Андрей Ведяев

Разведка и шпионаж. Вехи тайной войны

Альфа и омега разведки

Кровь нибелунгов

Когда я напоминаю своей маленькой дочке,

Что немцы народ разбойников,

Мы оба радуемся, что их не любят,

И оба хохочем.

Бертольт Брехт

Нацизм и культ силы кроются уже в самой природе западной цивилизации, которая сформировалась путём бесконечных разбоев, захвата чужих земель и морей и искоренения целых народов — будь то их физическое уничтожение, будь то обращение в рабство с целью получения дешёвых природных ресурсов и рабочей силы, в том числе и в наше время, чему мы были свидетелями на протяжении ХХ и ХХI веков. Чтобы как-то противостоять этому беспределу, многие народы, издревле проживающие на своей земле, объединились и создали уникальную цивилизацию, которую чаще именуют Русской по названию самого большого коренного народа и которая в разные периоды своей истории принимала различные государственные формы, будь то Русь, Российская империя, Советский Союз или Российская Федерация.

Отличие Русской цивилизации от западной хорошо прослеживается уже на уровне экономического базиса, представляющего собой совокупность отношений между людьми в процессе производства, распределения и обмена, главными из которых являются отношения собственности. Для западного общества основу этих отношений исторически составляет кровное родство, закрепленное в римском праве. Важность кровного родства была настолько велика, что в латинском языке даже существовали специальные названия для кровных родственников вплоть до шестого колена, что приводило к жёсткой сословной иерархии.

С течением времени, когда по мере развития производства кровные рамки становятся слишком узкими, на смену им приходит понятие расы как системы популяций человека, характеризующейся сходством по комплексу физических и социальных признаков. Начинается поиск её глубинных корней, вновь пробуждается «голос крови», который взывает к отмщению и возрождению древней расы господ, поскольку якобы именно в отдалённом прошлом их предки обладали первозданной культурной, биологической и — в трактовке современных «зелёных» — экологической чистотой. Так возникает идеология расизма, или нацизма, вооружившись которой, правые политические группировки объявляют себя выразителями интересов той или иной части населения и претендуют на исключительное положение в тех границах, до которых только могут дотянуться их «корни», обрекая проживающих здесь «недочеловеков» на тотальное уничтожение.

В противоположность этому на российских просторах издревле царили не разбой и торговля, а совместное возделывание земли. Поэтому основу производственных отношений здесь составляла территориальная община, ограждающая низшие слои общества от монополии частной собственности. Это, кстати, справедливо и в наше время. Например, правящая на Украине до вооружённого фашистского переворота 2014 года партия, ориентированная на возрождение нормальных, добрососедских, равноправных и взаимовыгодных отношений с Россией, называлась «Партией регионов», у которой даже в названии был зафиксирован территориальный принцип. Можно сказать, что форма общинного владения являлась для России по существу государственным институтом. Это коренным образом отличало её от западного мира, построенного на расовых приоритетах собственников и жёсткой сословной иерархии.

Эти социальные различия двух противоположных цивилизаций нашли своё отражение в общественном сознании, в том числе и на психолингвистическом уровне. Так, например, основу русского менталитета составляет триада РОД, НАРОД, РОДИНА. Иначе говоря, все родившиеся на данной земле, в данной общине воспринимаются родными, родственниками, но не столько по крови, сколько по общему отношению к Родине, любви к ней, готовности её защищать. Отсюда представители самых разных этносов могут породниться между собой, в том числе духовно, называя себя русскими, что нисколько не умаляет сохранения их национальных традиций.

И, напротив, в основных западноевропейских языках вообще нет понятия родины. Немецкое слово Heimat происходит от heim, то есть «дом» (англ. home), изначально неся в себе оттенок индивидуализма. Построил новую хату — вот тебе и новая родина. В немецком языке также присутствует слово «фатерлянд» (от нем. Vater — отец), то есть «отечество». В украинском, который во многом появился под влиянием австрийского варианта немецкого языка, — «батьківщина» (от укр. батько). Любопытно, что в таком случае английское слово «motherland» (норв. moderlandet) следует переводить как «матершина» — что называется, посылать по матери. Тему отцовства активно эксплуатируют романские языки. Так, в испанском и итальянском «родина» переводится как patria (padre — отец), во французском — la patrie (père — отец).

Таким образом, связка родины и народа в европейском сознании отсутствует напрочь. Это и понятно: зачем кочевникам, наёмникам и ландскнехтам родина? Тем более что и понятие «народ» у них имеет тоже весьма специфическое выражение. В немецком языке слово народ — это Volk, в английском — folk. Принимая во внимание характер чередования начальной согласной vater — father — pater, для последовательности volk — folk — polk получаем слово «полк». Учитывая, что согласно этимологическим словарям термин polk (pulk) означает «толпа, отряд» (например, литовское pulkas), приходим к выводу, что «народ» европейцы понимают как некое воинское формирование, а свободу, о «необходимости которой всё время говорили либералы и демократы», — исключительно как принадлежность к вооруженной банде.

В отличие от «цивилизованных» вандалов в русском языке народ — это общность породнившихся людей, имеющих общую Родину. Они никому не угрожают, всегда открыты для соседей, но готовы защищать свою Родину до последней капли крови как родную мать.

Само слово «род» имеет чисто славянское происхождение от праславянской основы *rodъ, от которой в числе прочего происходит древнерусское, старославянское родъ. Советский и российский лингвист, специалист в области сравнительно-исторического языкознания, исследователь этимологии славянских языков член-корреспондент АН СССР академик РАН Олег Николаевич Трубачёв считает, что слово «род» восходит к праславянскому *оrdъ, которое не связано с индоиранскими, греческими и другими формами на v—. От той же праславянской основы происходят слова «рост», «расти». Поэтому «род» буквально — «то, что выросло, выращено» на земле.

Но свою землю необходимо защищать, особенно находясь во враждебном окружении. А для этого нужно ведать, то есть знать, что происходит вокруг. С давних пор эту деятельность называют «разведкой», причём, в отличие от славянского «род», праиндоевропейский корень «вед» (от индоевроп. vid, ved — знание, ведание, соотв. «веды») относится к числу наиболее древних. От него происходят, с учетом чередования корневой гласной, русские ведать, разведать, видеть, укр. відати, словенск. védeti, лат. video, videre, англ. wit, witness, wisdom, vision, нем. wissen (знать, знание), норв. viten (знание), швед. veta (знать), польск. wiedza (знание), чешск. vím (я знаю) или vidím (я вижу), лит. véiʒdmi (я вижу), голл. weten (знать).

Кстати, от того же глагола «ведать» происходят не только слова «разведка», «разведчик», но и «ведьма», «ведун», что подчеркивает ту мистическую атмосферу, которой окружена разведывательная деятельность. Ведь чтобы выведывать, узнавать, нередко требуется тайное, нелегальное (то есть под чужой личиной) проникновение на объект наблюдения для оценки исходящих от него угроз и принятия решения относительно его нейтрализации. Вот здесь возникает ещё одно понятие «шпионаж», относительно которого необходимо сделать некоторые пояснения.

Слово «шпионаж» восходит к праиндоевропейскому корню *spe- (*spek), который означает «наблюдать». Вначале от этого корня произошли древневерхненемецкий глагол *spehon и немецкий spähen (наблюдать, замечать), а уже от них через итальянское spione происходит французское слово espionnage и английское spy (шпион). Другие производные формы включают espionage, spectrum, despise, suspect, despicable, bishop и telescope. В русском языке, помимо слова «шпионаж», есть близкое по смыслу слово «шпик» (тайный агент полиции, сотрудник службы наружного наблюдения, соглядатай, филёр), которое происходит от польского szpieg — шпион. Последнее, по мнению Макса Фасмера (Max Julius Friedrich Vasmer), возможно, через чешское spehoun восходит опять же к итальянскому spione — шпион и древневерхненемецкому *spehоп. Однако не исключена связь и с нововерхненемецким Specht — полицейский.

Как видим, в самом слове «шпион», «шпионаж» изначально не заложено каких-либо отрицательных смыслов. Скорее, шпионаж означает практическую сторону, инструментарий разведывательной работы. Поэтому нет никаких оснований для противопоставления, как это нередко делается, понятий «разведчик» и «шпион»: будто бы разведчик — это только тот, кто работает на пользу своей родины, а шпион — наоборот, агент противника. Если бы это было так, то контрразведывательную деятельность мы должны были бы называть исключительно «контршпионажем», а мы чаще говорим о «контрразведке», признавая тем самым наличие разведчиков и у противника.

Отрицательная коннотация в слове «шпионаж» появляется под влиянием неких дополнительных обстоятельств, нередко привносимых в язык извне. Так, например, слово «вояж» происходит от французского voyage — поездка, путешествие, пришедшего из лат. viaticum «деньги на путевые расходы», субст. форма ср. р. от viaticus «устраиваемый на дорогу», далее от via «дорога, путь», восходит к праиндоевропейскому *wegh- «идти». Слово как слово, ничего особенного. Но если мы скажем, что министр иностранных дел России Сергей Викторович Лавров «совершил вояж по странам Ближнего Востока», сразу возникает отрицательная коннотация, тогда как тот же самый вояж применительно к любому западному лидеру звучит вполне обыденно. Здесь проходят неуловимые психолингвистические грани, которые порой просто необъяснимы. Например, почему «кровь с молоком» вызывает самые положительные эмоции, а «молоко с кровью» — резко отрицательные. Очевидно, это связано с употреблением слова в быту и в общественной жизни, но никак не с его содержанием.

Именно так и произошло со словом «шпионаж» в русском языке. Дело в том, что помимо базового значения — наблюдать, заниматься разведкой, слово «шпионаж» имеет ещё одно: подглядывать, следить явно с плохими намерениями. Именно поэтому агентов разведки своей страны, добывающих информацию о секретах враждебных государств, принято называть не шпионами, а разведчиками. Хотя во многих устойчивых сочетаниях, в которых в качестве агентов нашей разведки выступают иностранные граждане, использование понятия «шпионаж» вполне допустимо. Например, мы нередко говорим об атомном шпионаже с целью похищения секретов американской атомной бомбы, которые советская внешняя разведка получала от участников «Манхэттенского проекта» Клауса Фукса, Теда Холла и многих других симпатизирующих нашей стране честных людей, не желающих ядерного доминирования Запада в споре с Советским Союзом, вынесшим на себе основную тяжесть борьбы с немецким нацизмом.

Кстати, в обстановке возрождающегося нацизма в послевоенной Западной Германии для дружественной нам разведки ГДР особый интерес представляли небогатые секретарши не первой молодости, на которых Маркус Вольф выпустил целую армию «шпионов-Ромео», дав установку: «Ищите женщину». Всю эту эпопею со временем стали называть «шпионажем по любви». По словам Маркуса Вольфа, «с тех пор к моей службе прицепились сомнительные слова “взломщиков сердец”, которые таким способом выведывают тайны боннского правительства… Писали, что существует специальное отделение по подготовке “Ромео”». Так это или нет, мы попытаемся разобраться в дальнейшем. Во всяком случае, звучит очень романтично.

На Брюссельской конференции 1874 года о законах и обычаях войны предлагалось подвергать неприятельских шпионов смертной казни без суда и следствия. И хотя это предложение не прошло, были установлены признаки шпионажа, в числе которых собирание сведений о противнике и скрытность действий. В соответствии с нормами международного гуманитарного права любое лицо из состава вооружённых сил стороны, находящейся в конфликте, попадающее во власть противной стороны в то время, когда оно занимается шпионажем, не имеет права на статус военнопленного, и с ним могут обращаться как со шпионом, то есть его могут подвергнуть уголовному преследованию.

В отличие от шпиона, разведчик, то есть лицо из состава вооружённых сил стороны, находящейся в конфликте, которое от имени этой стороны собирает или пытается собирать информацию на территории, контролируемой противной стороной, не считается лицом, занимающимся шпионажем, если, действуя таким образом, он носит форменную одежду своих вооружённых сил. Таким образом, в случае пленения разведчик имеет право на статус военнопленного.

Отсюда следует, что разведчиками в полном смысле этого слова могут считаться только армейские разведчики, носящие форменную одежду своих вооружённых сил с соответствующими знаками различия. Все провалившиеся агентурные разведчики, чья работа на иностранную спецслужбу была доказана в судебном порядке по месту своего выявления и осуждённые по статье уголовного законодательства «шпионаж», юридически являются шпионами. Однако лица, осуществлявшие разведывательные мероприятия гласно и с соблюдением требований законодательства страны пребывания (атташе дипломатических учреждений, сотрудники торговых организаций, дипломаты), юридически шпионами не являются, только если с их стороны не предпринималось попыток осуществления каких-либо негласных мероприятий, выходящих за рамки местного законодательства.

В СССР шпионаж, предусмотренный ст. 65 УК РСФСР, трактовался как передача, а равно похищение или собирание с целью передачи иностранному государству, иностранной организации или их агентуре сведений, составляющих государственную или военную тайну, а также передача или собирание по заданию иностранной разведки иных сведений для использования их в ущерб интересам СССР. Субъектом преступления мог быть только иностранный гражданин или лицо без гражданства. Шпионаж, совершённый гражданином СССР, считался одной из форм измены Родине и подпадал под действие соответствующей статьи УК, предусматривавшей самое суровое наказание.

Согласно уголовному законодательству России различаются два вида шпионажа: а) как самостоятельное преступление (ст. 276 УК РФ), субъектом которого могут быть только иностранные граждане и лица без гражданства, и б) как одна из форм государственной измены, ответственность за которую несут граждане РФ по ст. 275 УК РФ «Государственная измена».

Определение шпионажа содержится в ст. 276 УК РФ: «Передача, собирание, похищение или хранение в целях передачи иностранному государству, международной либо иностранной организации или их представителям сведений, составляющих государственную тайну, а также передача или собирание по заданию иностранной разведки или лица, действующего в её интересах, иных сведений для использования их против безопасности Российской Федерации, если эти деяния совершены иностранным гражданином или лицом без гражданства». Это определение распространяется и на шпионаж как форму государственной измены. Таким образом, согласно российскому законодательству, предметом шпионажа могут быть не только сведения, составляющие государственную тайну, но и любая информация из открытых источников, если такая информация собирается по заданию иностранной спецслужбы и может быть использована в ущерб безопасности России.

В завершение этой главы следует сказать, что мы приветствуем всех наших друзей, РАЗВЕДЧИКОВ МИРА, то есть всех людей доброй воли, ищущих мира и стремящихся к миру, вставших на сторону России — великой страны, которая открыто бросила вызов правящей миром западной тирании. Вы безусловно настоящие Герои, бойцы незримого фронта. Независимо от терминологии, для нас вы прежде всего патриоты, поскольку патриотизм воплощается в преданности и верности Родине, с которой человека могут связывать не только кровные, но и духовные узы — с которой можно «породниться». Высшим проявлением патриотизма является готовность пожертвовать собой ради общего дела по защите завоеваний трудящихся и всех честных людей там, где им угрожает опасность. Величайшие разведчики, такие как Рихард Зорге и Ким Филби, Джон Уокер и Роберт Ханссен, отреклись от своего реакционного отечества, чтобы обрести подлинную Родину — и истинную Веру. Поэтому они не предатели, а патриоты, которые, говоря образно, «родились заново», породнились со страной, выражающей интересы угнетённого человечества и протягивающей руку помощи всем униженным и оскорблённым.

В своей бессильной злобе западные круги делают ставку на то, к чему они привыкли — на запугивание санкциями, предательство и продажность местных «элит» (пятая колонна), на дестабилизацию неугодных режимов изнутри методами тайных операций спецслужб, заканчивающуюся обычно уничтожением не правительств, а целых народов. И в этом Запад, лицемер и любитель нацизма, признанный чемпион. Решение Гаагского уголовного суда о выдаче ордера на арест Президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина является оскорблением чувств и умственных способностей миллионов людей на нашей планете. И мы вправе рассчитывать на то, что эти люди услышат призыв нашей Родины — единственной Родины на земле, и примкнут к Ордену Путина как носителю русской духовно-исторической традиции в борьбе за освобождение человечества от ига колониализма, империализма, фашизма и деспотии — таков наш ответ коллективному Чемберлену!

Лагерь жизни

Я люблю тебя, жизнь,

И хочу, чтобы лучше ты стала!

Константин Ваншенкин

Одним из дьявольских изобретений западной цивилизации являются концентрационные лагеря, где всех противников правящего режима ломают не только физически, но и духовно. Первые лагеря такого рода появились уже во время Гражданской войны в США 1861–1865 годов, причём одновременно с появлением расовой доктрины. Во время англо-бурской войны 1899–1902 годов концлагеря стали широко использоваться англосаксами для подавления национально-освободительного движения буров, на земле которых были найдены крупнейшие в мире месторождения алмазов и золота. Именно тогда появился сам термин «лагерь концентрации». Целью создания концлагерей было лишить бурских партизан возможности снабжения и поддержки, сконцентрировав фермеров, в основном женщин и детей, в специально отведённых местах, снабжение которых было сведено к минимуму. По заявлению британского правительства, делалось это для их же «безопасности». Кстати, концепция «защитного» (превентивного) ареста (Schutzhaft) появилась ещё в 1850 году в Пруссии. В нацистской Германии такие категории лиц, как евреи, поляки, цыгане, русские и украинцы, вообще не находились под юрисдикцией государства, а переводились под прямую юрисдикцию гестапо (тайной государственной полиции, подчинявшейся рейхсфюреру СС), что означало, что эти категории лиц могли быть помещены в концлагеря СС (то есть не государственной, а партийной структуры) без решения суда. Та же практика применялась и англосаксами. Лидер буров генерал Христиан Де Вет (Christiaan Rudolf De Wet) так говорит о ней: «Женщины держали повозки наготове, чтобы в случае приближения врага успеть скрыться и не попасть в так называемые концентрационные лагеря, только что устроенные тогда англичанами за фортификационной линией почти во всех сёлах с приставленными к ним сильными гарнизонами». Всего в концлагерях англичане содержали 200 тыс. человек, что составляло примерно половину белого населения бурских республик. К весне 1901 года концлагеря существовали практически на всей оккупированной территории бурских республик. В течение только одного года — с января 1901 по январь 1902 года — в этих концлагерях от голода и болезней умерли около 17 тыс. человек: 2484 взрослых и 14 284 ребенка. Например, в концлагере «Мафекинг» осенью 1901 года погибло около 500 человек, а в лагере в Йоханнесбурге умерли почти 70 % детей в возрасте до восьми лет.

Ту же бесчеловечную практику продолжили немецкие нацисты. Ещё до нападения на Советский Союз власти Третьего рейха подготовили документ, регламентирующий содержание и обращение с советскими военнопленными. В нём подчеркивалась недопустимость проявления гуманности по отношению к попавшим в плен красноармейцам. А таковых было, прямо скажем, немало. По данным немецкой стороны, после первых трёх недель Великой Отечественной войны в плен попали 360 тыс. солдат и офицеров Красной армии. К концу 1941 года их насчитывалось уже более 3,3 млн человек. Для их содержания были созданы шталаги (нем. Stammlager) — лагеря вермахта, люфтваффе и кригсмарине. В наше время можно услышать байку, что мол военные преступления совершали только СС, а вермахт — это просто солдаты, честно выполнявшие свой долг. Одним из опровержений этого мифа являются шталаги, где военнопленные уничтожались с той же методичностью и жестокостью, что и в лагерях смерти СС. Особенно это касалось русских. Командование вермахта разработало целую систему разнообразных и чудовищных по своей жестокости издевательств. Самые изощрённые пытки, перед которыми бледнеют ужасы Средневековья, оголтелый террор, убийства, непосильный труд — всё это осуществлялось командованием вермахта с той же немецкой педантичностью и маниакальностью, что и в лагерях СС. А ведь Советский Союз выполнял требования Женевской конвенции о военнопленных 1929 года, хотя не счёл нужным её подписывать, главным образом, из-за несогласия с разделением военнопленных по национальному признаку. К тому же Женевская конвенция регламентировала отношения к военнопленным вне зависимости от того, подписала ли страна конвенцию или нет. Так, в ст. 82 конвенции говорится: «Положения настоящей конвенции должны соблюдаться высокими договаривающимися сторонами при всех обстоятельствах.

Если на случай войны одна из воюющих сторон окажется не участвующей в конвенции, тем не менее положения таковой остаются обязательными для всех воюющих, конвенцию подписавших».

25 августа 1931 года нарком по иностранным делам Максим Максимович Литвинов заявил, что СССР присоединяется к одной из принятых в Женеве конвенций от 27 июля 1929 года «Об улучшении участи раненых и больных военнопленных». 17 июля 1941 года Вячеслав Михайлович Молотов официальной нотой довёл до сведения Германии и её союзников согласие СССР выполнять требования Гаагской конвенции 1907 года «О законах и обычаях сухопутной войны». Однако руководство нацистской Германии оставило ноту советского правительства без внимания. Более того, в тот же день был подписан и вступил в силу приказ гестапо, предусматривавший уничтожение «всех советских военнопленных, которые были или могли быть опасны для национал-социализма». 8 августа 1941 года верховное командование вермахта (OKW) выпустило новые правила, ещё более ужесточавшие обращение с советскими военнопленными во всех лагерях. Началось целенаправленное садистское умерщвление советских заключённых.

По данным Министерства обороны Российской Федерации, опубликованным в 2005 году, всего за годы Великой Отечественной войны в плен попали 4559 млн красноармейцев. При этом только на территории Польши, по данным польских органов власти, захоронено 883 тыс. 485 человек. По некоторым сведениям, из 4,5 млн пленных красноармейцев немецкими нацистами и их подручными было уничтожено до 3 млн человек.

После поражения немецко-фашистских войск под Сталинградом обозначился коренной перелом не только в ходе военных действий, но и в отношении приёма военнопленных, которых теперь стало больше со стороны немцев и их союзников. 22 февраля 1943 года из Сталинграда в Красногорск прибыл первый эшелона с немецкими военнопленными во главе с генерал-фельдмаршалом Фридрихом Паулюсом (Friedrich Wilhelm Ernst Paulus). Дело в том, что ещё в марте 1942 года здесь под Москвой был создан лагерь Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР № 27. Ещё 1 июля 1941 года Советский Союз утвердил постановлением СНК СССР «Положение о военнопленных», основанное на Женевской конвенции и содержавшее документальное подтверждение заявления о соблюдении международно-правовых норм ведения войны. В дополнение к Положению были выпущены приказы НКВД СССР «О порядке содержания и учёта военнопленных в лагерях НКВД» от 7 августа 1941 года и «О состоянии лагерей военнопленных» от 15 августа 1941 года.

В Красногорском лагере содержались преимущественно немецкие офицеры, которым разрешалось носить форму и иметь при себе личные вещи. В частности, именно здесь проходил подготовку перед заброской в немецкий тыл легендарный разведчик Герой Советского Союза Николай Иванович Кузнецов (Paul Wilhelm Siebert). Сейчас на территории бывшего лагеря открыт уникальный музей, воссоздающий историю антифашистской борьбы, включая тему плена и спецпропаганды. По мнению руководителя музея Светланы Викторовны Любенковой, вся история лагеря является неоспоримым доказательством миролюбия и великодушия советского народа и его руководителей, которые никогда не рассматривали и не рассматривают другие народы в качестве врагов, стремясь лишь помочь им сбросить с себя ярмо захвативших власть нацистов и империалистов. И напротив, мы на каждом шагу слышим русофобские заявления со стороны западных политиков и представителей СМИ, которые вслед за Гитлером обвиняют русских и другие народы в неполноценности и отказывают им в государственности, а то и в самом праве на существование, примером чему служат созданные на территории Европы лагеря смерти, в которых методично и с бесчеловечной жестокостью были уничтожены миллионы советских граждан.

Совершенно иное отношение к военнопленным, как показывают архивные документы, было характерным для советских лагерей, которые в противоположность нацистским «лагерям смерти» можно назвать «лагерями жизни». 12 июля 1943 года в красногорском лагере был учреждён Национальный комитет «Свободная Германия» (Nationalkomitee Freies Deutschland), в который вошли известные немецкие коммунисты, а также целый ряд немецких солдат и офицеров из числа взятых в плен под Сталинградом. Комитет был создан как прообраз будущего демократического правительства Германии, его президентом был избран немецкий поэт-антифашист Эрих Вайнерт (Erich Bernhard Gustav Weinert). В руководство комитета вошли 38 человек, в том числе 13 находящихся в эмиграции коммунистов, среди которых Антон Аккерман (Anton Ackermann, настоящее имя Eugen Hanisch); соратник Карла Либкнехта и Розы Люксембург, один из основателей «Союза Спартака» Вильгельм Пик (Friedrich Wilhelm Reinhold Pieck) и член «Союза Спартака» Вальтер Ульбрихт (Walter Ernst Paul Ulbricht), а также 25 немецких офицеров из числа военнопленных, в частности, граф Генрих фон Эйнзидель (Heinrich von Einsiedel), внучатый племянник Бисмарка. В кинотеатрах Москвы кадры торжественной церемонии основания комитета демонстрировались в кинохронике «Союзкиножурнал» перед показом художественных фильмов. Позднее к комитету присоединился Союз немецких офицеров, который возглавлял генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах (Walther Kurt von Seydlitz-Kurzbach), бывший командир 51‑го армейского корпуса (LI. Armeekorps) 6‑й армии Паулюса, взятый в плен под Сталинградом 31 января 1943 года, и другие высокопоставленные немецкие офицеры, включая самого фельдмаршала Паулюса.

Цели и задачи Национального комитета «Свободная Германия» (НКСГ) были сформулированы в манифесте, с которым комитет обратился к солдатам вермахта и народу Германии. Главными из них были: мобилизация на борьбу против Гитлера; полная ликвидация всех законов, основанных на расовой дискриминации и ненависти к другим народам; возврат всего награбленного нацистами имущества народу Германии; освобождение всех жертв нацистского режима и суд над нацистскими военными преступниками.

Комитет издавал еженедельную газету «Freies Deutschland» и вёл трансляции по радио с тем же названием. Звуковые передвижки с речами Вальтера фон Зейдлица, Вальтера Ульбрихта, Антона Аккермана и Эриха Вайнерта, многочисленные листовки с обращениями к немецким солдатам на фронте и военнопленным призывали немецких солдат и офицеров к добровольной сдаче в плен и борьбе против нацистского режима.

На территории красногорского лагеря была развернута Центральная антифашистская школа (ЦАШ), в здании которой сейчас находится основная часть экспозиции музея. Сюда направлялись прежде всего члены Компартии Германии (КПГ) или молодёжного коммунистического движения, перебежчики, добровольно перешедшие линию фронта и сдавшиеся Красной армии, а также военнопленные из семей коммунистов. После зачисления в ЦАШ курсанты подписывали обязательство «хранить в тайне всё, чему учились в школе». При распределении выпускников учитывались их успехи в учёбе, индивидуальные качества и организаторские способности. В зависимости от этого их направляли либо в трудовые лагеря, либо в лагеря-распределители, находившиеся в прифронтовой полосе, а особо отличившихся рекомендовали «для особых заданий», что означало нелегальную работу в Германии.

Курировал работу по «моральному разложению противника» 7‑й отдел Главного политического управления (ГлавПУ) РККА, которому подчинялись 7‑е отделения политуправлений фронтов и политотделов армий, а в политотделах дивизий — старшие инструкторы по работе среди войск и населения противника. В «Предписании об использовании уполномоченных НКСГ (военнопленных) и представителей Союза немецких офицеров для разложения вражеских войск на фронте», выпущенном ГлавПУ РККА в 1943 году, в одном из пунктов уполномоченным НКСГ разрешалось работать на фронте в форме немецкого вермахта со всеми знаками различия, погонами, галунами и наградами.

При этом пропаганда на войска противника велась не только из-за линии фронта, но и из тыловых районов вермахта. Чаще всего — с помощью листовок, распространявшихся партизанами. Практиковалось также освобождение из плена и обратная засылка через линию фронта, причём строго на добровольной основе. Отбор кандидатов вели уполномоченные НКСГ и сотрудники 7‑х отделений политорганов. Отобранных военнопленных направляли на краткосрочные 12‑дневные курсы. По их окончании курсанты, засылаемые за линию фронта, давали клятву.

Эрих Вайнерт приводит текст такой клятвы: «Я, сын немецкого народа, горячо люблю свой народ и свою Родину. Клянусь бороться вместе с Национальным комитетом “Свободная Германия” против Гитлера, его клики и всех его приспешников до тех пор, пока не будет уничтожен гитлеровский фашизм, пока мой народ не станет снова свободным и счастливым. Я буду бороться до тех пор, пока не будет смыт позор, в который Гитлер вверг Германию. Германия должна получить возможность вновь приобрести уважение всех народов. Я клянусь беспощадно выступать против каждого, кто нарушит эту клятву. Если я сам нарушу эту клятву и стану предателем этой священной и справедливой борьбы Национального комитета “Свободная Германия” за спасение моего народа и моей Родины, я потеряю всякое право на жизнь. Пусть тогда заклеймят меня мои товарищи, как врага народа, предателя, и уничтожат».

Группы антифашистов засылались в немецкий тыл не только в целях пропаганды и агитации, но и со спецзаданиями в составе отрядов особого назначения, в которые вместе с ними входили также сотрудники органов НКВД-НКГБ СССР. Базировались эти отряды в партизанских бригадах. Немецкие антифашисты в этом случае имели при себе полный комплект документов вермахта и выдавали себя за военнослужащих, якобы отставших от своих частей во время выхода из окружения или во время отступления. Главной их задачей был сбор разведданных и выполнение специальных заданий, чаще всего в отношении окружённых группировок противника.

В состав спецгрупп входили антифашисты, которые пользовались наивысшей степенью доверия НКСГ и советских политорганов. Одними из первых, ещё до создания НКСГ, в пропагандистской работе за линией фронта приняли участие выпускники ЦАШ в Красногорске. Это были члены бригады 7‑го отдела ГлавПУ РККА, действовавшей на Калининском фронте в январе 1943 года в ходе Великолукской наступательной операции.

19 ноября 1942 года началось контрнаступление советских войск под Сталинградом — операция «Уран». Одновременно силами Западного и Калининского фронтов проводилась операция «Марс» против немецкой группы армий «Центр» с целью сковывания значительных сил противника и недопущения их переброски на юг, в район Сталинграда. При этом Великолукская наступательная операция должна была осуществляться на вспомогательном направлении силами 3‑й ударной армии (командующий генерал-майор Кузьма Никитович Галицкий), располагавшейся на правом крыле Калининского фронта и в операции «Марс» не задействованной.

24 ноября ударная группировка советских войск под командованием Галицкого, насчитывавшая 95 608 человек, 743 орудия, 1346 миномётов, 46 установок гвардейских реактивных миномётов и 390 танков, перешла в наступление и к вечеру 28 ноября в районе станции Остриань замкнула кольцо окружения вокруг немецкого гарнизона Великих Лук, численность которого составляла, по немецким данным, 7,5 тыс. штыков, 100–120 артиллерийских орудий, 15–20 танков и самоходных установок. Главный рубеж обороны проходил по пригородным посёлкам, каждый из которых был приспособлен к ведению круговой обороны. Все каменные постройки города были превращены в мощные узлы сопротивления, чердаки высоких зданий оборудованы под наблюдательные пункты и пулемётные точки. Центром обороны стала Крепость во главе с комендантом гарнизона командиром 277‑го пехотного полка 83‑й пехотной дивизии подполковником бароном Эдуардом фон Зассом (Eduard Heinrich Hartwig Reinhold Freiherr von Saß), представителем древнего прибалтийского дворянского рода баронов Засс.

Гарнизон Крепости состоял примерно из 600 немецких солдат, она была превосходно защищена по всем правилам инженерного искусства. За основным валом с траншеями находились контрэскарпы и противотанковые рвы, за ними проволочные заграждения и подвалы, превращённые в ДЗОТы. В опорные пункты были превращены тюрьма, церковь и две казармы. Все подступы к Крепости простреливались из пулемётов, установленных на угловых бастионах. С внешней стороны вал имел обледенелые скаты, которые каждую ночь поливали водой.

Штурм города начался 13 декабря. Весь следующий день в городе шли упорные бои, в результате которых штурмующие овладели почти всей левобережной частью города за исключением Крепости. 15 декабря окружённым через парламентариев было передано первое предложение о капитуляции. Барон фон Засс, получивший накануне категорический приказ Гитлера не сдавать город, ответил отказом и 19 декабря был награждён Рыцарским крестом Железного креста.

На протяжении последующих десяти дней советские войска шесть раз штурмовали Крепость, все здания в ней были полностью разрушены. В воздухе разыгрывались настоящие воздушные сражения. В отдельные часы 29 и 30 декабря в небе над городом находилось до 300 советских и немецких самолётов. К исходу 31 декабря весь город за исключением железнодорожного вокзала и Крепости находился в руках советских войск.

Ровно в полночь 1 января 1943 года советское командование по радио вновь обратилось к обороняющимся с предложением о капитуляции. Барон фон Засс ничего не ответил и в тот же день был произведён в полковники. Попытки штурма крепости, предпринятые 3–4 января подразделениями 357‑й стрелковой дивизии, не увенчались успехом.

Чтобы склонить гарнизон к сдаче, руководство ГлавПУ РККА приняло решение усилить давление на противника с помощью спецпропаганды. По личному указанию Дмитрия Захаровича Мануильского полковой комиссар Израэли-Иосиф Самуилович Брагинский, заместитель начальника 7‑го отдела ГлавПУ и начальник ЦАШ, сформировал агитационно-пропагандистскую бригаду. Его помощником был назначен сотрудник 7‑го отдела ГлавПУ Альфред Курелла (Alfred Kurella). Он родился в Силезии в 1895 году, с 1910 года участвовал в молодёжном движении, в 1919 году как курьер КПГ встречался в Москве с Лениным. В 1926–1928 годах Курелла был заместителем заведующего агитпропом Исполкома Коминтерна, в 1928 году стал заведующим отделом изобразительного искусства Наркомпроса РСФСР и одновременно был назначен редактором «Комсомольской правды». В 1929 году он вернулся в Германию, в 1934–1935 годах работал в Москве секретарём Георгия Димитрова, который в 1935 году был избран Генеральным секретарём Исполкома Коминтерна. Именно Курелла стал фактическим руководителем всех пропагандистских мероприятий в Великих Луках. В 1943 году Курелла разработал проект манифеста НКСГ и стал заместителем главного редактора газеты «Freies Deutschland».

Бригада, в состав которой помимо Куреллы и Брагинского вошли четверо выпускников ЦАШ из числа военнопленных: Фриц Августин, Франц Гольд, Хайнц Кесслер и Рудольф Цвифельгофер, прибыла в район Великих Лук 6 января. В это время командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Клюге (Hans Günther Adolf Ferdinand von Kluge), получив приказ фюрера, предпринял отчаянную попытку деблокировать окружённые в городе части. Начиная с 8 января при поддержке крупных сил авиации и артиллерии к городу с юго-западного направления прорывались четыре пехотных и одна моторизованная дивизии вермахта. Не считаясь с потерями, немцы медленно продвигались вперёд. К 12 января им удалось приблизиться к городу на расстояние 3,5 км, пробив клин длиной 10 км и шириной 3 км. Однако цель их так и не была достигнута.

