я вставал на колени перед иконой и молчал до тех пор, пока не начинал снова чувствовать присутствие Бога, а потом обращался к пришедшему и спрашивал: «На что вы жалуетесь?» Некоторые люди, вероятно, считали меня рехнувшимся, – среди тех, кто знает меня лучше, и то кое-кто так думает, – но некоторые осознавали, что им ни к чему бояться быть собой. Зачем? Он верующий, а я нет, или я верю во что-то свое. И это также придавало глубину и живость отношениям, которых иначе могло просто не быть. Поэтому очень важно восстанавливать ощущение присутствия Бога – будь оно сильным или слабым. Есть люди, как никто глубоко погруженные в Бога, а есть те, кто лишь коснулся края одежды Христа, – это не важно, важно не отпускать этот край, не терять этого присутствия, иначе мы становимся как рыбы, выброшенные на берег, – мы лишаемся самого смысла своего существования, нам нечего сказать другим – а что говорить, если мы сами не имеем Бога? Это совершенно реально. Я сейчас говорю не о каком-то сверхъестественном мистическом опыте, а просто о чувстве верности, принадлежности друг другу, совместном делании и пребывании в общности друг с другом.

Помню, как-то женщина, которая несколько лет ходила в наш храм, сказала мне: «Я не православная, и мой муж тоже. Когда мы приходим в храм, мы считаемся совсем посторонними, если не причащаемся во время литургии? Где наше место?» И я ответил ей так, как полагаю правильным: «Если во время богослужения вы погружены в молитву, погружены в Божественное присутствие, то вы участвуете в службе и даже в таинствах, потому что сами творите эту литургию. А если вы даже принадлежите к числу православных, но стоите, с нетерпением ожидая конца службы, то вы являетесь посторонними и не имеете к ней никакого отношения».

Помню одного русского офицера, который приходил в наш храм в Париже. Он был низкорослый и худой и мечтал безвылазно сидеть в пивной, а его жена была высокая и дородная и мечтала привести его в храм – и ей это удавалось. Во время богослужения он стоял позади нее и периодически начинал тянуть ее за юбку, приговаривая: «Ада, Ада, пошли домой, этот поповский парад никогда не кончится!» Думаю, считать его участником литургии в силу его принадлежности к православию было бы чересчур большой натяжкой. То же относится и к англиканам или членам Свободной церкви – в той мере, в которой мы пребываем в Боге и в поклонении Ему, мы принадлежим к Церкви. В противном случае мы стоим на ее задворках, находимся в том же положении, в котором в древности находились некрещеные или отлученные от причастия люди – им надлежало оставаться на крыльце, и внутрь храма их не пускали. И тогда даже если мы стоим в центре храма, мы находимся вовне, и мы должны осознавать это по отношению к себе и к другим, поскольку это большое искушение – считать, будто все, кто ходит в храм, поклоняются Богу. Думаю, вы не настолько наивны, чтобы не знать, что, например, в той же армии ходить в храм очень выгодно, потому что тогда можно получить освобождение от некоторых нарядов и упражнений, а стоять в храме совсем не так утомительно, как убираться в казармах.

Так что речь идет не просто обо всех, кто находится в храме, – однако каждый пришедший может получить весть. Какую? От кого? От священника, который служит в храме, от людей, которые в нем собрались. Только это будет зависеть от того, способны ли мы донести весть так, чтобы она звучала правдиво. И «донести» не значит «убедить с помощью слов». Может быть, вы помните отрывок из Евангелия от Иоанна, в котором Христос обращается к целой толпе, говоря, что кто не будет есть Плоть Его и пить Кровь Его, не будет иметь жизни – большинство не могли этого принять и ушли, и тогда Христос обратился к Своим ученикам: Не хотите ли и вы отойти? И Петр ответил: К кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни (см. Ин. 6: 47–69).

* * *

Что же это за «глаголы вечной жизни»? В Евангелии мы читаем, что Христос, говоря о вечной жизни, не описывает ее, не приводит никаких образов, не зовет в нее людей – Он говорит глаголами вечной жизни – словами, которые доходят до сердца и пробуждают его, оживляют ум и личность того, кто получил эту весть. Я не случайно использую слово «получил» – получил весть, получил измерение, которое являет собой жизнь вечную. В этом состоит наше предназначение, но, чтобы его выполнить, мы и сами должны иметь нечто общее с этой вестью. Я не имею в виду, что сейчас это у вас не так – но надо все время сохранять бдительность. Нельзя совершать богослужение, опираясь только на книгу, на текст и на то воздействие, которое они могут оказать на людей. Если эта весть не трогает меня, почему она должна трогать кого-то еще?

У святого Иоанна Лествичника есть отрывок, в котором он говорит, что слово Божие – как заостренная стрела, и она может пробить любой щит, но для того чтобы это случилось, нужен лук, тетива, руки и глаза. Так вот, мы призваны стать глазами, видящими, с кем мы говорим, луком, рукой лучника, спускающей тетиву. Но как же четко надо осознавать цель, ведь так часто, проповедуя ли, выступая ли с лекцией или делая что-либо еще, мы обращаемся к разуму человека, к его интеллекту, пытаясь передать информацию, знание.

Достигаем ли мы при этом его сердца? Говоря «сердце», я не имею в виду эмоции человека, я имею в виду самую его суть, откуда будут исходить настоящие чувства, настоящие мысли и настоящие дела. И слово «дела» здесь вполне уместно, поскольку молитва – да, хвала, поклонение Богу – да, вера – да, но ведь можно поклоняться Богу и в делах. Вы наверняка помните слова Христа: Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25: 40). И мы не имеем права воображать, будто дела могут заменить молитву, а молитва – дела.

В одном из своих рассказов русский писатель Соловьев описывает двух спорящих, и один говорит другому: «Не понимаю, почему вы, христиане, придаете такое значение делам. Разве недостаточно просто молиться?» А тот отвечает: «Не совсем. Очень верующие люди молятся перед едой, но ведь потом они садятся и едят». И на мой взгляд, это очень важный подход. Да, молиться, просить Бога дать нам, вам, мне свет понимания, решимость действовать правильно, дать нам теплое, горящее сердце, способное откликнуться на нужду, боль, страдание или радость, дать сильную волю и способность помочь – да, но потом – действовать! И если мы не начнем действовать, мы не сделаем того, что должны сделать. Потому что верность Богу, поклонение Ему предполагает действие в отношении окружающих (не говоря уже о самих себе), совершение того, что Он бы хотел от нас, или даже того, что Он Сам бы сделал, будучи во плоти. И это очень важно. Нельзя поклоняться Богу, если Он не воплощен. Мы поклоняемся живому Богу, Который стал настоящим Человеком и Который действовал и призывал нас действовать, жить по Евангелию, воплощать его во всем его богатстве, во всех его подробностях, жить так, чтобы каждая заповедь любви, сочувствия, понимания, истины была исполнена нами по отношению к другим людям и к себе самим, чтобы люди пришли к истинному поклонению – к восприятию Бога как высшего Владыки, Господа, Учителя, Друга, Который подал нам пример, чтобы мы ему следовали.

* * *

Последнее, что я хотел бы сказать по поводу поклонения, относится к молитвенному правилу – утреннему, вечернему, в течение дня. Смысл утренних молитв – в осознании того, что я восстаю ото сна так же, как Лазарь восстал из могилы в ответ на призыв Христа. Я сплю, и так же, как он, я беспомощен, я не воспринимаю себя и окружающий мир, и вдруг слышится глас: «Лазарь! иди вон!», и я начинаю осознавать Бога, себя, окружающий мир и наступивший день. Второе, о чем, на мой взгляд, нам следует помнить: этот день – это новый день, какого никогда-никогда раньше не было, он как огромная заснеженная равнина, без единого следа, и Господь говорит нам: «Вот этот день, девственно-чистый, незапятнанный, и тебе надлежит пройти весь этот огромный путь. Пусть твои шаги ведут в правильном направлении, не блуждай, не пачкай этот простор, оставь на нем лишь одну дорогу – на Небеса». С таким благоговением надлежит вступать в каждый день, а не стеная: «Ну вот, опять понедельник!» (или, как бывает у духовенства, «Ну вот, опять воскресенье!»).

Мы должны понять: все, что будет в этот день, можно принять как дар Божий. Каждому встреченному человеку, в каждой ситуации мы можем сделать добро или зло. Каждый встреченный нами, возможно, посланник Бога к нам, или мы можем стать посланником Бога для него. Как я слушаю, как я слышу, как я реагирую, как я взаимодействую с каждым? И потом, это совершенно не значит, что каждый человек будет нам приятен или что каждая ситуация будет хорошей. Разве мы призваны быть только в приятных местах? Разве мы должны создавать эдакое христианское гетто? Отнюдь, мы призваны стать светом мира, а свет должен быть там, где тьма темнее всего – чтобы рассеять эту тьму. Мы призваны быть солью, которая предотвращает тление, мы призваны быть людьми, которые знают истину и могут говорить ее с любовью. Мы те люди, которые должны жить, как жил Христос, на Его условиях, и любить, если потребуется, даже ценой своей жизни. Вот где мы и вот в чем наше призвание. А если спросить себя, что следует делать, когда у нас есть выбор?

На этот счет есть русский детский рассказ. В нем говорится о церковном иерархе, которому царь под страхом публичной порки велел за сутки найти ответ на три вопроса: «Какой момент самый важный в жизни? Какой человек самый важный на свете? Какое дело самое важное?» Иерарх размышлял, рылся в книгах, расспрашивал мудрецов из своего окружения, но так и не отыскал ответа. И вот он, печальный, возвращается домой, зная, что завтра его высекут, и даже копыта везущих его повозку лошадей словно выстукивают: «Завтра порка, завтра порка, завтра порка». И тут он натыкается на девочку, пасущую гусей. Девочка смотрит на него и спрашивает: «Почему ты такой грустный?» Он объясняет. «Что же тут сложного? – отвечает она. – Единственный важный момент в жизни – это настоящее время, потому что прошлое уже ушло, а будущее еще не наступило. Самый важный на свете человек – тот, с которым ты сейчас находишься. А самое важное дело – это сейчас для этого человека сделать самое лучшее, что можешь».

Если бы мы относились к жизни так же, мы могли бы действовать вместе с Богом, мы в любой момент могли бы сказать Ему: «Вот человек, вот ситуация, дай мне Твой взгляд, дай мне Твой слух, дай мне Твое сердце, позволь мне понять все так, как понимаешь Ты, и поступить так, как должно». Вот это было бы полноценным поклонением Богу. Не вычитыванием молитв – а поклонением Богу Живому.