7 января Кесслер и Цвифельгофер, приняв накануне вместе со всеми присягу, приступили к устной агитации, обращённой к окружённому гарнизону Крепости. Находясь в непосредственной близости от позиций противника, рискуя жизнью, они через ручной рупор убеждали окружённых спасти свои жизни и прекратить сопротивление.

Хайнц Кесслер (Heinz Keßler) родился 26 января 1920 года в Силезии в семье коммунистов. В возрасте шести лет он был принят в Красную юную пионерию, молодёжную организацию КПГ. В 1940 году его призывают в вермахт. В составе 134‑й пехотной дивизии группы армий «Центр» он участвовал во вторжении в Советский Союз и 15 июля 1941 года сдался в окрестностях Бобруйска в плен. В лагере для военнопленных он и его товарищ Франц Гольд становятся курсантами первого набора ЦАШ.

По данным фронтовой разведки и из показаний военнопленных было известно, что для поддержания связи с Берлином в окружённый гарнизон периодически прибывает самолётом небольшая десантная группа в составе офицера и нескольких солдат, которая доставляет барону фон Зассу, скрывающемуся в бункере, сообщения верховного командования вермахта, в том числе о предстоящем деблокировании гарнизона. Так возник дерзкий план проникновения к барону в бункер под видом эмиссаров из Берлина. В состав «десанта» вошёл немецкий офицер в чине капитана (Фриц Августин), ефрейтор (Франц Гольд) и отделение солдат (советские разведчики, одетые в немецкое обмундирование). Офицер должен был предъявить свои документы и заявить, что он командует десантом, сброшенным с самолёта на ничейной территории в лесу, и имеет при себе личное послание Гитлера барону фон Зассу с приказом о капитуляции в целях сохранения жизней немецких солдат. В бункере офицер должен был устно, как приказал фюрер, передать фон Зассу содержание послания. Далее предполагалось, что фон Засс либо отдаст приказ о капитуляции, либо будет нейтрализован, а приказ о капитуляции отдаст от его имени командир «десанта».

К сожалению, полностью осуществить план операции не удалось. В бункер провели только Фрица Августина, остальные члены «десанта» остались в расположении гарнизона. Завязалась перестрелка, и группа была дезавуирована. С боем ей удалось прорваться к своим, причём Франц Гольд, который вывел группу из расположения немецких войск, вынес на себе раненого русского разведчика.

Но на этом спецоперация не закончилась. На следующий день начались выступления Фрица Августина через мощную громкоговорящую установку. Интересно, что в своих выступлениях он рассказал историю о «десанте» из Берлина и обвинил фон Засса в том, что тот не исполнил приказ фюрера о капитуляции, не жалеет жизни своих солдат, стрелял в «своих» и вынудил десант сдаться Красной армии, «где его, кстати, хорошо приняли». Немецкий антифашист призвал немецких солдат сдаваться в плен и тем самым спасти свои жизни. Уже через час в расположении советских войск появились первые сдавшиеся. Вскоре они уже сами обращались через громкоговоритель к своим товарищам с призывом последовать их примеру. В результате в плен перешло более 2500 солдат и офицеров противника.

Об этом опыте совместных действий немецких антифашистов и советских политорганов нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия доложил Председателю ГКО Иосифу Виссарионовичу Сталину. В докладе были особо отмечены Фриц Августин и Франц Гольд. Все участники операции были удостоены правительственных наград. Полковой комиссар Брагинский был награждён орденом Красной Звезды, советские участники «десанта» — медалью «За отвагу», Фриц Августин — медалью «За боевые заслуги». Франц Гольд получил орден Красной Звезды — это единственный военнопленный, награжденный в годы войны советским орденом.

15 января в 11.25, после нанесения по Крепости мощного артиллерийского и авиационного удара, штурмовые отряды 357‑й стрелковой дивизии 3‑й ударной армии перешли в атаку. Преодолев упорное сопротивление немцев, им удалось ворваться в Крепость на главном восточном направлении. Действуя при поддержке артиллерии и ампуломётов, штурмующие завязали бои, переходящие в рукопашные схватки, внутри Крепости. К 7 часам утра 16 января Крепость была полностью очищена от противника. В плен были взяты 3944 гитлеровца, из них 54 офицера. Узнав об этом, генерал-фельдмаршал фон Клюге в тот же день отказался от попыток деблокировать окружённую группировку и начал отвод войск. Общие потери советских войск в ходе Великолукской операции составили 104 022 человека, из них безвозвратные 31 674 человека.

31 января 1946 года барон фон Засс, его предшественник на посту военного коменданта Великих Лук, командир 7‑й пехотной дивизии (с 1 ноября 1942 года), обладатель Рыцарского креста Железного креста с Дубовыми Листьями генерал-лейтенант Фриц-Георг фон Раппард (Fritz-Georg Hugo Karl von Rappard), а также ещё шесть военнослужащих 277‑го полка были осуждены на Великолукском судебном процессе военным трибуналом Ленинградского военного округа за военные преступления и приговорены к высшей мере наказания. 1 февраля 1946 года все восемь были повешены на площади Ленина в Великих Луках.

Участник пропагандистской бригады Хайнц Кесслер (Heinz Keßler), с 1943 года член НКСГ, фронтовой уполномоченный НКСГ на Брянском фронте, с 1946 года был членом ЦК СЕПГ, с 1948 года — секретарём Центрального совета «Свободной немецкой молодёжи» (FDJ), с 1950 года — депутатом Народной палаты ГДР. 1 октября 1950 года Кесслера в ранге генерал-инспектора назначают на пост руководителя Главного управления воздушной полиции (Hauptverwaltung Luftpolizei), а 1 сентября 1952 года он становится начальником Воздушной народной полиции (Volkspolizei-Luft). С сентября 1955 года и по август 1956 года он проходил обучение в Военной академии ВВС в Москве, после чего Кесслер был назначен заместителем министра национальной обороны ГДР и командующим ВВС/ПВО Национальной Народной армии (ННА). С 1970 года как начальник Главного штаба ННА Кесслер одновременно был заместителем главнокомандующего объединёнными силами стран — участниц Организации Варшавского договора. 3 декабря 1985 года, после неожиданной смерти генерала армии Карла-Хайнца Гофмана (Karl-Heinz Hoffmann), Кесслер становится его преемником на посту министра национальной обороны ГДР с присвоением ему звания генерала армии. В этот момент начинается последний крутой взлёт его карьеры: в 1986 году Кесслер становится членом Политбюро ЦК СЕПГ, а в 1987 году — членом Национального совета обороны ГДР.

Участник «десанта» Франц Гольд (Franz Gold), награждённый орденом Красной Звезды, родился 10 октября 1913 года в Ботенвальде на территории Судетской области, которая входила в состав Австро-Венгрии, в семье кузнеца и коммуниста, и после окончания школы стал учеником мясника. В 1927 году его принимают в члены юношеской коммунистической организации, а в 1932 году — в члены Коммунистической партии Чехословакии. В 1935–1937 годах Гольд служил в Чехословацкой армии. После присоединения Судетской области к Германии он арестовывался гестапо, но был вскоре освобождён, работал мясником. В 1940 году Гольда призывают в вермахт. В сентябре 1941 года в районе Великих Лук он переходит на сторону Красной армии. По воспоминаниям Брагинского, во время Великолукской пропагандистской операции пропагандисты собрались в том самом доме, где в 1941 году квартировал Гольд. Хозяева его узнали: «Хороший немец, вежливый, скромный, нам помогал».

Вскоре его фотография появилась на листовках, которые тысячами разбрасывались над немецкими позициями. «Узнаёте повара Франца Гольда? Гольд в лагере военнопленных, но он и в лагере повар. Спросите Франца Гольда, и он вам скажет, что на обед сегодня — картофельный суп, свекольный салат, макароны. На ужин — пюре, салат, хлеб». В другой листовке рассказывалось, что повар Франц Гольд на обед приготовил фирменный «айнтопф» — излюбленное немецкое блюдо, густой суп в горшочке. И ещё, каждому — по 200 граммов хлеба.

Во второй половине июля 1943 года Гольд прибыл на Западный фронт в качестве фронтового уполномоченного НКСГ. В 1944 году он командовал партизанской бригадой во время Словацкого национального восстания. Победу Франц Гольд встретил в Чехословакии. В 1945–1946 годах он был секретарём Компартии в Фульнеке, маленьком городке в Моравскосилезском крае, затем переехал в Дрезден, вступил в СЕПГ, с 1949 года работал начальником отдела кадров берлинского радио в Западном Берлине. В феврале 1950 года Франц Гольд был назначен начальником отдела (с 1951 года — Главного отдела) личной охраны Министерства государственной безопасности ГДР и оставался в этой должности до выхода в отставку в январе 1974 года в звании генерал-лейтенанта.

10 июня 1943 года приказом Военного совета Северо-Западного фронта для действий в тыловых районах немецкой группы армий «Север» была сформирована специальная пропагандистская группа под командованием капитана Вильгельма Мартенса (Wilhelm Martens) — одного из соучредителей НКСГ.

Его отец — Людвиг Карлович Мартенс — родился в семье крупного немецкого промышленника в городе Бахмут. Во время учёбы в Петербурге старший Мартенс познакомился с Лениным и в 1895 году вместе с ним основал «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», в 1919–1921 годах был первым представителем Советской России в США. Его сын Вилли родился в 1910 году в Лондоне, в 1921 году приехал с родителями из США в Москву и с 1927 года был сотрудником Особого технического бюро ОГПУ СССР. В 1930 году он перешёл в Отдел международной связи (ОМС) Исполкома Коминтерна — секретное оперативное подразделение, ведущее нелегальную работу за пределами СССР (в частности, до конца 1929 года в ОМС работал Рихард Зорге). В 1932 году Вилли Мартенс был переведён в ИНО (внешнюю разведку) ОГПУ-НКВД СССР сначала помощником оперуполномоченного, а затем оперуполномоченным. В 1937 году его уволили из органов по причине немецкой национальности. Но уже с началом войны многих бывших чекистов снова вернули на службу, и среди них — Вильгельма Генриховича Фишера (более известного под именем Абель), который стал сотрудником 4‑го управления НКВД СССР Павла Анатольевича Судоплатова. Именно по рекомендации тов. Фишера и тов. Абеля сотрудника 7‑го отделения политуправления Северо-Западного фронта Вильгельма Людвиговича Мартенса в 1942 году приняли в ВКП(б). В марте 1943 года капитан Мартенс возглавил антифашистскую школу при 7‑м отделении политуправления Северо-Западного фронта, а в сентябре 1943 года был назначен командиром спецгруппы, подготовленной для заброски в тыл вермахта в районе действий 7‑й Ленинградской партизанской бригады.

Помимо Мартенса в группу вошли: инструктор 7‑го отделения политотдела 1‑й Ударной армии гвардии капитан И.А. Бейдлин (заместитель командира), антифашисты из числа военнопленных: Ганс Шерхаг, Рудольф Блейль, Отто Брайг, Венцеслаус Лейсс, Вилли Голлубек, Лео Йоган, Герман Фейлинг и австриец Ганс Гундлах, причём первые четверо прибыли из ЦАШ, а трое последних окончили антифашистскую школу при 7‑м отделении политуправления Северо-Западного фронта.

Перед заброской в тыл, находясь в деревне Борок Демянского района Новгородской области, члены группы принесли антифашистскую присягу вице-президенту НКСГ, президенту СНО генералу Вальтеру фон Зейдлицу и фронтовому уполномоченному НКСГ на Северо-Западном фронте Эмилю Круммелю. В ночь на 7 декабря 1943 года самолет Ли-2 пересёк линию фронта и выбросил группу с парашютами в зоне действий 7‑й Ленинградской партизанской бригады в районе городов Псков и Порхов.

К сожалению, о появлении спецгруппы в тылу у вермахта стало известно спецслужбам противника, и перед немецкими гарнизонами была поставлена задача взять «советских агентов-парашютистов» живыми, о чём предлагалось «сразу же доложить в Главное управление имперской безопасности в Берлин». В этих условиях проникновение в окрестные гарнизоны стало невозможным, и члены группы были задействованы в боевых операциях партизанской бригады. Антифашисты участвовали в 30 разведывательных операциях, восьми засадах на шоссе и четырёх операциях по подрыву железной дороги. В феврале 1944 года группа Мартенса вместе с партизанами вела тяжёлые бои с карателями в районе железнодорожной линии Псков — Луга. В одном из боёв Блейль и Шерхаг вынесли с поля боя тяжело раненного гвардии капитана Бейдлина.

После снятия блокады Ленинграда 27 января 1944 года, что сказалось на моральном состоянии солдат вермахта, открылись некоторые возможности для проникновения в Псков в обход блокпостов. В своём отчёте «О работе пропагандистской группы в тылу противника» (Красногорский филиал Музея Победы, ОФ 822/146) капитан Мартенс сообщает о том, что в одном из гарнизонов было захвачено пятеро пленных, от имени которых были написаны письма-обращения в пять гарнизонов с призывом сдаваться в плен. Группа распространила 4 тыс. экземпляров листовок, составленных антифашистами и напечатанных на пишущих машинках, 11 листовок были написаны от руки. Листовки разбрасывались на дорогах, расклеивались на стенах домов и оставлялись после проведения разведывательно-диверсионных операций. В этой работе активное участие принимали разведчики партизанской бригады. После возвращения группы из-за линии фронта 22 марта 1944 года в Москве состоялся доклад капитана Мартенса начальнику 7‑го отдела ГлавПУ РККА полковнику Михаилу Ивановичу Бурцеву.

В феврале 1944 года на базе ЦАШ были подготовлены две группы для отправки к белорусским партизанам. В предстоящих наступательных операциях Красной армии на центральном участке фронта они должны были вести работу по разложению немецких войск и побуждать солдат противника к прекращению бессмысленного сопротивления. В период с 23 февраля по 26 марта группы прошли подготовку в районе Гомеля и принесли антифашистскую присягу фронтовому уполномоченному НКСГ на 3‑м Белорусском фронте Максу Эмендорферу. Одну из этих групп, получившую название «группа 117», возглавили старший инструктор 7‑го отдела ГлавПУ капитан Алексей Козлов и старший лейтенант Галина Хромушина. В группу входили немецкие антифашисты Феликс Шеффлер, Гуго Барс, австриец Карл Ринагель и уполномоченный ЦК КПГ Герберт Хенчке.

«Группа 117» была выброшена в ночь на 27 марта за линией фронта в Барановической области в районе действий партизанской бригады им. В.П. Чкалова Барановичского партизанского соединения, которым командовал Герой Советского Союза генерал-майор Василий Ефимович Чернышёв (подпольная кличка «Батька Платон»), до войны первый секретарь Жлобинского райкома КП(б) Белоруссии. Позднее «группа 117» базировалась в бригаде им. И.В. Сталина. В группе имелись две типографии с немецким шрифтом. Одну из них антифашисты привезли с собой, а другую добыли партизаны. В начале апреля под руководством Хромушиной начался выпуск первых листовок. Они нумеровались по порядку и имели подпись: «Доверенные лица Национального комитета в тылу группы войск “Центр”, группа 117».

Галина Федотовна Хромушина родилась в 1918 году в казацкой семье станицы Каменской области войска Донского (ныне город Каменск-Шахтинский Ростовской области). Её отец пропал без вести в годы Гражданской войны, мать была учительницей. Галя уже с детства владела французским и немецким языками. 1 сентября 1937 года она поступила на исторический факультет Московского института философии, литературы и истории им. Н.Г. Чернышевского (МИФЛИ), где к французскому и немецкому добавила ещё английский и итальянский языки. С началом войны она добровольцем вступает в ряды Дивизии московских рабочих, созданной приказом МВО № 0021 от 28 октября 1941 года, переименованной 14 ноября 1941 года в 3‑ю Московскую коммунистическую стрелковую дивизию и 19 января 1942 года — в 130‑ю стрелковую дивизию. В феврале 1942 года дивизия была направлена на Северо-Западный фронт, где она вела боевые действия в южной части Демянского «котла» до его ликвидации. В июне и июле части дивизии после ожесточённых боев овладели населённым пунктом Малое Врагово, имевшим важное значение в системе обороны вермахта. С 10 августа 1942 года и до середины января 1943 года дивизия действовала в составе 1‑го гвардейского корпуса 1‑й ударной армии Северо-Западного фронта, закрыв наглухо коридор, соединявший окружённую 16‑ю армию противника со старорусской группировкой фашистских войск.

Летом 1942 года Хромушина была вызвана в политотдел армии, где ей присваивают звание младшего политрука и переводят в 7‑е отделение политотдела, а позже — в 7‑е отделение политуправления Северо-Западного и 2‑го Белорусского фронтов. Вплоть до освобождения Минска Галина Хромушина находилась в составе «группы 117», а затем участвовала в боях на побережье Балтийского моря за город Данциг. В мае 1945 года в качестве переводчика она принимала участие в освобождении советским десантом датского острова Борнхольм, в 1946 году работала корреспондентом ТАСС на Нюрнбергском процессе. После его окончания Галина Федотовна Хромушина продолжала работать в ТАСС, а затем — в журнале «Новая и новейшая история».

Всего «группой 117» было издано 33 выпуска листовок общим тиражом 55 650 экземпляров. Листовки разоблачали военные преступления нацистского режима, указывали на скорое наступление Красной армии, оспаривали правомочность нацистской присяги и разъясняли солдатам, как остаться в живых — перейти на сторону движения «Свободная Германия» путём сдачи в плен. В одной из листовок объяснялось, кто такие партизаны, которых так боятся немецкие войска. В ней говорилось, «что это советские граждане, которые ненавидят оккупантов и ушли в леса, чтобы им не служить». Листовка предупреждала, что «партизаны в глубоком тылу сражаются за свободу своей Родины, и будут причинять немецким войскам вред всеми доступными им средствами. Но тот, кто порвет с Гитлером, у партизан будет принят хорошо». Поэтому листовка предлагала «всем военнослужащим, кто не хочет быть уничтоженным в ходе наступления Красной армии в Белоруссии, переходить на сторону партизан» (Красногорский филиал Музея Победы, ОФ 1461).

Важнейшим направлением работы «группы 117» являлось проведение разведки в немецких гарнизонах. Командовал разведгруппой в партизанском отряде лейтенант Иван Колос. Это человек уникальной судьбы, и о нём следует рассказать подробнее.

Иван Андреевич Колос родился 5 июня 1923 года в деревне Картыничи (Картынічы) Лельчицкого района Полесской (ныне Гомельской) области Белоруссии в крестьянской семье. Окончив среднюю школу и педагогический техникум, он работал сельским учителем. 26 июня 1941 года он добровольцем вступает в Красную армию. Благодаря знанию польского и украинского языков его назначают командиром спецгруппы при штабе Западного фронта. Как пишет Екатерина Петровна Зорина-Колос, «война застала восемнадцатилетнего школьного учителя на границе с Польшей, в местечке Грабовец. Вместе с воинскими частями он отходил в сторону Минска. Но высадившийся фашистский десант отрезал дорогу. Пришлось пробираться к Гомельской области. Шли лесными звериными тропами, в то время дорог почти не было. Только в июле Иван Колос смог добраться до Гомеля, оттуда армейской разведкой был отправлен в Воронеж».

В августе Иван Колос был направлен в Вольское пехотное училище, после окончания которого в мае 1942 года он был назначен начальником штаба стрелкового батальона 107‑го стрелкового полка 38‑й армии Юго-Западного фронта. В ходе неудачного наступления Красной армии под Харьковом («Харьковская катастрофа») в мае — июне 1942 года батальон попал в окружение и почти весь погиб.

Чудом выживший Иван Колос пробрался через оккупированную территорию в родное село, где 12 ноября 1942 года создал партизанский отряд им. М.И. Кутузова и стал его командиром, лично участвовал в боях против немецких оккупантов. За время его командования были подорваны один воинский эшелон, 32 автомашины противника с живой силой, на реке Припять были уничтожены четыре моторных лодки с немцами. 1 марта 1943 года Колос становится командиром Лельчицкой партизанской бригады, о чём имеется справка бывшего командира соединения партизанских отрядов Полесской области, секретаря Полесского подпольного обкома КП(б) Белоруссии Ивана Дмитриевича Ветрова, который перед войной был прокурором Белорусской ССР. Это же подтверждает и Зорина-Колос. «Уже в апреле 1943 года, — пишет она, — действовала Лельчицкая партизанская бригада», которая насчитывала 700 человек. В декабре 1943 года бригада соединилась с наступающими частями Красной армии.

Как говорится в справке от 26 февраля 1944 года, Иван Колос «по личной его просьбе был отпущен в Соединение Сабурова с 29.09.43 г. по 28.10.43 г. С 28.10.43 г. по 16 декабря 1943 г. по возвращении в бригаду был назначен командиром п/о им. Калинина Лельчицкой п/бригады. В списках не был учтён, так как на день составления списков отсутствовал и находился в Соединении Сабурова». Справка подписана начальником штаба партизанского соединения Южно-Припятской зоны (Полесская область) Григорием Степановичем Авдейчуком.

Однако Зорина-Колос указывает, что «с ноября 1943 года И. Колос выполняет задания советского командования в тылу врага: в районах Мозыря, Ельска, Пинска, Ивенецко-Налибокской пущи, Барановичи, Молодечно, Лида, Слоним». Отсюда следует заключить, что справка Авдейчука с резолюцией «В личное дело Колоса», как и справка Ветрова, являются легендой. В действительности же в мае 1943 года, после установления постоянной связи с Центральным штабом партизанского движения, Иван Колос был передан в подчинение Разведывательного управления Генштаба и переориентирован на разведывательно-диверсионную работу.

Осенью 1943 года Колос был отозван в Москву и после короткой подготовки заброшен во главе разведгруппы в немецкий тыл в район Мозыря — центр Полесской области Белоруссии. Там он добывал информацию о передвижении противника и его оборонительных укреплениях в интересах разведотдела штаба 1‑го Белорусского фронта.

«В феврале 1944 года фронт приблизился к районам Полесья, с группой военных разведчиков меня срочно вызвали в Москву с отчетом о работе, — пишет сам Иван Андреевич Колос на страницах своей книги «За час до рассвета» (1979).

В партизанском штабе меня принял полковник Белов. С Александром Васильевичем нам приходилось встречаться не раз.

— Это Налибокская пуща, Барановичская область. Вот туда и отправишься со своей группой. Подробности потом. Вызову тебя еще раз. Подожди в приемной.

Из кабинета полковника я вышел довольный и немного взволнованный. В приемной совершенно неожиданно встретился с Галиной Хромушиной, давней моей знакомой. Она была в новеньком обмундировании. Шапка-ушанка делала ее круглое, румяное лицо похожим на мальчишеское. Только мягкий взгляд больших темно-серых глаз и длинные ресницы выдавали в ней девушку. Мы оба были удивлены и обрадованы. Еще бы, не виделись с 1942 года, а главное, никак не ожидали встретиться здесь, в Москве. После обоюдных расспросов Галина сообщила мне, что в партизанский штаб пришла с особым поручением.

— Видишь ли, — доверительно заговорила она, — последние полгода я работаю среди пленных немцев. Хорошие есть парни. Так вот, многие просятся в партизаны. Да, да, не удивляйся, именно в партизаны!.. Национальный комитет “Свободная Германия” решил пойти им навстречу. — Галина показала мне запечатанный пакет, попросила: — Подожди меня здесь, — и прошла в кабинет Белова.

“Немцы, фашисты — и вдруг просятся на службу к советским партизанам”, — размышлял я. В первые минуты это никак не укладывалось в голове. Мы привыкли видеть в немцах врагов, нередко до фанатизма преданных Гитлеру, порой трусливых и жалких, но уж во всяком случае не друзей и не сподвижников в нашей великой борьбе.

Незаметно мои мысли приняли совершенно неожиданное направление. Ведь немцы, если они против Гитлера, в рядах партизан могут принести большую пользу. Я мысленно уже разрабатывал различные операции с участием немцев и не заметил, как подошла Галина.

— Все в порядке, просьба удовлетворена, — с радостью сообщила она. — Вместе с ними к партизанам отправляюсь и я. Ну как?

Не успел я ответить Галине, как меня снова вызвал Белов.

Александр Васильевич стал рассказывать мне о группе антифашистов и под конец сказал:

— Ты и твои орлы вылетите с этой группой. Будете заниматься разведкой. Командиром всей группы назначается Алексей Козлов.

Через три дня состоялось моё первое знакомство с немецкими товарищами, а теперь — с товарищами по оружию.

Весьма охотно поддерживал беседу Феликс Шеффлер — матрос торгового флота, родом из Гамбурга, крепкий, высокий, чуточку сутуловатый. Когда он говорил, то весь приходил в движение, особенно его длинные сильные руки и выразительное лицо с серыми навыкате глазами.

Феликс, впрочем, как и его товарищи, слабо знал русский, но нам всем помогала понимать друг друга Галина, свободно владевшая немецким языком.

Герберт Хенчке был выходцем из семьи профессионального революционера. С юных лет вместе с отцом он принимал участие в работе первичных организаций Коммунистической партии Германии, за что не раз преследовался полицией. Приход к власти Гитлера ознаменовался кровавым террором против коммунистов. Поэтому еще до начала войны, по предложению руководства Коммунистической партии Германии отец Герберта и он сам покинули пределы гитлеровской Германии и через Чехословакию прибыли в Советский Союз.

Вдруг Хуго Барс взметнул огромный кулак и решительно произнес:

— Гитлер отойдет в вечность. Германия будет свободной!»

12 июня 1944 года Шеффлер и Барс в сопровождении советских партизан провели смелую разведывательную операцию. Они прибыли в гарнизон Дзержинска и остановились на одной из явок. В Дзержинске они установили связь с немецкими солдатами. Ходили по местам их расквартирования, в кинотеатры и солдатские клубы. В ходе операции антифашисты получили сведения о расположении войск, численности гарнизона и политико-моральном состоянии военнослужащих вермахта.

Особенно активно антифашисты работали в период проведения операции «Багратион» с 23 июня по 29 августа 1944 года. Группами по два человека они были прикомандированы к различным партизанским отрядам, где выступали в качестве парламентеров и пытались склонить отступающие части вермахта к сдаче в плен. Интересен случай, когда Шеффлер, переодевшись в форму регулировщика полевой жандармерии, вышел на шоссе и стал направлять отступающие части вермахта на партизанские засады.

Одновременно бойцы «группы 117» проводили работу во временных лагерях для военнопленных. Они помогали раненым, вели среди них разъяснительную работу. Комиссар партизанской бригады им. И.В. Сталина Алексей Георгиевич Мурашов писал: «Многих солдат гитлеровской армии немецким антифашистам удалось переубедить словами правды, и сотни из них сдались в плен. Это позволило избежать кровопролитных боев и спасти тысячи человеческих жизней обоих народов — как немцев, так и русских. В период с 27 июня по 11 июля 1944 года нам сдалось в плен свыше 12 000 немецких солдат и офицеров».

6 июля 1944 года, после того как район был освобожден войсками Красной армии, бойцы «группы 117» встретились с руководителями фронтовой организации НКСГ. 28 июля они самолётом вылетели из Ковеля в Москву.

Феликс Шеффлер (Felix Scheffler) вернулся в 1947 году в Германию, вступил в СЕПГ и с 16 июня 1950 по 30 апреля 1951 года был начальником штаба Главного управления Морской полиции. 1 октября 1952 года он был произведён в контр-адмиралы. С 15 октября 1955 по 29 февраля 1956 года контр-адмирал Шеффлер занимал пост командующего Морской народной полицией (Volkspolizei-See). С 1 марта по 31 декабря 1956 года он руководил ВМС ГДР. В 1957–1959 годах Шеффлер проходил обучение в Военно-морской академии им К.Е. Ворошилова в Ленинграде. После своего возвращения в ГДР он продолжительное время занимал ряд ответственных должностей в командовании фольксмарине. С 1 января 1962 по 31 декабря 1963 года он являлся заместителем командующего фольксмарине и начальником по технике и вооружению. С 1 января 1964 по 28 февраля 1975 года Шеффлер занимал должность заместителя командующего фольксмарине и начальника службы тыла.

1 августа 1944 года в Варшаве по инициативе Армии Крайовой, действовавшей по указке польского эмигрантского правительства в Лондоне и английских спецслужб, началось восстание против немцев, которое было неподготовленным и крайне авантюрным. Политической его подоплёкой было стремление создать в городе такую ситуацию, чтобы в случае вступления в него частей Красной армии они бы, согласно плану, застали там уже действующие органы польского правительства в изгнании, которое рассматривало находящиеся на территории Польши советские войска как своего противника. А о том, чем эта авантюра может обернуться для мирных жителей Варшавы, никто и не думал. Их просто сделали заложниками грязных политиков и польских националистов.

В момент начала восстания советские войска были ещё на дальних подступах к Варшаве. Красная армия после стремительного броска из района Витебска и Орши, пройдя с 23 июня около 500 км в западном направлении, нуждалась в отдыхе и пополнении. Боевой состав сражающихся частей к концу наступления катастрофически сократился: количество лиц на довольствии составило 50 % от штатного, число активных штыков в пехоте 25 %, количество исправных, готовых к бою машин в танковых частях до 30 % штатного расписания. Немцы же, со своей стороны, стянув к Варшаве пять свежих танковых дивизий, в том числе дивизии СС, в период с 30 июля по 1 августа контратаковали сильно вырвавшуюся вперёд 2‑ю танковую армию, приближавшуюся к варшавской Праге — пригороду Варшавы на правом (восточном) берегу Вислы. При этом оставшийся без какого-либо пехотного или кавалерийского прикрытия 3‑й танковый корпус попал в окружение — ему в тыл вышли элитная дивизия «Герман Геринг», 19‑я танковая дивизия и 5‑я танковая дивизия СС «Викинг» — и был практически уничтожен. 2 августа 8‑й гвардейский танковый корпус ударом извне пробил узкий коридор навстречу окружённым и продолжал отбиваться вместе с ними от атакующих с нескольких сторон танковых дивизий противника, неся тяжёлые потери. За период с 20 июля по 5 августа потери 2‑й танковой армии составили 284 танка (по немецким данным — 337 танков), и она была выведена из боя. В результате 1‑й Белорусский фронт остался на этом участке без подвижных соединений и был лишён возможности манёвренного наступления. Немцы же напротив предприняли целый ряд контратак с целью отбросить советские части. Ожесточённые бои за плацдармы советских войск на левом берегу Вислы, в которых участвовали десятки советских и германских дивизий, продолжались до конца августа. Цифры потерь 1‑го Белорусского фронта за август — сентябрь составили 171 665 человек. Потери по четырём фронтам на территории Польши составили 440 879 человек, или 29,8 % общей численности личного состава.

Не имея никаких сведений о ходе восстания и связи с восставшими, командующий 1‑м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский решил — по прямому, как считает генерал армии Махмут Ахметович Гареев, указанию Сталина — направить в Варшаву офицера разведотдела штаба фронта. Выбор пал на лейтенанта Ивана Колоса (оперативный псевдоним Олег).

21 сентября 1944 года Олег был выброшен с парашютом над ночной Варшавой. Единственными ориентирами были река Висла и вспышки ночного боя внизу. Он очутился в нескольких сотнях метров от немецких позиций на стороне восставших — но не в зоне действий Армии Крайовой, а на участке, который обороняла Армия Людова, состоявшая из польских партизан и коммунистов, дружественных Советскому Союзу. К несчастью, Олег упал на крышу дома, сломав себе руку, и тут же был контужен разорвавшимся рядом немецким снарядом. Выброшенный вместе с ним радист Дмитрий Стенько (позывной Оскол) был тяжело ранен. На следующий день Оскол получил ещё одно ранение — на этот раз смертельное. Тем не менее уже через несколько дней Олег смог найти радистку из состава одной из ранее выброшенных разведгрупп и наладил постоянный обмен информацией со штабом фронта.

Согласно данным генерала армии Гареева, Олег должен был встретиться с командующим Армией Крайовой дивизионным генералом Тадеушем Коморовски по кличке Бур (Bór). Однако тот его так и не принял, хотя до этого согласился принять переговорщиков Эриха фон дем Бах-Зелевски (Erich Julius Eberhard von dem Bach-Zelewski) — обергруппенфюрера СС, генерала полиции и генерала войск СС, командира корпусной боевой группы «Фон дем Бах», брошенной на подавление Варшавского восстания. После долгих усилий Олегу всё же удалось провести с Коморовски две встречи, но обе они оказались безрезультатными. Ни о каком взаимодействии Бур договариваться не хотел, выдвигая целый ряд предварительных политических условий, и в первую очередь — о признании Советским Союзом польского эмигрантского правительства в Лондоне.

Тем временем, пока Бур-Коморовски со своим штабом отсиживался в глубоком бункере, плохо вооружённые ополченцы противостояли элитным немецким подразделениям Бах-Зелевски из боевой группы «Фон дем Бах», которых поддерживали танки и авиация. Это был самый настоящий «взорванный ад». Всё это время Олег по рации координировал действия советских лётчиков, сбрасывавших повстанцам оружие и боеприпасы, передавал в штаб фронта информацию о ходе восстания и разведданные о силах противника в районе Варшавы.

В начале сентября фон дем Бах-Зелевски — по национальности поляк из кашубской этнической группы — предложил Армии Крайовой начать переговоры о сдаче на довольно выгодных для них условиях. 7 сентября польское эмиграционное правительство в Лондоне дало санкцию на прекращение борьбы и капитуляцию. 2 октября Бур-Коморовски подписал с Бах-Зелевски соглашение о капитуляции, в соответствии с которыми статус военнопленных распространялся только на сдавшихся бойцов Армии Крайовой, но не касался бойцов Армии Людовой.

3 октября радио Армии Крайовой «Błyskawica» передавало: «Немцы собираются эвакуировать население героического города и защитить его от нападения большевиков… Помните, что немецкие войска некоторое время будут щитом, охраняющим наши семьи от нападения большевиков» (АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 27. П. 199. Д. 44. Л. 4–5).

Точное количество жертв восстания остаётся неизвестным. Считается, что за 63 дня боёв погибли 10 тыс. повстанцев Армии Крайовой и ещё 17 тыс. попали в плен. По приблизительным оценкам, в карательных акциях было убито от 150 до 200 тыс. мирных граждан Варшавы. Уцелевшие жители были депортированы немцами из города: часть была направлена в концлагеря, часть — на принудительные работы в Германию. В ходе уличных боёв было уничтожено около 25 % жилого фонда Варшавы, а после капитуляции польских сил немцы целенаправленно, квартал за кварталом, сровняли с землёй ещё 35 % зданий города.