Ответы на вопросы

– Недостаточно сказать: «Мне скучно с Тобой, Господи, но я посижу в Твоем присутствии». Думаю, тут можно сказать: «Я слаб, я устал, я ленюсь, у меня есть другие интересы, которые занимают мой ум и заполняют мое сердце. Но я знаю, Кто Ты, и я вхожу в Твое присутствие, потому что в глубине, под этим поверхностным слоем тумана, во мне есть реальность». Помню, когда мы с мамой переехали в эту страну, она сказала мне: «Жить в плохих погодных условиях невозможно, поэтому постановляю, что отныне погода всегда будет хорошей, потому что по ту сторону туч всегда голубое небо». Вот как можно ко всему относиться. Я знаю, что во мне скрыто священное пространство: от него меня отделяет туман и ничто больше.

– Я помню, лет сорок назад ко мне обратилась одна девушка. Она была из очень верующей и церковной семьи, и вот она мне сказала: «Я не знаю, что делать. Наступил Великий пост, приближается Пасха, родители заставляют нас всех причаститься на Пасху, но я не верю в Бога, я не верю в Христа, я не верю в таинства и чувствую, что участвовать в них было бы нечестно с моей стороны». Я ответил ей: «Не беспокойтесь – теперь, даже если вы придете, я не допущу вас к причастию, но давайте поговорим о вашей вере или неверии». Помню, мы беседовали с ней каждую пятницу в течение всего Великого поста, но так ни к чему и не пришли. Я не мог сказать ничего, что бы тронуло ее сердце. И однажды – это было в Страстную пятницу – я сказал ей: «Мне нечего сказать, пойдемте в часовню, я помолюсь, а вы просто постоите». Помню, я стоял и молился, точнее, спрашивал Бога: «Что мне делать?» И мне пришла в голову мысль. Я обернулся к этой девушке и спросил: «Вам действительно важно обрести Бога или это просто прихоть?» Она ответила: «Если я не смогу обрести Бога, то в жизни нет никакого смысла, жить незачем, и я не знаю, что тогда делать». Я вновь обратился к Богу со словами: «Вот что она говорит. Что делать?» Мне пришла в голову еще одна мысль, и я не стал в ней копаться, а просто принял ее и задал следующий вопрос: «Были бы вы готовы сделать то, что я вам скажу? Если да – обещаю, что не пройдет и года, как вы встретите Бога». Она отозвалась: «Да, но что?» Я ответил: «Не знаю». И так я продолжал выдвигать требования Богу, потому что это было Его чадо, Он отдал Свою жизнь за эту девушку. В итоге я повернулся к ней и сказал: «Завтра утром, в Великую Субботу, приходите причащаться, но перед причастием остановитесь у потира и скажите Богу: „Господи, Твоя Церковь оказалась бесполезной, Твои священники предали Тебя и меня, мои родные предали Тебя и меня, и теперь я требую у Тебя ответа, и если Ты не дашь мне его, то пусть это будет на Твоей совести"». Она возразила: «Нет, так я не могу. Если Бог существует, то это будет богохульство». Я ее заверил: «Это будет под мою ответственность». И она пришла. Она выполнила все условия и приняла причастие, а позже прислала мне записку со словами: «Не знаю, существует ли Бог, но совершенно уверена: то причастие, которое я получила, – это не хлеб и не вино, а нечто другое». Так началось ее обращение в веру. Но поворотным моментом стали ее слова, что, если она не обретет Бога, жизнь потеряет всякий смысл и что она готова для этого сделать все, что в ее силах.

Вторая беседа

Я завершил свою первую беседу рассказом о том, какой смысл начинать день с молитвы. Но наступает момент, когда день подходит к концу. Как быть с вечерней молитвой? Опять-таки, можно видеть в ней сугубо прикладное значение и зачитывать Богу тексты из молитвослова или отрывки из трудов святых. Но неужели мы больше ни на что не способны?

Я думаю, первое, что можно сделать, – и это не потребует слишком много времени, потому что на то, чтобы сделать что-либо хорошо, требуется не больше времени, чем чтобы сделать это плохо, – итак, первым делом следует предстать в тишине в присутствии Бога, успокоиться, осознать, что день закончился, что Господь рядом и что впереди ночь – сон и отдых от дневных забот. Мне думается, что лучше всего просто побыть в полной тишине и сказать: «Господь здесь, и я тоже», как говорил тот старый крестьянин. А потом, если не получается сосредоточиться, обрести открытость и тишину в Божественном присутствии, можно вспомнить перед Ним прошедший день, поблагодарить Его за жизнь, за все, что встретилось на нашем пути в течение этого дня, – я имею в виду не только приятные встречи и радостные события, а все, что позволило нам в течение этого дня поступить как посланники Христа, как народ Христов.

Но, разумеется, будет и обратное. Придется сказать: «Господи, я не отозвался на Твое присутствие, или на Твой призыв, или на крик о помощи, который слышал, или на нужду, которую видел; или еще хуже: я ответил на него плохо, отмахнулся от него, проявил холодность или – что хуже всего – ханжество. И стыжусь ли я этого?» Так можно исповедовать Богу все главные прегрешения этого дня и выразить свою благодарность за все хорошее. И в этот момент можно столкнуться с искушением. Если что-то было не так, то в каком-то смысле это проще: можно рассказать Богу, как мы печалимся о своем недостойном поведении с Ним и с окружающими. Но если все было хорошо, так легко возгордиться и возомнить: «Какой я молодец!» Что ж, это поправимо.

Некоторое время назад ко мне подошла девушка, присела на скамью с самым несчастным видом и сказала: «Батюшка, я грешница». Я ответил: «Ну да, я знаю, и что дальше?» – «Каждый раз, глядя в зеркало, я любуюсь своей красотой и вижу в этом тщеславие». Я посоветовал: «Ну так попытайтесь исцелить тщеславие благодарностью». – «Как это?» – «Посмотрите на себя в зеркало, рассмотрите каждую черточку на своем лице и всякий раз, когда будете видеть что-нибудь красивое, говорите: „Боже, благодарю Тебя за то, что Ты сотворил эту черту, наделил меня этой чертой". А когда поблагодарите Его за каждую красивую черточку, скажите: „Господи, прости меня за то, что на этом красивом лице у меня такое несчастное и уродливое выражение"».

Мне думается, мы можем это сделать – и духовенство, и миряне – безо всякого специального зеркала, просто подумав: «Да, это я сделал хорошо, Бог дал мне осознание, понимание, добрую волю, горячее сердце, случай и возможность. Бог дал мне все это. Как я Ему благодарен! Это не значит, будто я ничего не сделал, – я сделал, – но все необходимое для правильного поступка мне дал Бог.

Как я благодарен за то, что Он позволил мне стать Своим соработником, сделать это для Него, стать Его руками, Его ушами, Его присутствием». Приступы тщеславия можно одолеть, постепенно вытесняя их благодарностью, поскольку смирение для большинства из нас – это слишком трудно, но благодарность доступна нам в любой момент.

Сделав это, человек может перейти к вечернему молитвенному правилу. Большинство, а православные почти всегда станут читать его так, как оно сформулировано в молитвослове. Здесь необходимо научиться честности, преодолеть в себе набожность и заменить ее прямотой. Все молитвы, которые мы читаем, будь то псалмы или молитвы святых, были написаны не в кабинетных условиях, не как упражнение в словесности. В какой-то момент под давлением обстоятельств – внутренних или внешних – они вырвались из чьего-то сердца, как поток крови. Это был либо вопль ликования, либо вопль раскаяния, либо вопль горести. В тот момент они были подлинными. Теперь эти молитвы записаны на бумаге, но что мы можем сделать с ними? Можем ли мы всерьез вообразить, будто способны совершенно искренне день за днем читать молитвы, отражающие жизнь святых? В нашем молитвослове есть молитвы святого Иоанна Златоуста, святого Василия Великого и многих других святых. Могу ли я вообразить, будто способен полностью отождествить себя с кем-либо из них, с какой-либо из их молитв? Повторяю, полностью! Нет. И нет никакого смысла в том, чтобы читать Богу эти молитвы так, будто они исходят от меня, если они имеют со мной мало общего, а то и вовсе ничего. Это заблуждение – полагать, будто Богу просто нравятся псалмы и будто Ему приятно слышать, как я читаю их один за другим. Они Ему очень нравились, когда в них изливал душу царь Давид, но не когда мы безразлично их вычитываем.

Так как же быть с псалмами и молитвами? Можно привнести в них нечто свое, и если мы верим в помощь и заступничество святых и находим молитву, подписанную именем одного из них, мы можем сказать: «Святой Иоанн Богослов или святой Василий, я буду читать твою молитву, помолись вместе со мной, подними эту молитву с земли и, если это возможно, помоги мне понять, что ты имел в виду». А затем внимательно прочитать эту молитву или псалом. Если делать это честно, то иногда мы можем сказать: «Да, я могу с этим согласиться,

в этом есть правда обо мне или о моем отношении к Богу, к жизни, к людям». Но когда мы встречаем слова, которые кажутся нам совершенно чужими, мы должны честно остановиться и сказать: «Господи, это я даже еще не начал осознавать. Я не понимаю, как этот святой мог такое сказать. Я ничего не знаю о его опыте общения с Тобой, или о его жизни, или отношении к людям, я могу прочитать это как программу, я могу прочитать эти слова, чтобы они отложились у меня в сердце и в уме, но больше ничего поделать не могу. Может быть, однажды я смогу произнести их честно от своего собственного имени, а не только от имени этого святого, но сейчас это все, что я могу сделать». И если бы мы поступали так, какими бы мы стали честными и как мало мы могли бы сказать от своего собственного имени.

Простите, возможно, я говорю как пессимист, потому что сужу по себе.

Итак, необходимо следить за двумя вещами. И первая из них – понимать, что именно мы скажем Богу. Очень часто человек встречается с молитвами только в тот момент, когда молится. Нас поражает та или иная фраза, но поскольку, например, во время службы мы молимся вместе со всеми, у нас нет возможности остановиться. И священник не может обратиться к своей пастве и сказать: «Извините, я тут хочу немного поразмышлять над этими словами, они меня поразили». Мы идем дальше и дальше, но потом, спокойно сидя в своей комнате, надо вернуться к этим словам и сказать: «Эти слова меня поразили, когда я их читал или слышал, но почему? Что они мне открыли? Если они меня поразили, значит, на эти слова во мне откликается весь опыт моего ума, моего сердца и моей жизни. Что же они мне сообщают?» И если мы будем так размышлять над молитвами, которые читаем каждый день, постепенно они станут для нас родными, и опыт людей, более великих, чем мы, станет нам близок, и вокруг слов молитвы или фраз из той или иной молитвы начнет собираться наш собственный жизненный опыт, так что, произнося эти слова, мы будем ощущать их умом и сердцем.