Олег до последнего дня оставался с бойцами Армии Людовой. Он ещё успел установить, что в Варшаве действует британский разведцентр, чья основная задача состояла в поддержке националистов из Армии Крайовой и блокировании взаимодействия повстанцев с командованием Красной армии. 2 октября Олег с двумя польскими бойцами по канализационным трубам пробрался через всю Варшаву, переплыл Вислу и вышел в расположение советских войск. Член Военного совета 1‑го Белорусского фронта Николай Александрович Булганин докладывал об этом в Ставку: «Москва — Товарищу Сталину. 21 сентября 1‑м Белорусским фронтом для связи с повстанцами в г. Варшаву был сброшен с самолёта на парашюте лейтенант КОЛОС Иван Андреевич, кличка Олег. Лейтенант Колос пробыл в Варшаве с 21.9. по 2.Х. При этом посылаю Вам протокол его опроса… (9 октября 1944 г. № 0074)».

За совершённый подвиг Иван Андреевич Колос 2 января 1945 года был представлен к званию Героя Советского Союза: «Как видно из протокола опроса и устного доклада командующего 1‑м Белорусским фронтом маршала Советского Союза тов. Рокоссовского К.К., лейтенант Колос И.А. — псевдоним Олег специальное задание выполнил в Варшаве — отлично!» (Д. 612. Л. 33. Арх. № 9985/7/в/ч 61379).

Дело, однако, было засекречено, и представлению не дали ход. Слишком много вопросов возникает в связи с Варшавским восстанием, поэтому вся информация о нём, вместе с представлением к заслуженной награде, оказалась закрытой.

Но на этом приключения лейтенанта Колоса не закончились. Накануне 60‑летия Победы он писал: «Мне посчастливилось дожить до светлого Дня Победы и участвовать во всемирно-исторических событиях конца войны. Как офицер военной разведки, я участвовал в заключительных операциях советского командования в Берлине. С группой офицеров разведки обследовал имперскую канцелярию Гитлера, “фюрербункер” — сразу после сдачи их фашистами нашим штурмовым отрядам… А впереди нас ждал день подписания Акта капитуляции фашистской Германии. Я был горд от сознания того, что мне выпал случай — присутствовать на событии исторического значения. Я смог воочию увидеть тех, по чьему приказу двинулась стальная армада фашизма на мою Родину, на мой бедный несчастный народ, чтобы убить моих друзей детства, чтобы растоптать в огне мою первую любовь, чтобы в смертельной схватке потом пытаться убить и меня. Это они разрушили наши города и села… Это они заживо сжигали моих земляков… Судьбе было угодно сберечь меня на дорогах войны, чтобы я стал свидетелем краха палачей!»

Указом Президента Российской Федерации № 2118 от 25 ноября 1994 года за мужество и героизм, проявленные при выполнении специального задания в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов полковнику в отставке Колосу Ивану Андреевичу было присвоено звание Героя Российской Федерации.

«Что вызывает горечь? — пишет Иван Андреевич. — К нашему стыду, мы вырастили жестокое поколение — одна часть которого глумится над нашей Победой, а другая равнодушно взирает на происходящее. Конечно, в этом есть доля нашей вины. Мы слишком оберегали наших детей и внуков. На своих плечах вынесли все тяготы войны, своими руками подняли разрушенную и разграбленную фашистами страну, а воспитать детей благородными и великодушными не смогли!

Кто как не ветераны, участники войны, кто дошел фронтовыми дорогами до Берлина, знают цену Победы, знают и понимают о военных потерях и жертвах, о достоинствах и недостатках военных стратегов. Не надо считать нас стадом баранов! Все мы защищали свою родную землю, свои дома и своих матерей…

Я никогда не был обласкан властью, партийными и советскими вождями, не состоял в партии. Заслуженную награду, Звезду Героя получил спустя 50 лет после представления к званию Героя Советского Союза. Я простил всех, потому что, когда мы, молодые, опаленные огнем войны, чудом оставшиеся в живых, многие раненые, возвращались с полей сражений в родные гнёзда, многие их не обнаружили. Лично я увидел руины, пепел да обугленные остовы печей. Моя разорённая, дотла опустошенная родная Белоруссия, везде выплаканные, запавшие глаза матерей, дикий страх детей, горе да слёзы… Кругом воронки, ржавые мотки колючей проволоки, народ стонал от боли и мучений. Только в Белоруссии фашисты уничтожили 2,5 миллиона жителей, разрушили сотни городов, сожгли тысячи деревень…

До тех пор пока мы не научимся уважать своё прошлое, нас всех ждет очень призрачное будущее! Да поможет вам Бог!»

В ходе операции «Багратион» летом 1944 года было убито и взято в плен около 400 тыс. солдат и офицеров из состава наголову разгромленной группы армий «Центр». Из 47 немецких генералов, воевавших в качестве командиров корпусов и дивизий, 21 попал в плен. Пришлось даже провести немецких военнопленных во главе с генералами по улицам Москвы, поскольку кое-кто на Западе сомневался в таком оглушительном разгроме вермахта. Операция проводилась силами НКВД СССР и имела название «Большой вальс» — по названию музыкальной комедии.

17 июля пленных разделили на две группы и построили в соответствии со званиями колоннами по 600 человек. Первая группа численностью 42 тыс. военнопленных прошла за 2 часа 25 минут по Ленинградскому шоссе, улице Горького (ныне Тверская), площади Маяковского, Садовой-Каретной и далее по Садовому кольцу до Курского вокзала, а затем по улицам Каляевской, Новослободской и 1‑й Мещанской. В составе группы шеренгами по 20 пленных шли 1227 офицеров, включая 19 генералов, которым оставили форму и ордена, шесть полковников и подполковников.

Вторая группа в количестве 15 600 военнопленных прошла за 4 часа 20 минут по Садовому кольцу против часовой стрелки, начиная от площади Маяковского, по Большой Садовой и Садовой-Кудринской улицам, затем по Новинскому и Смоленскому бульварам, Зубовской площади, Крымской и Большой Калужской улицам до станции Канатчиково Окружной железной дороги. Колонны конвоировались всадниками с обнажёнными шашками и бойцами с винтовками наперевес из состава войск НКВД СССР. Позади колонн следовали поливальные машины, символически смывая грязь от «гитлеровской нечисти». По окончании «парада» в 19 часов вечера пленных погрузили в вагоны и отправили в лагеря ГУЛАГа.

Прибавилось работы и немецким антифашистам, действовавшим во фронтовой полосе. Почти на каждом фронте Красной армии была создана антифашистская школа. По инициативе начальника 7‑го отделения политуправления 1‑го Прибалтийского фронта подполковника Ефима Ароновича Бродского и начальника антифашистской школы 1‑го Прибалтийского фронта майора Вильгельма Мартенса создавались боевые группы антифашистов для проведения рейдов по ближним тылам противника. Одна из таких групп была создана в ноябре 1944 года в составе: Альфонс Шрайбер, Филипп Шлапп, Хайнц Мауэ и другие. Группа должна была проникнуть в Курляндский «котёл» и вручить предложения о капитуляции командиру блокированной 30‑й пехотной дивизии вермахта.

«Наше появление на позиции, — писал Шрайбер в своём отчёте, — вызвало такое смятение, что если бы в этот момент части Красной армии предприняли наступление, то они легко захватили бы весь участок фронта». Один из унтер-офицеров препроводил антифашистов на КП роты, где они сообщили, что должны доставить пакет в штаб дивизии. По дороге в штаб конвоиры расспрашивали их о жизни в советском плену и о НКСГ. После вручения пакета офицеру штаба, антифашистов арестовали и на грузовике отправили в полевую жандармерию в Либаву, где их поместили под арест. Как пишет Шрайбер, там уже находились от 100 до 150 арестованных, многие из которых вернулись из советского плена в результате обратной засылки через линию фронта. Затем всех их морем отправили в Данциг в военную тюрьму, где уже собралось 500 заключенных — вероятно, членов фронтовой организации НКСГ, принимавших участие в различных антифашистских акциях. В дальнейшем они оказались в лагере Stalag 304 (Stalag IV-H) Zeithain близ города Риза (Riesa) в Саксонии — ныне там создан меморил Ehrenhain Zeithain на месте массовых захоронений 25–30 тыс. замученных здесь советских военнопленных и более 900 солдат из других стран. 19 марта 1945 года Шрайбер, Мауэ и некоторые другие узники лагеря были направлены в 999‑е штрафные батальоны вермахта. Эти батальоны являлись местом наказания для антифашистов, которые, однако, и там продолжали свою антифашистскую деятельность.

В 20‑х числах января 1944 года в районе Берислава, расположенного на Днепре в 75 км выше Херсона, несколько групп антифашистов из 15‑го батальона 999 покинули расположение своей части и перешли на сторону Красной армии. Среди них был и ветеран Компартии Германии Петер Ламберц (Peter Lamberz), бывший строитель, имевший большой опыт политической работы. Вскоре его направили на 1‑й Прибалтийский фронт, где он стал доверенным лицом НКСГ в 51‑й армии и лично отбирал кандидатов из числа военнопленных для зачисления в Антифашистскую школу 1‑го Прибалтийского фронта. Только в августе 1944 года для работы в частях и подразделениях прижатой к морю Курляндской группировки группы армий «Север» Ламберц подготовил около 20 антифашистов. В ночь на 23 декабря 1944 года группа в составе Харри Лау, Гебхарда Кунце, Адальберта Бацана, Ганса Шляйншока и Вильгельма Гельдмахера под руководством Луиса Оберэдера пересекла линию фронта и подошла к позициям 563‑й дивизии вермахта с целью сбора разведданных об оборонительных сооружениях в районе Лиепаи. В течение семи суток антифашисты находились в тылу 563‑й дивизии, общались с солдатами, знакомили их с материалами НКСГ и положением на фронте. Выполнив свою задачу, 1 января 1945 года группа пересекла линию фронта в обратном направлении и без потерь вернулась в расположение Антифашистской школы 1‑го Прибалтийского фронта.

Сын Петера Ламберца — Вернер Ламберц (Werner Lamberz), 1929 года рождения, был членом гитлерюгенда, в 1941–1944 годах обучался в школе Адольфа Гитлера (Adolf-Hitler-Schule) в Зонтхофене (Sonthofen) — самом южном городе Германии, расположенном в Баварии. В этих школах-интернатах (AHS) готовилась будущая партийная нацистская элита, поэтому они подчинялись не Имперскому министерству науки, воспитания и народного образования, а непосредственно НСДАП. Мать Вернера устроила детей в эту школу по совету родственников, чтобы избежать преследования семьи коммуниста. В 1946 году мать умерла, а вернувшийся в Германию отец взял сына с собой в Луккенвальде (Luckenwalde) в земле Бранденбург в советской зоне оккупации. В 1947 году Вернер вступил в Союз свободной немецкой молодёжи (FDJ), затем в СЕПГ, в 1950 году окончил партийную школу в Шмервице и в августе 1952 года был направлен в Высшую комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ в Москве, после окончания которой в качестве секретаря Центрального совета FDJ курировал вопросы агитации и пропаганды. В этот период Вернер Ламберц очень сблизился с будущим руководителем ГДР Эрихом Хонеккером (Erich Ernst Paul Honecker), который был одним из учредителей FDJ, являясь его председателем до 1955 года.

В 1963 году Ламберц был направлен на работу в Комиссию ЦК по агитации и пропаганде и был избран кандидатом в члены ЦК СЕПГ. В 1966 году он возглавил эту комиссию, сменив на этом посту легендарного антифашиста Альберта Нордена (Albert Norden), автора «Коричневой книги». С 1967 года Вернер Ламберц — депутат Народной палаты ГДР, с 1970 года — член Политбюро. В составе Политбюро Ламберц стал главным пропагандистом ГДР и пользовался доверием руководства Советского Союза. Он обладал фантастической работоспособностью — лично редактировал газетные тексты и заголовки, отдавал указания редакторам СМИ по телефону вплоть до поздней ночи. К тому же он был полиглотом, свободно говорил на французском и русском языках. Это была поистине головокружительная карьера — в свои 42 года он считался преемником Эриха Хонеккера!

В марте 1978 года Вернер Ламберц в рамках африканского турне находился в Ливии, где вёл переговоры с ливийским правительством о предоставлении кредитов и заключении соглашения о финансировании экспорта промышленной продукции ГДР в третьи страны через Ливию. В палаточном городке в 45 км от Бени-Валида он встретился с Муаммаром Каддафи. На обратном пути в Триполи вертолёт SA 321 Super Frelon французского производства сразу после взлёта потерял равновесие и рухнул с высоты 30 метров. Все находившиеся на борту члены делегации ГДР погибли. Ливийские власти заявили о несчастном случае, но при этом никто из представителей ГДР не был допущен к месту катастрофы. Судебно-медицинская экспертиза тел погибших проводилась в берлинской клинике «Шарите» (Charité), причём останки Вернера Ламберца идентифицировать не удалось. Вызывает подозрение и тот факт, что после смерти Ламберца договорённости с Ливией так и остались нереализованными.

В марте 1945 года выпускники Антифашистской школы при Земландской группе войск, созданной из соединений расформированного 1‑го Прибалтийского фронта, подали рапорты о направлении их в блокированный Кёнигсберг (Königsberg). Из антифашистов сформировали два взвода (командиры Гебхард Кунце и Харри Лау), ударную группу (командир Арно Борнман) и отделение управления (командир Гюнтер Кляйн) общей численностью 58 бойцов. Командовал ими Эмиль Круммель. 18 марта подразделение прибыло в пригородный посёлок Зидлунг (Siedlung, ныне Чкаловск). Однако нейтральная полоса на участке 561‑й фольксгренадёрской дивизии, солдат которой намеревались склонить к капитуляции, оказалась сильно заболоченной, и антифашистам пришлось вернуться в расположение Красной армии.

Для новой попытки командиром отряда был назначен лейтенант артиллерии Альфред Петер (Alfred Peter), выпускник ЦАШ в Красногорске, который отличался на редкость волевым характером и выдающимися организаторскими способностями. Именно ему пришла в голову идея действовать под видом возвращающихся в свою часть солдат вермахта или сбившихся с маршрута немецких разведчиков.

В ночь на 22 марта, скрытно преодолев по нейтральной полосе 300 метров, отделение управления внезапно наткнулось на пулемётное гнездо.

— Kameraden, nicht schießen! Не стреляйте! — закричал командир отделения Гюнтер Кляйн. — Мы свои, разведывательный дозор, просто сбились с пути…

Получив разрешение, «разведчики» приблизились и мгновенно обезоружили расчёт, а сам MG-42 вывели из строя. Через образовавшуюся в немецкой обороне брешь просочились оба антифашистских взвода, которые рассредоточились и выдвинулись к окопам. Находившиеся в них солдаты дали себя обезоружить и были направлены к пункту сбора военнопленных.

Тем временем ударная группа фельдфебеля Арно Борнмана продолжила продвижение вглубь немецких позиций и в итоге достигла КП роты, захватив её командира. Дальше за КП находились фольксштурмисты, но Петер получил по рации приказ возвращаться, поскольку начинался рассвет. С собой антифашисты привели 35 пленных, ещё 10 оказавших сопротивление были уничтожены. Собственные потери составили одного убитым и двух ранеными. И хотя командиру роты 561‑й дивизии удалось бежать, в отобранной у него полевой сумке оказалась схема участка обороны роты и другие документы, представлявшие несомненный интерес. «Через неделю после этой операции советское командование изложило конкретный план штурма Кёнигсберга, согласно которому самый концентрированный удар наносился на участке 561‑й дивизии», — рассказала научный сотрудник Калининградского историко-художественного музея Наталья Быкова в своей монографии «Свободная Германия в штурме Кёнигсберга».

Перед самым штурмом антифашистам доверили выбить из вражеской обороны форт № 3 «Фридрих Вильгельм I». На рассвете 5 апреля группа из 79 человек, которой командовал Альфред Петер, вновь попыталась под видом возвращающегося дозора вклиниться в боевые порядки 367‑й пехотной дивизии. Однако на этот раз расчёт не оправдался — наблюдателей противника насторожила слишком большая численность «дозора», и на всём участке немедленно подняли тревогу. В завязавшемся бою антифашисты уничтожили пулемётный расчёт, но попали под сильный огонь из форта и были вынуждены отойти. Девять человек были ранены. Как было отмечено в рапорте Антифашистской школы, при проведении операции особо отличились: фельдфебель Арно Борнман, унтер-офицеры Курт Кнооб, Гебхард Кунце, Харри Лау, обер-ефрейторы Эгон Лоберт, Якоб Петри, Герман Штарк, Ганс Дитрих, Август Краузе, Ганс Шляйншок, Карл-Хайнц Майснер, Альберт Крафт, ефрейторы Хельмут Фиркант, Гюнтер Кляйн и Генри Абратис.

В ходе штурма Кёнигсберга в ночь с 8 на 9 апреля более 70 курсантов Антифашистской школы разместились в доме № 9 по Штегеманштрассе (ныне улица Чернышевского), а рано утром 9 апреля две группы по пять человек в каждой с белым флагом направились к Новому театру (ныне Калининградский областной драматический театр) и зданию Главной почтовой дирекции (сегодня там располагается штаб Балтийского флота) на Ганза-ринг (ныне част проспекта Мира). Завидев парламентеров, к ним устремилась толпа женщин, детей, стариков и солдат, желавших под защитой белого флага вырваться из района кровопролитных боёв. К сожалению, державшие оборону гитлеровцы открыли по беззащитным людям огонь. Многие погибли, и в их числе антифашисты лейтенант Теске, обер-ефрейтор Курт Тальке и рядовой Герман Каудаш.

Вклад НКСГ во взятие Кёнигсберга был высоко оценен советским командованием. Альфред Петер был награждён орденом Отечественной войны I степени, Гебхард Кунце и Альфонс Шрайбер — орденами Отечественной войны II степени.

Слушателям Антифашистской школы 1‑го Украинского фронта, которая в 1945 году размещалась в Кракове, устроили посещение лагерей смерти Майданек и Освенцим. После этого они обратились к командованию Красной армии с просьбой отправить их на фронт, чтобы принять участие в скорейшем уничтожении нацизма. В ночь на 6 мая 1945 года 80 слушателей, из которых было сформировано три взвода, во главе с преподавателем школы лейтенантом Хорстом Фитом проникли вместе с подразделением Красной армии на позиции окруженного гарнизона Бреслау с заданием захватить эсэсовский командный пункт. Группе удалось приблизиться к КП, перерезав связь со штабом гарнизона. Несколько солдат противника были захвачены в плен. Однако вскоре группа попала под сильный огонь, и ей пришлось отступить.

Гарнизон Бреслау капитулировал 6 мая 1945 года в 6 часов утра. Лейтенант Хорст Фит, выпускник ЦАШ в Красногорске, погиб за 40 минут до прекращения огня. Посмертно ему было присвоено звание старшего лейтенанта Красной армии.

После Победы оставшиеся в живых антифашисты — члены Национального комитета «Свободная Германия», выпускники антифашистских школ вернулись домой и приняли участие в строительстве первого социалистического государства на немецкой земле — Германской Демократической Республики, заменяя в советской зоне оккупации нацистских чиновников.

Всего же, как считает заместитель руководителя Красногорского филиала музея Победы Маргарита Викторовна Иващенко, через красногорский лагерь, где начиналась «Свободная Германия», прошло 50 тыс. военнопленных. Здесь находились внучатый племянник «Железного канцлера» Отто фон Бисмарка — граф Генрих фон Эйнзидель (Heinrich von Einsiedel), сын промышленного и финансового магната Германии Густава Круппа — Харальд фон Болен унд Гальбах (Harald Georg Wilhelm von Bohlen und Halbach), родственники фон Клейна и фон Папена. Сюда же попали все двадцать четыре немецких генерала, пленённых под Сталинградом, а также почти все приближённые Гитлера: его личный адъютант, штурмбаннфюрер СС Отто Гюнше (Otto Günsche), старший камердинер, оберштурмбаннфюрер СС Хайнц Линге (Heinz Linge) и шеф-пилот, группенфюрер СС Ганс Баур (Johann “Hans” Peter Baur)…

Слушая рассказ Маргариты Викторовны, я вдруг вспомнил, как однажды поздней осенью ехал в Эссен в штаб-квартиру фирмы Hochtief AG, крупнейшей строительной фирмы Германии — той самой, которая построила главную ставку Гитлера «Волчье логово» (Wolfsschanze) в Восточной Пруссии и бункер Гитлера (Führerbunker) во дворе рейхсканцелярии в Берлине. В бункере, как считается, фюрер и покончил с собой 30 апреля 1945 года. Существуют свидетельства из ближайшего окружения Гитлера, согласно которым примерно в 15.30 из его комнаты раздался выстрел. Сразу после этого туда вошли его камердинер Хайнц Линге и личный адъютант Отто Гюнше в сопровождении Геббельса, Бормана и Аксмана. Гитлер сидел на диване, рядом лежала Ева Браун. Тело Гитлера завернули в ковёр и вынесли в сад. Затем туда же вынесли тело Евы. Оба тела облили бензином и подожгли. Если только это были их тела…

Мне довелось поучаствовать в обследовании фюрербункера — по странному стечению обстоятельств, прямо рядом с ним прошла Берлинская стена, так что бункером вновь заинтересовались лишь после её сноса в 1989 году. Я уже тогда обратил внимание, насколько легко было попасть отсюда в берлинскую подземку и уйти в любом направлении, что и сделали большинство обитателей бункера в ночь с 1 на 2 мая 1945 года, за исключением Геббельса и его жены Магды, предварительно отравившей своих детей.

Подъезжая к Эссену, я остановился на ночлег в небольшой гостинице в Оберхаузене, километрах в пятнадцати от Эссена, и сразу лёг спать. Посреди ночи я неожиданно проснулся от ощущения, что в комнате кто-то есть. Попытавшись встать, я почувствовал, что кто-то следует за мной или, скорее, чуть сзади и в стороне от меня. Когда я вставал, этот «некто» тоже вставал. Когда я шёл, «некто» шёл вместе со мной. Когда я оборачивался, «некто» держался за моей спиной так, чтобы его невозможно было увидеть. Он постоянно был на одном и том же расстоянии от меня, хотя иногда слегка приближался или слегка удалялся. Я не прикасался к нему и не ощущал его прикосновения — и, тем не менее, с исключительной ясностью испытывал чувство чьего-то физического присутствия.

Взяв себя в руки и включив свет, я стал размышлять. Ведь мне не раз приходилось испытывать странные ощущения в сверхглубоких шахтах в условиях огромного горного давления, стеснённости и загазованности. Происходящие под землёй деформации могут влиять и на поверхность. А здесь, в Эссене, где когда-то располагалась империя сталелитейного магната и пушечного короля Круппа, поверхность сплошь подработана заброшенными горными выработками. И если бы сегодня из них постоянно не откачивали подземные воды, вся поверхность Эссена давно бы опустилась, и на её месте образовалось бы большое озеро. Пока этого не случилось, тут и там торчат отслужившие своё угледобывающие комплексы, домны, сталелитейные комбинаты, сборочные цеха, коксовальные заводы и машинные залы. Внутри — пустота и безупречный порядок. Снаружи — абсолютные тишина и покой. Но это только на первый взгляд.

Выйдя утром из гостиницы и раздумывая над ночным происшествием, я почему-то пошёл не на стоянку, а повернул за угол дома и, поёживаясь от осенней сырости, зашагал вдоль невысокой каменной стены, вдыхая едкий запах дыма от сгоревшего в топках уголька. Дойдя до ворот, я с удивлением обнаружил, что сзади к моей гостинице примыкает старое, местами заросшее кладбище. Войдя в калитку, я сразу обратил внимание на тёмно-серое гранитное надгробье с характерной погребальной формой креста и надписью Den Toten. 1939–1945 (Мёртвым. 1939–1945). Внезапно слева в конце аллеи боковым зрением я заметил уходящую по направлению к дому фигуру в знакомом сером френче…

Каково же было моё удивление, когда в 2015 году на экраны кинотеатров вышел немецкий фильм «Он снова здесь» (Er ist wieder da), в котором на пустыре бывшей рейхсканцелярии, недалеко от того места, где находился бункер, в себя приходит… Адольф Гитлер. Фильм имел невероятный успех, в первые же дни его посмотрели более двух с половиной миллионов немцев. Самое интересное, что Гитлера обнаружил уволенный с работы кинорежиссёр, просматривая отснятый им материал. Он находит хозяина киоска, около которого мелькнул Гитлер, выясняет, где тот прячет фюрера, и предлагает Адольфу хорошо подзаработать на съёмках нового сериала. Они колесят по всей Германии, бывший фюрер в разговорах с людьми даёт им советы, как вернуть подлинный имперский дух германской нации, что неожиданно находит горячий отклик в сердцах приунывших бюргеров. На вопрос, с кем из нынешних политиков он пошёл бы во власть, Гитлер без тени сомнения указывает на «зелёных»…

Фильм заканчивается словами Гитлера: «Damit kann man arbeiten» («С этим можно работать»). Я сразу же сказал сидевшему рядом немцу: «Arbeit macht frei» («Работа делает свободным») — как было написано над входом многих нацистских концлагерей, на что тот явно обиделся.

Результат этой с позволения сказать «работы» сегодня налицо. В Германии у власти зелёно-коричневые, полным ходом идёт ограничение прав и свобод граждан, людей хватают за малейшее подозрение в симпатиях к русским — скоро, очевидно, появятся и новые расовые законы. В этих условиях история антифашистской борьбы, равно как и участь нацистских преступников, становится как никогда актуальной. И мы желаем Красногорскому филиалу Музея Победы, гостеприимно распахнувшему свои двери неподалеку от московской станции метро «Митино», успехов в патриотическом воспитании новых поколений антифашистов.

Страна Люцифера

Суоми, Суоми! Под песнь Калевалы

«Кукушки, кукушки» мерещатся мне.

Всё в пятнах кровавых снегов покрывало

И мерзлые трупы я вижу во сне.

Виктор Оленев

26 ноября 2017 года в петрозаводской Национальной библиотеке прошла презентация уже второго в России издания книги «Линии Маннергейма» некоей Элеоноры Иоффе, уехавшей в Финляндию ещё в конце 1983 года. До этого она жила в Ленинграде, где работала в симфоническом оркестре, закончив Ленинградскую консерваторию по классу виолончели. В Финляндии она, как пишут, «заинтересовавшись финской поэзией, с середины 90‑х годов начала переводить стихи, тексты песен, оперные либретто». Самое интересное, что опус «Линии Маннергейма» был выпущен издательством российского «Пушкинского фонда» (!) к 150‑летию со дня рождения Густава Маннергейма (Carl Gustaf Emil Mannerheim) — барона шведского происхождения, маршала воевавшей на стороне нацистов Финляндии, державшей с севера блокаду Ленинграда. 16 июня 2016 года ему даже открыли мемориальную доску в центре Санкт-Петербурга, которая, правда, через три дня была облита красной краской, а затем после протестов возмущённых блокадников вообще исчезла. Надо полагать, теперь на очереди Альфред Розенберг (Alfred Ernst Rosenberg) — главный идеолог расовой теории Третьего рейха, автор окончательного решения «еврейского вопроса», рейхсминистр восточных оккупированных территорий. Он ведь родился в Ревеле (Таллине), а мать его вообще в Петербурге. Хотя доска ему уже не понадобится — повесили самого, в полный рост.

Что касается барона Маннергейма, генерал-лейтенанта русской армии, а по сути — кавалерийского офицера, которого кроме лошадей интересовали только карты, женщины, придворные балы и вино (офицеры Генштаба так и прозвали его «лошадиной мордой»), никак не проявившего себя в годы Первой мировой войны и в 1916 году уволенного в отставку, то в феврале 1917 года, на фоне грянувшей с подачи английской разведки Февральской революции, он какое-то время скрывался в Петрограде от озверевших либералов — подписанный меньшевистско-эсеровским Петросоветом приказ № 1 отменил чинопочетание, погоны и отдание воинской чести. Но уже к лету стало ясно, что всё идёт в разнос. Начали активироваться сепаратистские движения в Польше, Украине, Закавказье, Сибири и Финляндии. 18 декабря, после того как 6 декабря финский сенат провозгласил независимость, туда прибыл «русский генерал» Маннергейм, и 16 января 1918 года был назначен главнокомандующим фактически не существующей армией. 18 февраля он ввел всеобщую воинскую повинность, используя шюцкор (охранные отряды), состоявшие из финских боевиков, как костяк создаваемой им армии. Основу офицерского корпуса составили 950 финских егерей, 25 февраля вернувшихся из Прибалтики. Это были патологические русофобы, прошедшие подготовку в Германии, члены воинских формирований финских сепаратистов в составе германской армии. Во время Первой мировой войны они принимали участие в 1915–1918 годах в боевых действиях против России на Рижском фронте (27‑й Прусский Королевский егерский батальон под командованием майора Максимилиана Байера). Их поддержал высадившийся 22 февраля в Финляндии немецкий экспедиционный корпус, из которого была сформирована Остезийская дивизия (Ostsee-Division) графа Густава Адольфа Иоахима Рюдигера фон дер Гольца (Gustav Adolf Joachim Rüdiger Graf von der Goltz). В ожесточённых уличных боях против финской Красной гвардии и русских войск немцы 13 апреля захватили Хельсинки и в конце августа 1918 года начали продвижение по железной дороге на Петроград. Следует отметить, что именно фон дер Гольц от имени рейхсвера и по поручению германских промышленников потребует в сентябре 1931 года от президента Пауля фон Гинденбурга передачи власти в руки Гитлера.

26 апреля 1918 года финны во главе с Маннергеймом взяли Выборг. Начались аресты и массовые расстрелы, причем не только финских красногвардейцев. Белофинны провозгласили лозунг: «Стреляй русских!», что можно расценивать как призыв к геноциду. Среди жертв резни были православные священники, женщины, несовершеннолетние дети и другие гражданские лица самых разных национальностей, которых финны называли русскими. Командир выборгского щюцкора капитан Микко Турунен рассказывал: «(…) их расстреливали между рвами (перед Фридрихсгамскими воротами Выборгского замка. — А.В.), где была уже часть расстрелянных, и часть как раз в эту минуту расстреливаемых русских, около нескольких сотен. Расстрел производило примерно сто финляндских солдат, среди которых были и офицеры. Сначала стреляли перекрестным огнем из винтовок, затем палачи спустились вниз в ров и добили одного за другим оставшихся в живых пленных». Ёста Бреклунд, поверенный из города Вааса, который лично участвовал в расстреле, вспоминал: «Почти сразу, как только начали стрелять, большая часть заключенных упала на землю. Несмотря на это, стрельба продолжалась еще примерно пять минут. На валах были военные, егеря (…). Через некоторое время человек в немецкой егерской униформе приказал поднять винтовки и огонь прекратился, после чего мужчины подошли ближе к убитым. Затем сначала двое, один из которых был в немецкой егерской форме, начали из револьвера стрелять в головы раненых, но еще живых людей. Постепенно к ним присоединились и другие. …Зрелище было неописуемо ужасно. Тела расстрелянных лежали как попало, кто в какой позе. Стены валов были с одной стороны окрашены запекшейся кровью. Между валами было невозможно двигаться, земля превратилась в кровавое месиво. О поиске не могло быть и речи. Никто не смог бы осмотреть такие груды тел».

В ходе гражданской войны в Финляндии белофиннами применялись не только расстрелы, но и национальные, по европейским меркам «цивилизованные», формы умерщвления. Из газеты «Известия ВЦИК» от 13 апреля 1918 года: «Троим рабочим они разрубили головы топорами, у двоих вытащили мозги наружу, иных били поленьями по лицу, расплющивая носы и скулы, иным отрубали руки топором. Озверевшие белогвардейцы отрезали у своих жертв языки, потом отрезали уши и выкалывали глаза. Натешившись вдоволь над беззащитными рабочими, они отрубали под конец головы».

На протяжении 108 дней гражданской войны в Финляндии погибло около 35 тыс. человек. Даже после её окончания белый террор не прекратился. Всего было арестовано свыше 80 тыс. подозреваемых в симпатиях к левым, из которых 75 тыс. были заключены в концлагеря. 7370 человек было казнено, из-за пыток и античеловеческих условий содержания умерло ещё 13,5 тыс. человек.

23 февраля 1918 года, находясь на станции Антреа (ныне Каменногорск) в 40 км от Выборга, верховный главнокомандующий финской армии Маннергейм, обращаясь к войскам, произнёс «клятву меча», в которой заявил, что «не вложит меч в ножны, прежде чем последний вояка и хулиган Ленина не будет изгнан как из Финляндии, так и из Восточной Карелии».

В конце марта 1918 года в Северную Карелию вошли отряды белофиннов, где было организовано местное самоуправление, возглавляемое профински настроенными сторонниками независимости Карелии. После окончания гражданской войны в Финляндии в мае 1918 года отряды белофиннов выдвинулись для занятия Восточной Карелии и Кольского полуострова, то есть началось вооружённое нападение Финляндии на Советскую Карелию, или, говоря иначе, боевые действия между белофиннами и частями Красной армии на территории Советской России, сопровождавшиеся всё теми же зверствами финнов по отношению к советским людям. Из газеты «Олонецкая коммуна» от 27 мая 1919 года: «При занятии деревни бандой численностью до 1000 человек были захвачены два красноармейца стрелкового полка. Звери, ибо им нет иного названия, одному из красноармейцев топором размозжили череп, а второму вырезали половые органы и положили в карман убитому».

6 ноября 1921 года началось новое вторжением финских добровольцев в Восточную Карелию. Финляндия решила поддержать «восстание восточных карел», спровоцированное финскими активистами-агитаторами. Во главе бандформирований находились около 500 финских военных, продолживших террор в отношении мирного населения. Вот что они творили в Карельской Трудовой Коммуне: «Бандиты зверски убили местных коммунистов, которые праздновали день Октябрьской революции. Белых убийц не тронули мольбы населения подарить жизнь этим героям, два года руководившим властью и защищавшим родные поля. Коммунару Игнатову было нанесено 8 ножевых и 16 пулевых ран. Продовольственный инспектор Марушкин зверски замучен: выбит глаз, вырезаны части лица, труп был обнаружен в одном нижнем белье. Труп инспектора Ершова бандиты опустили под лёд».

Теперь зададимся вопросом, мог ли Сталин доверять такому соседу ввиду начавшейся Второй мировой войны и явной угрозы со стороны нацистской Германии, которая могла использовать территорию Финляндии для нападения на СССР? В 1939 году, накануне Советско-финской войны, он пригласил к себе в рабочий кабинет в Кремле полпреда СССР в Королевстве Швеция Александру Михайловну Коллонтай. Был поздний вечер. Свет люстры в кабинете Сталина чуть пригашен. Горела настольная зелёная лампа. Хозяин кабинета встал из-за стола, шагнул навстречу, поздоровался за руку и пригласил сесть. А сам стал по привычке мягко расхаживать по своему кабинету. И словно предвидя возможные вопросы, заговорил, что шестимесячные переговоры с финнами ни к чему не привели.

В завершении беседы Сталин сказал:

— Многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплёваны прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже. Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет жестоко мстить нам за наши успехи и достижения. Он всё ещё рассматривает Россию как варварскую страну, как сырьевой придаток. И моё имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний.