Могу привести вам один пример, который очень меня тронул и трогает до сих пор. Мне было около девятнадцати лет, я служил в нашем приходском храме вместе со старым дьяконом, который читал вместе со мной, по очереди. Но он читал на такой необычайной скорости, что я просто не успевал следить глазами по строкам. После богослужения я сказал ему: «Отец Евфимий, вы у меня украли всю эту службу, и ради чего? Уверен, что вы никак не могли молиться в это время». Это было очень надменное заявление, но мне тогда было всего девятнадцать. И этот человек, которому было уже за восемьдесят, заплакал и сказал мне: «Простите меня! Знаете, я родился в очень бедной русской деревушке, и у моих родителей не хватало средств даже на то, чтобы меня прокормить. Когда мне исполнилось семь лет, меня отдали в монастырь, чтобы меня там кормили и учили. Я провел в этом монастыре всю свою жизнь. Все слова, все песнопения, которые я слышал каждый день, так сильно переплелись со мной, что, когда я открываю книгу и вижу первые слова молитвы, вся моя душа начинает петь – как будто рука коснулась струн арфы». Видите, для этого человека каждое слово превратилось в струну, и ему достаточно просто увидеть слово, чтобы его душа заплакала или запела в молитве. Вот что нам следует научиться делать с молитвами, которые мы произносим, – так связать, так переплести их с собой, чтобы каждый звук, каждое слово вызывали в нас поклонение. Это поклонение, славословие может случиться раз в жизни, но оно оставит в сердце неизгладимый след.

Второе, что очень важно в этом отношении, – превратить свою молитву в жизнь, а свою жизнь – в молитву, то есть если я прошу Бога: «Господи, подай мне то-то и то-то», это значит, что я предпринимаю все, что могу, чтобы этого достичь. Я не буду просто сидеть и ждать, пока Бог совершит во мне и для меня то, что я сам могу сделать для себя, или то, что я должен сделать для Него.

Есть такой рассказ – кажется, о святом Филиппе Нери[46]. Он был человеком горячим и умудрился рассориться с большинством монастырской братии. Как-то раз ему все это надоело, он пошел в часовню, преклонил колени перед статуей Христа и стал просить: «Господи, пошли мне терпения!» Помолившись, он вышел во двор и встретил там одного брата, который всегда был добр к нему, а тут вдруг походя бросил ему в лицо язвительное замечание. Филипп Нери вспыхнул и огрызнулся. Пройдя еще немного, он снова попал в такую же ситуацию: встретил другого брата, рассказал ему, что случилось, а тот ответил: «Так тебе и надо!» Будущий святой Филипп в отчаянии побежал обратно в часовню, упал на колени перед статуей Христа и возопил: «Господи, разве я не просил Тебя послать мне терпения?» И в ответ из статуи раздался голос Христа: «И вот, я умножаю для тебя возможности ему научиться».

Надо помнить об этом, о том, что мы не можем просто сказать Богу: «Сделай это за меня». Можно сказать: «Господи, я понял, что у меня есть такая-то нужда, я сделаю все, что могу, но прошу Тебя о помощи, ибо без Тебя – нет, я не могу ничего сделать». Правда и то, что сила Божия совершается в немощи, но мы должны принести эту немощь Богу и должны позволить Ему действовать, а также сделать все, на что способны сами.

Иногда мы можем сами себя перехитрить ради собственного блага. Помню, учась на врача, каждый день по дороге из больницы домой я поворачивал за угол, откуда были видны окна нашей квартирки в мансарде. Весной и летом я каждое утро говорил своей бабушке: «Пожалуйста, не закрывай окно в моей комнате, такая погода хорошая!» И каждый раз, поворачивая за угол, я видел, что окно закрыто, вскипал от гнева, шел домой и говорил ей: «Бабуль, ну я же тебя просил!» А у нее всегда находилась уважительная причина, по которой она закрыла окно. И вот однажды мне это надоело, и я решил: «Посмотрю-ка я на это по-другому!» Перед поворотом за угол я сказал сам себе: «Спорим, опять закрыто!» Повернул за угол – закрыто. «Вот, угадал!» – обрадовался я. Я уже не сердился, а был доволен собой. Так что, видите, можно найти множество способов применить молитву к жизненной ситуации и наоборот.

Но очень важно, чтобы слова молитвы так сплелись со всеми фибрами души, чтобы именно они имели власть над нами, ведь нами владеет многое: обиды, воспоминания и тому подобное. Почему же тогда Евангелие или слова молитвы имеют над нами меньше власти, чем обида на человека, который на самом деле задел нас лишь поверхностно? Мы помним такое годами – обиды болят, как раны, и отравляют нас, как яд.

Приведу вам пример того, что я понимаю под властью молитвы над душой, когда эта молитва и душа переплетены. Один из наших певчих, старик с очень красивым голосом, заболел раком. Его забрали в больницу, где он стал постепенно угасать. Я каждый день приходил его навестить, и в скором времени старшая медсестра стала встречать меня словами: «Вам не стоило приходить, вы понапрасну теряете время, он все равно без сознания». Я заходил в палату, где он лежал, и начинал петь краткий молебен. Постепенно стало заметно, что в нем пробуждается сознание, и какое-то время до окончания молебна он пел вместе со мной – тихонько, как мог, но он был в сознании и мы могли поговорить. Потом наступил день, когда я, придя в больницу, увидел его в полностью бессознательном состоянии, в коме – по одну сторону сидела жена, по другую дочь. Его жена сказала мне: «Какое горе: мы были в Японии, прилетели только сегодня и даже не можем попрощаться с ним перед смертью». Я сказал его дочери: «Перейди на другую сторону и сядь рядом с матерью». Затем я встал на колени рядом с умирающим и стал тихонько напевать ему пасхальные песнопения и песнопения Страстной седмицы. Было видно, как к нему постепенно возвращается сознание; наконец он открыл глаза, и я сказал: «Вы умираете, слева от вас ваши жена и дочь, попрощайтесь с ними». Они простились, а затем я произнес: «Теперь идите с миром». Он вновь впал в кому и умер. И в этом не было никакого чуда, я не хочу сказать, будто сотворил что-то чудесное. Дело в том, что эти песнопения с самого раннего детства были настолько тесно связаны у него с Жизнью с большой буквы, что они смогли вернуть его к жизни, чтобы попрощаться. Так что этому необходимо научиться, но также необходимо научить остальных.

Мне думается, очень важно, чтобы женщина молилась в период беременности, чтобы матери младенцев пели или читали над колыбелью молитвы: вы даже не представляете, как ребенок может впитывать священные слова или даже просто слова.

При этом нельзя сказать, что решающую роль здесь играет сознание. Помню, во время войны к нам в госпиталь попал раненый солдат-эльзасец, который так и не выучил французский, хоть и родился в период между войнами, когда Эльзас уже снова отошел Франции. Он говорил только по-немецки и по-эльзасски. Среди нас был очень молодой протестантский пастор, который беседовал с ним, пока тот был в сознании. И вот однажды этот пастор вышел из палаты, обливаясь слезами, и сказал мне: «Какая беда! Он без сознания, я больше ничего не могу для него сделать!» Я ответил: «Не говори глупостей! Вернись к нему в палату, сядь рядом и медленно и внятно читай ему Евангелие, начиная с воскрешения Лазаря». И вот этот молодой священник три дня сидел и читал Евангелие: не скажу, что день и ночь напролет, но регулярно, давая умирающему иногда отдохнуть. Перед смертью тот пришел в себя и сказал мне: «Спасибо, что сказали священнику это сделать. Я слышал каждое слово. Я не мог ответить, но они вдохнули в меня новую жизнь».

Это может делать каждый из нас – для себя и для окружающих – не только в таких экстремальных ситуациях, как кома или приближение смерти, но и для людей, которые находятся в духовной коме, в духовном сне и которые, сами того не замечая, получат эту весть и однажды помолятся и поклонятся Богу, пусть даже на одно мгновение, одним словом. Помнится, один из наших святых, старец Силуан, говорил, что, если бы мы могли хоть раз в жизни всем своим естеством воскликнуть: «Господи, помилуй!», мы были бы спасены.

И еще мне приходит на ум одна мусульманская притча о бедуине, который много часов скакал, чтобы успеть в мечеть, но все равно опоздал. Войдя в мечеть, он увидел, что она пуста – в ней оставался только мулла. Бедуин вздохнул, и мулла сказал ему: «Если бы я хоть раз в жизни мог вздохнуть так, как ты сейчас, это была бы лучшая из моих молитв». Как видите, есть вещи, которые бесконечно проще, человечнее и прямее, чем то, что у нас получается, когда мы пытаемся сделать их церковными, набожными, оформленными. Человеческая душа открыта, жива, и ее можно привести от естественной жизни существа, созданного по образу Божьему, в общение, подлинное общение с Живым Богом.

Ответы на вопросы

– У нас в православии есть все те же виды грехов и глупостей, которые можно встретить повсюду, и мне кажется, помимо всего прочего, важно отрезвить людей, пробудить их к жизни во Христе – не глядя на тот ярлык, который они носят. Быть во Христе – это быть совершенно, подлинно человечным – в том смысле, в каком был человечным Христос, а не в смысле человеческой греховности и удаленности от Бога. Мне кажется, примета нашего времени в том, что люди в целом либо устали от формализма и хотят живых, непосредственных, естественных отношений с Богом, либо, если их воспитывали в набожности, в церковности, пытаются попугайничать за теми, в ком видят пример для себя. И когда нам говорят, что наше призвание – подражать Христу, это не значит, что мы должны попугайничать за Ним. Это нечто совершенно иное. Христос дает нам пример того, что есть человек, и этому надо у Него научиться. И каждому из нас необходимо применять это в разных конкретных ситуациях, принимая во внимание свою сущность, свое место в жизни, свои дары, свои возможности и ограничения, но никогда не пытаясь попугайничать.

– Знаете, мне кажется, внесение изменений всегда сопряжено с проблемами. На мой взгляд, должен быть долгий переходный период, когда одновременно допускаются различные формы и способы поклонения, разные последования богослужений. Человеку, с детства говорившему на одном языке, может быть трудно сразу перейти на другой, и верующему, привыкшему молиться на одном языке, не всегда легко переключиться на другой язык богослужения. Я, как вы знаете, русский. Я могу совершать богослужения на нескольких языках, но когда я молюсь по-русски, это получается совсем иначе, молитва исходит из самой глубины моей души, а ведь я принадлежу к более молодому поколению, чем эмигранты Первой мировой войны и русской революции. А теперь представьте себе, что почувствуют люди, которым уже за семьдесят или за восемьдесят, если сказать им: «Все, с русским покончено, переходим на английский, французский, немецкий».

Не то чтобы они не понимали языка – наши старики в большинстве своем говорят по-английски гораздо лучше меня, потому что некоторые из них прожили здесь всю жизнь. Я выучил английский в возрасте тридцати пяти лет, поэтому я делаю скидку на то, что он для меня относительно новый, в том смысле, что у меня нет в нем корней, которые появляются через школу, детство, друзей и так далее. Но представьте себе, какое это резкое изменение – переход на другой язык! Можно очень бегло разговаривать на каком-нибудь языке, но, чтобы начать на нем молиться, потребуется долгий период размышлений и освоения. Скажем, у нас в лондонском приходе широко используется английский язык, мы читаем Библию короля Якова[47] и псалмы в переводе Ковердейла[48]. Мы не пользуемся современными переводами, потому что прихожане плохо на них реагировали и не хотели их слушать и читать. Может быть, через несколько лет – пять, или двадцать, или тридцать – ситуация изменится, но у людей должна быть возможность поклоняться Богу так, как для них естественно, потому что даже у тех, кто воображает, будто не придает особого значения словам, эти слова живут внутри, и, услышав что-нибудь неожиданное, люди теряют состояние собранности и молитвенный настрой и возвращаются на поверхностный уровень, с которого им потом приходится снова с трудом опускаться на глубину.

На мой взгляд, это серьезная проблема, и не менее, если не более серьезная проблема связана с музыкой: помимо появления новых мелодий для песнопений, целому поколению верующих сейчас кажется совершенно неприемлемым молиться под гитару и тому подобные инструменты. Может быть, они к этому придут, а может быть, и нет. Но надо дать им время, и, возможно, время рассудит сторонников за и против, и, может быть, оно покажет, что одна из сторон была неправа. Или что неправы были обе.

– Думаю, тишине мы должны учиться сами и учить других. Тишина перестала быть естественным состоянием. Люди, которые жили в деревне, без радио и телевизора, знали, что такое тишина. По вечерам они собирались за столом всей семьей: читали, беседовали, но иногда они могли помолчать в тишине. А когда выходили на улицу, вновь погружались в тишину, которая есть в природе. А теперь тишине надо учиться. Помню, одна учительница старалась показать малышам, что такое тишина, и, когда они были чем-нибудь заняты или играли, она периодически говорила: «Стоп, слушаем!» И все дети сидели и слушали, и слышали тишину, и так учились понимать, что это такое: шум уже не бьет в уши, наступает момент, когда на тебя нисходят покой и мир, и в этот момент можно ощутить то, что описал французский писатель Жорж Бернанос[49]: «Он почувствовал, что тишина есть Присутствие».

Что касается общих богослужений, думаю, можно привносить в них тишину разными способами. Я участвовал, точнее, присутствовал при совершении литургии нового формата в римско-католическом храме в Лувене. Если взять сам текст последования литургии, он настолько короткий, что кажется, будто служба закончится, не успев начаться. Но этот текст написан не для того, чтобы его просто читали с начала до конца без остановки. Помню иезуитского священника, который служил довольно часто, и я при этом присутствовал, – он несколько раз за богослужение устраивал молчаливые паузы. Он выходил и говорил: «Мы находимся в присутствии Божьем, давайте помолчим». А затем садился. Потом он начинал литургию и в важные моменты давал прихожанам возможность помолчать, осознать то, что совершилось, и подготовиться к продолжению. Это была идеальная ситуация.

Я не знаю ни одного англиканского прихода, где бы был внедрен такой радикальный метод, хотя там это возможно. А в православных богослужениях это очень трудно. У нас не предусмотрена тишина во время службы. Если хочется всем вместе помолчать, приходится прибегать к различным уловкам. Так что я довольно часто устраиваю тишину после освящения Святых Даров – просто молчу и не перехожу к следующему этапу, так что многие говорят: «Господи, какой же он медлительный, вообще не поспевает за ходом богослужения». Что ж, пусть, но зато у них есть возможность побыть в тишине. И в прошлом я совершал нелитургические богослужения, молебны, которые целиком состояли из кратких молитв, вступительных слов и долгих пауз – и эти паузы, возможно, помогали людям понять, какой бывает тишина. Я думаю, учиться и учить тишине очень важно, об этом я упоминал и раньше, говоря о вечернем молитвенном правиле: для начала следует успокоиться, помолчать в присутствии Бога, пока не наступит такой покой и тишина, что Присутствие станет ощутимо.

Добавлю еще слово к тому, что я сказал о тишине. Есть одна вещь, которой, как мне кажется, следует избегать, – это пение текста богослужения прихожанами или хором под аккомпанемент органа, такой громкий, что он гремит, гремит, гремит и бьет по ушам. Вы знаете этот оглушительный звук органа, который играет перед или во время службы просто для того, чтобы в храме не было тишины. Помню богослужение в окрестностях Дидкота, там был я да три старушки – и грохочущий орган. И за органом этих бедных старушек совсем не было слышно. Помню, я тогда спросил викария: «Вы что, пытаетесь обмануть Бога? Думаете, Он там наверху слышит весь этот шум и полагает: „О, наверное, там огромный приход“».

Помню, когда я занимался молодежной работой и служил в армии, один офицер научил меня: «Если хочешь, чтобы твои команды производили на людей впечатление, говори как можно тише, чтобы приходилось прислушиваться, потому что если говорить громко, люди отшатываются, а если говорить ровно так, чтобы можно было услышать каждое слово, и не громче, тогда твои слова до них дойдут». Думаю, в этом отношении службы нуждаются в улучшении везде – и в Православной Церкви, и в Римско-Католической, и в Англиканской, и в Свободной – надо, чтобы было поменьше шума.

Часть IV

Время жизни

«Я всегда чувствовал, что победа есть»[50]

– Вы говорили, что лучшим временем вашей жизни был период с 1933 по 1945 год. Что сделало именно эти двенадцать лет такими важными?

– В начале этого времени я был еще школьником, с наивным и слегка растерянным отношением к жизни, совершенно не готовым смело и дерзновенно в эту жизнь войти и в ней действовать. К концу этого периода, думаю, я стал гораздо более зрелым человеком, как интеллектуально, так и эмоционально, и, несомненно, способным к деятельной жизни.

– И символом этого нового состояния взрослости стало ваше рукоположение в священство в 1948 году?

– Я думаю, да.

– Давайте вернемся к тому незрелому школьнику в 1933 год. Что тогда случилось, что дало толчок к перемене?

– Мое поступление в университет. Я стал студентом естественнонаучного факультета Парижского университета, и жизнь наполнилась новым содержанием и смыслом. Жизнь развернулась передо мной всем своим величием и глубиной, она учила меня уже тем, что я смотрел на некоторых людей, которыми восхищался, и понимал, что такое интеллектуальная и духовная цельность, что такое смелость и дерзновение в исследовании, насколько важен разум. В то же время я стал осознавать границы этого разума: факт, что особенности интеллекта проецируются на познание, одновременно и ум человеческий, и его взгляды, и сам человек поднимаются на новую высоту в процессе познания и обучения. Я обнаружил, что фактор сомнения – это один из положительных моментов. Обычно верующий человек боится сомнений. Но что сразу поразило меня: ученый сомнений не боится. Сомнение для него – инструмент, путь к открытиям, потому что в основе его мировоззрения лежит уверенность в том, что реальность не может быть повреждена недостатком его знаний или понимания, реальность – вот она, объективная. В самой реальности мы уверены. Сомнение никогда не влияет на объективную реальность, оно касается неточных формулировок, гипотез, моделей, которые мы создаем, и поэтому в тот момент, как совершается открытие, ты с такой радостью ищешь слабые места в собственной логике, новые факты, которые бы взорвали всю систему построений. Иначе она кажется невероятно складной – и поэтому мертвой уже в самый момент своего рождения. И потрясающее чувство вдохновения от этих поисков приносило мне радость и уверенность, и его можно было внести в мою религиозную жизнь.

– Когда вы начали заниматься наукой, этот процесс увлекал вас, потому что вы видели, как этот опыт можно применить в религиозной области?

– Он увлекал меня, потому что с самого начала я осознал нечто, во что верю и по сей день: что наука также является познанием творения Божия, и в этом смысле она – часть богословия, и, следовательно, не может быть несоответствия между тем, чтобы познавать Бога одним путем, а Его творение – другим. Противоречие может возникнуть внутри нас, если у нас узкие представления о Боге и ограниченные представления о науке. Но если мы действительно верим в Бога, то два пути должны дополнять друг друга.

– В чем различие между Богом и реальностью?

– На мой взгляд, реальность, если вы хотите определить ее как философское понятие, – нечто незыблемое, настолько реальное, что его невозможно умалить. В этом смысле реален только Бог. Но существует также физическая, видимая и невидимая реальность, которая окружает нас, она – присутствие мира, который тоже существует, но существует менее прочно и определенно, чем Сам Бог. Эта реальность может обрести такую же конечную полноту, как Бог, в общении с Ним, в укоренении в Нем, но сама по себе эта реальность преходяща, пока она – лишь неопределенное состояние между бытием и небытием.

– И именно такое же понимание научного метода исследования часто приводило других людей к умозаключению, что Бога нет. В какой момент научной работы появляется эта разница между вашими выводами и выводами других людей?

– Непросто судить о другом человеке, но мне кажется, что научное исследование не позволяет нам как делать положительные выводы о существовании Бога, так и отрицать, что Он существует. Я верю в Бога вовсе не потому, что наука помогла мне осознать это. Я верю потому, что, выражаясь очень плоско, у меня есть уверенность в том, что я встретил Бога Живого, Реального. Я не пытаюсь использовать Его в научном исследовании, чтобы объяснять те или иные явления, и я не использую науку, чтобы постараться доказать Его существование. Он существует в моем опыте, но и материальный, тварный мир существует тоже в моем опыте, если можно так выразиться.