Сила СССР — в дружбе народов. Остриё борьбы будет направлено, прежде всего, на разрыв этой дружбы, на отрыв окраин от России. С особой силой поднимет голову национализм. Он на какое-то время придавит интернационализм и патриотизм, только на какое-то время. Возникнут национальные группы внутри наций и конфликты. Появится много вождей-пигмеев, предателей внутри своих наций. Дело идёт к тому, что особенно взбудоражится Восток, возникнут острые противоречия с Западом…

И всё же, как бы ни развивались события, но пройдет время, и взоры новых поколений будут обращены к делам и победам нашего социалистического Отечества. Год за годом будут приходить новые поколения. Они вновь подымут знамя своих отцов и дедов и отдадут нам должное сполна.

Своё будущее они будут строить на нашем прошлом…

Прощаясь, Сталин сказал:

— Крепитесь. Наступают тяжёлые времена. Их надо преодолеть… Преодолеем. Обязательно преодолеем! Крепите здоровье. Закаляйтесь в борьбе…

На переговорах между СССР и Финляндией, проходивших в Москве с 12 октября по 9 ноября 1939 года, советской стороной был поставлен вопрос о продаже, аренде или обмене спорных территорий, имевших стратегическое значение в случае начала боевых действий на этом направлении. Все предложения СССР финской стороной были отвергнуты. Началась Советско-финская «зимняя» война 1939/40 года, которая была непродолжительной по времени (105 дней), но кровопролитной. Финская сторона потеряла 100 тыс. человек из почти 600 тыс. призванных в армию. Потери Красной армии составили 391,8 тыс. человек из 1 млн принимавших участие в боевых действиях.

Пытаясь использовать «зимний» фактор для психологического воздействия на противника, финские военнослужащие совершали массовые зверства и воинские преступления. В лесу нередко находили «ледяные деревья». Это были попавшие в плен красноармейцы, которых финны раздевали догола и поливали водой до тех пор, пока те не превращались в лёд.

В 1941 году Финляндия вступила во Вторую мировую войну на стороне стран оси. 21 июня, то есть ещё до нападения Германии на Советский Союз, финский флот начал операцию «Регата» по захвату Аландских островов и минированию советских территориальных вод Финского залива.

Тяжелейшим преступлением финнов является их участие в блокаде Ленинграда. При этом нередко можно слышать, что Маннергейм якобы «спас» Ленинград, остановив финские войска на старой границе 1939 года, и хотел лишь «просто» вернуть то, что потерял в ходе «зимней» войны 1939/40 года. Но факты говорят о другом. Финские войска дошли до реки Свирь и Онежского озера, оккупировали Петрозаводск. А на Карельском перешейке они просто не смогли прорваться к Ленинграду с севера — их не пустили защитники города. Но о намерениях Маннергейма красноречиво говорят финские газеты того времени: «Снова бьет наша артиллерия. Пять батарей одновременно начинают посылать снаряды ленинградцам» (газета «Ууси Суоми»). «Бомбардировка Ленинграда — величественное зрелище. Нет сомнения, что тысячи и еще тысячи, особенно из гражданского населения, погибнут в этой игре» (газета «Илкка»). «Ленинград попадет в наши руки в виде руин. Жители погибнут от голода» (газета «Суомен Саномат»). «Теперь этот город Ленинград должен погибнуть» (газета «Ани Суунта»).

А вот заявление президента Финляндии Ристо Рюти германскому посланнику в Хельсинки Виперту фон Блюхеру от 11 сентября 1941 года: «Если Петербург не будет больше существовать как крупный город, то Нева была бы лучшей границей на Карельском перешейке… Ленинград надо ликвидировать как крупный город».

Согласно приказу главнокомандующего финской армией фельдмаршала Маннергейма от 8 июля 1941 года, все «инородцы», то есть русские, направлялись в концентрационные лагеря в рамках программы этнических чисток. По данным доктора исторических наук С.Г. Веригина, «в 1941–1944 гг. финские войска оккупировали две трети территории Советской (Восточной) Карелии, на которой осталось около 86 тыс. местных жителей, считая и перемещенных из Ленинградской области. Родственные финнам в этническом отношении карелы, вепсы, представители других финно-угорских народов должны были остаться на своей территории и стать будущими гражданами Великой Финляндии. Этнически не родственные финнам местные жители, в основном русские, рассматривались как иммигранты, не националы или инонационалы (эти термины использовались в документах финских властей)».

Доктор исторических наук профессор Николай Иванович Барышников в книге «Пять мифов в военной истории Финляндии, 1940–1944 гг.» отмечает: «Наличие такого приказа Маннергейма все время тщательно скрывалось в официальной финской историографии, хотя указанный документ существует и хранится в Военном архиве Финляндии. Это секретный приказ № 132, подписанный главнокомандующим 8 июля 1941 г., за день до перехода в наступление финских войск — карельской армии в направлении севернее Ладожского озера. В пункте четыре приказа говорилось: “Русское население задерживать и отправлять в концлагеря”».

В сборнике документов «Чудовищные злодеяния финско-фашистских захватчиков на территории Карело-Финской ССР» (Государственное издательство Карело-Финской ССР, 1945 год) в сообщении Чрезвычайной государственной комиссии говорится, что к концу 1941 года в финских концлагерях находилось около 20 тыс. человек, в подавляющем большинстве — русские. На начало апреля 1942 года их было уже 24 тыс. человек — около 27 % всего населения, находившегося в зоне финской оккупации. Для русского населения были созданы концентрационные лагеря в деревнях Видлица, Ильинское, Кавгозеро, Погранкондуши, Паалу и Усланка, а также шесть концлагерей в Петрозаводске. Всего же для гражданского населения было создано 14 концлагерей, через которые прошло свыше 50 тыс. человек. По данным карельского историка К.А. Морозова, в результате тяжелого принудительного труда, плохого питания, холода, голода, эпидемий и расстрелов в этих лагерях погибло более 14 тыс. советских людей, то есть каждый четвертый. Единственной их виной было то, что они были не-финнами и не относились к группе «хеймокансалайнен» («соплеменники», то есть карелы, вепсы и ижорцы). В отношении «провинившихся» применялись пытки и расстрелы.

В эту статистику не входят данные о лагерях для военнопленных, первые из которых начали создаваться ещё в июне 1941 года. За весь период 1941–1944 годов в финский плен попало более 60 тыс. советских военнослужащих, из них, по некоторым данным, погибли и были замучены около 20 тыс. человек.

Но самое страшное — это то, как финны поступали с пленными на поле боя. Даже у искушенных волосы становятся дыбом — тут ни о каком соблюдении законов и обычаев войны и речи не идёт. Наши санитары часто подбирали изуродованные человеческие тела с вырванными языками, выколотыми глазами, содранной кожей, отрубленными руками и ногами.

АКТ

26 октября 1941 года.

Мы, нижеподписавшиеся, военнослужащие 26 СП: военфельдшер 2 батальона Каратаев Фёдор Федосеевич, старшина Карабанин Павел Михайлович, красноармейцы: Коновалов Виктор Иванович и Королёв Николай Зиновьевич, сего числа составили настоящий акт о нижеследующем:

При вступлении нашей части в дер. Столбовая Гора, Медвежьегорского района, Карело-Финской ССР, которая была отбита у финнов, мы нашли в одном из крестьянских дворов труп красноармейца 7‑й роты 24 СП Зубехина Николая, зверски замученного и ограбленного финскими живодёрами. У красноармейца были выколоты глаза, вырезаны губы. Обувь Зубехина сняли финны. Они же забрали все документы. Труп нами похоронен в дер. Столбовая Гора, Медвежьегорского района К-Ф ССР.

Правильность вышеизложенного подтверждаем подписями.

(подписи)

АКТ

20 ноября 1941 года.

Мы, нижеподписавшиеся, подтверждаем, что в бою 13 ноября 1941 года был тяжело ранен красноармеец Сатаев. Эвакуировать его в тыл не успели. Озверевшие финские фашисты изуродовали тяжело раненного красноармейца. При личном осмотре трупа Сатаева мы обнаружили, что у него были выколоты глаза, отрезаны губы, вырван язык, грудь изрезана ножами.

В чём и составлен настоящий акт.

Командир 9‑й стрелковой роты лейтенант Федоркович,

Политрук роты Данидочкин,

Командир 2‑го взвода 9‑й роты младший лейтенант Пантютин,

Красноармеец Борисенко.

(подписи)

13 мая 1942 года были обнаружены трупы замученных финнами красноармейцев Чигрёва, Власова, Прохорченко, Сидорова и других. Красноармейцу Чигрёву нанесено ранение в правый глаз, у красноармейца Кораленкова тупым оружием выбиты оба глаза. 20 февраля были обнаружены трупы замученных красноармейцев Баранова и Кривулина. Осмотр трупов показал, что бойцы погибли от нечеловеческих пыток. 14 января 1942 года были обнаружены три трупа красноармейцев, которых финны пытали огнём, избивали, а одного из них подорвали гранатой. 11 ноября 1942 года около населённого пункта Заозёрье Ленинградской области были обнаружены трупы заживо сожжённых красноармейцев.

9 июня 1944 года Красная армия начала Выборгско-Петрозаводскую наступательную операцию и 20 июня взяла штурмом Выборг. Корреспондент газеты «Правда» сообщал 25 июня: «С каждым километром продвижения по земле, освобождаемой от врага, перед нашими воинами всё шире развертывается картина кровавых злодеяний финнов. В самом начале наступления на Карельском перешейке бойцы одного из наших подразделений, ворвавшиеся в поселок Тудокас, увидели около пылавшего дома изуродованный труп красноармейца. Спина его была исколота штыками, кисти рук отрезаны… Чудовищным пыткам был подвергнут красноармеец Лазаренко, попавший в лапы маннергеймовцев. Финские палачи вогнали ему в ноздри патроны, а на груди раскаленным шомполом выжгли пятиконечную звезду. Но и этого показалось мало гнусным садистам. Они разбили своей жертве череп и запихали внутрь сухари».

Из доклада о злодеяниях белофиннов на временно оккупированной территории СССР, направленного начальнику ГлавПУ РККА А.С. Щербакову его заместителем И.В. Шикиным (Москва, 28 июля 1944 года): «Собран многочисленный материал относительно зверской расправы финских белобандитов над пленными, особенно ранеными, советскими бойцами и офицерами. Он свидетельствует о диких, варварских истязаниях и пытках, которым подвергали финские садисты свои жертвы перед тем, как умертвить их. Множество найденных трупов замученных советских офицеров и бойцов имеет ножевые раны, у многих отрезаны уши, нос, выколоты глаза, конечности вывернуты из суставов, на теле вырезали полосы кожи и пятиконечные звезды. Финские изверги практиковали сжигание людей заживо на костре. 25.VI-1944 г. на берегу Ладожского озера найден труп неизвестного красноармейца, заживо сваренного на костре в большой железной бочке. Из показаний военнопленных видно, что среди белофинской солдатни нашел распространение дикий, каннибальский обычай вываривания голов умерщвленных советских военнопленных с целью отделения мягких покровов от черепа.

Не менее ужасна участь советских военнопленных, которым в первую минуту была сохранена жизнь. В концлагерях был установлен режим, рассчитанный на вымирание военнопленных медленной, мучительной смертью. Когда в иностранной, в том числе швейцарской, печати появились сообщения о варварском режиме и высокой смертности в финских лагерях для военнопленных, Маннергейм вынужден был в декабре 1942 г. выступить со следующим заявлением: “Английская информация утверждает, что в лагерях для военнопленных в Финляндии умерло от голода 20 000 пленных. До августа этого года действительно умерло 12 000 пленных…”»

28 июня 1944 года у деревни Тоску-Сельга финны напали на группу раненых красноармейцев. Они наносили им удары ножом по лицу, разбивали головы прикладами и топорами и умертвили таким образом 71 раненого красноармейца. У гвардии сержанта Артемова лицо было изрезано бритвой, руки вывернуты назад, один раненый облит бензином и обожжен (труп опознать нельзя).

4 июля 1944 года на участке обороны, отбитом нашими бойцами, рядом с окопом лежал труп старшего сержанта. Орудие своего зверства — большой финский нож — финны оставили воткнутым в грудь советского воина. Руки старшего сержанта были выпачканы в крови, а положение трупа доказывало, что финские бандиты засовывали руки старшего сержанта в его перерезанное горло. По найденной красноармейской книжке установлено, что это был старший сержант Бойко. Недалеко от Бойко находились трупы других бойцов. У одного бойца финны отрезали ухо, у другого продолбили во лбу огромную дыру, у третьего выкололи глаза.

20 июня 1944 года при занятии 7‑й ротой 3‑го стрелкового батальона 1046 сп обороны финнов перед входом в землянку финского КП в траншее была обнаружена голова неизвестного советского бойца, надетая на кол, вбитый перед дверью заминированной землянки.

В газете «Комсомольская правда» от 11 августа 1944 года опубликовано письмо старшего лейтенанта В. Андреева: «Дорогой товарищ редактор! Взгляните вот на это фото. На нем снят лейтенант финской армии Олкинуоря. В руках к него череп замученного и убитого им красноармейца. Как показали пленные, этот зверь в мундире решил сохранить “на память” череп своей жертвы и приказал солдатам выварить его в котле и очистить. И в чемодане у взятого в плен фина Саари мы нашли фотоснимки вроде этого. Саари истязал пленных, отрубал им руки и ноги, вспарывал животы. Он даже установил систему: сначала отрубал ступни, кисти рук, потом голени, предплечья и только потом отсекал голову».

Пленный капрал 4‑й роты 25‑го батальона 15‑й финской пехотной дивизии Кауко Иоганнес Хаикисуо 6 июля 1944 года показал: «Я слышал от солдата Маркуса Койвунен такой случай. Один взвод глубокой разведки бронедивизии Лагуса поймал весной 1943 г. где-то в Карелии красноармейца. Финские разведчики скальпировали красноармейца, повесили скальп на сук, а затем убили пленного. Из этого вы можете заключить, как у нас относятся к русским военнопленным».

А вот свидетельства из книги военного корреспондента Михаила Николаевича Долгополова, отца известного историка спецслужб Николая Михайловича Долгополова (М.Н. Долгополов, А.В. Кафман «Финские изверги», 1944 год): «Пытка захваченных в плен красноармейцев путём медленного сжигания их на костре — излюбленный способ финнов. Об этом свидетельствует акт, составленный майорами Г.Н. Ковалёвым, И.И. Шагиным, старшим лейтенантом И.В. Волковым, санинструктором А.Г. Мамкиным, старшим сержантом А.И. Гаидиным и др. “На подступах к деревне Шарвары Медвежьегорского района нами был обнаружен труп советского воина. Установить его личность не представлялось возможным, так как труп сильно обуглился, обгорели голова, грудь, руки и ноги. Лежавшая рядом с трупом каска была наполнена горючей смесью. Это свидетельствует о том, что тело бойца финны обливали горючей смесью и постепенно поджигали на медленном огне”».

Вот ещё один из многочисленных актов о зверствах финских захватчиков: «25 мая 1944 г. мы, нижеподписавшиеся, майоры Есипов и Эдановский, младший лейтенант медицинской службы Корчипальцев, красноармейцы Борисков и Курашов, составили настоящий акт о зверствах финнов: раненым сержанту Семёнову, младшему сержанту Бондину финны нанесли ножевые ранения в грудную клетку, у сержанта Дорофешина обрезаны два пальца левой руки, у красноармейца Румянцева оторваны половые органы. Остальным 10 советским воинам нанесены пулевые ранения в череп, в живот, в область таза и в грудную клетку».

«В занятых нашими войсками финских траншеях были обнаружены два трупа красноармейцев, подвергшихся зверским издевательствам со стороны финских бандитов. Трупы опознать не удалось. Комиссия в составе капитанов В.И. Сугробова и В.И. Няттиева выяснила, что оба красноармейца, будучи тяжело раненными, были захвачены финнами и подвергнуты пыткам. У обоих воинов распороты животы, выломаны руки, выколоты глаза. Затем их трупы были облиты горючей жидкостью и подожжены».

Август Лаппетеляйнен, сержант медицинской службы 7‑й роты 30‑го пп 7‑й пд финской армии, сделал следующее заявление командованию Красной армии: «25 апреля 1943 года я и командир 2‑го взвода фельдфебель Эско Саволайнен отправились на КП 7‑й роты. Командир роты Сеппо Русанен обратился ко мне: “Послушайте, младший сержант. У меня для вас есть задание: мне нужно достать человеческий череп, и вам, как медицинскому работнику, нужно будет выварить голову, чтобы достать череп”. 26 апреля командир роты позвонил мне. Проехали около 2 км. Там был расположен опорный пункт Калле, куда зимой делали нападение русские разведчики. Здесь были убиты три красноармейца, их трупы валялись неубранными. Когда мы с командиром взвода осмотрели эти трупы, то он нашел подходящую голову, я находящимся при мне топором отрубил голову. Затем лейтенант сказал мне: “Возьмите эту голову на лопату, а я ее сфотографирую”. Затем лейтенант сказал мне, что я ее должен буду выварить как можно быстрее, чтобы она не испортилась. До того, как я положил голову в котел, пришел лейтенант и еще раз сфотографировал ее. После этого я видел этот череп на его рабочем столе. А затем в первых числах августа Русанен поехал в отпуск и взял этот череп с собой. По рассказам солдат отделения управления Лиявала и Рясянен, Русанен отвез череп в подарок своей невесте (перевод с финского)».

Солдат 101‑го финского пехотного полка Аариэ Энсио Мойланен на допросе показал: «Разведывательно-диверсионный отряд, участником которого я являюсь, поджег деревню Койкари… женщины бежали нам навстречу и просили их не расстреливать. Мы изнасиловали некоторых из этих женщин и расстреляли всех. Никого не оставили. У меня в памяти осталась красивая девочка, которую мы с товарищами изнасиловали, а после расстреляли».

И это далеко не единственный случай истязания финнами детей. Пленный финский солдат 13‑й роты 20‑й пехотной бригады Тойво Арвид Лайне показал: «В первых числах июня 1944 года я был в Петрозаводске. В лагере помещались дети от 5 до 15 лет. На детей было жутко смотреть. Это были маленькие живые скелеты, одетые в невообразимое тряпье. Дети были так измучены, что разучились плакать и на все смотрели безразличными глазами».

Для «правонарушителей», преимущественно состоявших из женщин и детей, были созданы лагеря специального назначения в Кутижме, Вилге и Киндасове, не уступавшие немецким лагерям смерти. «Здесь узники питались мышами, лягушками, дохлыми собаками. Тысячи пленных умирали от кровавого поноса, тифозной горячки, воспаления легких. Врач-зверь Колехмайнен вместо лечения бил больных палками и выгонял на мороз». Под этим письмом подписалось 146 советских граждан, бывших заключенных петрозаводских лагерей.

Комиссия с участием главного судмедэксперта Карельского фронта майора Петропавловского и главного патолога Карельского фронта, доктора медицинских наук, подполковника Ариэль, осмотрев петрозаводское кладбище «Пески», обнаружила 39 групповых могил, в которых захоронено не менее 7 тыс. трупов. Причиной смерти большинства погребенных явилось истощение. У части трупов имелись сквозные повреждения черепа огнестрельным оружием.

Взятый в плен заместитель начальника Олонецкого лагеря № 17 для военнопленных Пелконен на допросе показал: «Я полностью разделял проводимую финнами фашистскую пропаганду. В лице русской национальности я видел исконных врагов моей страны. С таким мнением я пошел воевать против русских. Мой начальник, лейтенант Соининен говорил, что русские даже в плену продолжают оставаться для финнов врагами».

Чрезвычайная Государственная Комиссия установила, что виновными во всех злодеяниях, совершённых финско-фашистскими захватчиками, являются, в первую очередь, финское правительство и военное командование. И час расплаты приближался.

Если в начале 1942 года президент Рюти и главнокомандующий Маннергейм решительно уклонялись от любых переговоров, которые пыталась вести Чрезвычайный и Полномочный Посол в Швеции Александра Михайловна Коллонтай, то в 1943 году они уже были согласны обсуждать условия мира. При этом возвращать оккупированные территории Советскому Союзу Финляндия отказывалась наотрез.

Однако под ударами Красной армии финны начали искать пути для выхода из войны. И если Рюти оставался верен Берлину и продолжал отклонять вариант сепаратного мира с СССР, то сменивший его 4 августа в президентском кресле Маннергейм не считал себя связанным соглашениями с Гитлером и почти сразу запросил у Москвы условия прекращения боевых действий. При этом он также легко бросил своих гитлеровских покровителей, как и в годы Первой мировой войны — царских. В адрес Гитлера со стороны шведофинна последовало следующее заявление: «…Он в своё время убедил нас, что с немецкой помощью мы победим Россию. Этого не произошло. Теперь Россия сильна, а Финляндия очень слаба. Так пусть сам теперь расхлёбывает заваренную кашу…»

Гитлер и в самом деле серьезно рассматривал план осуществления военного переворота в Финляндии с заменой Маннергейма на генералов из числа бывших бойцов сформированного в 1916 году в Германии 27‑го Прусского Королевского егерского батальона, составлявших основу высшего командного состава финской армии.

4 сентября, ровно через месяц после вступления Маннергейма в должность, финские орудия умолкли. Сталин и Маннергейм через посредников приступили к диалогу. Для ведения переговоров в Москву прибыла делегация во главе с новым премьер-министром Андерсом Хакцелем. Его принимал нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. Под давлением СССР финский парламент издал закон об организации судебного процесса по военным преступлениям. Восемь финских руководителей получили в итоге тюремные сроки. Президент Рюти был осужден на десять лет. Инициатором этого выступил Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Андрей Александрович Жданов, обвинивший Рюти в попытке уничтожения Ленинграда и истреблении городского населения.

В полдень 19 сентября 1944 года в Москве Жданов подписал соглашение о перемирии союзников по антигитлеровской коалиции с Финляндией.

В отличие от многих политических деятелей Финляндии, признанных военными преступниками, Маннергейм избежал уголовного преследования. Сталин дал ему уйти в отставку 3 марта 1946 года и доживать свои последние дни в безвестности за границей.

Научная андропология

Долго будет Карелия сниться,

Будут сниться с этих пор

Остроконечных елей ресницы

Над голубыми глазами озёр.

Ким Рыжов

Юрий Владимирович Андропов является ярчайшим представителем советской политической элиты, начавшим своё восхождение на вершину власти незадолго до начала и в годы Великой Отечественной войны и ставшим единственным в советской истории руководителем спецслужб, достигшим поста Генерального секретаря ЦК партии и должности Председателя Президиума Верховного Совета СССР, то есть главы советского государства. Нечто подобное до него удавалось лишь Лаврентию Павловичу Берия, реформатору и создателю национальной системы госбезопасности Советского Союза, который после смерти Иосифа Виссарионовича Сталина претендовал на положение лидера советской страны, но был убит в результате военного переворота, совершенного кликой партократа и троцкиста Хрущёва. Смерть Юрия Владимировича Андропова в самом расцвете карьеры в 69‑летнем возрасте также оставляет немало вопросов, особенно если рассматривать её как звено в загадочной цепи смертей ключевых фигур советского руководства в начале 80‑х годов, среди которых Пётр Миронович Машеров, Семён Кузьмич Цвигун, Михаил Андреевич Суслов, Леонид Ильич Брежнев, Дмитрий Фёдорович Устинов, Константин Устинович Черненко, а также наиболее сильных министров обороны стран социалистического содружества. И всё это на фоне провозглашенного администрацией США «крестового похода» против коммунизма, поддержанного Папой Римским и выразившегося в дестабилизации обстановки в Польше, начале операции ЦРУ «Циклон» по финансированию моджахедов в Афганистане и размещении американских ядерных ракет средней дальности в Европе («двойное решение НАТО», нем. NATO-Doppelbeschluss, принятое лидерами США, Великобритании, Франции и ФРГ 12 декабря 1979 года в Брюсселе). Начавшийся с приходом команды Горбачёва — так же как и Хрущёв, троцкиста, — демонтаж советской системы сопровождался разнузданной кампанией по дискредитации и фальсификации выдающихся деятелей советской эпохи, так что нынешнему поколению уже сложно под завалами лжи отделить зёрна от плевел и воздать каждому то, чего он заслуживает.

Взять хотя бы известный миф о том, что в 1936 году 22‑летнего Юрия Андропова «заметил видный деятель ВКП(б) Отто Куусинен, благодаря которому началось продвижение молодого человека по карьерной лестнице». Эта несложная мысль спекулирует на том, что в июне 1940 года Андропов был направлен на комсомольскую работу в образованную 31 марта того же года Карело-Финскую ССР, председателем Президиума Верховного Совета которой был избран Куусинен. Но в 1936 году Андропов был всего лишь освобождённым секретарём комсомольской организации техникума водного транспорта города Рыбинска, тогда как Куусинен — членом Президиума Исполкома Коминтерна, лично знавшим Ленина. Так что карьерный взлёт Андропова, видимо, обусловлен совсем другими причинами.

На самом деле тем человеком, которому Андропов обязан своим выдвижением, является Николай Семёнович Патоличев, в последующем дважды Герой Социалистического Труда, кавалер одиннадцати (!) орденов Ленина (только у Д.Ф. Устинова было столько же), с 1958 по 1985 год министр внешней торговли СССР. В интересующий нас период молодой Патоличев (а он был старше Андропова всего на шесть лет) уже пользовался покровительством самого Сталина и уверенно двигался по ступеням партийной иерархии. Дело в том, что его отец, Семён Михайлович Патоличев, который родился в семье кузнеца, прошел Первую мировую войну от первого до последнего дня, став полным георгиевским кавалером, затем воевал в составе Особой ударной группы Василия Ивановича Чапаева, участвовал в освобождении Казани, Симбирска, Самары и Уфы, с осени 1919 года командовал 2‑й кавалерийской бригадой 11‑й кавалерийской дивизии 1‑й Конной Армии и стал героем Гражданской войны — 27 мая 1920 года по представлению Будённого и Ворошилова он был награжден орденом Красного Знамени, который ему прямо на фронте вручил Председатель ВЦИК Михаил Иванович Калинин. К сожалению, отважный комбриг погиб 19 июля 1920 года в бою против белополяков на Украине в районе города Дубно.

Начальником политотдела той самой 11‑й кавалерийской дивизии 1‑й Конной Армии, в которой сражался комбриг Патоличев, с 1919 по 1921 год был Андрей Васильевич Хрулёв. В 1939 году Хрулёв был уже начальником Управления снабжения Красной армии, а с 1 августа 1941 года — заместителем наркома обороны СССР Иосифа Виссарионовича Сталина. Конечно же Хрулёв хорошо знал сына Патоличева и способствовал его росту. Николай Патоличев, окончивший Военную академию химзащиты, становится ответственным организатором отдела ЦК ВКП(б). В августе 1938 года его назначают парторгом на Ярославский резино-асбестовый комбинат — крупнейший объект первой пятилетки, в состав которого входил и шинный завод, выпускавший автопокрышки для всей автомобильной и тракторной промышленности СССР. В 1940 году генерал-лейтенант Хрулёв представил Патоличева Сталину. Эта встреча сыграла важнейшую роль в стремительной карьере не только самого Патоличева, но и Андропова, который на тот момент был первым секретарём Ярославского обкома ВЛКСМ и жил в Ярославле в одном доме с Патоличевым на улице Советской. Сталин предложил Патоличеву возглавить ЦК ВЛКСМ. И хотя тот отказался, но прочно вошел в круг общения со Сталиным. Именно по рекомендации Патоличева молодой Андропов стал первым секретарём ЦК ЛКСМ вновь образованной Карело-Финской ССР, а сам Патоличев был назначен первым секретарём Ярославского обкома и горкома партии. Под его руководством с началом Великой Отечественной войны хозяйство области перестраивалось на военный лад, велось строительство оборонительных сооружений, эвакуация важнейших предприятий, подготовка населения к противовоздушной и противохимической защите.

Еще большая нагрузка легла на плечи Андропова. В своей книге «Андропов. Карелия, 1940–1951: биографическая хроника» (Петрозаводск: Острова, 2014) петрозаводский исследователь Юрий Викторович Шлейкин приводит уникальные документы, неопровержимо свидетельствующие об активном участии Андропова в организации подпольной, разведывательно-диверсионной и партизанской борьбы против финских захватчиков. Особую ценность представляют воспоминания людей, работавших с Андроповым.

«…В июле на ухтинском направлении сложилась напряженная обстановка, — вспоминает Пелагея Нежельская (Потапова). — В упорных боях враг был остановлен в 10 км западнее Ухты (карел. Uhtuo, ныне посёлок Калевала. — А.В.). Шла эвакуация. В это тревожное время к нам приехал Андропов. <…> Андропов потребовал от нас — работников райкома комсомола — точно учесть, кто из комсомольцев не успел эвакуироваться и оказался в занятых врагом селах, возможно ли связаться с ними. Он дал также задание отобрать группу комсомольцев, владеющих финским языком, грамотных, морально и физически крепких. И все это по его строжайшему указанию нам надо было держать только в голове — никаких списков, протоколов… Мы подобрали таких комсомольцев. Как потом стало известно, они прошли специальную подготовку для службы в армии, партизанских отрядах и в подполье. Все они проявили себя как настоящие патриоты Родины. И среди них героически погибшие Оля Филиппова и Таня Богданова…»

Нина Лебедева вспоминает: «3 июля я только зашла в орготдел ЦК, как меня сразу направили на беседу к первому секретарю Ю.В. Андропову. В декабре того же 1941 года Юрий Владимирович вызвал меня к себе, познакомил с Марией Мелентьевой и дал мне задание начать готовить Марийку для подпольной работы». Отметим, что в 1943 году Мария Мелентьева станет Героем Советского Союза.

В июле 1941 года Андропов в районе боев под городом Суоярви формирует стрелковый полк. Недавно в Ярославском областном архиве было обнаружено его письмо второму секретарю Ярославского обкома партии Алексею Николаевичу Ларионову: «На днях был на самых передовых (район Суоярви). Роем, строим, укрепляем. Словом, и финны, и немцы сломят себе шею, об этом мы всячески постараемся. Видал теперь, впервые в жизни, настоящую боевую жизнь. Довелось даже пострелять врага. Как я себя чувствовал? В основном неплохо, но, честно говоря, в себя пришел не сразу. Ну, теперь — “мы солдаты стреляные”. Привет Николаю Семеновичу (Патоличеву. — А.В.)».

Екатерина Ванидовская вспоминает: «…Шел сентябрь 1941 года. Я была секретарем Октябрьского райкома комсомола. Аппарату ЦК комсомола дали необычное задание — провести эвакуацию спирта с предприятий города… Юрий Владимирович приезжал проверять дела каждые два часа. В последний день он приехал утром, дал мне свой наган и сказал: “Дай бог, чтобы тебе не пришлось его применять”. Враг уже вплотную подходил к городу. Вечером по указанию Юрия Владимировича я отпустила рабочих. Вылили небольшие остатки спирта… Когда мы уезжали с завода, Андропов рассказал, что финны обстреляли с берега нашу последнюю баржу, идущую на Пудож. На нее было погружено 9 тонн спирта, много других ценных грузов. Но самое страшное, что погибли люди. Только единицам удалось выплыть на берег…»

Уже в первые месяцы войны две трети территории Карело-Финской ССР, включая столицу республики — город Петрозаводск, были оккупированы финскими войсками под командованием Маннергейма. Директивой Ставки ВГК от 23 августа 1941 года № 001199 Беломорск (Сорока) был определён местом дислокации штаба Карельского фронта. Андропов вошел в штаб партизанского движения при Военном Совете Карельского фронта. По свидетельству подполковника КГБ СССР Константина Ивановича Горожанина, который в 1942 году в составе отряда особого назначения ОМСБОН НКВД СССР прибыл в Беломорск для выполнения задания пройти зигзагом от Петрозаводска до Кандалакши и установить места дислокации немецких и финских войск, Андропов ходил в сапогах и военной шинели и жил в одной землянке с начальником штаба партизанского движения, членом Военного совета Карельского фронта генерал-майором Сергеем Яковлевичем Вершининым — легендарным чекистом, обладателем знака «Почётный работник ВЧК — ГПУ (V)» за № 593 и знака «Почётный работник ВЧК — ГПУ (XV)» от 29 августа 1936 года. Сергей Яковлевич умер 4 сентября 1970 года и похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве. Возглавлял организацию похорон и проводил их лично Юрий Владимирович Андропов.

25 декабря 1941 года Андропов получает письмо от заведующего военным отделом ЦК ВЛКСМ Д.В. Постникова, который в ноябре и декабре находился в командировке в Беломорске: «Здравствуй, Юрий! До Москвы добрался хорошо. Я теперь в новой должности — зав. военным отделом. Громов в госпитале. Была авария с самолётом. Берёзкин, его адъютант, инструктор военного отдела, погиб. Остальное всё по-старому. О вашей просьбе. Парафин и воск достал. Удовольствие стоит 200 тысяч рублей. Я думаю, очевидно, у вас уже нет таких денег. О людях говорил с Михайловым (Николай Александрович Михайлов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ. — А.В.). Речь шла не только о лыжниках, но и о квалифицированных кадрах. Имел беседу с Михайловым (мы с ним ездили на фронт) о тебе. Он о тебе хорошего мнения. Я предлагал, согласно твоей просьбе, выдвинуть тебя на большую работу. Михайлов сказал: кандидатура подходящая, но брать сейчас не следует. Пусть отстаивает Советскую Карелию».

В Национальном архиве Республики Карелия среди документов военного времени имеется папка под грифом «Совершенно секретно», в которой собраны материалы о комсомольском подполье в 1942 году. Лишь недавно они стали доступны исследователям. Эти материалы убедительно доказывают активное участие Андропова в организации подпольных комитетов комсомола и подготовке их кадров. Среди документов планы создания подпольных структур, их задачи, места дислокации, состав групп. Все эти материалы завизированы или подписаны Андроповым.

Когда наши войска покидали Петрозаводск, там была оставлена группа комсомольцев. 26 июня 1942 года к ним были нелегально направлены Яковлев Иван Егорович и Маунумяки Павел Матвеевич. В задании сказано: «Выброска на парашютах. Срок 10 дней. Основная цель ходки — достать документы на право проживания на территории Прионежского района и г. Петрозаводска для карелов и финнов (паспорт, пропуска на право передвижения по району, на въезд и выезд из города, продовольственные карточки). Использовать все средства и способы. С людьми, у которых отбираются документы, Маунумяки и Яковлев поступают в соответствии с обстановкой, обеспечивая прежде всего свою безопасность. Принять все меры, чтобы избежать провала, на случай же, если будут обнаружены, отстреливаться и не сдаваться в плен. При неожиданном пленении ни в коем случае не рассказывать о задании. Ходка Маунумяки и Яковлева не легендируется. Они должны вести себя мужественно, перенести любые лишения и не поддаваться ни на какую провокацию. Группа снабжается продовольствием на 15 дней. Маунумяки вооружается автоматом (чехословацким), Яковлев — наганом. Получают 2 финских ножа, белье, одежду, компас».