Если возникнет несоответствие между моим богословским знанием и моими научными представлениями, я не стану использовать одно, чтобы доказать или опровергнуть другое, а просто скажу: вот два опыта, которые пока не согласуются друг с другом, может случиться, что они никогда не согласуются в моей умственной картине мира, но в конечном итоге нет причин полагать, что два подлинных опыта не совпадут однажды в истории человечества или в конце времен, когда мы будем знать Бога так, как Он знает нас.

– Какой был следующий шаг в вашем обучении? Вы сказали, что сначала занимались наукой в общем, но в какой-то момент определились с конкретным направлением?

– Сначала я хотел заниматься чистой наукой. Но потом осознал, что по причинам практического свойства, а если сказать проще, чтобы выжить, только этим заниматься невозможно, и я подумал, что стану врачом, и эта профессия позволит мне быть одновременно ученым и человеком, который может и умеет проявлять милосердие, заботу и ту меру любви к людям, какая у меня есть.

– Помогала ли вам работа врача более-менее совместить ваше восприятие Бога с восприятием этого инертного естественного мира?

– Я бы не сказал что «более-менее». Наука давала чувство гармонии и красоты, я занимался ею с восторгом. Когда я соприкоснулся с миром человека, миром страдания, мне просто открылось новое измерение – трагическое. Физика сама по себе трагического измерения не имеет, такое измерение открывается в больнице. Именно в ней я лицом к лицу столкнулся с тем, какое место занимает Бог в мире страдания, в мире трагедии, а не только в мире гармонии.

– Но вас не тревожило, когда вы столкнулись с некоторыми переживаниями по этой линии, что Бог, в Которого вы верите, предположительно – Бог любви?

– Нет. Богу, Которого я знал, я доверял до такой степени, что я мог сказать: «Это озадачивает меня, и все же у этой трагедии есть какой-то смысл и значение». А потом, когда я открыл Бога Воплотившегося глубже, я осознал, что Он разделяет с человеком его трагедию и сострадает ему неизмеримо больше нашего.

– Вы имеете в виду, что Бог отдал Своего Сына на страдание?

– Да. Но не только страдания Христа, но и солидарность Бога всей истории человечества, Его верность человеку, то, как Он сопутствует человеку во всех его путях, готов быть с человеком, как бы низко тот ни пал.

– А как именно Он сопровождает человека в его страдании?

– Я думаю, самые поразительные слова об этом (в тот период жизни, о котором мы говорим, я еще не продумал их до конца) – это возглас Господа на Кресте: «Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил?» (Мк. 15:34). Будучи Богом воплощенным, умереть телесно – не проблема, если Тебя не покидает сознание, что умрет Твое тело, но в Своем Божестве Ты в полной безопасности. Но этот момент, когда внезапно Сын Божий, ставший Сыном человеческим, теряет сознание Своего Божества, сознание Своей неразрывной связи с Богом и до конца разделяет основную трагедию человечества – убийственную потерю им Бога, – этот момент поразил меня бесконечно. Я был потрясен таким видением Самого Бога, Который не только становится другом блуднице и мытарю, но и разделяет с нами Богооставленность, становится другом безбожнику, становится до такой степени человеком, что никакое человеческое состояние Ему не чуждо, даже отвержение Бога.

– Когда вы работали врачом, как вам казалось: осознание такой солидарности Бога помогало тем, кто испытывал сильные мучения? Нет ли опасности, что эти размышления могут стать просто удобной философской позицией, оторванной от реальности жизни?

– Я думаю, что если кто-то страдает, а вы приходите к нему с подобными речами, вы можете, конечно, очень задеть его. Но если вы приходите к человеку, глубоко переживая это, и готовы сидеть с ним, оставаться с ним в его страданиях, делить с ним, насколько вы способны, его боль и в то же время делиться всей своей убежденностью, своим доверием Богу, верой в несокрушимость жизни, в победу жизни, тогда вы можете что-то изменить. Я не раз убеждался на опыте, когда бывал в больнице еще студентом, что, навещая больного, не нужно стараться стать таким же несчастным, как он, но можно прийти со всем ощущением жизни и надежды, что у вас есть, и готовностью дружески поделиться ими с этим человеком.

– А насколько тяжело вы переживали опыт встречи со смертью?

– Мой первый опыт переживания смерти сыграл решающую роль в моем отношении к ней и избавил от чувства отчаяния. Это была смерть моего отца. В 1937 году он был совершенно здоров, а я болел тогда перед Пасхой, и так сильно болел, что мне казалось – я умираю. Я чувствовал близость смерти. А затем я понял, что мне становится все лучше и лучше – и ощутил недоумение, был даже почти оскорблен, потому что, во-первых, я уже внутренне приготовился умереть красиво и все не умирал, а во-вторых, меня удручало, что мое предчувствие меня обмануло. Настал день Пасхи, я провел его со своим отцом и другими людьми. С отцом у меня получился разговор, какой бывает иногда, когда люди встречаются на глубинном уровне, и этот разговор был таким глубоким, что, когда я уходил, чтобы кого-то навестить, я попрощался со всеми, кроме отца, потому что мне было совершенно ясно – мы не расстаемся. И он внезапно умер той ночью. И я помню, что, когда я вошел в его комнату, там был абсолютный покой. Это была маленькая, очень бедно обставленная комната, он лежал на кровати, в комнате не было почти ничего, кроме стула, стола и нескольких книг. Меня оставили одного. И этот глубокий покой, эта тишина были наполнены Жизнью с большой буквы. И я помню, что услышал собственные слова: «Как можно говорить, что смерть существует! Существует только Жизнь». И то впечатление окрасило мое отношение к смерти на все последующие годы.

– Но вы переживаете, что личная жизнь вашего отца прекратилась, не продолжается?

– Нет, не переживаю, так как не верю, что она прекратилась. Я верю в продолжение жизни каждого человека в вечности. Я верю, что после смерти человека в этом мире его живая душа продолжает жить, пребывая с Богом, настоящая, реальная. И я верю, что наступит день, когда придет конец истории человечества и будет воскресение всех живших на Земле и торжество жизни над смертью. Я не верю ни в превращение в некую общую безличную жизнь, ни в полное исчезновение человека.

– И вы не просто используете язык образов, говоря о загробной жизни человека?

– Нет. Если очень упрощать, я верю, что вся материя этого мира призвана соединиться с Богом во славе, и что человек по призванию воплощенное существо, и что смерть – лишь временная трагедия, которая сменится жизнью существ, наделенных духом, но и материальным телом тоже.

– Вы говорили об этом с умирающими пациентами, когда были врачом?

– Да, говорил, когда они были открыты к такому разговору. Но чаще я старался просто оставаться и быть рядом. В годы войны, например, я взял за правило проводить с умирающими две-три последние их ночи. Я просто сидел рядом с человеком, чтобы, если он придет в себя, он знал, что кто-то тут есть, бодрствующий, живой, с кем он может поговорить о своей деревне, о семье, о своем поле, своих коровах, поговорить с тем, кто хоть не очень-то в этом разбирается, но абсолютно готов всему внимать.

– А когда вы видели столько смерти, укрепляло ли это вас духовно? Я имею в виду, что каждый раз, когда вы встречались со смертью, вы и правда чувствовали, что это победа, что трагедия временна, но будет что-то прекрасное, а не только ужас смерти?

– Я всегда чувствую, что победа есть, и меня поражает вера человека, который после борьбы входит в покой.

– А как в это время менялись ваши отношения с Богом? Становилось ли глубже ощущение, что вы понимаете Его промысел и намерения?

– Я думаю, что-то менялось. Чем больше я открывал мир людей, тем больше я постигал глубину Бога, потому что, говоря словами одного немецкого философа, «Я, как Бог, велик, Бог так же мал, как я»[51]. И я чувствовал, насколько это верно и что величие человека в уровень величию Божию. Это поразило меня в Евангелии. Люди на протяжении истории поносят других людей, стараются унизить их, сломить. А Бог защищает, отстаивает человеческое достоинство, даже когда говорит о суде. Если задуматься над этим, то мы поймем: дело не в том, что Он будет судить нас Своим судом праведным, а что мера человека, его масштаб может быть измерен только мерой Божественного суда, человек достоин такого масштаба, не меньше. И это величие человека открывалось мне и в самых неприметных вещах, самых обычных человеческих чувствах, в тепле, в нежности, в страхе, потому что страх и душевная боль, тоска – эти переживания были и в Гефсиманском саду, в Евангелии, это то, что чувствовал Сын Божий, ставший Сыном человеческим.

– И неприглядное поведение тоже?

– Неприглядное поведение, жестокость. Я видел много подобного.

– Все это тоже от Бога?

– Нет, не думаю, что это от Бога, это наше, но я считаю, что даже это не может разочаровать Бога. Достоевский, которым в те дни я страстно зачитывался, поражал меня своим мировоззрением. Например, в «Братьях Карамазовых» старец Зосима кому-то, кто критикует людей и говорит, что они дурны, отвечает, что люди хорошие, но поступают плохо. Это звучит нелепо, но я никогда не встречал человека, в котором не было бы чего-то прекрасного, глубокого, что он глубоко зарыл или тщательно охраняет, потому что это что-то очень хрупкое. И я думаю, что многие люди жестоки, и безжалостны, и грубы потому, что боятся боли, которую пришлось бы терпеть, если бы они решились на сострадание, ответственность, были бы готовы на отношения любви, дружбы, верности.

– И в любом человеке имеет значение только хорошее, а не плохое?

– Да, я верю, что это именно так. И я думаю, если бы мы чаще обращались к хорошему в людях, мы бы чаще получали ответ. Вы знаете, меня пронзил рассказ в Евангелии о женщине, взятой в прелюбодеянии. Очевидность говорит против нее, но Христос обращается вопреки очевидности к той искре в ней, которая есть возможность новой жизни.

– Вы были во Франции во время войны и наверняка видели много омерзительного и жестокого. Что происходило в вашей жизни в 1939 году?

– Произошли две вещи: во-первых, я завершил медицинское образование и был призван во французскую армию в качестве врача. И во-вторых, я решился сделать то, к чему, как я верю, меня многие годы призывал Бог: дать монашеские обеты. Эти два события случились одновременно, потому что к монашеству я давно стремился, и хотя я не думал, что это случится именно в тот момент, но когда меня призвали в армию, я понял, что буду там между жизнью и смертью, и мои шансы и на то и на другое одинаковы, и я хотел оказаться в этой ситуации, зная, что совершил то, к чему стремился всем сердцем и считал для себя правильным.