А вот некоторые другие задания: «Сентябрь 1942 года. Группа в Финляндию, в г. Оулу. Яккола Хельми Константиновна. Родилась в США. Тервонен Анна Алексевна. 1919 г.р. Из д. Войница. Учитель… 7 октября 1942 года. Заброска боевой дружины в тыл противника для проведения работы среди заключенных концлагеря… Боевая дружина ЦК ЛКСМ КФССР. Район действия — шоссейная дорога Юнтусранта — Лонко — Войница — Ухта. Задача — диверсии, захват пленных… План переброски секретаря подпольного Заонежского райкома ЛКСМ для ведения политической работы среди молодежи. Дудкова Дарья Харитоновна. 1922 г.р. Русская. Кличка — Даша. Продукты на 1 месяц. Легенда. Направляется с группой НКВД…»

Из докладной записки ЦК КП(б) КФССР в ЦК ВКП(б) от 17 апреля 1942 года: «Работа по созданию комсомольских организаций на оккупированной территории республики проводится первым секретарем ЦК ЛКСМ КФССР (Андроповым. — А.В.). Значительная работа проведена по оказанию помощи разведотделам 7‑й армии и штабу Карельского фронта. В распоряжение 7‑й армии на разведработу послано 420 комсомольцев. В распоряжение штаба Карельского фронта — 95 комсомольцев. Среди посланных 98 парашютистов, 210 лыжников, 48 радистов. Секретарь ЦК КП(б) КФССР Куприянов».

Из письма Андропову от 19 января 1942 года: «Михайлов попросил написать письмо, дал нам твоё и говорит: “Поднять ему ещё дух надо, он финнов быстрее гнать будет”. Очерк сделают. Новый писатель в когорте писателей появился — Юрий Андропов. Читай. Материал попал к Осипову, редактору “Смены”, он редактировал для радио. Жму руку и обнимаю. Ваш Постников».

Нина Лебедева, воспоминания которой уже цитировались выше, продолжает: «17 октября Юрий Владимирович вызвал меня и дал задание 18 октября, то есть на следующий день, проводить Марийку Мелентьеву на второе задание. После того дня я много раз заходила к Юрию Владимировичу с вопросом, есть ли вести от Марийки. В конце концов, я, наверное, уже надоела ему, и однажды на свой вопрос услышала:

— Ты заботишься только об одной Марийке. А на моей шее вас — двадцать восемь Мариек и сотня Иванов. Ты видишь? Я весь поседел!

Действительно, в 28‑летнем возрасте у Юрия Владимировича поседела часть волос. <…> В сентябре 1943 года после выполнения задания наша группа возвращалась в Беломорск на гидросамолете. Прилетаем, потом подплываем к берегу, смотрю, на берегу стоят Андропов и Власов. Андропов подал мне руку, помог выбраться на помост, чуть обнял, а сам шепчет: “Жива!” Потом как будто чуть оттолкнул, взял за обе руки и опять: “Ты понимаешь? Жива!” Я ему в ответ: “Живы мы, Юрий Владимирович! Все живы!”».

А спустя две недели Андропов ходатайствовал о посмертном награждении Марии Мелентьевой и Анны Лисицыной и присвоении им звания Героя Советскогого Союза…

25 сентября 1943 года вышел указ о присвоении им этого звания. В Карело-Финской республике появились национальные героини — дочери карельского и вепсского народов.

9 ноября 1942 года Андропов подписывает постановление бюро ЦК ЛКСМ КФССР о создании комсомольско-молодежного партизанского отряда «Комсомолец Карелии». Командиром отряда был назначен Фирс Павлович Поляков. За время войны отряд сделал 17 выходов в тыл противника, прошел свыше 5 тыс. км. Потери отряда: 12 убитых, 30 раненых. Убито 995 солдат противника, пленено — 6. Разгромлено гарнизонов — 2. Награды: орденов Красного Знамени — 2, Отечественной войны II степени — 1, Красной Звезды — 1; медалей «За отвагу» — 2, «Партизану Отечественной войны» — 52.

ХАРАКТЕРИСТИКА

на секретаря ЦК ЛКСМ Карело-Финской республики АНДРОПОВА Юрия Владимировича

Тов. Андропов Ю.В., 1914 года рождения, русский, образование незаконченное высшее, член ВКП(б) с 1939 года. С 1940 года работает первым секретарем ЦК ЛКСМ КФССР.

За период Отечественной войны тов. Андроповым проделана большая работа в деле развития партизанского движения и создания комсомольского подполья на временно оккупированной территории Карело-Финской республики.

За 1941/43 годы ЦК ЛКСМ КФССР при непосредственном участии тов. Андропова подготовлено и направлено в партизанские отряды К.Ф. республики более 1000 комсомольцев и молодежи, кроме этого, около 50 ответственных комсомольских работников было послано в тыл врага организаторами комсомольского подполья и агитаторами. Созданы и работают 7 подпольных РК ВЛКСМ и более 30 первичных комсомольских организаций.

Партизаны-комсомольцы Карело-Финской республики в борьбе против НЕМЕЦКО-ФИНСКИХ захватчиков показывают образцы героизма и самоотверженности. Более 300 партизан-комсомольцев награждены правительственными орденами и медалями СССР.

За активное участие в развитии партизанского движения тов. Андропов награжден медалью «Партизану Отечественной войны» I степени.

По инициативе комсомола молодежь республики еженедельно работает 2 часа сверх рабочего времени в помощь фронту. В еженедельные комсомольские вторники сделано и передано армии и партизанам свыше 50 тысяч пар лыжных колец, 4200 минных ящиков, выстирано и отремонтировано 20 тыс. кг белья, собрано и заготовлено 92 800 кг грибов, 82 315 кг ягод и т. д.

Тов. Андропов во всех мероприятиях комсомольской организации проявляет личную инициативу и обладает большими организационными способностями.

ЦК ВЛКСМ ходатайствует о награждении тов. Андропова Юрия Владимировича орденом Красного Знамени.

Секретарь ЦК ВЛКСМ А. Шелепин

19 октября 1943 г.

Чтобы объективно оценить трудности, с которыми пришлось столкнуться в Карелии Андропову (за неделю до начала войны ему исполнилось 27 лет), следует отметить, что спецификой этих мест в то время были реалии ГУЛАГа: Беломорско-Балтийский канал им. Сталина, Сегежлаг и другие довоенные стройки. В этом отношении показательна судьба Евдокии Тарасовой, отец которой с двумя братьями был раскулачен и расстрелян в 1937 году. Матери с пятью детьми было предписано освободить жилье в 24 часа, начались голод и скитания. Что побудило карельскую девушку Дусю Тарасову воевать с теми, кто вроде бы пришел освобождать таких, как она? По её словам, её судьбу определила встреча с Юрием Владимировичем Андроповым. Он направил её в спецшколу НКВД КФССР, которая базировалась в поселке Шижня около Беломорска. В разведшколе Евдокия стала радисткой. В 19 лет в составе разведывательно-диверсионной группы НКВД «Аврора» в июле 1943 года ее десантировали на самолете в Шелтозерский район. В августе группа разведчиков была окружена и внезапно атакована финнами во время сеанса связи. Евдокия Тарасова получила 5 пулевых ранений и попала в плен. Юная разведчица подвергалась допросам и пыткам, но никого не выдала. Её вторая встреча с Юрием Владимировичем состоялась уже после её освобождения в начале июля 1944 года. Вот как она вспоминает о ней: «Летом 1943 года в составе группы я была направлена на спецзадание. В середине августа нашу группу выследили финны. Был бой. Мой товарищ Николай Морозов погиб. Он, как и я, тоже был радистом. А я в бою была ранена, получила пять пуль… Плен. Приговорили меня к расстрелу, потом его заменили на пожизненную каторгу. Я уничтожила документы, которые мне передал руководитель еще одной разведгруппы Я.В. Ефимов. Его группа была заброшена в Олонецкий район, успешно там работала, выполнила задание, но при возвращении уже неподалеку от линии фронта была схвачена врагом. В Киндасовской тюрьме два месяца общалась с подпольщицей Ульяной Кузьминой, многое от нее узнала. Была свидетелем последних дней жизни Ульяны Кузьминой и Якова Ефимова перед их казнью… Обо всем, что я знала, рассказала тогда при встрече Ю.В. Андропову. Статьи о них, их фотографии появились в печати еще в те далекие годы, а позже и в книгах, в музеях. Все это, я думаю, стало возможно благодаря Юрию Владимировичу».

В своих публикациях Андропов неоднократно обращался к теме патриотизма и героизма молодежи. Главный фактор изменений в сознании молодежи, по его мнению, заключался в следующем: «Мы только теперь по-настоящему поняли, что мы имели и чего нас хочет лишить подлый враг. И именно это стало неиссякаемым источником патриотизма нашей молодежи» (Андропов Ю.В., 1983 год).

Однако в последние годы появились некоторые противоположные оценки деятельности Андропова, основанные на неопубликованной рукописи воспоминаний бывшего первого секретаря ЦК КП(б) КФССР, члена Военного совета 7‑й армии, генерал-майора Геннадия Николаевича Куприянова под названием «Партизанская война на Севере», в которой он упрекает Андропова, например, в том, что тот якобы сам не просился за линию фронта или в подполье. При этом следует учитывать, что Куприянов написал это после того, как он, опытный партийный руководитель, в 1938 году являвшийся членом «тройки» в Карелии, утверждавшей расстрельные списки, был осужден по «Ленинградскому делу» и находился в заключении с 1950 по 1956 год, а затем был назначен директором дворцов и парков в Пушкине. Так что его зависть и обида к Андропову, никогда не принадлежавшему к ленинградской партийной группировке, понятны. И все же тот же Куприянов в январе 1970 года написал в Москву в Политиздат: «В ходе войны имена, клички подпольщиков и задания, которые они получали при заброске в тыл врага, знали только три человека — И.В. Власов, Ю.В. Андропов (он был тогда секретарем ЦК ЛКСМ КФССР) и я…»

Удивительный факт, но за годы войны зафиксирован лишь один факт предательства со стороны карельских комсомольцев-подпольщиков. По оценке Николая Тихонова, инструктора военного отдела ЦК ЛКСМ республики, «потребность в исчерпывающем знании проблемы, подлежащей решению, деловитость и принципиальная настойчивость уже тогда были присущи Юрию Владимировичу в высшей мере. Действия его при всей основательности были стремительными, умение перестроиться в нужный момент — поразительным» («Чекисты Карелии», 1986 год).

Партизанский опыт Андропова очень помог ему в ходе подавления фашистского мятежа в Венгрии в 1956 году — первой «цветной революции», спланированной западными спецслужбами (операция «Фокус»). В тот момент командующий группировкой советских войск на территории Венгрии — Особым корпусом, прикрывавшим границу с Австрией, Герой Советского Союза генерал-лейтенант Пётр Николаевич Лащенко полагал, что в сложившейся обстановке наши войска не должны вмешиваться в ситуацию. Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Венгерской Народной Республике Юрий Владимирович Андропов, находившийся в Венгрии с 1953 года и имевший опыт партизанской войны, был иного мнения: «Что, оставим народную власть, коммунистов и патриотов на растерзание?» Лащенко ответил, что пусть они сами защищают себя и свою власть. «Мы не должны за них воевать. Кто желает, пусть уходит с нами». «Советские войска уйдут, — сказал Андропов, — а завтра здесь будут США и их союзники. Надо разгромить в Будапеште вооруженные отряды мятежников, и все здесь успокоится».

При этом Андропов опирался и на мнение полковника Григория Фёдоровича Григоренко, сотрудника легендарного ГУКР «Смерш», участника радиоигр с гитлеровскими спецслужбами, который в марте 1954 года был командирован в Венгрию в качестве заместителя старшего советника КГБ при СМ СССР.

Здесь стоит отметить, что на языке чекистов группы разведчиков, работающие в тылу недружественных государств, назывались резидентурами, во главе которых стоял резидент. А вот аналогичные структуры на территории стран-союзников назывались представительствами, во главе которых находились старшие советники. При этом задачи резидентуры и представительства решали разные. Первые осуществляли разведывательную деятельность против вероятного противника, в том числе и нелегальную, тогда как представительства в основном консультировали дружественные органы госбезопасности, а по сути создавали их заново.

Старшим советником КГБ в Венгрии был полковник Георгий Авксентьевич Ищенко. До этого с марта 1953 года он возглавлял 3‑й отдел (агентурно-оперативная работа по интеллигенции) 4‑го (секретно-политического) управления МВД СССР. Заместителем начальника этого управления был генерал-майор Георгий Валентинович Утехин, в годы войны начальник 3‑го (розыск) и 4‑го (зафронтовой) отделов ГУКР «Смерш». Старшим оперуполномоченным 2‑го отделения 3‑го отдела ГУКР «Смерш» был Григорий Фёдорович Григоренко.

Среди всех сотрудников представительства наибольшим опытом работы за рубежом обладал ещё один заместитель старшего советника КГБ в Венгрии полковник Елисей Тихонович Синицын, который в 1943–1945 годах был заместителем резидента и резидентом НКГБ СССР в Финляндии.

В годы Второй мировой войны Венгрия фанатично сражалась на стороне Германии, которая, по мнению венгров, помогла им смыть национальный позор. Напомним, что после Первой мировой войны в результате навязанного ей странами-победительницами Трианонского мирного договора Венгрия лишилась 72 % своей территории (включая Трансильванию, Хорватию, Словакию и Карпатскую Русь) и 64 % населения (включая 3 млн этнических венгров), выхода к морю и флота, 88 % лесных ресурсов, 83 % производства чугуна и 67 % банковско-кредитной системы. Поэтому реваншизм, который накладывался на радикальный мадьярский национализм, стал идеологической основой диктатуры Миклоша Хорти.

28 июня 1941 года Хорти докладывал Гитлеру, что он счастлив, поскольку венгерские войска плечом к плечу «со славной и победоносной немецкой армией» принимают участие в «крестовом походе, направленном на уничтожение коммунистической опасности и сохранение культуры».

К середине 1944 года общая численность венгерских войск достигла 700 тыс. человек. Учитывая, что общие потери Венгрии на Восточном фронте в годы Второй мировой войны составили 809 тыс. человек и, кроме того, 513 тыс. 766 пленными, то, по некоторым оценкам, всего против СССР воевало ни много ни мало — почти полтора миллиона венгров, которые проявили себя как одни из самых жестоких и безжалостных нацистских военных формирований.

Венгры сыграли основную роль в трагедии Уманского «котла», где в августе 1941 года погибли войска 6‑й и 12‑й армий Юго-Западного фронта и Южного фронта Красной армии — не менее 20 дивизий. 100 тыс. попавших в плен красноармейцев поместили в созданный на территории карьера около города Умань концлагерь, неофициально названный «уманская яма». Там немцы и венгры расстреливали военнопленных евреев, комиссаров, раненых и ослабевших.

К своей «миссии» оккупантов как в России, так и в Югославии венгры подошли весьма ответственно. В сербской Воеводине солдаты Сегедского корпуса генерала Фекетхалми (он вскоре возглавит венгерский генштаб) устроили настоящую бойню, причем сербов и евреев даже не расстреливали, а рубили топорами или топили в Дунае. О зверствах венгров на Черниговщине и Брянщине в своих мемуарах рассказал один из руководителей партизанского движения в годы Великой Отечественной войны, дважды Герой Советского Союза генерал-майор Алексей Фёдорович Фёдоров, а о «подвигах» венгров против мирного населения под Воронежем — генерал-лейтенант Павел Менделевич Шафаренко. Сами венгерские оккупанты вспоминали, как помогали немцам проводить карательные «спецакции» в русских сёлах, расправляясь с женщинами и детьми. Геббельс записал 18 мая 1942 года в своём дневнике: «Южнее этого региона воюют венгерские формирования. Им нужно занимать и пацифицировать одно село за другим. Когда венгры заявляют, что они пацифицировали одно село, это обычно означает, что там не осталось ни одного жителя». Крестьянин деревни Светлово Севского района Брянской области А.И. Крутухин вспоминал: «Фашистские сообщники мадьяры вступили в нашу деревню Светлово 9 мая 1942 года. Все жители нашей деревни спрятались от такой своры, и они в знак того, что жители стали прятаться от их, а те которые не сумели спрятаться, они их порасстреляли, изнасильничали несколько наших женщин… По всей деревне в ней шла стрельба, горели постройки, а мадьярские солдаты грабили наши вещи, угоняя коров, телят». В отчёте Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников (ЧГК) от 28 марта 1945 года сказано, что «лишь в 12 районах Черниговской области венгерские солдаты убили 38 тыс. 611 мирных советских граждан. Центром массовых убийств был город Щорс, где в тюрьмах, парках, лесах — перед большими ямами для братских могил, вырытыми приведёнными на казнь лицами — после самых ужасных пыток было казнено много тысяч людей. Во многих местах частым способом казни было сожжение. Жертвы большей частью были стариками, женщинами и детьми, но убивали и грудных младенцев вместе с матерями. И Щорс был лишь одним из мест для казни. 12–15 июля 1942 года на хуторе Харькеевка Шаталовского района Курской области солдатами 33‑й венгерской пехотной дивизии было захвачено четверо военнослужащих Красной армии. Одному из них, старшему лейтенанту П.В. Данилову, выкололи глаза, прикладом винтовки сбили на бок челюсть, нанесли 12 штыковых ударов в спину, после чего в бессознательном состоянии зарыли полуживым в землю. Трёх красноармейцев, имена которых неизвестны, расстреляли». 5 января 1943 года жительница города Острогожска Мария Кайданникова видела, как венгерские солдаты загнали группу советских военнопленных в подвал магазина на ул. Медведовского. Вскоре оттуда послышались крики. Глазам заглянувшей в окно Кайданниковой предстала чудовищная сцена: «Там ярко горел костёр. Два мадьяра держали за плечи и ноги пленного и медленно поджаривали его живот и ноги на огне. Они то поднимали его над огнём, то опускали ниже, а когда он затих, мадьяры бросили его тело лицом вниз на костёр. Вдруг пленный опять задёргался. Тогда один из мадьяр с размаху всадил ему в спину штык». Несмотря на массовые воинские преступления, подавляющее большинство венгерских военнопленных было репатриировано ещё до 1950 года. На территории СССР оставались лишь осуждённые преступники, которых во второй половине 1955 года с лёгкой руки Хрущёва досрочно освободили из мест заключения и отправили домой. Вот эти «хортисты», или, точнее, отъявленные фашистские головорезы, и стали главной движущей силой венгерских событий 1956 года.

Андропов, Григоренко и Синицын быстро поняли, что работать им придётся не столько среди друзей, сколько на переднем крае острой политической борьбы. По их инициативе были реализованы некоторые новые формы совместных мероприятий с Управлением государственной безопасности (венг. Államvédelmi Hatóság, ÁVH) по вербовке агентов из числа иностранцев, по проникновению к шифрам и секретным материалам западных стран.

Проблема заключалась в том, что первый секретарь ЦК Венгерской партии трудящихся Матьяш Ракоши, активный участник Венгерской советской республики 1919 года, когда он командовал венгерской Красной гвардией, был ортодоксальным сталинистом, последовательно расправляясь с политической оппозицией. При этом сам Ракоши по национальности был евреем. Этим изощренно пользовались западные спецслужбы, нагнетая в обществе антисоветскую истерию под лозунгом: «Если ты — венгр, встань с нами!»

Венгерские и советские контрразведчики проанализировали складывающуюся ситуацию и через представительство КГБ информировали посла СССР в Венгрии Андропова и собственное руководство в Москве о том, что обстановка в Венгрии накаляется. Однако прохрущёвски настроенные ревизионисты в Политбюро считали все подобные сообщения Андропова паникёрством, а в процессах, происходящих в Венгрии, видели лишь отражение борьбы со сталинизмом.

Иначе относились к мнению Андропова чекисты, такие как Григорий Фёдорович Григоренко, в будущем генерал-полковник, начальник Второго Главка (контрразведка) КГБ СССР. Он сразу заметил, что Андропов отличался высоким культурным уровнем, хорошими манерами, изысканной речью, безупречным знанием английского языка. Последующие служебные контакты между ними, особенно в период обострения внутриполитической обстановки в Венгрии, когда Григоренко приходилось докладывать Андропову оперативную информацию о положении в стране и обмениваться с ним мнениями о мерах по его стабилизации, показали, что первое впечатление об Андропове как незаурядном и мудром человеке было совершенно правильным.

Согласно информации Григоренко, на территории Венгрии в подполье действовали организации «Меч и крест», «Белая гвардия», «Дивизия Ботонд», «Союз кадетов», «Белые партизаны», «Кровавый договор», «Венгерское движение сопротивления» и «Движение национального сопротивления». Большую подрывную работу проводила венгерская католическая церковь, которую возглавлял кардинал Йожеф Миндсенти. Пропагандистская деятельность клерикалов осуществлялась в различных формах, включая лекции, распространение брошюр и листовок. В одной из них под названием «Призыв к мужчинам» молодёжь получала такие наставления: «…Придёт время, когда вы получите от Бога приказ крушить, разрушать, истреблять!» Деятельность подпольных клерикальных организаций активно подпитывалась значительными финансовыми влияниями извне. Так, «Христианский фронт» получил от своих западных покровителей 130 тыс. форинтов, «Конгрегация Марии» — 75 тыс. в 1951 году, 75 тыс. в 1954 году, 30 тыс. в 1955 году и 90 тыс. в ноябре 1956 года.

Роль координатора так называемого народного сопротивления выполнял «Национальный комитет Свободной Европы» (National Committee for a Free Europe) со своей радиостанцией «Радио Свободная Европа/Радио Свобода», которая начала своё вещание на Венгрию, Польшу и другие страны социалистического лагеря с территории Западной Германии 4 июля 1950 года. Деятельность «Свободной Европы» направлялась Конгрессом США и Центральным разведывательным управлением. Накануне 1956 года в ходе совещания венгерской эмиграции, проходившего в Мюнхене, специальный помощник президента Эйзенхауэра по внешнеполитическим вопросам Нельсон Рокфеллер изложил план подрывной деятельности, для воплощения которого ЦРУ была разработана и подпольно распространена в Венгрии программа по свержению существующего строя. В январе 1956 года американской военной разведкой был подготовлен доклад «Венгрия: активность и потенциал сопротивления», в котором Венгрия рассматривалась с точки зрения действий «спецсил США». В докладе отмечались особенности текущих настроений в Венгрии, которые заключались в антиславянских и антисемитских чувствах определенных групп населения и в симпатии к нацистской Германии, обеспечившей Венгрии в 1940–1941 годах существенные территориальные выгоды. Всё это, по мнению американских разведчиков, облегчало «перевод недовольства в фазу активного сопротивления».

Влиятельные круги ФРГ также внесли свою лепту в подготовку контрреволюционного путча в Венгрии. В частности, по мнению газеты The New York World-Telegram and The Sun (до 1966 года крупнейшая ежедневная газета концерна Scripps-Howard Newspapers, владельца контрольного пакета акций агентства ЮПИ, рупор деловых кругов Уолл-стрит, была связана с представителями католической иерархии через нью-йоркский Католический институт прессы, объединяющий журналистов-католиков. — А.В.), важную роль в этом деле сыграла «Организация Гелена», которая незадолго до описываемых событий, 1 апреля 1956 года, стала официально называться Федеральной разведывательной службой Германии БНД (Bundesnachrichtendienst). В Западной Германии функционировали специальные лагеря, где американские инструкторы и разведчики Гелена из числа бывших сотрудников гитлеровских спецслужб, а также члены венгерских фашистских организаций проводили подготовку кадров для ведения подрывной работы в Венгрии. Помимо этого, задолго до начала мятежа был открыт ряд пунктов для вербовки хортистского и другого эмигрантского отребья и подготовки его к подрывной работе. Там собирались остатки хортистской армии и жандармерии, успевшие скрыться на Западе, а также выпущенные Хрущёвым в 1955 году. Пройдя на американские деньги специальную подготовку, они забрасывались в Венгрию. Один из таких пунктов находился в Мюнхене.

Одновременно и в Англии для переброски в Венгрию комплектовались отряды контрреволюционеров численностью по несколько сот человек каждый. Во Франции также шла подготовка вооруженных формирований. Прошедшие подготовку террористы и диверсанты группами по нескольку человек сосредоточивались в Австрии, откуда нелегальными путями через австро-венгерскую границу переправлялись в Венгрию. Делалось это при содействии австрийской пограничной службы, обеспечивавшей их беспрепятственный переход.

Операция «Фокус» по свержению в Венгрии существующего строя началась с массированной информационной атаки — при помощи воздушных шаров Венгрию стали забрасывать листовками. В первой половине 1956 года было зафиксировано 293 случая их появления в воздушном пространстве страны, а 19 июля они стали причиной катастрофы пассажирского самолета. С вечера 1 октября из района Мюнхена стали выпускать уже тысячи воздушных шаров. Шары летели волнами, по 200–300 в каждой, и каждый из них нес от 300 до 1000 листовок.

В понимании раскладов венгерской внутренней политики Андропов во многом доверял Владимиру Александровичу Крючкову, пресс-атташе и 3‑му секретарю посольства СССР в Венгрии. А тот ошибочно полагал, что поддержка Имре Надя как сторонника демократических реформ может снизить накал противостояния в обществе. Однако Крючков в данном случае руководствовался не объективным анализом складывавшейся ситуации, а веяниями из Москвы, где Хрущёв и его окружение воспринимали учёного-агрария Имре Надя чуть ли не как «венгерского Хрущёва», реформатора социализма в духе либеральных идей, не замечая ни его антикоммунизма, ни заигрывания с прозападными шовинистическими кругами.

23 октября 1956 года посол СССР в Венгрии Юрий Владимирович Андропов направляет в МИД СССР свою последнюю в канун событий телеграмму, в которой пишет, что «оппозиционеры и реакция… активно подготавливают “перенесение борьбы на улицу” … видна растерянность венгерских товарищей и, как нам кажется, известная потеря уверенности в том, что из создавшихся затруднений ещё можно выйти. Нам представляется, что в создавшейся обстановке венгерские товарищи вряд ли смогут сами начать действовать смело и решительно без помощи им в этом деле».

Телеграмма Андропова была получена в Москве в 12.30, расшифрована и разослана членам и кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС. А в 15.00 в Будапеште началась демонстрация, в которой приняли участие 200 тыс. человек, закончившаяся погромом. Демонстранты снесли памятник Сталину и попытались захватить ряд зданий в Будапеште.

В такой обстановке 24 октября председателем Совета министров Венгрии назначается Имре Надь. Было объявлено о роспуске Венгерской партии труда. Однако это только спровоцировало гражданскую войну, поскольку существовали непреодолимые противоречия между правительством и выпущенным из-под ареста главой венгерской католической церкви Йожефом Миндсенти. Из отрядов повстанцев была создана Национальная гвардия, распущены органы госбезопасности и выдвинуто требование немедленного вывода советских войск.

Фактически сразу после этого началась бойня — по Будапешту прокатилась волна самосудных казней, когда пойманных коммунистов, сотрудников спецслужб и даже членов их семей после зверских издевательств вешали на деревьях вниз головой, прибивали огромными гвоздями к полу. Стремясь остановить погромы и убийства в Будапешт были введены советские части с категорическим приказом огня не открывать. И почти сразу начались убийства советских военнослужащих и членов их семей. За 6 дней беспорядков с 24 по 29 октября погибло 350 советских военнослужащих и около 50 членов их семей.

Стремясь до конца не вмешиваться в происходящие в Венгрии события, советское руководство пошло навстречу требованиям Надя и 28 октября 1956 года советские войска были выведены из Будапешта. Но это привело только к эскалации гражданской войны. Буквально на следующий день на площади Республики перед зданием горкома партии толпа расправилась с сотрудниками госбезопасности и столичного горкома партии. В ходе расправы было убито 26 человек во главе с секретарем горкома Имре Мезе. Их всех повесили на деревьях головой вниз со следами пыток и лицами, обезображенными кислотой.

Бандформирования путчистов в общей сложности насчитывали до 50 тыс. человек, из которых более половины составляли «хортисты». Сегодня в либеральной прессе их именуют «студентами и рабочими». Однако, судя по спискам убитых, студентов среди них было не так уж много. То, что «хортисты» составляли костяк отрядов, вынуждены были сквозь зубы признать и современные венгерские историки. Так, обороной города Печ, центра урановой промышленности, созданной в Венгрии при содействии и на деньги Советского Союза, командовал майор Чорги — хортистский офицер, воевавший на Восточном фронте, в распоряжении которого находились более 2 тыс. боевиков. Город Мишкольц также защищали хортисты и переброшенные сюда из Западной Германии эмигранты, прошедшие подготовку в «Организации Гелена».

С 25 октября в Венгрию активно завозилось оружие, а для доставки использовались грузы Красного Креста. В частности, 26 октября с территории Австрии прибыл груз, который содержал оружие и боеприпасы. В тот же день сотрудники сомбатхейского управления полиции в грузовике с опознавательными знаками Красного Креста обнаружили немецкие штурмовые винтовки МП-44, американские пистолеты-пулемёты «Томпсон» и патроны к ним.

Тем временем обстановка стремительно накалялась. Сказывались отсутствие у советского руководства продуманной тактики совместных действий с союзниками по Варшавскому Договору, учёта специфики народных традиций, многочисленные искривления в политическом курсе высшего венгерского руководства.

1 ноября правительство Надя приняло решение о выходе Венгрии из Варшавского Договора и вручило соответствующую ноту Посольству СССР. Одновременно Венгрия обратилась в ООН с просьбой о помощи в защите «суверенитета». В этих условиях, ввиду явной угрозы западной интервенции, страны социалистического содружества, в том числе Польша, Югославия и Китай, которые поначалу приветствовали венгерские события, сошлись во мнении, что порядок в Венгрии можно спасти лишь путем вооруженного вмешательства.

Рано утром 4 ноября начался ввод в Венгрию новых советских воинских частей под общим командованием Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова. В Будапеште для захвата мостов через Дунай, горы Геллерт, Будайской крепости, зданий парламента, министерства обороны, полиции, вокзалов, штаба сопротивления в кинотеатре «Корвин», радиостанции «Кошут» были созданы специальные штурмовые группы и отряды. Им были приданы 150 десантников на бронетранспортерах, усиленные 10–12 танками. В этих отрядах находились ответственные работники советских органов госбезопасности: начальник 1‑го управления Главного управления пограничных и внутренних войск Герой Советского Союза генерал-майор Кузьма Евдокимович Гребенник, назначенный позднее военным комендантом Будапешта, заместитель начальника 3‑го Главного управления (военная контрразведка) КГБ при СМ СССР генерал-майор Павел Иванович Зырянов, начальник Управления «С» (нелегальная разведка), заместитель начальника ПГУ КГБ при СМ СССР генерал-майор Александр Михайлович Коротков. Им предстояло организовать захват и арест членов правительства Надя и руководителей мятежа.

В центре города советские войска встретили упорное сопротивление мятежников. Им пришлось применять огнемётное оружие, зажигательные и дымовые снаряды. Были значительно усилены штурмовые группы. Опасаясь многочисленных жертв среди мирного населения Будапешта, советское командование отменило воздушную бомбардировку города, развернув уже в воздухе самолёты Ту-4.

На остальной части Венгрии успешно действовали подразделения 8‑й механизированной и 38‑й общевойсковой армий. Завладев городами Сольнок, Дьер, Дебрецен, Мишкольц, они разоружили пять венгерских дивизий и пять отдельных полков (более 25 тыс. военнослужащих) и захватили всю венгерскую авиацию на аэродромах.

Всего за четверо суток советские войска смогли разгромить и рассеять почти пятидесятитысячную армию мятежников, взять под контроль все основные города и объекты, уничтожив при этом 2 тыс. 652 мятежника. Потери советской стороны составили 669 человек убитыми, 51 пропавшими без вести и 1251 ранеными.

Посольство СССР, охраняемое советскими танками и подразделением десантников, превратилось в важный центр власти в Будапеште, в разных частях которого шли ожесточенные бои. Начальник 7‑го управления КГБ СССР генерал-лейтенант Алексей Дмитриевич Бесчастнов рассказывал, что когда в ноябре 1956 года он пришел на доклад к Андропову и сел напротив, то тут же раздался звон разбитого стекла и два удара в стенку. Оказалось, стрелял снайпер. Позицию он выбрал на чердаке дома напротив посольства, но — оба раза промахнулся: пули ушли выше от цели на пять сантиметров.

Андропов видел не на фотографиях, а своими глазами повешенных на деревьях и телеграфных столбах коммунистов и работников органов госбезопасности Венгрии. Видел тела изувеченных людей, валявшихся на мостовой, подвергавшихся надругательствам и глумлению. Свидетелями жестоких казней стали его жена и сын. Есть версия, что сын Андропова Игорь был похищен мятежниками и освобожден бойцами спецназа под командованием Гейдара Алиева. Венгерские события сильно повлияли как на самого Андропова, так и на членов его семьи: супруга Татьяна Филипповна и сын Игорь так и не смогли оправиться от них до конца жизни.

Имре Надь и его сторонники из венгерского правительства вместе с семьями (всего 42 человека) укрылись в посольстве Югославии на углу площади Героев и проспекта Андраши. Надь хлопотал о разрешении выехать в Югославию, югославское же правительство рассматривало все выгоды и убытки от конфронтации с СССР. Через несколько часов посольство окружили советские танки, вокруг здания была выставлена охрана.

Тем временем Андропов, который всё больше и больше доверял мнению Григоренко, изучал кандидатуры, выдвигаемые на должность лидера венгерских коммунистов. Григоренко импонировала личность Яноша Кадара, министра в правительстве Надя, выходца из бедной словацко-венгерской семьи, активного антифашиста-подпольщика — 3 апреля 1964 года за личный вклад в дело борьбы с фашизмом в годы Второй мировой войны Яношу Кадару Указом Президиума Верховного Совета СССР будет присвоено звание Героя Советского Союза.

1 ноября Янош Кадар и Ференц Мюнних с помощью советских дипломатов покинули Венгрию, а 2 ноября Кадар уже вёл переговоры с руководителями стран Организации Варшавского договора в Москве. 4 ноября в Ужгороде Кадар встретился с Хрущёвым и обсудил с ним вопросы формирования нового венгерского правительства. 7 ноября Кадар прибыл в Будапешт, а на следующий день в 5.05 утра объявил о переходе всей власти в стране к возглавляемому им Революционному рабоче-крестьянскому правительству.

21 ноября Эдварду Карделю, заместителю председателя правительства Югославии и главному соратнику Иосипа Броз Тито, было направлено следующее заявление Яноша Кадара: «В целях урегулирования создавшейся ситуации в настоящем письме венгерское правительство письменно подтверждает свои предыдущие неоднократные устные заявления о том, что не собирается применять наказание в отношении Имре Надя и членов его группы за имевшие место события. Так как названная группа добровольно покинет территорию посольства Югославии и отправится в свои дома, мы принимаем во внимание тот факт, что с того времени закончится статус их нахождения в политическом убежище» (“Az ügy befejezése érdekében a magyar kormány… ezen írásban megerősíti azt a több ízben adott szóbeli nyilatkozatot, amely szerint Nagy Imrével és csoportjának tagjaival szemben nem óhajt büntetést alkalmazni múltbeli tevékenységük miatt. Tudomásul vesszük, hogy íly módon a csoportnak adott menedéknyújtás megszűnik, ők maguk hagyják el a jugoszláv nagykövetséget és szabadon hazatérnek otthonukba”).

После этого письма Надь и его сторонники подписали заявление о том, что добровольно приняли решение покинуть территорию посольства и отказаться от статуса политических беженцев. Как только 22 ноября Имре Надь, Миклош Гимеш (Gimes Miklós), Геза Лошонци (Losonczy Géza), Пал Малетер (Maléter Pál) и Йожеф Силадьи (Szilágyi József) покинули здание посольства, их тут же окружили военные, оттеснили югославских дипломатов, журналистов и родственников, посадили в автобус и вывезли на территорию советской военной базы в районе Матьяшфёльд. Через некоторое время с ультиматумом о добровольном снятии с себя правительственных полномочий к арестованным прибыл Ференц Мюнних, сменивший Пала Малетера на посту министра обороны. Мятежники не приняли предложенные условия, и их вывезли в Румынию, а через некоторое время снова вернули в Венгрию и заключили в тюрьму.

9 июня 1958 года в Будапеште было объявлено о начале закрытого процесса над Имре Надем и его ближайшими сподвижниками. Лошонци объявил голодовку и умер в тюрьме незадолго до начала процесса. Судебное заседание продолжалось до 15 июня. Суд расценил деятельность Надя как контрреволюционный заговор и государственную измену и вынес смертные приговоры Надю, Гимешу и Малетеру. На следующий день 16 июня они были повешены во дворе Центральной тюрьмы Будапешта.

В ходе следствий было вынесено 400 смертных приговоров, но приведено в исполнение чуть больше 300. На Запад сбежало 200 тыс. человек. Если считать, что бежали только противники законной власти, то получается, что в путче принимало участие всего 2,5 % населения Венгрии.

Так во многом благодаря действиям Юрия Владимировича Андропова и рекомендациям Григория Фёдоровича Григоренко был преодолен венгерский кризис, снижен уровень противостояния в братской стране и сохранена целостность социалистического содружества. Однако это далось дорогой ценой. В тот момент, когда Хрущёв и Кадар встречались в Ужгороде, Григоренко с тяжелым ранением в голову находился в военном госпитале в соседнем Львове. Он оказался в составе колонны, которая попала под обстрел противника на одной из будапештстких улиц. Пуля срикошетила от борта автомобиля, и её осколки засели у него в голове. Память о венгерских событиях 1956 года в прямом смысле осталась на лице Григория Фёдоровича — множество осколков давали о себе знать при перемене погоды на протяжении всей его жизни.

Заслуги Андропова в венгерских событиях по достоинству оценили в Москве. В феврале 1957 года он был назначен заведующим специально для него созданного отдела ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран.

19 мая 1967 года по предложению Леонида Ильича Брежнева на заседании Политбюро ЦК КПСС единогласно было принято решение о смещении с должности Председателя КГБ при СМ СССР Владимира Ефимовича Семичастного и назначении вместо него Юрия Владимировича Андропова. Чекисты восприняли назначение Андропова с нескрываемым удовлетворением и надеждой, так как знали о его участии в партизанском движении в годы Великой Отечественной войны и мужественном поведении в венгерских событиях 1956 года.

Генерал-майор госбезопасности Николай Владимирович Губернаторов, помощник Андропова, очень близкий автору настоящих строк человек, так вспоминает свою первую встречу с новым Председателем: «Когда я вошел в кабинет и сел, Андропов заговорил первым, пристально глядя мне в глаза. Из криминалистики и своей следственной практики я знал, что через глаза собеседника можно воспринимать дополнительную информацию о нем. Именно по глазам мы судим в первую очередь о человеке, когда знакомимся с ним и составляем начальное суждение о его личности. По глазам мы можем узнать очень многое о их владельце — об эмоциональном складе его характера, открытости, национальности, о ментальных характеристиках — таких как воля, доброта, ласковость, злобность, трусость и т. д.

Неожиданно Андропов спросил меня:

— А Вы на каких фронтах воевали? На Карельском случайно не довелось?

— Нет, — говорю, — я начал воевать на Сталинградском, затем продолжил на 4‑м Украинском и закончил войну в составе 1‑го Прибалтийского.

— А где было тяжелее всего?

— Пожалуй, особенно тяжело пришлось при форсировании Сиваша в ноябре 1943 года (я тогда плавать не умел) и при штурме Сапун-горы при освобождении Севастополя. Там меня ранило и контузило.

— Ну что же, — резюмировал, улыбаясь, Андропов. — Рад был познакомиться с фронтовиком. Желаю успешной работы в составе нашей команды.

Уходил я от Юрия Владимировича взволнованным и приступил к работе заряженный его положительной энергетикой».

Следует отметить, что Андропов совершил настоящую кадровую революцию в органах госбезопасности, сопоставимую лишь с кадровой реформой Берии. Юрий Владимирович неоднократно подчеркивал, что «для современных чекистов одно профессиональное образование без соответствующего воспитания — опасно», и приступил к масштабному обновлению чекистских кадров путем их всесторонней подготовки и переподготовки. В Высшей школе КГБ СССР по его инициативе были созданы два новых факультета — вечерний и заочный. Кроме того, там же были открыты аспирантура и докторантура, а с целью единой подготовки руководящих кадров для спецслужб стран социалистического содружества образован 3‑й факультет. При поддержке Андропова прошло организационное оформление Курсов усовершенствования офицерского состава (КУОС) КГБ при первом факультете Высшей школы КГБ СССР. С 1969 года КУОС базировались в Балашихе. Первыми начальниками этих курсов стали Х.И. Болотов, Г.И. Бояринов и С.А. Голов, которые подготовили для страны ведущих офицеров таких знаменитых спецподразделений, как «Зенит», «Каскад», «Альфа» и «Вымпел».

Вторым безусловным достижением Андропова стали существенные изменения, которые ему удалось внести в психологию штатных работников госбезопасности. Благодаря Юрию Владимировичу в КГБ возобладало внимательное, бережное отношение к людям — будь то собственные сотрудники Комитета, его добровольные помощники или же подозреваемые и подследственные. Генерал-майор Губернаторов вспоминал, как Андропов однажды с полной серьезностью сказал ему, что высокая мораль и духовность исторически свойственны нашему народу, составляют его нравственную сущность, следовательно, данные качества должны отличать и тех, кто защищает безопасность и саму государственность этого народа.

Наконец, третье важное обстоятельство, которое должно быть поставлено в заслугу Андропову, заключается в том, что он смог поставить на значительно более высокий уровень медицинское обеспечение и улучшение жилищно-бытовых условий жизни сотрудников и ветеранов органов госбезопасности страны.

Это было время, когда американцы изменили свою разведывательную тактику на территории СССР. От сбора информации с помощью технических средств и разовых агентов они перешли к глубокой агентурной работе, пытаясь получить источники, имеющие доступ к стратегической информации и оборонным секретам, за которые они готовы были платить большие деньги. И среди советских граждан находились те, кто готовы были их продавать. Не гнушались в ЦРУ использовать в своих целях и бывшую немецкую агентуру, информацию о которой они получили из рук нацистов сразу после войны.

В разговоре с начальником ПГУ (внешняя разведка) генерал-полковником Александром Михайловичем Сахаровским Андропов, мягко прервав его доклад, заметил:

— Развитие событий в Польше и Чехословакии вызывает опасения. Между тем наши представители в этих странах молчат. Как мне представляется, внешняя разведка здесь не дорабатывает… Мне как человеку, занимавшемуся международными проблемами, к сожалению, известно, что у нас нет не только долгосрочной, но и среднесрочной стратегии. Я хотел бы услышать от Вас, что следует сделать по линии разведки для повышения эффективности нашей внешней политики.

После продолжительной паузы Сахаровский, как бы размышляя вслух, сказал:

— К сожалению, внешняя разведка до сих пор не оправилась от чисток и потрясений, имевших место после ареста Берии и его приближенных. Из разведки одних уволили, многих арестовали по необоснованным подозрениям — только за то, что они работали под руководством Берии по атомной проблематике, кризисной ситуации в ГДР. Были арестованы крупные руководители — Судоплатов, Эйтингон и другие мастера-аналитики в области разведки. У нас нет глубоких аналитиков, способных обобщать, предвидеть и прогнозировать развитие событий. Необходимо сформировать при руководителе Главка специальную аналитическую группу…

— Несомненно, это следует сделать не откладывая, — заметил Андропов. — Однако это не кардинальное решение проблемы. В современных условиях в качестве такого решения я вижу создание научно-исследовательского института разведывательных проблем, который мог бы работать, например, по проблемам разоружения, переговорам с американской стороной. Или взять перспективы воссоединения Германии: возможно ли оно, когда и на каких условиях, с какими последствиями. По моим прогнозам, эта проблема быстро назревает.

— Создание такого НИИ было бы идеальным для разведки. Только вот где его разместить?

— Я планирую улучшить условия работы путем строительства новых зданий. Этот вопрос я обговорю с Леонидом Ильичом Брежневым и добьюсь его рассмотрения на Политбюро.

— Считаю, — продолжал Андропов, — для вашего Главка надо спроектировать комплекс зданий за городом, вместе с отдельным зданием для НИИ разведывательных проблем. В проекте следует предусмотреть все удобства жизнеобеспечения, а также возведение коттеджей для преподавательского состава.

Вскоре телефонный звонок раздался в кабинете полковника Григория Фёдоровича Григоренко. «Что ты не заходишь?» — такими словами начал разговор Андропов. В результате 18 ноября 1969 года полковник Григоренко был назначен первым заместителем начальника Второго Главка (контрразведка) КГБ при СМ СССР, 17 декабря его производят в генерал-майоры и через год, 2 сентября 1970 года, назначают начальником легендарного Второго Главка КГБ.

По словам Губернаторова, после назначения Андропов вызвал Григоренко и сказал:

— Пора переходить от пассивных, заградительных методов использования агентуры к более активным. При усилении подрывной деятельности противника надо переходить к наступательным методам борьбы, вербуя и расставляя агентуру там, куда целится враг. То есть — на наших жизненно важных участках, там, где есть государственные секреты, научные достижения или люди, привлекающие внимание противника, например, с целью их использования в качестве агентов влияния. По опыту войны могу утверждать, что контрразведка не должна плестись в хвосте у разведки противника. Эта аксиома справедлива и сегодня, имеем ли мы дело с мощными ЦРУ, БНД или иной западной спецслужбой. Я надеюсь, у Вас есть все возможности, чтобы действовать на опережение противника. Как у Вас с кадрами?

— После шелепинской чистки, когда за нарушения законности были осуждены или уволены наиболее опытные агентуристы, таких опытных у нас осталось немного. Почти все асы контрразведки в нашем Главке, что называется, наперечет. В первую очередь это мои заместители — Алексей Михайлович Горбатенко и Фёдор Алексеевич Щербак.

Именно с этого разговора контрразведка начинает переживать бурный подъём, а период с середины 1970‑х до середины 1980‑х годов вообще называют золотым десятилетием советской контрразведки.

Большую радость у всех сотрудников Комитета вызвало решение Политбюро, принятия которого упорно добивался Андропов, о строительстве комплекса новых зданий Высшей школы КГБ СССР (ныне Академия ФСБ России). На это строительство было выделено 50 млн рублей. Исполком Моссовета и сам Владимир Фёдорович Промыслов приняли этот подряд с воодушевлением и быстро выделили под строительство участок земли на улице Пельше напротив Олимпийской деревни, где можно было бы заниматься физической подготовкой.

В жизни Юрий Владимирович отличался каким-то особым аскетизмом, был нетребовательным в быту, бескорыстным и честным. Он заранее заказывал в приёмной список книг и быстро их прочитывал. Это было его постоянное занятие, своего рода ритуальное действо. Читал он настолько быстро, что вызывал удивление у всей своей команды. Его средняя норма для чтения была не менее шестисот страниц в день. А интересы Юрия Владимировича были предельно широки — от экономики и политики до театра, живописи и поэзии. Причем он и сам писал весьма неплохие лирические стихи. Вот, например, несколько строк, написанных им в конце жизни:

Да, все мы — смертны, хоть не по нутру

Мне эта жизнь, страшней которой нету,

Но в час положенный и я, как все, умру,

И память обо мне сотрет седая Лета…

Нет сомнения в том, что, находясь продолжительное время во главе КГБ, а затем возглавляя и всё советское государство, Юрий Владимирович Андропов был одним из самых информированных людей в мире. Он получал сведения из самых разных надежных источников, включая радиоперехваты и «прослушку» телефонных разговоров тех лиц, которые попали в сферу пристального внимания КГБ как в самом СССР, так и за рубежом. Если к этому добавить природный ум, высокую порядочность, исключительную тактичность Юрия Владимировича, с одной стороны, и его безграничную преданность своей Родине и идеалам социализма — с другой, то читатель немного поймет, какими страшными дилеммами был озабочен этот человек. Ведь он, как никто другой, осознавал, откуда и какая опасность грозит самому существованию Советского Союза, социалистического содружества, понимал, что нужны глубокие, но не убийственно-шокирующие изменения в политике и экономике, искренне желая своим соратникам и согражданам добра, мира и процветания.

Получая ежедневные сводки с полей тайной войны, Андропов столкнулся с ужасающим уровнем коррупции, скрывающейся за нарядным фасадом здания «развитого социализма». Причем возникшая в годы хрущёвщины раковая опухоль криминализации экономики и других сфер общественной жизни охватывала уже не только ряд южных республик, таких как Узбекистан, Азербайджан, Грузия, — щупальца метастазов протянулись в некоторые регионы России, а оттуда — наверх, в высшее партийное руководство страны победившего социализма.

Уже к 1969 году специальные следственные бригады КГБ и Прокуратуры СССР выявили потоки взяток, стекавшиеся в ЦК Компартии Азербайджана. В домах партийно-хозяйственных функционеров были обнаружены тайники, набитые золотыми украшениями и монетами, слитками драгметаллов и валютой. Здесь, как и в братских Узбекистане и Грузии, продавалось всё: должности, звания, награды. Например, можно было купить должность секретаря райкома партии или орден Ленина. Кроме того, были вскрыты каналы, по которым вырученные средства переправлялись за границу. Отдельные нити тянулись в аппарат ЦК КПСС в Москве.

Вот что рассказал автору старший следователь по особо важным делам Прокуратуры РСФСР генерал-майор юстиции Борис Иванович Уваров:

— Влияние Андропова на уголовную политику я могу раскрыть начиная с 1976 года. В 1975 году я стал следователем по особо важным делам, «важняком», и сразу был направлен в Узбекистан в бригаду по изобличению партийно-хозяйственной верхушки, включая МВД и Прокуратуру Узбекистана. Я конкретно работал по Насриддиновой Ядгар Садыковне. Она активно боролась за единоличную власть в Узбекистане и лидерство в дележе хлопковых дивидендов с первым секретарем ЦК Компартии Узбекистана, кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС Шарафом Рашидовым. Сложилась ситуация, при которой, образно говоря, два медведя оказались в одной берлоге. Поэтому в 1970 году Насриддинова была назначена на ещё более высокую должность — Председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР и переехала жить в Москву. Одной из подруг Насриддиновой была Абдуллаева Хакима, — директор крупной швейной фирмы «Юлдуз», дело сына которой, обвиненного в убийстве, рассматривалось в Ташкентском городском суде. Денег на взятки ради спасения сына мать не жалела. По её показаниям, она дала взятки всем, от кого зависел исход дела, — следователям, судьям. Заведующим юридическим отделом Президиума Верховного Совета Узбекской ССР был Муталибов А., позднее ставший заведующим отделом по вопросам помилования. В его служебном кабинете в Президиуме Верховного Совета республики ему передавали взятки от заинтересованных лиц за обещанное содействие в помиловании их осужденных родственников. Взятки передавала Хасанова, в 1963–1973 годах председатель горисполкома, а с марта 1972 года начальник управления местной промышленности Бухарского облисполкома. Она сама систематически давала взятки Председателю Президиума Верховного Совета Узбекской ССР Насриддиновой.

И вот меня направляют на это дело, — продолжает Борис Иванович. — Мне Хасанова показала, что она давала Насриддиновой взятки, а та в свою очередь ориентировала Хасанову и других выступать на всякого рода областных совещаниях против товарища Рашидова — проводя своего рода «критика снизу». Меня даже приглашали по этому вопросу в ЦК вместе с надзирающим прокурором Каракозовым, поскольку предполагался арест Насриддиновой. Хотя старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Союза ССР — Любимов Ю.Д., который вёл следствие по уголовному делу в отношении руководителей и членов Верховного суда Узбекской ССР, как-то в приватном разговоре, когда зашла речь о Насриддиновой, сказал мне, что её не взять, она высоко в верхах плавает, её не отдадут. Бывалый следователь знал, что говорил. Насриддинова действительно была крупной политической фигурой в стране.

Если говорить о коррупции, то она была повсеместной, — считает генерал-майор Уваров. — Ещё в 1971 году я участвовал в расследовании ряда дел, связанных с коррупцией среди работников Прокуратуры и Верховного суда Дагестана. Я работал в бригаде Валеева Мансура Кабировича. Были арестованы заместитель генерального прокурора Дагестана, председатель Верховного суда и другие. Об этом я даже написал роман в стихах:

Кавказ! Я стану на колени и помолюсь твоим горам.

Ты столько создал вдохновений — дай крылья и моим словам.

Твои ущелья и вершины, долины и Казбек седой

Воспели славные мужчины — А. Пушкин, Лермонтов, Толстой.

Но мне за ними не угнаться — им невозможно подражать.

А после них зачем пытаться твое величье воспевать.

Но есть другие ведь картины — жизнь многолика и проста,

Простите горные вершины — не вас кладу на ткань холста.

Героем этого романа стал всего-навсего баран…

Простите, горцы Дагестана… и т. д.

Все мои фигуранты сидели в основном в Лефортово. Поэтому я знал очень многих ребят, чекистов — где они сейчас… И вот то главное дело, которым я руководил около пяти лет, создавалось именно мозгами и руками КГБ СССР. По указанию Юрия Владимировича Андропова и за его подписью в 1975 году была создана оперативная разработка — есть её номер, название… Но поскольку Следственная часть КГБ была тогда сравнительно небольшой и могла просто утонуть в волнах коррупционной стихии, то была привлечена Прокуратура РСФСР. Тайная разработка продолжалась примерно год. То есть уголовное дело не возбуждалось, а было возбуждено дело оперативного сопровождения. В результате этой филигранной работы чекистов была проведена операция против определенного круга дельцов — так называемых цеховиков. История этого вопроса такова. «Цеховики» начали свою бурную деятельность в Грузии. В основном это были жители Тбилиси и Кутаиси, которые опирались на помощь криминальных авторитетов. Однако министр внутренних дел, генерал-майор Шеварднадзе, пришедший к руководству Грузией в 1972 году, получил наказ Брежнева такого плана, что ты там, мол, расплодил у себя «цеховиков»… Они по-умному вложили накопившиеся к тому времени коррупционные капиталы в импортное текстильное оборудование и начали выпуск ширпотреба. В результате грузинские предприятия легкой промышленности частично производили государственную, а частично — левую, так называемую неучтённую продукцию. Планы, как правило, перевыполнялись, но при этом шло разворовывание государственной продукции, которая реализовывалась преступным путем с участием работников торговли. Именно воровство — поскольку сырьё было государственным. Оно получалось путем приписок. Тот же узбекский хлопок — кому-то отправляли «вершки», а кому-то — «корешки»… И вот в разгар этой деятельности Шеварднадзе, имея наказ ЦК КПСС, вызывает руководителей соответствующих предприятий и говорит: «Сворачиваемся, всё убрать!» Станки были перевезены через Кавказский перевал и оказались в Ставропольском крае, Чечено-Ингушетии, Дагестане и по всему Северному Кавказу. Здесь снова раздали взятки, купили площади, открыли новые «цеха», поставили их на баланс Министерства местной промышленности Чечено-Ингушской АССР — опять же за взятки. И преступный бизнес — выработка и сбыт неучтённой продукции — продолжилась уже на территории России. Поэтому за разработку «цеховиков» с января 1975 года взялось КГБ СССР, которое вело их оперативную разработку, то есть аудио- и видеофиксацию посетителей, «прослушку», внедрение агентов и т. д. — мне давали знакомиться с многочисленными томами этого секретного дела. А в феврале 1976 года было дано указание Андропова по возбуждению уголовного дела, которым занялись следователи. Одновременно, в 6.00, было проведено около 120 обысков в магазинах на территории России, куда шла реализация этой продукции, в квадрате Набережные Челны — Москва — Орёл — Чечено-Ингушетия — Саратов. Обыски дали прекрасные результаты. Обозначилось преступное сообщество, были вскрыты денежные потоки и распределение прибыли. Данным «цехом» владели 5–6 человек, которые были его «акционерами». Они собирались раз в месяц, обсуждали производственные вопросы, выполнение плановых заданий, проценты по «неучтёнке», проводили партийные собрания. Прикрывал их министр местной промышленности Чечено-Ингушетии. Главная мудрость Андропова заключалась в том, что была дана команда на изъятие всех бумажек, включая мусор. А воровство шло так. Вначале выписывался «большой» счёт для перевозки всей продукции. Если милиция остановит — всё на месте. А чтобы изъять неучтённую долю, после звонка по телефону о приёмке вылетает человек самолётом, например в Саратов, и привозит «малый» счёт — уже за вычетом неучтенной доли. Разница между ними и составляет украденную прибыль. Послали продукции на 150 тыс., привозят счет на 50 тыс. — прибыль 100 тыс. можно изымать. Андропов на своём уровне понимал, что это капиталистические отношения, которые внедряются в социалистическую систему и разъедают ее. Поэтому операция была проведена филигранно. Когда взяли директора Ачхой-Мартановского комбината — солидный мужчина, выпускник Плехановского института — то у него была небольшая бумажка: «Мария — 6, Магомет — 15, Иван — 10, Рамзан — 7». Его спрашивают, что это за цифры — он отказывается, мол, просто так, для себя. Но одновременно провели обыск в Нальчике, а там Мария заведует универмагом, у неё в сейфе лежат аккуратно упакованные 6 тыс. рублей долга. Было ещё такое, что возле бухгалтера, который переписывал счета и получал за это один процент, стояла мусорная корзина, в которой были разорванные «большие» счета, уже замененные на «малые». Вначале их сжигали, но потом потеряли бдительность и стали бросать в корзину. Таким образом, в одной корзине лежало несколько статей 93—1 УК РСФСР — хищение в особо крупных размерах. Как мы потом шутили, в одной корзине лежало пять «вышаков». Это к вопросу, как нужно собирать доказательства. Проведи одновременные обыски во всех точках — и доказательства у тебя в кармане. Эти правила действуют и сегодня — но почему-то пишут, что следователи разучились работать.

Одним из пяти «акционеров» был Жовкис, который имел двадцать процентов. Это был опытнейший трикотажник-универсал, который знал, как настроить станок. Случилось так, что этот Жовкис собрался уехать. Он начал скупать антиквариат, меха и переправлять всё это за рубеж через сотрудников посольства Италии в Москве. Сотрудники КГБ установили «прослушку» и взяли его прямо у трапа самолёта в Москве. Тут же возбуждается уголовное дело по ст. 93 «прим», которое принял к производству следователь КГБ. Поэтому если говорить о роли Андропова в борьбе с организованной преступностью, — то она очень велика и заключается в свойственной чекистам настырности, первичной оперативности при разработке подозреваемых объектов и дотошности, филигранности производимых обысков. Но следователей КГБ катастрофически не хватало. Например, одним из крупнейших реализаторов неучтённой продукции в Московской области был некто Магидович. Он уже арестован, с ним работают, а пакет с его обыска лежит невскрытым — не хватает рук. Магидович гонит на допросах «пургу», а в пакете лежат, как выяснилось позже, черновые записи с двух или трёх поставок, включая вынутый из корзины «большой» счёт. Когда его сравнили с имеющимся в деле подложным — Магидович сразу «раскололся». Поэтому КГБ обратилось в прокуратуру с просьбой дать им следователей. Так пришел в это дело я во главе группы из 40 следователей. По этому делу мною лично было арестовано более ста человек. Я, наверное, занимаю первое место среди коллег по числу тюрем, в которых я бывал. Потому что держать эти 122 человека в одной тюрьме было невозможно — я их распасовал по всей Руси.

Думаете, меня не пытались купить? Всякая работа с новым подследственным начиналась с того, что он предлагал мне штук пять «Волг». А за сотню арестованных никто тебе ничего не даст — могут только устроить «случайный» наезд одной из этих «Волг». Тот же Рашидов мог позвонить генеральному прокурору Руденко и сказать: основные задачи решены, с коррупцией справились, дело можно закрывать. А у нас проходил такой Акзамов — начальник Узювелирторга. Не его ли золото оказалось в шести 32‑литровых бидонах в пустыне Кызылкум, которые Гдлян потом вынимал при поддержке оперативников КГБ? Известно, что закопал их первый секретарь Сурхандарьинского обкома Компартии Узбекистана Каримов. Следует вспомнить и о золотых бюстах, и о золоте месторождений Зеравшана, из которого изготавливались неучтенные золотые изделия — все это осталось нераскрытым. Я с Акзамовым работал только как со свидетелем — сколько он давал прокурорским работникам и следователям прокуратуры Узбекской ССР. А как он воровал — об этом его допрашивали другие следователи, которые работали по Узювелирторгу.

Я не могу сказать, что кто-то из ЦК руководил созданием этих устойчивых криминальных структур. Таких данных у меня нет. Но они были информированы — тот же Шеварднадзе например. Сводки с полей стекались в сельскохозяйственный отдел ЦК КПСС, заведовал которым Горбачёв, до этого хозяин Ставрополья. Насриддинова дала мне такие показания: «Да, я знаю, что ставился вопрос о моём аресте. Но я обратилась к Гале Брежневой, чтобы она свела меня с отцом и чтобы её отец вмешался в это дело. Мы с ней поехали на Рублёвку, встретились с Леонидом Ильичом. Он меня выслушал — что проводятся обыски, был арестован председатель Верховного суда Узбекистана». Это был её друг, которому она, кстати, как и Хасановой, давала указания выступать против Рашидова. Уже был арестован Джумабаев, директор крупнейшего хлопкоочистительного завода, продукция которого (хлопковое волокно, хлопковый линт и волокнистые отходы) шла на производство искусственной кожи и клеёнки, используемых «цеховиками». Джумабаев был арестован за взятки, которые он давал за сына, совершившего зверское убийство. Там была ст. 102 — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, поскольку были множественные ножевые ранения. Джумабаев показал, кому и сколько давал — первому секретарю, второму секретарю, председателю Верховного суда. Но мне сказали — пока подожди с расследованием. А это «пока» случилось после визита Насриддиновой к Брежневу. И дали команду — Насриддинову не трогать.

Граждане СССР, покорители земных недр и космоса, и не подозревали, что с хрущёвских времён живут в обществе, пронизанном жаждой наживы, в котором заправляют воротилы теневого бизнеса, воры в законе, казнокрады и бандиты.

В вышедшем в начале 80‑х годов романе Лазаря Карелина «Змеелов» бывший директор крупного гастронома Павел Шорохов, вернувшись из мест заключения, временно останавливается у «крёстного отца» столичной торговой мафии Петра Котова. Смертельно больной Котов передаёт Шорохову тетрадь с зашифрованными записями нелегальных товарных сделок в торговой сети столицы: «Павел наклонился над Петром Григорьевичем… Даже умирал этот человек, не пуская себя в крик, хотя его грызла, пожирала боль. Этот человек был тёмным дельцом, он так распорядился своей жизнью, так её прожил, а не иначе… Он умирал, никакой доброй не оставляя по себе памяти. Он умирал, ничего не находя для себя в утешение…

— Тетрадь… — произнес он невнятно. — Возьми… Ты поймешь…

Зашевелились губы Петра Григорьевича, невнятное дуновение слов коснулось Павла:

— Сына жаль… Жену… Деньги ничего не решают… Обман… — Он устал, смертельно устал, он отпускал себя. Он сказал напоследок, но Павел не сумел понять, что. Короткое что-то: “Будь… Бить…”

Это был вовсе не дефицитный товар, не всегда дефицитный, но его было много, всегда много. Вагоны, машины, контейнеры… Серьёзные мужички стоят за этими буквами, оборотни. Волки, прикинувшиеся колобками. Павел начал писать, раздумывая, медленно выводя каждое слово: “В этой тетради прослеживаются воровские операции, прослеживается движение неучтённых товаров. Ключ к расшифровке всех схем — на странице восемнадцатой. Там заглавная буква “М.” получает имя: Митрич. Это — Борис Дмитриевич Миронов, заместитель директора рыбного магазина, знаменитый в Москве… Когда всё размотаете, пощадите имя Петра Григорьевича Котова…”».

Юрий Константинович Соколов, директор самого крупного в стране гастронома № 1 «Елисеевский», исправно снабжал отборными деликатесами партийную верхушку и творческую, научную и военную элиту страны. Он стал в Москве великой силой. Ему стало доступно всё. В 1983 году его арестовали. В поле зрения чекистов Управления КГБ по Москве и Московской области, установивших в его кабинете оперативно-технические средства аудио- и видеофиксации, попали многие высокопоставленные лица, а также то, что по пятницам к Соколову прибывали директора филиалов и вручали ему конверты.

Еще до окончания следствия по делу Соколова начались аресты директоров крупных столичных торговых предприятий. Первыми арестовали директора столичного «Внешпосылторга» («Березка») Авилова и его жену — которая, кстати, оказалась заместителем Юрия Соколова. Всего в системе Главного управления торговли Мосгорисполкома (Главторга) начиная с лета 1983 года к уголовной ответственности были привлечены более 15 тыс. человек во главе с его бывшим начальником Николаем Трегубовым. 2 июня 1983 года был арестован заместитель начальника Главторга А. Петриков, следом за ним — директор Куйбышевского райпищеторга М. Бегельман, директор гастронома «ГУМ» Б. Тверетинов, директор гастронома «Новоарбатский» В. Филиппов, директор торга «Гастроном» И. Коровкин, директор «Диетторга» Ильин, начальник отдела организации торговли Главторга Г. Хохлов, начальник Мосплодовощпрома В. Уральцев и директор плодоовощной базы М. Амбарцумян, а также многие другие. По показаниям только 12 обвиняемых, через руки которых прошло взяток на сумму более полутора миллионов рублей (гигантская по тем временам сумма — за 10 тыс. рублей давали «вышку»), можно представить себе общий масштаб коррупции в стране.

Судебный процесс по делу Соколова был быстрым и закрытым. На суде Соколов с легким сердцем сдал всех — извлек из бокового кармана пиджака свою заветную тетрадку и зачитал имена и суммы… Однако это не спасло ему жизнь. Не спасло и то, что он был фронтовиком и орденоносцем. Коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР признала Соколова виновным по статьям 173 часть 2 и 174 часть 2 УК РСФСР (получение и дача взятки в крупном размере) и 11 ноября 1984 года приговорила его к высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией имущества. Его заместитель И. Немцев получил 14 лет, А. Григорьев — 13, В. Яковлев и А. Коньков — по 12, Н. Свежинский — 11.

Как и Соколов, к расстрелу был приговорен директор плодоовощной базы Мхитар Амбарцумян. Суд не нашел смягчающими такие обстоятельства, как участие Амбарцумяна в штурме рейхстага и в Параде Победы на Красной площади в Москве. Не дожидаясь суда, покончил с собой директор гастронома «Смоленский» Сергей Гарегинович Нониев. Все остальные руководители торговли и директора крупнейших магазинов получили реальные срока.

Автор нашумевшей книги «Интимная жизнь Москвы» Анатолий Рубинов, который 33 года вел отдел социально-бытовых проблем «Литературной газеты», писал, что Соколов, закованный в наручники, свои последние шаги со второго этажа суда, а потом — к зелёной машине с решетками вместо окон — делал тяжко, словно разучился ходить, словно бы и на ногах были металлические цепи. «Когда машина стала выбираться из двора, какой-то очень похожий на Соколова мужчина — по всей видимости, брат — крикнул ему вдогонку:

— Юра, прощай!

А какая-то молодая женщина:

— Юра, до свидания!

Свидания не было. Приговор привели в исполнение».

Начальник московской торговли Николай Трегубов, через которого проходили основные «транши» взяток, получил высшую меру, замененную на 15 лет тюрьмы. Когда-то блистательный человек среднего возраста, начинавший свою трудовую жизнь учеником повара, он вернулся из заключения жалким стариком.

Официальные сообщения об арестах в среде торговой и партийной мафии, погрязших в роскоши и барстве высокопоставленных чиновников большинство населения страны встречало с ликованием. Было видно, что народ буквально истосковался по порядку и даже массовые отловы на улицах советских городов праздношатающихся граждан не могли уже подорвать доверия людей к Генеральному секретарю ЦК КПСС Юрию Владимировичу Андропову. Люди видели, что в укреплении дисциплины, наведении порядка новый генсек строго спрашивает со всех, невзирая на прошлые заслуги и занимаемые посты. Были сняты с министерских должностей многие запятнавшие себя руководители, в том числе транспорта, черной металлургии, строительства. Та же участь постигла и всесильного при Брежневе заместителя председателя Совета Министров СССР Игнатия Трофимовича Новикова — 20 июля 1983 года он был снят со всех постов.

Для многих советских людей коррупция и кумовство отождествлялись с именем первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана, обладателя десяти (!) орденов Ленина, дважды Героя Социалистического Труда Шарафа Рашидова. Он был крёстным отцом «хлопковой мафии». Андропов позвонил Рашидову и спросил его — насколько будет выполнен план по хлопку. Тот начал было с привычных победных реляций, но Андропов оборвал его: «А насколько эти цифры дутые?» Этот разговор стал началом конца эпохи Рашидова. 31 октября 1983 года Рашидов умер, находясь в поездке по республике, по другим сведениям — застрелился.

В рамках проводимой Андроповым чистки был снят со своего поста первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС, друг Брежнева и хозяин «кремлёвских пляжей» Сергей Медунов — затем, после предъявленных ему обвинений в коррупции в связи с Сочинско-Краснодарским делом, он был выведен из состава ЦК КПСС с убийственной формулировкой: «За допущенные ошибки в работе». В ноябре 1984 года с должности первого заместителя министра внутренних дел был снят зять Брежнева, генерал-полковник Юрий Чурбанов — позднее его арестовали по подозрению в коррупции по «узбекскому делу» и осудили на 12 лет.