Я попросил разрешения тайно принести обеты нестяжания, послушания и целомудрия, и о том, что я дал их, не знал никто, кроме священника, который их принимал, и с этим я пошел в армию, что довольно необычно для начала монашеского пути. Но такое начало оказалось очень интересным, потому что я понял, что благодаря соседству жизни и смерти и напряженности всей ситуации из-за абсурдности армейской жизни армия в каком-то смысле оказалась невероятно хорошей школой. Важнейшим открытием во время войны для меня было то, насколько на почти апокалиптическом фоне великих и устрашающих событий значительны, подлинны, реальны незаметные, маленькие дела. На войне я служил младшим хирургом, и я никогда не забуду одного немецкого военнопленного, раненного в руку. Мой начальник осмотрел его и, повернувшись ко мне, сказал: «Отрежь ему палец». Тот человек увидел его жест, все понял и сказал: «Я – часовой мастер». Это меня тронуло, я понял, что для часового мастера потерять указательный палец – это ужасная беда, это конец. И я попросил у начальника разрешение постараться спасти палец. Ему это казалось бессмысленным, потому что он был великим хирургом. Палец на фоне этой ужасной войны ничего не значил. Он сказал: «Можешь заниматься этим, но ты потеряешь пять недель». Я потерял пять недель, но тот человек вернулся в Германию с абсолютно здоровым пальцем.

– То есть эти пять недель не прошли зря?

– Нет. И возможно, это странно звучит, но это одно из моих лучших воспоминаний о том времени. Я чувствовал, что сделал что-то по-человечески очень важное в той бесчеловечной ситуации.

– Что с вами было, когда Франция была оккупирована в 1940 году?

– В 1940 году меня демобилизовали, и я нелегально вернулся в Париж, где делал вот что: какое-то время я работал в больнице, затем мне пришлось уволиться, так как мы участвовали в движении Сопротивления, и я как врач присоединился к этому движению на севере Франции, затем я преподавал в средней школе и затем был мобилизован для службы в гражданской обороне: мне дали две машины скорой помощи, чтобы я ездил по местам бомбардировок и делал срочные операции – все это полностью занимало мою жизнь.

– А ваш опыт участия в движении Сопротивления обогатил как-то ваше знание о Боге?

– Тогда было одно переживание, которое меня невероятно потрясло. Это случилось сразу после освобождения Парижа в 1945 году, когда началась настоящая охота на тех, кто сотрудничал с немцами. Я вышел из дома и оказался в толпе людей, которые издевались над таким человеком. У него были связаны руки за спиной, половина головы обрита, он был сильно избит, все лицо в синяках, и люди кричали на него. Это был один из тех, кто во время немецкой оккупации продал не одну жизнь за деньги, и теперь его водили по тем улицам, где когда-то он сам орудовал. В тот момент я ничего не сделал, просто стоял в оцепенении, а когда толпа прошла, я спустился в метро и вдруг понял, что именно так толпа когда-то смотрела на Христа. И эти два образа слились у меня совершенно в одно целое. Я, конечно, понимал, что этот человек натворил бед, а Христос ничего такого не делал, но в глазах этих людей разницы никакой не было, кроме того, что одни когда-то видели Одного Человека, а другие сейчас другого, но тех, кто видел когда-то Христа, невозможно было бы убедить, что они видели не злодея. Меня это поразило, потому что я вдруг осознал, насколько истинны были слова Христа, когда Он говорил: «Не судите, не судите, воздержитесь от осуждения, потому что то, что вы видите, может оказаться абсолютной неправдой на глубинном уровне». Я не имею в виду, что у того человека была иная глубина, я не могу об этом судить, невозможно измерить чужую глубину. Единственно возможное – поступать согласно тому, что видишь, но внутренне воздержаться от суда, отказаться от ненависти, отказаться от вынесения приговоров.

И разумеется, это умение невероятно важно в жизни врача, но не менее важно оно, на мой взгляд, в жизни политика и просто любого человека, потому что, если мы не готовы считать других людей такими порядочными, какими хотели бы, чтобы считали нас, мы не имеем никакого права требовать подобного отношения к себе.

– И все же для того, чтобы общество могло нормально существовать, ему приходится часто судить людей. Например, может быть у закоренелого преступника и есть где-то в глубине порядочность, но для безопасности общества с ним необходимо поступать как с закоренелым преступником. Как решить эту проблему?

– Я думаю, что нам время от времени приходится отвечать насилием на насилие, силой на жестокость и так далее, именно потому, что мы не способны справиться со всем этим никак иначе. Сейчас нам необходимо обеспечивать обществу возможность выживать, а людям – возможность жить, не подвергаясь постоянной смертельной опасности, насилию, жестокости, но что нам нужно остановить в себе – это ненависть.

– Было ли вам сложно не испытывать ненависти к немцам, когда вы участвовали в движении Сопротивления?

– У меня были приступы негодования, но к началу войны, как мне кажется, уже сформировался прочный эмоциональный блок в этом отношении. Я был готов сражаться, но, с другой стороны, я был совершенно уверен, что тот немецкий солдат или тот человек, который стоит напротив меня, не заслуживает никакой ненависти, так как мы оба попали в этот круговорот не по своей воле, выбор у него был не больше, чем у меня. Так случилось, что он по ту сторону баррикады, но это не давало мне никакого права испытывать ненависть лично к нему.

– Но ведь некоторые из них сами сделали свой выбор – я думаю в данном случае о гестаповцах и подобных людях, например нацистах-фанатиках. Вы когда-нибудь попадали к ним в руки?

– Как-то меня схватили в метро, но через десять минут мне удалось сбежать. Мы с мамой обсуждали такую возможность, когда я присоединился к движению Сопротивления, и мы пообещали друг другу следующее: один из нас ни за что не сломится, даже если другого будут мучить у него на глазах, и, с другой стороны, что бы ни случилось с одним, другой не будет пылать ненавистью к немцам и их пособникам за их злодеяния.

– Даже к мучителям?

– Да. Это то, что мы пообещали друг другу сделать. Я не знаю, насколько у нас получилось бы сдержать слово, если бы что-то на самом деле случилось, но мы тщательно обдумали эту ситуацию и были решительно настроены хотя бы попытаться этому следовать.

– Возможно, если бы вас поймали, у вас ничего бы не получилось, мы ведь знаем, что множество людей, которые попали к немцам с подобными намерениями, были сломлены. Умаляет ли это того, кто не выдержал?

– Я думаю, он становится менее человечным, чем тот, кто выдержал, в том смысле, что в ту секунду, когда вы поддаетесь ненависти, вы оказываетесь практически в том же лагере, что и ваш мучитель. Знаете, один английский писатель как-то сказал: «Человек всегда становится подобным тому, с чем борется», и мне кажется, это правда. Если мы принимаем в сердце ненависть, мы становимся на сторону делающего зло. И только если мы отказываемся ненавидеть, мы побеждаем.

– Почему вы решили принять священнический сан?

– В годы оккупации я вдруг почувствовал, что когда принял монашеские обеты, я отказался, или думал, что отказался, от всего, что считал незначительным для себя, ради сохранения внутренней жизни, «своего сада, заботливо окруженного оградой», где мог счастливо быть с Богом. И вдруг почувствовал, что если я сделал лишь это – то я не сделал ничего. Я наткнулся на отрывок из пророка Исаии, который, видимо, неверно прочитал и понял. Его смысл, как мне показалось, был такой: «Отдай свою душу голодным на съедение». Там не было конкретно этой фразы, это примерный смысл. И я почувствовал, что если эти слова истинны, то мне нужно выбрать такой жизненный путь, чтобы каждый желающий мог бы откусить частицу моей души, моей внутренней жизни, а значит, я должен превратить мой укромный сад в рыночную площадь. И потихоньку передо мной стал проступать именно этот путь, потому что мои пациенты стали приходить ко мне за советом, обсуждать свои личные проблемы. Постепенно мои отношения с ними стали ужасно неясными, двойственными: с одной стороны, я был их врачом, а с другой, они приходили ко мне как к человеку, который мог помочь им в духовной жизни. Однажды у меня произошел еще более сложный случай, когда один юноша пришел ко мне и сказал: «Я не могу пойти к священнику, я не готов к этому, но я должен открыть душу кому-нибудь». Он поговорил со мной, и это была настоящая исповедь. И все, что я смог сделать в этой ситуации, – это пойти к священнику и сказать: «Получилось так, что вот этот юноша фактически исповедался мне, готовы ли вы произнести для него отпустительную молитву и причастить его на этом основании?»

– Но ведь вы, наверное, просто выступали в роли психотерапевта для этого юноши? Было ли ему в этом случае так важно настоящее церковное отпущение грехов?

– Думаю, что было. Во-первых, я не полагаю, что исповедь и, скажем, психоанализ – это одно и то же, на эту тему можно многое сказать, но в данном случае юноша не просто хотел услышать: «Не переживай, все хорошо», он хотел вернуться в общину, из которой, как он сам чувствовал, выпал из-за своего отношения и поступков. И принять его обратно могла вся община или кто-то, кто ее представляет, но не просто любой ее член, а тот, у кого есть власть и право действовать от лица всех.

– Вы имеете в виду, что Церковь и ее священники должны действовать от лица общины в данном случае?

– Да, я так думаю.

– Как вам кажется, справляется ли ваша Церковь с этим?

– Как и любая Церковь, с переменным успехом. Я бы не сказал, что мы совершенно преуспели в этом деле, но, например, у нас есть такое понимание, что исповедь – это не частное дело между Богом и кающимся человеком или священником и кающимся, это общинное дело, где священник представляет всю общину, а человек по-настоящему сталкивается с ответственностью и восстановлением в общине.

– Вы начали смысли о том, каким важным открытием стало для вас сомнение в научном исследовании. Ставите ли вы иногда под сомнение обоснованность, правильность вашей внутренней позиции, к которой пришли в результате того двенадцатилетнего опыта, о котором сегодня говорили?

– Мне кажется, я провел все годы с того момента, непрестанно вопрошая себя, постоянно вникая, тщательно проверяя эту позицию, стараясь вынести ее на суд других людей. С годами мое мировоззрение уточнялось, становилось, возможно, немного глубже, я стал больше, как мне кажется, понимать, чем раньше. Но то главное, что тогда мне открылось о страдании людей, о невероятном значении и важности малых, а не только грандиозных дел, которых мы не можем осилить, о правомерности и ценности интеллектуальной и моральной цельности, о дерзновении поиска, – все это до сих пор не только живо во мне, но уверенность моя во всем этом лишь возросла, потому что я верю, что именно так Бог действует в мире и желает, чтобы и мы действовали так же.