За министром внутренних дел Щёлоковым и его семьёй значились многотысячные растраты, нарушения служебной и финансовой дисциплины. Щёлокову ничего не оставалось, как внести в кассу министерства 124 тыс. рублей и вернуть присвоенные после московской Олимпиады автомобили. Что же касается результатов финансовой проверки, то новый министр МВД генерал армии Виталий Васильевич Федорчук, с 26 мая по 17 декабря 1982 года Председатель КГБ СССР, поступил с ними согласно установленному порядку: направил их в распоряжение Главной военной прокуратуры. 13 декабря 1984 года Николай Анисимович Щёлоков застрелился из охотничьего ружья. По свидетельству его дочери, мозги разлетелись по всем стенам…

Примерно в то же самое время, с конца 70‑х годов, начался «крестовый поход» русофобов против Советского Союза. 6 августа 1978 года умирает папа Павел VI. Срочно собравшийся Конклав кардиналов избирает новым папой итальянца Альбино Лучани, который принимает имя Иоанн Павел I. Но папой он остается всего 33 дня — 29 сентября 1978 года его находят в своих покоях мертвым. Расследование показало, что он умер вскоре после состоявшейся накануне встречи с государственным секретарем Ватикана французом Жаном-Мари Вийо, во время которой Вийо дал папе бокал шампанского. Дэвид Яллоп в своей книге «Во имя Господа. Кто убил Папу Римского?» (In God’s Name: An Investigation into the Murder of Pope John Paul I, Bantam Books, 1984 — книга была переведена на многие языки мира и вышла общим тиражом более 6 млн экземпляров) приводит неопровержимые доказательства того, что понтифик был отравлен. В тот же вечер вопреки всем католическим канонам его тело было забальзамировано и вслед за этим также спешно кремировано. Никаких анализов внутренних органов не проводилось. А вскоре, 9 марта 1979 года, там же в Ватикане умирает и сам Жан-Мари Вийо…

Збигнев Бжезинский, советник президента США по национальной безопасности, прибывший на похороны Лучани в качестве официального американского представителя, остаётся в Риме вплоть до того момента, когда новым папой Римским под именем Иоанн Павел II был выбран такой же поляк Кароль Войтыла, с которым Бжезинский состоял в переписке с начала 60‑х годов. Преступный союз Ватикана, ЦРУ и итало-американской мафии не брезговал ничем, включая незаконные валютные операции, наркоторговлю, торговлю оружием, отмывание денег и заказные убийства. Все вырученные от этого преступного бизнеса колоссальные средства шли на борьбу с коммунизмом в Латинской Америке, Италии и Польше. Поэтому приезд в Польшу в июне 1979 года папы-поляка стал настоящим взрывом. Уже год спустя в Гданьске возникло оппозиционное профсоюзное движение «Солидарность», во главе которого встал Лех Валенса, получивший благословение папы: «Валенса послан нам самим Богом».

Вскоре после избрания Войтылы папой римским председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов информировал Политбюро, что решение Ватикана было принято под давлением Бжезинского и представляет собой реальную угрозу для всего Варшавского договора. Практически тут же Бжезинский руками президента США наносит ещё один удар. 3 июля 1979 года Джимми Картер подписывает указ, санкционирующий финансирование оппозиционных сил в Афганистане, действующих против марксистского правительства Тараки. Последний был свергнут и тайно убит в сентябре 1979 года. Одновременно ЦРУ развернуло операцию «Циклон», которая является одной из самых продолжительных и дорогостоящих тайных операций американских спецслужб. Финансирование моджахедов началось с 20–30 млн долларов в год и достигло к 1987 году уровня 630 млн в год. При этом общая сумма, включающая помощь Пакистану, который отвечал за подготовку 100 тыс. боевиков, достигает 20 млрд долларов.

Третий удар был нанесён 12 декабря 1979 года, когда Совет НАТО в Брюсселе принял пресловутое «двойное решение», предусматривавшее размещение к 1983 году в Европе 572 ракет средней дальности. Подлётное время Pershing-2 до объектов, размещенных в центре Европейской части СССР, составляло всего 8—10 минут, что делало их очень опасным оружием первого удара, поскольку ракеты средней и меньшей дальности не учитывались в существовавших на то время соглашениях об ограничении стратегических вооружений.

В 1981 году в США к власти пришли наиболее реакционные силы во главе с президентом Рональдом Рейганом, который активизирует контакты с Иоанном Павлом II, рассматривая его и Польшу как ключ к уничтожению «империи зла». В июне 1982 года Рейган лично посетил папу, который благословил Рейгана начать «крестовый поход» против Советского Союза до его полного уничтожения. Вскоре Рейган подписал секретную директиву, наполняющую идею «крестового похода» материальным содержанием. В тайном сотрудничестве с Ватиканом и через него в адрес «Солидарности» контрабандным путем пошли деньги, факсы, компьютеры, копировальная техника, транспортные средства, полиграфическое оборудование, радиостанции. Самым серьезным образом рассматривались вопросы поставок оружия польским повстанцам.

Советский Союз оказался в сложной ситуации. Как показывает анализ недавно опубликованных рабочих записей Андропова, уже в первой половине 1982 года наблюдается резкое изменение его круга общения. Главным направлением работы Андропова становится международная проблематика (11 встреч с заведующим отделом ЦК КПСС по соцстранам Русаковым, 5 встреч с заведующим международным отделом ЦК Пономаревым и 6 встреч с консультантом Старой площади Арбатовым). В качестве генсека Андропов активизирует свою работу с руководителями экономических отделов ЦК Долгих, Рыжковым и Горбачёвым. Расклад становится понятным: СССР всё труднее выдерживать экономический груз гонки вооружений, каким-то образом необходимо договариваться с Западом. Сам Андропов никогда в капстраны не выезжал. Выбор пал на Горбачёва. При этом Андропов не представлял себе Горбачёва в роли руководителя партии и государства и никогда не поручал ему вести заседания Политбюро — об этом автору рассказал Виктор Васильевич Шарапов, старший помощник Андропова. Так что слухи о том, что Андропов якобы готовил Горбачёва к руководству страной и чуть ли не является вдохновителем горбачёвской «перестройки» — это не более, чем миф.

Иоанн Павел II вернулся в Польшу в 1987 году и отслужил торжественную мессу в Гданьске перед восторженной толпой в 750 тыс. человек. 25 августа 1988 года министр внутренних дел Польши Чеслав Кищак встретился с Валенсой и представителем польского епископата аббатом Алоизием Оршуликом. В следующем году состоялся «круглый стол», результатом которого стала легализация «Солидарности» и проведение парламентских выборов в июне 1989 года, на которых «Солидарность» завоевала 99 из 100 мест в Сенате.

В декабре того же 1989 года Горбачёв прибыл в Ватикан с целью установления с ним дипломатических отношений, где на встрече с Войтылой произнес покаянную речь, перемежавшуюся с хвалебными и заискивающими высказываниями в адрес польского папы. Так завершился «крестовый поход» против Советского Союза. 15 марта 1990 года Горбачёв стал президентом, а Валенса — 22 декабря того же года. В 1992 году Горбачёв заявил: «Всё, что случилось в Восточной Европе в последние годы, не было бы возможным без присутствия во всём этом папы, без великой роли, даже политической, которую он сыграл на мировой арене» (La Stampa, March 3, 1992).

Однако страна, построенная многими поколениями русского и братских ему народов, оказалась не по зубам даже упомянутым выше инфернальным силам и существует назло всем западным шавкам до сих пор. И в этом немалая заслуга Юрия Владимировича Андропова.

Песня гор

Собирайтесь-ка гости мои на моё угощенье,

Говорите мне прямо в глаза чем пред вами слыву,

Царь небесный пошлёт мне прощение за прегрешенья.

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

Булат Окуджава

Лаврентий Павлович Берия является создателем национальной разведывательной службы Советского Союза, причём в самый ответственный период, накануне Великой Отечественной войны. Если бы этого не случилось, мы вряд ли бы выстояли на Волге и на Кавказе, не смогли бы своевременно начать создание урановой промышленности и в кратчайшие сроки испытать атомную бомбу, перечеркнув тем самым планы Запада на достижение ядерного превосходства.

Лаврентий Берия родился 29 марта 1899 года в довольно большом селении Мерхеул в Абхазии, что в 2 км от берега Чёрного моря. Его родители были мегрелами. Марта Виссарионовна Джакели, мать Лаврентия, принадлежала к обедневшим потомкам князей Джакели, которые на протяжении пятисот лет (с XII по XVII век) являлись наиболее мощной политической силой Южной Грузии и постоянно конфликтовали с грузинскими царями из династии Багратиони. По другой линии Марта состояла в отдалённом родстве с мегрельским княжеским родом Дадиани, владевшим западной грузинской провинцией Мегрелия. В 1803 году князь Григорий Дадиани принял подданство России на правах вассального владетеля, а в 1867 году князь Николай Дадиани окончательно уступил России свои права на Мегрелию, получив титул светлости и фамилию князя Мингрельского. Княжество вошло в состав Российской империи как Кутаисская губерния, а светлейшие князья Мингрельские стали частью российского дворянства.

Мегрелы сохранили свою идентичность, существенно отличающуюся от грузинской, и при этом в своём поведении обнаруживают ряд параллелей с соседней абхазской этносредой. Все они прирождённые всадники, отличаясь в бою невиданной смелостью: сверху чёрная чоха с закатанными рукавами, пояс с кинжалом, под панцирем чёрная шёлковая рубаха, ниже широкие шаровары и облегающие ногу высокие чёрные сапоги, на голове башлык или папаха.

Хотя родители Лаврентия были людьми небогатыми, но дали сыну хорошее образование в Сухумском высшем начальном училище, которое он окончил в 1915 году и переехал в Баку. Туда же к нему переехали мать и глухонемая сестра, которых он содержал с 17 лет, работая в «Товариществе нефтяного производства братьев Нобель» — первой в Российской империи нефтяной компании, осуществлявшей все технологические циклы производства, от поиска и разведки месторождений нефти, их бурения и разработки, вплоть до переработки и реализации товарных нефтепродуктов.

Учась в Бакинской технической школе (с 1918 года Бакинский политехнический техникум, с 1930 года Азербайджанский нефтяной институт), которую он окончил в 1919 году, Берия состоял в подпольном марксистском кружке. В марте 1917 года он вступил в партию большевиков РСДРП(б) и с 1918 года работал в секретариате Бакинского Совета Народных Комиссаров (Бакинской Коммуны) — первого советского правительства в Закавказье, сформированного 25 апреля 1918 года Бакинским Советом (Баксоветом). Были изданы декреты о национализации нефтяной промышленности, 80 % которой до революции принадлежало иностранным компаниям, а также банков, Каспийского торгового флота, о реформе судебных учреждений, конфискации беко-ханских земель и передачи их крестьянам.

28 мая 1918 года в противовес Бакинской Коммуне местными мусульманскими националистами из партии «Мусават» была провозглашена Азербайджанская Демократическая Республика (АДР). 4 июня АДР заключила договор с Турцией, на основе которого турки при поддержке Германии направили в Баку Кавказскую исламскую армию под командованием генерала Нури-паши.

Как рассказал автору этих строк космонавт Герой России Юрий Михайлович Батурин, его отцу, Михаилу Матвеевичу Бутурину, который в годы Великой Отечественной войны был главным резидентом внешней разведки НКВД СССР в Турции, весной 1918 года ещё не стукнуло 14 лет. Он окончил начальное училище в Баку как раз 28 мая и в ответ на турецкую агрессию вместе с братом вступил в Красную гвардию. Брату выдали винтовку, удостоверение и послали патрулировать город. А Мишу с запиской отправили в Совнарком, где он стал порученцем 38‑летнего Прокофия Апрасионовича Джапаридзе — комиссара внутренних дел и одновременно продовольствия Бакинской Коммуны. На выдранном из школьной тетрадки листке Джапаридзе выписал Мише удостоверение:

— Сбегай-ка, земляк, в Совет, отнеси этот пакет, возьми расписку и через час будь здесь.

В секретариате Бакинского Совета пакет у Миши принял молодой человек в студенческой тужурке.

— А расписка? — спросил Миша.

«Студент», как окрестил его про себя Мишка, вздохнул и написал на клочке бумаги: «Пакет принял сотрудник секретариата Баксовета Лаврентий Берия». Затем расписался, поставил дату и время…

После 97 дней героической борьбы Бакинская Коммуна пала. 4 августа 1918 года Баку был оккупирован английскими войсками из состава экспедиционного корпуса генерал-майора Лионеля Денстервиля, которые, однако, вскоре бежали, и 15 сентября в город вошла исламская армия Нури-паши. Когда над комиссарами нависла смертельная угроза и они попытались морем уйти в Астрахань, Миша находился на пароходе «Туркмен» вместе с Джапаридзе. Здесь же был и Анастас Микоян. Однако вместо Астрахани их привезли в Красноводск.

Впоследствии почётный сотрудник госбезопасности полковник Михаил Матвеевич Батурин вспоминал: «Джапаридзе сказал мне: “Дело плохо. При первой же возможности уходи с парохода. И друзьям скажи”. Я послушался, и мы с товарищами ночью покинули пароход вплавь. Кто не ушел, погиб». Среди погибших комиссаров были Степан Шаумян и Прокофий Джапаридзе, они были схвачены англичанами и расстреляны в Закаспийских песках.

После поражения Бакинской Коммуны Берия остался в Баку для нелегальной работы. Осенью 1919 года по заданию руководителя бакинского большевистского подполья Анастаса Микояна он стал агентом Организации по борьбе с контрреволюцией (контрразведки) при Комитете государственной обороны АДР. Факт работы в мусаватистской контрразведке в 1919–1920 годах Берия подтверждает в своей автобиографии, датированной 22 октября 1923 года. Работая там, он передавал полученную информацию в штаб 11‑й армии красных в Царицыне.

Берия отличался феноменальной памятью и, конечно, запомнил Мишу Батурина. Более того, ещё до революции Берия пытался ухаживать за его старшей сестрой, которую звали Верой, но получил от ворот поворот. Поэтому какое-то воспоминание, скорее негативное, у него могло остаться. «При другом повороте он мог бы стать моим родственником, — улыбается Юрий Михайлович. — Но у Веры тогда уже был жених, и она Берию отвергла».

— И как это он потом не расстрелял и её, и брата. Если придерживаться «мемориальной» логики, это было совершенно неизбежно. А он не только их не расстрелял, но и помог снять необоснованные обвинения с их младшего брата Александра.

— Я, конечно, ничего не могу утверждать, но, наверное, он посмотрел их дела, что-то вспомнилось из молодости. И сыграло свою роль — возможно даже положительную.

— Мне кажется, всё это свидетельствует о высочайшем уровне Берии в подборе кадров.

— Безусловно. Причем в очень сжатые сроки. Например, Фитин стал руководителем разведки, не проработав в ней и года. То же самое отец — за год он вырос до резидента. А Лягин, Квасников, Абакумов, Молодцов, Кузнецов? Всё это попадания в «десятку».

В апреле 1920 года Азревком послал телеграмму Ленину с просьбой о помощи, и 25 апреля Реввоенсовет направляет в Баку 11‑ю армию. 28 апреля в 4 часа утра в Баку прибыл бронепоезд «III Интернационал», а 1 мая в Бакинскую бухту вошли эсминцы Волжско-Каспийской флотилии.

После восстановления советской власти в Азербайджане Берию направляют на нелегальную работу в Грузию по линии Кавказского крайкома РКП(б) и Регистрационного отдела Кавказского фронта при Реввоенсовете 11‑й армии. «В Тифлисе связываюсь с краевым комитетом в лице тов. Амаяка Назаретяна, — пишет Лаврентий Павлович, — раскидываю сеть резидентов в Грузии и Армении, устанавливаю связь со штабами грузинской армии и гвардии, регулярно посылаю курьеров в регистрод города Баку. В Тифлисе меня арестовывают вместе с Центральным Комитетом Грузии, но согласно переговорам Г. Стуруа с Ноем Жордания освобождают всех с предложением в 3‑дневный срок покинуть Грузию. Однако мне удаётся остаться, поступив под псевдонимом Лакербая на службу в представительство РСФСР к товарищу Кирову, к тому времени приехавшему в город Тифлис».

За участие в подготовке вооружённого восстания против грузинского меньшевистского правительства Берию вновь арестовывают и заключают в Кутаисскую тюрьму, где он находится в течение июня и июля 1920 года. Здесь он знакомится с Нино Гегечкори, которая становится его женой.

28 июля 1990 года в Тбилиси в газете «7 ДГЭ» («7 ДНЕЙ») была опубликована статья Теймураза Коридзе «Я никогда не вмешивалась в дела Лаврентия…», содержащая единственное интервью Нины Теймуразовны Берия, данное ей незадолго до своей смерти в 1991 году.

«В окрестностях большого города на берегу Днепра, — начинает свой рассказ автор, — на зелёной улочке, в обычной “хрущёвке” живет 86‑летняя женщина. У неё живые глаза и ясный ум. Лицо её хранит следы былой красоты. У неё удивительно хорошая память. Она прекрасно говорит по-грузински, легко переходит на русский и с такой же легкостью возвращается к грузинскому».

Нино родилась в 1905 году в дворянской семье, среди её предков были князья. Учась в знаменитой Кутаисской классической гимназии (в той же гимназии учился, например, Владимир Маяковский, который тоже был родом из дворян), она жила в семье своего дяди Алексея Александровича Гегечкори (партийный псевдоним «Саша»), члена партии большевиков с 1908 года, председателя боевого штаба Западно-Грузинского комитета партии. Он был одним из организаторов восстания против меньшевистского правительства Грузии. «Саша за революционную деятельность сидел в тюрьме, — рассказывает Нина Теймуразовна. — Его жена, Мери, часто ходила к нему на свидания. Я тогда была маленькой девочкой и бегала за Мери хвостиком. Одновременно с Сашей в тюрьме сидел Лаврентий. Я его не знала, а он меня запомнил. После установления в Грузии советской власти Сашу перевели в Тбилиси. И я, естественно, переехала с его семьей. Была уже взрослой девушкой. Помню, у меня тогда была одна пара обуви, но Мери не давала мне её ежедневно, берегла. В училище я ходила в старье, центральных улиц избегала, стеснялась. Однажды мы, учащиеся и студенты, устроили по случаю установления советской власти в Грузии демонстрацию протеста. Нас разогнали, облили водой, и я прибежала домой вся мокрая. Жена Саши спрашивает, что случилось. Я отвечаю. “Да тебя еще и побить надо, — говорит она, — ты в семье Саши Гегечкори живешь и против него же выступаешь!”».

А дело всё в том, что у Нино был ещё один дядя, Евгений Петрович Гегечкори, член III Государственной думы от Кутаисской губернии. Он являлся одним из лидеров социал-демократической фракции Думы и выступал на стороне меньшевиков. В 1918 году после фактического распада Российской империи грузинские меньшевики отделились от Российской социал-демократической рабочей партии (меньшевиков) и образовали Грузинскую социал-демократическую партию, одним из руководителей которой стал Евгений Гегечкори. Вместе с Ноем Жордания он возглавлял меньшевистское правительство Грузии. В 1921 году после установления в Грузии советской власти он эмигрировал вместе с другими членами правительства во Францию.

Напротив, Саша Гегечкори в 1921–1922 годах становится председателем Тбилисского и членом Грузинского ревкомов. В 1922–1923 годах он нарком внутренних дел, с 1924 года — нарком земледелия. Одновременно с 1922 года Саша — заместитель председателя Совета Народных Комиссаров Грузии. Так что один дядя Нино боролся против другого. Один из них умер в эмиграции, занимая пост председателя правительства Грузинской Демократической Республики в изгнании, а другой, страдая от тяжелейших нервных припадков, являющихся результатом тяжёлого ранения в 1918 году, покончил с собой в Тифлисе.

«Как-то по дороге в школу, — продолжает свой рассказ Нина Теймуразовна, — мне встретился Лаврентий (после советизации он часто приходил к Саше, я его уже знала). Спросил, не хочу ли я с ним встретиться и поговорить. Я согласилась. Встретились мы в Надзаладеви, там моя сестра и зять жили, поэтому я хорошо это местечко знала. Сели на скамью. На Лаврентии было чёрное пальто и студенческая фуражка. Он сказал мне, что уже много времени я ему очень сильно нравлюсь… Да, так и сказал, что полюбил меня и хочет взять в жены. Было мне в то время 16 лет. Я подумала и согласилась — чем жить в чужой семье, лучше создать собственную. Лаврентию в то время было двадцать два года».

В августе 1920 года Берия был назначен управляющим делами ЦК КП(б) Азербайджана, а в октябре того же года — ответственным секретарём Чрезвычайной комиссии по экспроприации буржуазии и улучшению быта рабочих. Постановлением Политбюро ЦК АКП(б) от 16 июля его назначают заместителем председателя Азербайджанской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, бандитизмом и преступлениями по должности (АзЧК). Как пишет Нино, «один год в Баку жили, потом вернулись в Тбилиси. В 24‑м я родила сына Серго. Жили бедно. Время было такое — жить по-человечески было стыдно, боролись с богатством».

Возвращение в Тифлис датируется ноябрем 1922 года, когда Берию назначили начальником Секретно-оперативной части (СОЧ) и заместителем председателя ЧК при СНК Грузинской ССР. В июле 1923 года он был награждён орденом Боевого Красного Знамени республики, а в 1924 году — орденом Красного Знамени СССР за ликвидацию меньшевистского восстания. 2 декабря 1926 года Лаврентий Павлович Берия становится председателем ГПУ Грузинской ССР, заместителем председателя ГПУ ЗСФСР и заместителем полномочного представителя ОГПУ в ЗСФСР. Одновременно с апреля 1927 года по декабрь 1930 года Берия был народным комиссаром внутренних дел Грузинской ССР.

17 апреля 1931 года Берия был назначен председателем ГПУ ЗСФСР, полномочным представителем ОГПУ в ЗСФСР и начальником Особого отдела ОГПУ Кавказской Краснознамённой армии. Одновременно с 18 августа по 3 декабря 1931 года он являлся членом коллегии ОГПУ СССР.

Таким образом, Берия имел глубочайший опыт работы в органах госбезопасности, пройдя по карьерной лестнице с самого нижнего до самого верхнего этажей. 14 ноября 1931 года он был назначен первым секретарём ЦК КП(б) Грузии, а 17 октября 1932 года — первым секретарём Закавказского крайкома при сохранении должности первого секретаря ЦК КП(б) Грузии. В начале марта 1935 года Берия был избран членом ЦИК СССР и его президиума. 17 марта 1935 года он был награждён своим первым орденом Ленина.

На посту руководителя Закавказья Берия внёс большой вклад в развитие его нефтяной промышленности, при нём было введено в строй много крупных промышленных объектов. Грузия была преобразована во всесоюзную курортную зону. К 1940 году объём промышленного производства в Грузии вырос по сравнению с 1913 годом в 10 раз, сельскохозяйственного — в 2,5 раза. В структуре сельского хозяйства стали преобладать высокодоходные культуры субтропической зоны. На сельскохозяйственную продукцию, производимую в субтропиках (виноград, чай, мандарины и т. д.), были установлены высокие закупочные цены, грузинское крестьянство стало наиболее зажиточным в стране:

Виноградную косточку в тёплую землю зарою,

И лозу поцелую и спелые гроздья сорву,

И друзей созову, на любовь своё сердце настрою.

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

В проекте издания Сочинений Сталина в конце 1935 года Берия был указан в составе редакции, а также кандидатом в редакторы отдельных томов. Его жена пишет: «Лаврентий был постоянно занят работой. Времени для семьи почти не оставалось. Очень много работал. Сейчас легко критиковать, но тогда действительно шла борьба. Советской власти нужно было победить. Вы помните, что писал Сталин о врагах социализма? Эти враги действительно существовали. Сейчас любой бухгалтер может встать и сколько угодно критиковать Сталина. Я знала этого человека, в своё время мы общались. Это верно, что он был суровым и жестоким, но кто скажет, что для тех времен жестокость не была нужна? Сталин хотел сделать большое и сильное государство, и он это сделал. Верно и то, что потребовалось много жертв, но почему никто не подсказал другой дороги, которая безболезненно привела бы к цели? Потом Света написала, что отец жестоко с ней обращался. Света на моих глазах выросла, очень способным и целеустремленным человеком была, любимый ребенок. Отец очень любил ее. И вот этот любимый ребенок заявляет в один прекрасный день отцу, что полюбила еврея, режиссера Каплера, который старше ее на 28 лет, и что она собирается выйти за него замуж. А как вы поступите, если ваша 16‑летняя дочь скажет вам такое? Он дал ей пощечину. А Каплер получил то, что и заслужил. Он не любил Свету, хотел проникнуть в семью Сталина, и я уверена, что за его спиной стояла какая-то сильная организация. Сейчас о Сталине тысячи сказок рассказывают. Он был обычным человеком, были у него свои слабости. На детей внимания не обращал, говорят. Как не обращал? Обращал, но без чрезмерностей: считал, что они самостоятельно должны выбрать дорогу в жизни. Судьба Яши, старшего сына, является тому примером».

Недавно были рассекречены записки начальника охраны Сталина генерал-лейтенанта Николая Сидоровича Власика «Воспоминания о И.В. Сталине». Целиком они впервые опубликованы в журнале «Историческiй въстникъ», том пятый (152), октябрь 2013 года. «1 декабря 1934 г. в Ленинграде был убит С.М. Киров, — пишет Власик. — Смерть Кирова потрясла Сталина. Я ездил с ним в Ленинград и знаю, как он страдал, переживал потерю своего любимого друга. Это подлое убийство показало, что враги советской власти еще не уничтожены и готовы в любой момент нанести удар из-за угла. Тов. Киров был убит врагами народа.

Его убийца Леонид Николаев в своих показаниях заявил: “Наш выстрел должен был явиться сигналом к взрыву и наступлению внутри страны против ВКП(б) и советской власти”.

Летом 1935 г. было произведено покушение на т. Сталина. Это произошло на юге. Сталин отдыхал на даче недалеко от Гагр. На маленьком катере, который был переправлен на Черное море с Невы из Ленинграда Ягодой, тов. Сталин совершал прогулки по морю.

Когда мы вышли из бухты и повернули в направлении Гагр, с берега раздались выстрелы. Нас обстреливали. Быстро посадив т. Сталина на скамейку и прикрыв его собой, я скомандовал мотористу выйти в открытое море. Немедленно мы дали очередь из пулемета по берегу. Выстрелы по нашему катеру прекратились.

При допросе стрелявший заявил, что катер был с незнакомым номером, это показалось ему подозрительным, и он открыл стрельбу… Все это был один клубок. Убийство Кирова, Менжинского, Куйбышева и Горького, а также упомянутые покушения были организованы правотроцкистским блоком. Это показали процессы Каменева и Зиновьева в 1936 г.

Процесс Пятакова, Радека и Сокольникова в 1937 г. и процесс Ягоды, Бухарина и Рыкова в 1938‑м. Этот клубок удалось распутать и таким образом обезвредить врагов советской власти. “Бухарины и Рыковы, Ягоды и Булановы, Крестинские, Розенгольцы”, сказал советский обвинитель Вишинский в своей речи 11 марта 1938 г. на процессе Ягоды в Доме союзов, это “пятая колонна”».

Уникальные свидетельства относительно «пятой колонны» в СССР приводит Густав Хильгер (Gustav Hilger), главный немецкий эксперт по России, с 1923 и до 22 июня 1941 года советник-посланник посольства Германии в Москве при четырёх послах (граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, Герберт фон Дирксен, Рудольф Надольный, граф Вернер фон дер Шуленбург). «Мы замечали у многих советских лидеров глубокую и неизменную ностальгию о былых днях германо-советского сотрудничества; некоторые из них бывали достаточно откровенны и выражали эту ностальгию в беседе с немецкими друзьями, — пишет Хильгер в книге “Несовместимые союзники. История и мемуары о германо-советских отношениях. 1918–1941” (G. Hilger and A. Meyer. The Incompatible Allies. A Memoir-history of German-Soviet Relations. 1918–1941. New York, 1953). — В августе 1934 у Радека было свидание с профессором Оберлендером (Теодор Оберлендер, директор Института Восточной Европы в Данциге, рейхсляйтер Союза германского Востока, политический руководитель батальона абвера “Нахтигаль”, в 1953–1960 годах федеральный министр по делам перемещённых лиц, беженцев и жертв войны. — А.В.) и пресс-атташе Баумом (Вильгельм Баум, советник посольства Германии по делам печати. — А.В.) на даче Баума под Москвой. Инициатива беседы исходила, вероятно, от Оберлендера, но, видимо, Радек охотно согласился. Оберлендер был близким другом Эриха Коха (гауляйтер Восточной Пруссии, рейхскомиссар Украины. — А.В.). Во время Второй мировой войны Кох стал одним из самых беспощадных сторонников политики аннексий и истребления на оккупированной советской территории (“Украинцы — это оскотинившиеся русские, которые за идею Украинской Державы готовы зарезать даже свою фрау. Они — идеальные бойцы против Красной армии, но после подлежат тотальной санации как самые страшные варвары”, — Эрих Кох, см. Д.Н. Медведев “Сильные духом”). Баум позднее рассказывал мне о некоторых удивительных высказываниях Радека при этой встрече: в присутствии своего друга Бухарина Радек будто бы восхищался организационными талантами нацистов, силой нацистского движения и огромным энтузиазмом нацистской молодежи. “На лицах немецких студентов в коричневых рубашках, — восклицал он, — мы замечаем такую же преданность и такой же подъём, какие когда-то освещали лица молодых командиров Красной армии”».

Баум сообщил Хильгеру, что оба, и Радек и Бухарин, выражали глубокую симпатию к «чудесному немецкому народу». Хильгер передаёт слова Баума: «Радек сказал: “Есть замечательные парни среди штурмовиков… Вы увидите, они ещё будут драться за нас, бросая ручные гранаты”».

Контакты Радека с Оберлендером и другими нацистами фиксировались советской контрразведкой, однако из-за предательской политики участвовавшего в заговоре наркома внутренних дел Генриха Ягоды этим материалам не был дан ход. Лишь после снятия Ягоды с поста наркома внутренних дел Радеку и Бухарину припомнили все эти контакты и конфиденциальные беседы с немцами, вследствие чего они были обоснованно обвинены в сотрудничестве с германской военной разведкой.

На приёме весной 1935 года у германского генконсула в Киеве председатель Киевского облисполкома Марк Сергеевич Василенко (в 1937 году нарком финансов УССР и управляющий делами Совнаркома. — А.В.), по словам Хильгера, рассуждал следующим образом: «В конце концов Германия пытается освободиться от навязанных ей уз Версаля. Какая нелепость, что Советская Россия вступила в союз с таким “вырождающимся” государством, как Франция! Мир может быть обеспечен только при условии дружбы СССР с Германией. Кого могут беспокоить расовые концепции национал-социалистов?» — причём слова эти были сказаны Василенко в присутствии управляющего Всеукраинской конторы Госбанка СССР Александра Марковича Певзнера, по национальности еврея.

Говоря о советско-германских отношениях, Хильгер отмечает: «По мнению Гитлера, вопрос стоял бы иначе, если бы развитие событий в России свидетельствовало об её отходе от международного коммунизма и эволюции к полной деспотии, быть может, поддерживаемой в основном военными».

После таких откровений, справедливо считает Власик, «как должен был отнестись т. Сталин к документу, уличавшему Тухачевского в измене и переданному другом Советского Союза президентом Чехословакии Бенешем? Если все они, как теперь утверждают, были невиновны, то почему застрелился Гамарник? Я что-то никогда не слышал о таких случаях, когда ни в чем не повинные люди в ожидании ареста стрелялись. Ведь революционеры, всегда живущие под угрозой ареста, никогда не кончали жизнь самоубийством. Кроме того, эта группа военных не была расстреляна, как 26 бакинских комиссаров, без суда и следствия. <…> Я лично знал Тухачевского, встречался с ним. О нем было известно, что он происходил из дворянской помещичьей семьи… Внешность, жесты, манера держаться, разговор, ничто не указывало в нем на пролетарское происхождение, наоборот, во всем видна голубая кровь… Вот что пишут Сайерс и Кан: “Работая в штабе Красной армии, Тухачевский сблизился с троцкистом Путной, последовательно занимавшим должности военного атташе в Берлине, Лондоне, Токио, и начальником Политуправления Красной армии Яном Гамарником”, которого Сайерс и Кан называют личным другом рейхсверовских генералов Секта и Гаммерштейна… В начале 1936 года Тухачевский… ездил в Лондон на похороны короля Георга V. Незадолго до отъезда он получил желанное звание маршала Советского Союза. “Он был убежден, что близок час, когда советский строй будет низвергнут и “новая” Россия в союзе с Германией и Японией ринется в бой за мировое господство”. По дороге в Лондон Тухачевский останавливался ненадолго в Варшаве и Берлине, где он беседовал с польскими полковниками и немецкими генералами. Он так был уверен в успехе, что почти не скрывал своего преклонения перед немецкими милитаристами. В Париже на официальном обеде в советском посольстве, устроенном после его возвращения из Лондона, Тухачевский говорил: “Мы должны ориентироваться на новую Германию. Германии… будет принадлежать гегемония на Европейском континенте. Я уверен, что Гитлер означает спасение для нас всех”. Кроме всего этого, арестован и судим Тухачевский был по документам, этого никто не берется отрицать. Документ, переданный Бенешем Сталину, существовал, и ему трудно было не поверить. А вот реабилитирован Тухачевский по довольно сомнительному заверению гитлеровских агентов, что будто бы документ, переданный Бенешем, был фальшивым. Можно ли этому верить? Сомневаюсь…»

В 1998 году в «Независимой газете» вышла статья Александра Рослякова «Раскрытый заговор: Бухарин был расстрелян не безвинно». В ней он опирается на стенограмму судебного процесса 1938 года по бухаринско-троцкистскому блоку. В своё время эта стенограмма была размножена и разослана в управления НКВД для ознакомления. При этом, согласно циркуляру, все номерные экземпляры подлежали возврату в Центр, а в отдаленных областях — уничтожению. Но нашёлся человек, который сохранил свой экземпляр — и уже на старости лет поведал о нём своему внуку. Дескать, предвидя, что наша непредсказуемая история со временем все оболжет, он решил сберечь всю правду для потомков. И завещал: если возникнет шанс, опубликовать этот предельно откровенный документ эпохи, что и сделал уже в наше время его внук. Он доверил издание известному поэту Сергею Ивановичу Алиханову, причем расходы взял на себя.

Объёмный, без малого 700 страниц, фолиант под скупым названием «Судебный отчёт» сохранил даже манеры речи участников процесса, что даёт читателю возможность почувствовать его подлинную атмосферу.

На скамье подсудимых высшие государственные и партийные деятели: Бухарин, Рыков, Ягода, Крестинский, Радек и другие. Обвиняются они в том, что «составили заговорщическую группу “правотроцкистский блок”, поставившую своей целью шпионаж, вредительство, диверсии, подрыв военной мощи СССР и отрыв от него Украины, Белоруссии, Среднеазиатских республик, Грузии, Армении, Азербайджана и свержение существующего государственного строя…» То есть чуть не буквально в том, что совершилось 55 лет спустя — и это, конечно, вызывает к книге самый живой интерес.

Помимо этого, врачам Левину, Казакову и другим, связанным с блоком через Ягоду, вменялось доведение до смерти Менжинского, Куйбышева, Горького и его сына Максима Пешкова. Кроме того, главе НКВД Генриху Ягоде — попытка отравления парами ртути своего преемника Николая Ежова и организация убийства Сергея Кирова.

БУХАРИН: Я отвечаю, как один из лидеров, а не стрелочник контрреволюционной организации.