«Не останется ничего, кроме истины»[52]

В лондонском храме Всех святых, где служит митрополит Антоний, около тысячи прихожан. Многие из них – русские эмигранты, другие – западноевропейцы, принявшие православие, и некоторые приняли его потому, что этот религиозный лидер глубоко повлиял на их духовную жизнь. Но для юного Андрея Блума, одного из миллионов русских эмигрантов, нашедших пристанище в Западной Европе в начале 1920-х годов, жизнь была жестока и не давала намеков на предстоящее религиозное призвание.

Митрополит Антоний: Мы тогда жили в настоящей бедности, порой голодали или оставались без крыши над головой. В результате времени на домашнюю жизнь почти не оставалось. Меня отдали в школу-интернат – это было единственной возможностью выжить. Не скажу, чтобы школа была особенно бедной, но в ней процветали насилие и жестокость. Первый год я жил в большом страхе. Боялся, что меня будут бить, потому что я рос, что называется, «хорошо воспитанным мальчиком», которого не научили драться и отвечать насилием на насилие. Поэтому довольно долго, пока я не научился драться, меня много били, и никто из учителей не вмешивался. Помню, я однажды подбежал к учителю за помощью. Он пнул меня обратно в толпу и сказал: «Дерись».

Когда мне было четырнадцать или пятнадцать лет, мы нашли квартиру, первую квартиру с момента нашего отъезда из Персии, то есть за семь или восемь лет. Это был рай. Мне были рады, а не прогоняли, я был счастлив. И даже сейчас, когда у меня бывают сны об истинном счастье, мне снится та квартира. Но совершенно неожиданно для себя я обнаружил, что счастье пугало даже больше, чем трудности. Я обнаружил, что счастье само по себе, если у него нет никакого содержания, если оно никуда не ведет, – это просто бесконечная бессмыслица, а этого я вынести не мог. Пока жизнь была трудна, постоянно нужно было чему-то противостоять, а теперь противостоять было нечему. И тогда я решил – поскольку я был очень последовательным и решительным мальчиком, – что так я жить не буду, и если в течение года не найду в жизни смысл, покончу с собой…

Саморазрушения не произошло. Митрополит Антоний имел и имеет огромный запас духовной силы. Он свободно говорит на полудюжине языков, он обладает памятью, которая, похоже, никогда его не подводит. Можно предположить, что за невероятным самообладанием скрывается мощный дух, который в подходящей ситуации может вырваться, взорваться искренним смехом. В возрасте пятнадцати лет, в изгнании и невзгодах он смог совершить духовный рывок, в результате которого полностью посвятил себя Богу.

…Я слушал выступление одного священника, который определенно не имел опыта общения с детьми. Он разговаривал с нами, знаете, как с домашними животными: кис-кис, иди сюда. Он пытался представить христианство и Евангелие как нечто милое, кроткое, смиренное, симпатичное – полная противоположность тому, о чем мечтал любой мальчик моего возраста. Ведь мы мечтали о военной славе, а не о смирении. Поэтому я вернулся домой в гневе и негодовании, уверенный, что эта религия – не для меня. Будь я более образованным, я бы сказал словами Ницше, что христианство – религия рабов, но я в те дни не знал о Ницше, поэтому мне оставалось только резко отреагировать. Я решил опровергнуть факт существования Бога, прочитав Евангелие. Вернувшись домой, я попросил его у матери. Она дала мне книгу, которая до сих пор у меня хранится как сокровище. Я быстро обнаружил, что Евангелий четыре, решил, что одно должно быть короче остальных, и поскольку не ожидал ничего хорошего ни от одного из четырех, выбрал самое короткое. И тут я попался, потому что самое короткое Евангелие от Марка было написано апостолом для таких юношей, как я, молодых древнеримских грубиянов. Но, возможно, и это бы не убедило меня ни в чем, если бы во время чтения я внезапно не осознал, что по другую сторону стола Кто-то есть. И это, вне всяких сомнений для меня, был Сам живой Господь Иисус Христос. Я не могу объяснить этого, вы можете сказать, как многие говорили, что у меня был психоз и я был в каком-то безумном состоянии, – но в тот момент я был абсолютно уверен, что в комнате Кто-то есть, и абсолютно уверен, Кто именно. А если это правда, то все остальное – тоже правда.

Потом было принятие монашества и через некоторое время – священства. Вскоре после войны произошел еще один судьбоносный поворот в судьбе Антония Блума. Он собирался служить приходским священником во Франции, но во время поездки в Великобританию его пригласили стать капелланом в организации, занимавшейся развитием отношений между Англиканской и Православной Церквями. Англия так очаровала его, что он с готовностью согласился. Вскоре монах стал священником, священник – епископом. Это был смелый шаг – будущий владыка не знал ни слова по-английски и должен был выучить язык с нуля в возрасте 35 лет. Сегодня митрополит Антоний регулярно ездит из Лондона в Россию.

– Что именно вы чувствуете по отношению к своей родине, России, путешествуя между Востоком и Западом?

– Трудно сказать. Моя первая поездка была потрясающим опытом, тем, что на Западе назвали бы патологической любовью русского к своей земле, к небу, к березам, к русским пейзажам, и все это нахлынуло как страсть, как опьянение. Слышать, как все вокруг говорят на твоем языке, не думать о том, что делаешь грамматические ошибки, что не можешь подобрать правильное слово, как случается, когда я говорю по-английски. Все, что представляет собой современная Россия, было и до сих пор очень чуждо мне. Но то, что русские назовут «вечной Россией», дух страны, дух народа, борьба за истину и справедливость, свойственная русскому сердцу, – все это заставляет меня преклоняться, и я всегда возвращаюсь из России с ощущением, что, несмотря на официальное безбожие, на жестокость и трудность жизни, я вернулся из страны, в которой первостепенными являются духовные, а не материальные вопросы.

– Вы не раз говорили, что молитва может быть не только сильна, но и опасна. Что именно вы имеете в виду под «опасной»?

– Я употребил это слово, чтобы подчеркнуть, что нельзя подходить к Богу так, как турист подходит к интересному зданию. Нельзя обратиться к Богу без осознания того, что эта встреча – самая главная в жизни, потому что отвергнуть Бога, отвернуться и сказать «Нет, Ты не интересен мне настолько, чтобы я этим озаботился» – это навлечь на себя погибель.

Дело не в том, что Бог осудит нас, а в том, что, отвечая так, мы на самом деле говорим: «В таком случае то самое, что делает меня человеком, не имеет для меня значения».

– Вы также говорите о том, что очень важно осознанно принять факт смерти, что вера может быть суровым, даже жестоким испытанием. Вы не боитесь такими взглядами, по крайней мере, высказывая их в такой форме, отпугнуть людей?

– Я думаю, было бы большим благом, если бы некоторые люди были отпугнуты, а те, кто способен ответить, восприняли бы свою веру с ощущением полной ответственности. Я думаю, христианство постепенно в течение последних столетий становится все более успокоенным – и это его разрушает. Вначале христианство было вызовом, вызовом жизни и смерти. Сегодня большинство Церквей пытается приспособиться к современной ситуации. Я много раз говорил сторонникам такого aggiornamento[53], что в общем согласен с этим принципом – только приноравливаться нужно не к сегодняшнему дню, а ко Дню Господню.

– Что вас больше всего сейчас заботит?

– Я хочу научиться быть более цельным, быть истинным собой перед Богом и людьми, сбросить с себя все непохожее на то, чем я являюсь. Мне недостаточно просто не быть камнем преткновения, я хочу быть ступенью. И если люди вокруг меня смогут услышать послание, которое больше меня самого, я скажу: «Слава Богу!»

– Нет ли опасности, что люди слишком сильно сосредоточиваются на вас, а не на том, что вы представляете?

– Уверен, что такое случается, но это не означает, что я должен перестать говорить об истине. Да, бывает, что мы слишком много внимания уделяем сосуду вместо его содержимого, но я надеюсь, что с моей смертью люди освободятся от влияния моей личности и останется только весть об истине. И в каком-то смысле, хотя я и хочу продолжать жить, проповедовать, помогать людям, мне радостно при мысли о том, что однажды они освободятся от меня и не останется ничего, кроме слова истины.

К беседе «Зачем Бог сотворил мир». В г. Бродстерс (Broadstairs) проводились регулярные конференции, организованные Англикано-православным содружеством святого Албания и преподобного Сергия. На фото: митрополит Антоний во время конференции в Бродстерсе, около 1965 года

К беседе «Закон временный и вечный». Афиша и листовка одноименной лекции митрополита Антония в Университете Вестфилда (Westfield College) в рамках регулярных, установленных в 1915 году Констанцией Майнард лекций по богословию (Maynard-Chapman divinity lectures). Вестфилд-колледж в то время был частью Университета Лондона, в настоящее время влился в Лондонский университет королевы Анны. Первоначально в нем обучались только женщины. С 1964 года образование стало совместным

К беседе «Дух и психика, или Парадокс душевной стабильности». Это доклад митрополита Антония на конференции англиканских капелланов, работающих в области высшего образования (Anglican Chaplains in Higher Education). Затем доклад был опубликован в ежеквартальном бюллетене Sensation. На илл.: разворот журнала Sensation (к сожалению, сохранился только такой обрезанный скан), Великий пост (Lent) 1978 года

Разворот журнала Sensation

К беседе «Я всегда чувствовал, что победа есть». Радиоинтервью с Робертом Ки на Би-би-си радио 4. Название передачи «Время моей жизни». На илл.: радиопрограмма из газеты с аннотацией передачи: «Митрополит Русской Православной Церкви в Западной Европе размышляет о самом важном периоде своей жизни. В разговоре с Робертом Ки он вспоминает временной период с 1933 до 1945 года, когда различные драматические события заставили его оставить медицину и посвятить себя священническому служению»

К беседе «О мистицизме и мистическом опыте». На илл.: заметка из газеты Times в рубрике, где публиковались объявления о различных мероприятиях:

ЛЕКЦИИ И ВСТРЕЧИ

МИСТИЦИЗМ. Вступительная лекция. Митрополит Антоний Блум. В 18 часов 18 октября, Центральная школа, Саутгемптон-Роу, 1. Билет 4 [фунта].

Лекция проходила в Центральной школе искусств и ремесел, образованной в 1896 году. В 1989 году школа была преобразована в Центральный колледж искусств и дизайна св. Мартина, который в настоящее время вместе с пятью другими колледжами составляет Лондонский университет искусств

Об авторе

Антоний

(в миру Андрей Борисович Блум, 1914–2003),

митрополит Сурожский

Родился в Швейцарии в семье российского дипломата, раннее детство провел в Персии. Оказавшись в эмиграции после революции в России, семья несколько лет скиталась по Европе, а в 1923 г. осела во Франции. В 1938 г. окончил биологический и медицинский факультеты Сорбонны. В 1939 г., перед уходом на фронт хирургом французской армии, тайно принес монашеские обеты; в мантию с именем Антоний был пострижен в 1943 г. Во время немецкой оккупации – врач в антифашистском подполье. После войны продолжал медицинскую практику. В 1948 г. был призван к священству, рукоположен и направлен на пастырское служение в Англию. С 1956 г. – настоятель патриаршего храма Успения Божией Матери и Всех святых в Лондоне. Епископ Сергиевский (1957), архиепископ вновь образованной Сурожской епархии Британских островов и Ирландии (1962), митрополит Сурожский (1966) и Патриарший экзарх в Западной Европе (1966–1974). С 1960 г. неоднократно бывал в России.

Митрополит Антоний широко известен не только в Великобритании и России, но и по всему миру как выдающийся пастырь-проповедник. Его труды о духовной жизни переведены на разные языки. Опубликованы и многочисленные записи его устных проповедей и бесед.

Об издательстве

Живи и верь

Для нас православное христианство – это жизнь во всем ее многообразии. Это уникальная возможность не пропустить себя, сделав маленький шаг навстречу своей душе, стать ближе к Богу. Именно для этого мы издаем книги.

В мире суеты и вечной погони за счастьем человек мечется в поисках чуда. А самое прекрасное, светлое чудо – это изменение человеческой души. От зла – к добру! От бессмысленности – к Смыслу и Истине! Это и есть настоящее счастье!

Мы работаем для того, чтобы помочь вам жить по вере в многосложном современном мире, ощущая достоинство и глубину собственной жизни.

Надеемся, что наши книги принесут вам пользу и радость, помогут найти главное в своей жизни!

www.nikeabooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях!

Интересные события, участие в жизни издательства, возможность личного общения, новые друзья!

www.facebook.com/nikeabooks

www.vk.com/nikeabooks

www.instagram.com/nikeabooks

Наши книги можно купить в интернет-магазине:

www.nikeabooks.ru

Примечания

1

Беседа состоялась 18 февраля 1976 года, предположительно, в английском городке Барнард-Кастл (Barnard Castle). Перевод с англ. А. Дик под ред. Е. Майданович. Здесь и далее названия бесед даны редактором.

2

«Коттедж Лэндора» и «Поместье Арнгейм».

3

Ангелус Силезиус. Херувимский Странник. Книга изречений в стихах, 1674.1,10. (Ich bin wie Gott, und Gott wie ich; Ich bin so grofc als Gott, er ist als ich so klein; Er kann nicht uber mich, ich unter ihm nicht sein.)

4

Ф.И. Тютчев. «О чем ты воешь, ветр ночной?..»

5

Б. Брехт. Истории господина Койнера.

6

Лекция, прочитанная 8 февраля 1971 года в Университете Вестфилда (Westfield College) в рамках регулярных, установленных в 1915 году Констанцией Майнард (Constance Maynard) лекций по богословию. Перевод с англ. К. Мацана под ред. Е. Майданович.

7

Ср. Так и вы, когда исполните всё поведенное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк. 17: 10).

8

Disciple (англ.) – ученик.

9

Выступление митрополита Антония в Пушкинском клубе 22 марта 1968 года. Пушкинский дом – старейший независимый русский культурный центр в Лондоне. Основан в 1954 году на Ноттинг-Хилл группой русских эмигрантов под руководством М.М. Кульманн (Зерновой) как гостеприимное место встречи, знакомства с русской культурой во всех ее формах, обмена мнениями в свободной неформальной обстановке. Перевод с англ. Г. Гладышева под ред. А. Дик.

10

Далее идет разбор митрополитом Антонием этимологии слов liberty, freedom и свобода — об этом подробно см. на с. 43–53.

11

Отец семейства (лат.).

12

Кому (лат.).

13

Обе беседы состоялись 6 августа 1976 года в Христианском центре деловых встреч городка Хай-Ли (High Leigh ССТ conference centre). Перевод с англ. В. Ерохиной под ред. А. Дик.

14

Этот абзац – ответ митрополита Антония на вопрос, заданный в конце беседы.

15

Годфри Харолд Харди (1877–1947) – английский математик, известный своими работами в теории чисел и математическом анализе. Помимо этих исследований Харди прославился благодаря очерку, посвященному эстетике в математике.

16

'"'"Игорь Шафаревич (1923–2017) – выдающийся советский и российский математик, русский мыслитель и общественный деятель.

17

Никос Ниссиотис (1924–1986) – греческий богослов, философ, публицист, общественный деятель.

18

Ирландское танцевальное шоу, в буквальном переводе «Бог танца».

19

Во многих европейских языках слова «притча» и «парабола» звучат и пишутся одинаково, например, по-английски «притча» – parable. (Прим, перев.)

20

Чарльз Уильямс (1886–1945) – английский поэт, прозаик, богослов.

21

Этот абзац – ответ митрополита Антония на вопрос, заданный в конце беседы.

22

Ричард Грегори (1923–2010) – английский нейрофизиолог, внес существенный вклад в развитие когнитивной психологии.

23

Доклад на конференции в Бродстерсе, 1963 год. Перевод с англ. Е. Белоусовой под ред. Е. Майданович и Е. Садовниковой.

24

Доклад на конференции англиканских капелланов, работающих в области высшего образования, 1978 год. Перевод с англ. Е. Садовниковой.

25

Это не точная цитата, митрополит Антоний приводит слова святого Исаака Сирина по памяти, имея в виду их главный смысл.

26

«Групповая динамика» – психологический термин, который связан с исследованиями различных процессов, в первую очередь социальных, в небольших группах людей.

27

Беседа, проведенная 18 октября 1967 года в Центральной школе искусства и дизайна в Лондоне. Перевод с англ. Е. Майданович. Первая публикация: Московский психотерапевтический журнал. 2007. № 3.

28

Томас де Куинси (1785–1859) – английский писатель, автор книги «Исповедь англичанина, употребляющего опиум».

29

Беседа происходила 30 января 1990 года, место проведения неизвестно. Перевод с англ. А. Дик под ред. Е. Майданович.

30

Джеймс Моффат (1870–1944) – шотландский богослов, автор современного перевода Библии на английский язык.

31

Имеется в виду роман «Канун Дня Всех Святых».

32

В октябре 1966 года.

33

Андре Фроссар (1915–1995) – французский журналист, писатель, главный редактор газеты «Фигаро».

34

К сожалению, не известно ни время, ни место проведения этой беседы. Перевод с англ. Л. Волосовой под ред. Е. Майданович.

35

См. И слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы… (1 Кор. 2:4).

36

Уже упоминавшаяся книга Андре Фроссара (Andre Frossard. Dieu existe, je L’ai rencontre).

37

Говения нередко проводятся в Великобритании как молитвенные собрания, часто в виде выездных одно-двухдневных семинаров. Сам митрополит Антоний определял говение как «период внимания к самому себе». «Цель говения, – говорил он, – это наша встреча и примирение с Богом… Говение – это момент, вырванный из времени, когда мы должны войти в себя и стать перед своей совестью, перед лицом всей своей жизни и перед лицом Божиим и произнести над собой суд». Благоговение, молчание и молитва – самые важные составляющие говений.

38

Иоанн Креста – живший в XVI веке христианский мистик, католический святой, писатель и поэт.

39

Беседа проходила 3 декабря 1986 года, предположительно, в одной из английских школ или колледжей. Перевод с англ. А. Дик под ред. Е. Майданович.

40

Предположительно, задан вопрос о некоем священнике и его пастве, которые позволили себя убить, не сопротивляясь, – насколько с точки зрения христианства оправданно несопротивление насилию?

41

Этот ответ на вопрос взят из беседы на эту же тему Воплощения, состоявшейся несколькими днями позже на Би-би-си радио Уэльса (ВВС RadioWales).

42

Беседа со студентами Кембриджского университета 25 октября 1982 года. Перевод с англ. А. Михеева под ред. А. Дик.

43

'""Теодор Уэдел (1892–1970) – каноник Епископальной Церкви в Вашингтоне. Его жена, Синтия Уэдел (1908–1986) – первая женщина – президент Национального Совета Церквей (1969–1975), президент Всемирного Совета Церквей (1975–1983).

44

В. Г. Короленко. Сон Макара.

45

Две беседы с капелланами 7 мая 1989 года. Перевод с англ. А. Дик под ред. Е. Майданович.

46

Святой Филипп Нери (1515–1595) – католический святой, основатель конгрегации ораторианцев.

47

Библия короля Якова (King fames Version, KfV) – перевод Библии на английский язык, сделанный под руководством короля Англии Якова I и выпущенный в 1611 году.

48

Майлс Ковердейл (1488–1568) – переводчик Библии на английский язык.

49

Жорж Бернанос (1888–1948) – французский католический писатель, публицист. Автор романов «Дневник сельского священника», «Под солнцем сатаны».

50

Радиоинтервью на Би-би-си радио 4 британскому журналисту Роберту Ки (Robert Кее) 5 сентября 1970 года. Печатается с небольшими сокращениями. Перевод с англ. Е. Гладышевой.

51

См. сноску на с. 17.

52

Фрагменты интервью журналу Profile. Автор интервью – епископ Вулический Майкл Маршалл (Michael Marshall), 12 мая 1980 года. Перевод с англ. А. Михеева под ред. Е. Майданович.

53

Обновление (ит.).

Content

Митрополит Антоний Сурожский
Хаос. Закон. Свобода. Беседы о смыслах

Предисловие Дар удивления

Часть I От хаоса к красоте

Хаос, гармония и мир порядка

Закон временный и вечный

Есть ли в выборе свобода?

Богословие красоты

Первая беседа

Вторая беседа

Зачем Бог сотворил мир

Часть II Человек и его опыт

Дух и психика, или Парадокс душевной стабильности

О мистицизме и мистическом опыте

Пилигримы и туристы, или Как попасть в авангард Царствия Небесного

Итак, кто я?

Часть III Бог и человечество

Воплощение: зачем Бог стал человеком?

«Прости, я пришел как попрошайка»: что стоит за нашей молитвой

О поклонении: кому и зачем

Первая беседа

Вторая беседа

Ответы на вопросы

Часть IV Время жизни

«Я всегда чувствовал, что победа есть»

«Не останется ничего, кроме истины»

Об авторе

Об издательстве

Примечания