ВЫШИНСКИЙ: Какие цели преследовала эта организация?

БУХАРИН: Она преследовала основной целью реставрацию капиталистических отношений в СССР.

ВЫШИНСКИЙ: При помощи?

БУХАРИН: В частности, при помощи войны, которая стояла прогностически в перспективе.

ВЫШИНСКИЙ: На условиях?

БУХАРИН: Если ставить все точки над «i», на условиях расчленения СССР.

Уже в начале 1930‑х годов сложился «контактный блок», управляемый внутри страны Бухариным, Пятаковым, Радеком, Рыковым и Томским, а из-за границы — Троцким. В своей книге «Как Сталин предотвратил “перестройку”» (2011) Павел Краснов указывает: «Считать, что Сталин был полновластным хозяином в Советской России и ничто не могло случиться без его на то воли чуть ли не с 20‑го года — очень серьезная ошибка, не имеющая ничего общего с реальностью. Сталин был главой партии и не обладал никакой формальной властью. Ему прямо не подчинялись ни спецслужбы, ни армия, ни суды. Именно поэтому его очень долгое время не принимали всерьез. Настоящим “хозяином” были стремительно формирующиеся кланы коммунистической олигархии, в большинстве своём состоящие из “местечковых” евреев. Самой значительной фигурой был Троцкий и формирующийся вокруг него клан».

Переворот сначала мыслился на волне массовых протестных выступлений внутри страны. Но когда надежда на них не сбылась, акцент переместился на «открытие границ» для иностранных интервентов, которые за помощь им посадят на власть в Кремле лидеров блока. Троцкий и Карахан, советский дипломат, участник заговора, вели переговоры на этот счет с нацистской Германией.

БУХАРИН: Летом 1934 года Радек мне сказал, что Троцкий обещал немцам целый ряд территориальных уступок, в том числе Украину. Если мне память не изменяет, там же фигурировали территориальные уступки и Японии…

В своём последнем слове Бухарин подчёркивает: «Голая логика борьбы сопровождалась перерождением идей, перерождением нас самих, которое привело нас в лагерь, очень близкий по своим установкам к КУЛАЦКОМУ ПРЕТОРИАНСКОМУ ФАШИЗМУ».

На место будущего фюрера метил Ягода. Родился Генах Гершенович Ягода (Иегуда) в 1891 году в Рыбинске, куда семья годом ранее переехала из Симбирска. Его отец, Гершен Фишелевич Ягода, был золотых дел мастером, а мать — Мария (Маса-Хася) Гавриловна Ягода (урождённая Масин-Зон), была домохозяйкой. Семья Ягоды была связана родственными отношениями с нижегородской семьёй Свердловых. Отец Ягоды приходился двоюродным братом Михаилу Израилевичу Свердлову, отцу Якова Свердлова — Председателя ВЦИК, который в августе — сентябре 1918 года, после покушения на Ленина, являлся исполняющим обязанности Председателя СНК РСФСР. Впоследствии Ягода женился на Иде Леонидовне Авербах — дочери родной сестры Якова Свердлова Софьи Михайловны, своей троюродной племяннице.

Как вспоминал старейший чекист Борис Игнатьевич Гудзь, реальная власть в органах после смерти Дзержинского всё больше сосредотачивалась в руках Ягоды. «По характеру, по интеллектуальной силе, по культуре, по образованию, по знанию марксизма Ягода — антипод В.Р. Менжинского», — отмечает Гудзь. Это «прагматик, делец — с отсутствием какой-либо идейности в облике». Гудзь указывает, что Ягода «в обход Менжинского, пользуясь частым отсутствием последнего по болезни, информировал Сталина о характеристиках руководящих сотрудников ОГПУ. Расстановку руководящих сотрудников в аппарате производил самостоятельно, ставя Менжинского перед свершившимся фактом».

Когда в ноябре 1935 года сотрудникам НКВД были присвоены персональные звания, то оказалось, что среди 37 высших руководителей НКВД, получивших звания комиссаров, было только шесть русских. Например, звание «комиссар государственной безопасности 2‑го ранга» (генерал-полковник) получили:

Паукер Карл Викторович, еврей

Гай (Штоклянд) Марк Исаевич (Исаакович), еврей

Миронов (Коган) Самуил Леонидович, еврей

Молчанов Георгий Андреевич, русский

Шанин Александр Михайлович, русский

Слуцкий Абрам Аронович, еврей

Бельский (Левин) Лев (Абрам) Николаевич (Михайлович), еврей

Рудь Петр Гаврилович, еврей

Залин (Левин) Лев (Зельман) Борисович (Маркович), еврей

Пилляр Роман Александрович (Ромуальд фон Пильхау), немец

Леплевский Григорий (Израиль) Моисеевич, еврей

Гоглидзе Сергей Арсеньевич, грузин

Кацнельсон Зиновий Борисович (Борухович), еврей

Карлсон Карл Мартынович, латыш.

На Украине в 1935 году среди девяноста высокопоставленных чекистов — тех, кто имел звание капитан ГБ (соответствовало армейскому званию полковника) и выше — евреев было шестьдесят человек, то есть 67 %, русских — тринадцать (14 %); украинцев — шесть (7 %); латышей — трое (3 %); поляков — двое (2 %).

Таким образом, под руководством Ягоды шло превращение НКВД в еврейскую террористическую организацию. Сталину удалось отодвинуть развязку, умело играя на противоречиях чекистов Ягоды и военных Тухачевского. В сентябре 1936 года Сталин смещает Ягоду с поста наркома внутренних дел и заменяет его лично преданным себе партийным функционером Николаем Ивановичем Ежовым, председателем Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), которому предстояло вычистить заговорщиков из силовых структур. Однако последние, чувствуя, что терпят поражение, пошли на открытое предательство. Начались побеги за кордон, внешне обставленные как бегство от «кровавого сталинского режима», что провоцировало новую волну террора со стороны репрессивных органов и дестабилизировало обстановку в СССР с целью подготовки смены власти.

Утром 13 июня 1938 года у города Хуньчунь сдался маньчжурским пограничникам и попросил политического убежища в Японии ни много ни мало начальник НКВД по Дальневосточному краю комиссар госбезопасности 3‑го ранга Генрих Самойлович Люшков, который перед этим вместе со своими соратниками Каганом и Осининым-Винницким только на Дальнем Востоке арестовал 200 тыс. человек, 7 тыс. из которых расстреляли. Люшков выдал японцам всю агентуру на Дальнем Востоке и передал план покушения на Сталина «Медведь», который разработал лично, курируя строительство дачи Сталина в Мацесте.

23 ноября 1938 года Ежов написал в Политбюро ЦК ВКП (б) и лично Сталину прошение об отставке, в котором признавал, что не справился с проникшей в силовые структуры агентурой международных террористических организаций, и брал на себя вину за многочисленные побеги разведчиков и высокопоставленных сотрудников НКВД за кордон — прежде всего Люшкова. 24 ноября 1938 года Ежов был освобождён от обязанностей наркома внутренних дел СССР.

На следующий день, 25 ноября 1938 года, наркомом внутренних дел был назначен Лаврентий Павлович Берия. С этого момента репрессивная политика советской власти кардинально меняется. Ни о каком «большом терроре» речь больше не идёт. Если за 1937 и 1938 годы было расстреляно 681 тыс. 692 человека, то в 1939 году по обвинению в контрреволюционных преступлениях были приговорены к высшей мере наказания 2,6 тыс., а в 1940 году — 1,6 тыс. человек.

Результаты кадровой политики Берия выглядят весьма впечатляюще. Если в конце сентября 1936 года, то есть в пиковый период активности Ягоды, из 110 руководителей НКВД СССР почти 40 % были евреями (43 человека), а русских было 30 % (33 человека), то на 1 июля 1939 года среди 153 руководящих работников НКВД СССР насчитывалось уже 67 % русских (102 человека) и только 4 % евреев (6 человек).

На высвобождающиеся места Лаврентий Павлович расставляет не просто русских, а формирует специально подготовленную новую национальную элиту госбезопасности. В основном это были молодые сотрудники, выпускники Центральной школы (с 1939 года — Высшей школы) НКВД, Школы особого назначения (ШОН), межкраевых школ НКВД, а также молодые рабочие, комсомольские активисты, выпускники вузов. Все они выросли уже в советской стране, участвовали в её индустриализации, были готовы защищать завоевания социализма и были преданы лично Сталину.

«В Москву мы приехали в конце 1938 года, — рассказывает Нина Теймуразовна Берия. — К тому времени репрессии 37‑го уже закончились. Когда о моём муже пишут, об этом почему-то забывают. Так легче: есть человек, на которого можно возложить вину за все преступления, происходившие в стране. Но я уверена: когда-то будет написана объективная история, и тогда всё встанет на свои места. Я не доживу до того времени, но вы обязательно доживете, вы еще молоды. Ну что может знать, например, сын Микояна, когда с такой убежденностью утверждает разные абсурдные вещи? Ничего. Но все равно пишет».

Начальником внешней разведки (5‑го отдела ГУГБ НКВД СССР) Берия назначает Павла Михайловича Фитина, который стал первым русским на этом посту с момента создания внешней разведки 20 декабря 1920 года. Выходец из крестьян, он родился 28 декабря 1907 года в селе Ожогино Тобольской губернии, был пионерским вожаком и комсомольским активистом, затем перебрался в Тюмень. Осенью 1928 года Фитин поступает на инженерный факультет Сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева в Москве — как раз в первый год первой пятилетки, затем работает заместителем главного редактора издательства «Сельхозгиз». 28 марта 1938 года Фитин был зачислен на службу в органы госбезопасности и направлен на учебу в Центральную школу НКВД СССР в Большом Кисельном переулке, а осенью того же года переведен на ускоренные курсы вновь созданной Школы особого назначения (ШОН) НКВД СССР. Как отмечал сам Павел Михайлович, «в октябре 1938 года я пришел на работу в Иностранный отдел оперативным уполномоченным отделения по разработке троцкистов и “правых” за кордоном, однако вскоре меня назначили начальником этого отделения. В январе 1939 года (по другим данным, 1 ноября 1938 года. — А.В.) я стал заместителем начальника 5‑го отдела, а в мае 1939 года возглавил 5‑й отдел НКВД. На посту начальника внешней разведки находился до середины 1946 года».

Такая головокружительная карьера 30‑летнего Павла Фитина — менее чем за год он прошел путь от сельхозслужащего до начальника внешней разведки Советского Союза — объясняется не недостатком кадров «расстрельной разведки», а их реформой, направленной на создание первой национальной разведывательной службы, которая 26 февраля 1941 года стала называться 1‑м управлением НКГБ СССР — предшественником Первого Главного Управления (ПГУ) КГБ СССР.

Кадровая реформа, начатая Берией, коснулась и других служб — везде «вычищались» старые «местечковые» кадры, работавшие на «мировую революцию». Начальником контрразведки Берия назначил Петра Васильевича Федотова, уроженца Санкт-Петербурга. 4 сентября 1939 года Федотов стал начальником 2‑го, а 29 сентября 1940 года и 3‑го (контрразведывательного) отделов ГУГБ НКВД СССР. Именно Берия заметил и выдвинул на руководящую должность будущего легендарного начальника Главного управления контрразведки «Смерш», коренного москвича Виктора Семёновича Абакумова. 5 декабря 1938 года Абакумов был назначен начальником Управления НКВД по Ростовской области, а 25 февраля 1941 года — заместителем наркома внутренних дел. Ему было 32 года.

Таким образом, Лаврентию Павловичу перед войной удалось расставить на ключевые посты молодых, исключительно толковых руководителей — «патриотов», как бы сказали сейчас, лично преданных Сталину и взятому им курсу на построение сильного русского государства. Времена Коминтерна, ИНО и «мировой революции» уходили в прошлое — а вместе с ними и скомпрометировавшие себя многочисленными предательствами и провалами старые кадры. Мы не знаем, как бы они проявили себя в годы Великой Отечественной войны — особенно на оккупированной территории. Зато мы знаем, что выбор Берии полностью себя оправдал.

30 января 1941 года Лаврентию Павловичу Берия было присвоено звание Генерального комиссара государственной безопасности. 3 февраля 1941 года он был назначен заместителем Председателя Совета народных комиссаров СССР. Берия курировал работу НКВД, НКГБ, наркоматов лесной и нефтяной промышленности, цветных металлов и речного флота.

17 июня 1941 года Берия вызвал заместителя начальника 1‑го управления НКГБ СССР Павла Анатольевича Судоплатова и отдал распоряжение о создании Особой группы на базе внешней разведки для проведения диверсий в тылу у наступающих войск противника. Заместителем Судоплатова был назначен Эйтингон, под руководством которого за десять месяцев до этого в Мексике был ликвидирован злейший враг советского государства Лев Троцкий. Кроме того, Судоплатов обратился к Берии с предложением вернуть из мест заключения и вынужденной отставки чекистов, имевших большой опыт диверсионной и партизанской работы, таких как Серебрянский, Зубов, Медведев, Мордвинов, Золотарь, Фишер (Абель) и многие другие.

Особая группа при наркоме внутренних дел СССР Лаврентии Павловиче Берия была оформлена приказом НКВД № 00882 от 5 июля 1941 года. Приказом НКВД № 001435 от 3 октября 1941 года она была преобразована во 2‑й отдел НКВД СССР, а приказом НКВД № 00145 от 18 января 1942 года — в 4‑е управление НКВД СССР, которое также возглавил старший майор госбезопасности, с 1943 года — комиссар госбезопасности 3‑го ранга Павел Анатольевич Судоплатов. Помимо диверсионных операций в тылу врага, на него были возложены задачи по организации партизанской войны, создание нелегальных агентурных сетей на оккупированной противником территории и руководство радиоиграми с немецкой разведкой с целью дезинформации противника.

26 июня 1941 года на московском стадионе «Динамо» началось формирование войск Особой группы, которые 2 октября 1941 года были сведены в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) — спецназ госбезопасности. ОМСБОН напрямую подчинили вышеупомянутому 2‑му отделу НКВД СССР, а 18 января 1942 года — 4‑му управлению НКВД СССР.

Основной задачей ОМСБОН была подготовка отрядов специального назначения для действий в глубоком тылу противника с целью проведения диверсионной разведки и организации партизанского движения на временно оккупированных территориях. Уже к началу осени 1942 года в тыл врага было заброшено 58 таких отрядов. Многие из них превращались затем в крупные партизанские соединения. За время войны было сформировано 212 отрядов и групп общей численностью 7316 человек. Общие итоги боевых действий ОМСБОН поражают всякое воображение — ни одно соединение Красной армии не имело таких успехов. Было пущено под откос 1415 вражеских эшелонов с живой силой и техникой, уничтожено 1232 паровоза, 13 181 вагонов и цистерн с горючим, взорвано 335 железнодорожных и шоссейных мостов, выведено из строя 92,2 км рельсов и около 700 км телефонного кабеля. Было проведено 1084 боестолкновения с противником, разгромлено 122 гарнизона, жандармских и полицейских управлений, комендатур и штабов. В открытом бою и в результате диверсионных актов было уничтожено 136 тыс. солдат и офицеров противника. Было ликвидировано 87 высших чиновников оккупационных властей, 2045 фашистских агентов и пособников врага. 25 омсбоновцев стали Героями Советского Союза и ещё двое — Героями России.

Уже через неделю после начала войны, 30 июня 1941 года, был учрежден чрезвычайный орган власти — Государственный комитет обороны (ГКО), обладавший всей полнотой военной, политической и хозяйственной власти в СССР. Решения ГКО были обязательными для всех граждан, организаций и органов власти. Сталин стал председателем ГКО, Молотов — его заместителем, Ворошилов, Маленков и Берия — членами ГКО. Согласно Постановлению № ГКО-1241с от 4 февраля 1942 года Берия курировал вопросы производства самолётов и моторов, вооружений и миномётов, контроль за выполнением решений ГКО по работе ВВС (формирование авиаполков, их переброска на фронт и т. д.). В феврале 1942 года в состав ГКО были введены Вознесенский, Микоян и Каганович.

Результаты работы Берии лучше всего видны из цифр. Если 22 июня немцы имели 47 тыс. орудий и минометов против наших 36 тыс., то уже к 1 ноября 1942 года эти показатели сравнялись, а к 1 января 1944 года у нас их было 89 тыс. против немецких 54,5 тыс. С 1942 по 1944 год СССР выпускал по 2 тыс. танков в месяц, намного опережая Германию.

Многие из тех, кто знал Лаврентия Павловича, отмечают его вежливое уважительное отношение к подчиненным и весьма резкое обращение с высокопоставленными чиновниками. «В особо острых ситуациях, — пишет заместитель наркома вооружений В.Н. Новиков, — я звонил прямо Берии. Если его не было на месте, видимо, ему сразу же докладывали, и он, не ожидая повторного вызова, перезванивал сам, задавая вопрос: “Ну, в чем там дело?” Если я докладывал, что угля осталось на сутки и прошу помочь, он обычно отвечал: “Ладно, что-нибудь придумаем”. И придумывал… Всё, за что Берия отвечал, должно было крутиться, как швейцарские часы: тихо, точно, надёжно».

Весной 1942 года Гитлер пришёл к выводу, что ресурсы, предназначавшиеся для ведения блицкрига, исчерпаны, и если в ходе летней кампании не удастся овладеть кавказской нефтью, то он будет вынужден прекратить войну. Для решения поставленной фюрером задачи 1‑я танковая армия развертывалась фронтом на юго-восток и должна была наступать в направлении Грозный — Махачкала — Баку, 17‑я армия получила задачу наступать из района Краснодара на Новороссийск, овладеть им и развивать наступление вдоль черноморского побережья на Сухуми — Батуми. 49‑й горный армейский корпус, в который входили 1‑я («Эдельвейс») и 4‑я горнопехотные дивизии, должен был нанести удар из района Черкесска через перевалы Главного Кавказского хребта, выйти в район Сухуми и способствовать прорыву 17‑й армии к Черноморскому побережью. События развивались молниеносно: 3 августа пал Ставрополь, 9 августа Краснодар и Пятигорск, 10 августа Майкоп, 21 августа на Эльбрусе был поднят флаг нацистской Германии, 23 августа пал Моздок. Немцы оккупировали Кубань, и до бакинской нефти оставался один шаг.

В тот же день, 23 августа, 16‑я танковая дивизия вермахта из состава 14‑го танкового корпуса стремительным броском вышла к Волге у северной окраины Сталинграда. Это означало, что стратегическая инициатива на всём южном театре военных действий полностью перешла в руки противника. Но был ещё один крайне негативный момент во всей складывающейся ситуации: потеря Сталинграда — города Сталина и захват Грузии — родины Сталина наносили непоправимый имиджевый удар как по самому вождю, так и по морально-психологическому состоянию советского общества. Это был почти крах. И вот в этой критической ситуации Сталин посылает двух своих эмиссаров — Маленкова и Берию — в качестве уполномоченных ГКО в Сталинград и, соответственно, на Кавказ для организации устойчивой обороны соответствующих фронтов.

За несколько часов до вылета 21 августа Берия распорядился снять с разных фронтов и отправить на Кавказ офицеров-грузин. Все его распоряжения выполнялись настолько быстро и чётко, что некоторые из них уже сидели в его самолёте и вылетели вместе с ним.

Берия взял с собой и своих ближайших соратников, которых знал ещё по совместной работе в Закавказье и на которых мог положиться. Прежде всего это его первый заместитель Всеволод Николаевич Меркулов, комиссар госбезопасности 3‑го ранга. Он родился в Закавказье в семье потомственного дворянина, капитана царской армии. Его мать Кетеван Николаевна, урождённая Цинамдзгвришвили, была дворянкой из грузинского княжеского рода. С 1921 года Всеволод Меркулов работал в органах госбезопасности Грузии, с мая 1931 года был начальником Секретно-политического отдела Полномочного представительства ОГПУ по ЗСФСР и ГПУ при СНК ЗСФСР, затем был на партийной работе в Закавказье, в том числе заведующим промышленно-транспортным отделом ЦК КП (б) Грузии и членом Бюро ЦК КП(б) Грузии.

Ещё раньше на Кавказ вылетел заместитель Берии комиссар госбезопасности 3‑го ранга Богдан Захарович Кобулов. Он родился в Тифлисе и по национальности был армянином. С 1922 года Кобулов работал в органах госбезопасности Грузии и Закавказья, став в 1938 году заместителем наркома внутренних дел Грузинской ССР. По свидетельству Меркулова, Берия «приблизил к себе Кобулова и именно с ним часто по окончании ночной работы уезжал домой или на дачу. Кобулова в Тбилиси я почти не знал и познакомился с ним ближе здесь, в Москве. С его слов я знаю, что в Тбилиси Берия, оказывается, крепко его поддерживал в оперативной работе и давал ему различные задания в период своей работы в Заккрайкоме».

Ещё один заместитель Берии, генерал-лейтенант Иван Иванович Масленников — заместитель наркома внутренних дел СССР по войскам, — 8 августа был назначен командующим Северной группой войск Закавказского фронта в составе 9‑й и 44‑й армий, перед которой была поставлена задача в кратчайшие сроки оборудовать оборонительный рубеж вдоль Терека в районе центрального участка Главного Кавказского хребта, поскольку в результате просчётов и ошибок, допущенных командованием Закавказского фронта и 46‑й армии, оборона Кавказа с севера практически отсутствовала. Масленников имел немалый опыт службы на Кавказе: с 27 января 1936 года он занимал должность помощника начальника отдела боевой подготовки Управления пограничной и внутренней охраны (УПВО) НКВД ЗСФСР, в сентябре — декабре 1937 года был заместителем начальника УПВО НКВД Азербайджанской ССР.

Оборона Владикавказского, Грозненского и Махачкалинского особых оборонительных районов (в дальнейшем район Дербента был выделен в самостоятельный Дербентский оборонительный район) была возложена на сформированные 10 августа соответственно Орджоникидзевскую, Грозненскую и Махачкалинскую дивизии войск НКВД, оборона Гудермесского укрепрайона — на 19‑ю дивизию войск НКВД, Нальчикского — на 11‑ю дивизию войск НКВД. Сухумская дивизия внутренних войск НКВД обеспечивала безопасность Черноморского побережья, Тбилисская стрелковая дивизия войск НКВД прикрывала южные склоны Главного Кавказского хребта. Командиры дивизий одновременно являлись начальниками особых оборонительных районов, на них возлагалась вся ответственность за подготовку укрепрайонов к обороне. Каждый укрепрайон был разделен на рубежи и сектора, включал в себя систему узлов сопротивления и опорных пунктов, пулемётных и артиллерийских дотов и дзотов, соединенных между собой ходами сообщений. Важное значение придавалось созданию противотанковых и минных заграждений. После занятия обороны войска НКВД не имели права отступать. Передача войск НКВД в подчинение Закавказского фронта запрещалась. В оперативном отношении дивизии НКВД подчинялись командующему Северной группы войск, но фактически они находились в распоряжении Берии. Общее руководство войсками НКВД на Кавказе осуществлял заместитель начальника Главного управления внутренних войск НКВД СССР генерал-майор Иван Никифорович Кирюшин.

Для обеспечения общественного порядка и безопасности в укрепрайонах силами войск НКВД при поддержке местных органов госбезопасности, по данным профессора Василия Павловича Сидоренко, было задержано 184 шпиона и диверсанта, 3004 дезертира и бандита, 9406 уклонившихся от оборонных работ и около 12 тыс. нарушителей прифронтового режима. В особых укрепрайонах была введена круглосуточная пропускная система, на основных автомагистралях были выставлены блокпосты.

Помимо укрепрайонов дивизиям НКВД была поставлена задача оборонять Военно-Осетинскую, Военно-Грузинскую и Бакинскую дороги и основные перевалы через Главный Кавказский хребет. Для этого по требованию Берии параллельно штабу Закавказского фронта был создан штаб НКВД по обороне Кавказа, формирование которого Берия возложил на своего заместителя Кобулова. Для более прочного перекрытия перевалов при штабе Закавказского фронта дополнительно были созданы две оперативные группы НКВД по обороне Главного Кавказского хребта, в состав которых входили сотрудники органов госбезопасности и внутренних войск НКВД СССР. Таким образом, вся система обороны Северного Кавказа находилась под оперативным управлением органов и войск НКВД СССР.

По словам Серго Берии, прибывшего на Кавказ в должности радиста полковника Сергея Матвеевича Штеменко, начальника кавказского направления Оперативного управления Генштаба, «первоочередной задачей отец считал закрытие перевалов». Сформированная распоряжением Берии от 23 августа специальная оперативная группа провела рекогносцировку горных участков местности с привлечением горно-стрелковых подразделений, жителей горных аулов, охотников, партийного актива и комсомольских групп. В результате были взяты на учёт 175 перевалов и горных проходов. За каждым из них был закреплён старший оперативный начальник из числа сотрудников госбезопасности, которому оперативно подчинялись все войсковые подразделения, действовавшие на данном направлении.

Организацией партизанской войны занимался комиссар госбезопасности 3‑го ранга Алексей Николаевич Саджая, по национальности грузин, в 1917 году участник установления советской власти на Кубани. С 1918 года он был разведчиком в партизанском отряде, в 1931–1934 годах — председателем ОГПУ Аджарской АССР, в 1934–1935 годах — начальником Управления НКВД по Аджарской АССР, в 1935–1938 годах — первым секретарём Потийского, Кутаисского горкомов и Аджарского обкома КП(б) Грузии, в 1938–1941 годах — наркомом внутренних дел Узбекской ССР, в 1942 году членом Военного совета Закавказского фронта. Алексей Николаевич Саджая погиб 5 ноября 1942 года во время авианалёта противника.

Для выполнения боевых заданий в высокогорных условиях из состава Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН) НКВД СССР была выделена группа альпинистов численностью 270 человек. По заданию штаба НКВД по обороне Кавказа, в ОМСБОН были сформированы шесть групп подрывников общей численностью 500 человек, а также отряды особого назначения для действий в тылу немецких войск. Кроме того, в августе — сентябре инструкторы-альпинисты под руководством Т. Майсурадзе подготовили 12 альпийских горнострелковых отрядов численностью 3457 человек. Берия лично обратился к Микояну, курировавшему в ГКО продовольственное снабжение, с просьбой пересмотреть пайки сражавшихся на перевалах бойцов в сторону их облегчения и повышения питательности и выделения с этой целью сгущённого молока и шоколада.

В своей книге «Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы» генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов, тогда начальник 4‑го управления НКВД СССР, которому оперативно подчинялся ОМСБОН, пишет: «В августе 1942 года Берия и Меркулов (при этом разговоре присутствовал также Маленков) поручили мне экипировать всего за двадцать четыре часа 150 альпинистов для ведения боевых действий на Кавказе. Как только альпинисты были готовы к выполнению боевого задания, Берия приказал мне вместе с ним и Меркуловым несколькими транспортными самолетами вылететь из Москвы на Кавказ. Наши операции должны были остановить продвижение немецких войск на Кавказ накануне решающего сражения под Сталинградом. Первую посадку мы сделали в Красноводске, затем в Баку, где полковник Штеменко доложил об обстановке. Было решено, что наше специальное подразделение попытается блокировать горные дороги и остановить продвижение частей отборных альпийских стрелков противника. Сразу после нас в Тбилиси прибыла группа опытных партизанских командиров и десантников, руководимая одним из моих заместителей, полковником Михаилом Орловым. Они не дали немцам вторгнуться в Кабардино-Балкарию и нанесли им тяжелые потери перед началом готовящегося наступления. В то же время альпинисты взорвали цистерны с нефтью и уничтожили находившиеся в горах моторизованные части немецкой пехоты. Наши собственные потери были также велики, потому что альпинисты зачастую были недостаточно подготовлены в военном отношении. Их преимущество было в профессионализме, знании горной местности, а также в активной поддержке со стороны горцев. Только в Чечне местное население не оказывало им помощи».

Уничтожение нефтяных комплексов Грозного и Баку, в случае угрозы их захвата врагом, было поручено заместителю наркома нефтяной промышленности СССР Николаю Константиновичу Байбакову. После войны, в 1965–1985 годах, Байбаков станет Председателем Госплана СССР. Он родился в селении Сабунчи (ныне один из районов Баку) — там же, где родился легендарный разведчик Рихард Зорге, в 1932 году окончил Азербайджанский нефтяной институт, в котором ранее учился Берия. По воспоминаниям Байбакова, Сталин сказал ему: «Если оставите немцам хоть каплю нефти, мы вас расстреляем. Но если вы уничтожите промыслы, а немец не придёт, и мы останемся без нефти, — тоже расстреляем». Поэтому при приближении противника всё ценное оборудование демонтировалось и вывозилось на восток страны, малодебитные скважины немедленно выводились из строя, а особо богатые — продолжали использоваться и уничтожались лишь в самых крайних обстоятельствах.

По воспоминаниям Судоплатова, «наше спецподразделение заминировало нефтяные скважины и буровые вышки в районе Моздока и взорвало их в тот момент, когда к ним приблизились немецкие мотоциклисты. Меркулов и я следили за тем, чтобы взрыв произошел строго по приказу, и присоединились к нашей диверсионной группе, отходившей в горы, в последний момент. Немцы не смогли использовать нефтяные запасы и скважины Северного Кавказа, на которые очень рассчитывали».

И всё же на Санчарском направлении егеря 4‑й горнопехотной дивизии вермахта смогли преодолеть перевалы, выйти в Абхазию и 1 сентября захватить село Псху, которое расположено всего в 50 км от села Мерхеул — родины Лаврентия Павловича Берии. Но это оказался единственный населённый пункт Грузии и Абхазии, куда дошли немцы. Они были остановлены в 25 км от Гудаут. Всего 12 км отделяли егерей от моря, но они его так и не увидели.

Для ликвидации прорыва противника на южные склоны Главного Кавказского хребта была сформирована специальная группа войск НКВД (Сухумский истребительный батальон, 25‑й пограничный полк, сводный полк НКВД), которой командовал Иван Иванович Пияшев. 24 июня 1941 года майору Пияшеву, командиру 84‑го полка войск НКВД по охране железных дорог, сообщили, что немецкой авиацией уничтожен один из поездов с мирными жителями, в котором из Вильнюса следовали в эвакуацию семьи командного состава: погибли его жена, тёща и трое детей…

Бойцы Пияшева заняли оборону в районе Красной Поляны и к востоку от неё вдоль хребта Аибга. В составе войск НКВД действовали сформированные из горцев добровольческие отряды. Наиболее ожесточённые бои развернулись в районе озера Рица, где в направлении Чёрного моря наступали егеря 4‑й горнопехотной дивизии с целю отрезать Черноморскую группировку советских войск. Егерям удалось достичь северных склонов перевала Доу, однако дальше их продвижение было остановлено. 8 сентября бойцы Пияшева освободили Псху, а к 20 октября отбили Санчарские перевалы. За мужество и храбрость в боях на Санчарских перевалах 25‑й пограничный полк Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13 декабря 1942 года был награжден орденом Красного Знамени.

Драматические события происходили и на перевалах Приэльбрусья — в самом труднодоступном высокогорном районе Большого Кавказа. Немцы попытались овладеть перевалами Бечо (3375 метров), который открывал им дорогу в Сванетию, и Донгузорун (3161 метр), через который шла дорога в Сухуми. 17 августа группа альпийских стрелков из 1‑й горнопехотной дивизии «Эдельвейс», многие из которых хорошо знали эти места, поскольку бывали здесь в 30‑е годы, во главе с капитаном Хайнцем Гротом достигла «Приюта Одиннадцати» — гостиницы для альпинистов на высоте 4050 метров, и 21 августа установила нацистские флаги со свастикой на обеих вершинах Эльбруса. Как здесь не вспомнить слова Владимира Высоцкого:

А до войны вот этот склон

Немецкий парень брал с тобою!

Он падал вниз, но был спасен,

А вот сейчас, быть может, он

Свой автомат готовит к бою.

Отставить разговоры

Вперёд и вверх, а там…

Ведь это наши горы,

Они помогут нам!

Ты снова здесь, ты собран весь,

Ты ждёшь заветного сигнала.

А парень тот, он тоже здесь.

Среди стрелков из «Эдельвейс».

Их надо сбросить с перевала!

Для восстановления оборонительной линии сюда в район Эльбруса были направлены части 242‑й горнострелковой дивизии (командир дивизии полковник Курашвили Георгий Гаврилович). Оборона перевалов была возложена на различные полки дивизии: Басса и Донгузорун оборонялись 897‑м полком. Бечо, Твибер, Аку-Су, Местиа и Цаннер — 900‑м полком. Стрелковым полкам подивизионно был придан 769‑й артиллерийский полк. Чтобы поднять орудия на перевалы по узким горным тропинкам, их приходилось разбирать на части. Для доставки снарядов каждому бойцу, поднимавшемуся на вершину, давали один снаряд. Для усиления полкам были приданы особые горнострелковые отряды и альпийские диверсионно-разведывательные группы НКВД.

В составе одной из таких групп ОМСБОН НКВД СССР, приданной 897‑му горнострелковому полку, действовала мастер спорта Любовь Коротаева, одна из сильнейших альпинисток Советского Союза. С целью разведки позиций противника и эвакуации раненых она 46 раз преодолевала перевалы Донгузорун и Басса.

Любовь Георгиевна Коротаева родилась 27 октября 1918 года в деревне Верея Раменского района Московской области. Её отец Наумов Георгий Иванович был кузнецом колхоза «Путь к коммунизму», а мать Коротаева Фёкла Григорьевна работала учительницей (она умерла в 1941 году). В 1936 году Люба окончила школу № 2 в Раменском и поступила в МИТХТ им. М.В. Ломоносова. Во время учёбы она возглавляла политмассовый сектор бюро комсомола курса и проводила большую работу по организации альпинистской секции института. Получив диплом по специальности химик-технолог, в июне 1941 года она была направлена по распределению в Воронеж на завод СК-2 имени С.М. Кирова по производству каучука, в августе была избрана секретарём комсомольской организации цеха № 3, входила в состав бюро РК ВЛКСМ Левобережного района Воронежа. Осенью 1941 года основные цеха завода были эвакуированы, и с начала декабря 1941 года Коротаева работала секретарём Воронежского горкома ВЛКСМ по военной работе. В конце февраля 1942 года она была снова переведена на завод СК-2 на должность технолога цеха. Когда немцы подходили к Воронежу, она была включена в состав партизанского отряда и затем направлена в Москву в ОМСБОН НКВД СССР. 1 июня 1942 года её зачисляют курсантом радиороты школы МНС (младшего начсостава) и специалистов ОМСБОН. По окончании школы в сентябре 1942 года Любовь Коротаева была направлена в 897‑й горнострелковый полк в качестве инструктора по альпинизму.

В феврале 1943 года была сформирована группа из 20 человек под командованием инженер-капитана Александра Гусева, москвича, полярника, участника первого зимнего восхождения на Эльбрус 17 января 1934 года. В своей книге «Эльбрус в огне» (1980) заслуженный мастер спорта СССР по альпинизму, доктор физико-математических наук Александр Михайлович Гусев пишет: «Альпинистов, пришедших из Сванетии, мы догнали на “Приюте Одиннадцати”. Они двигались двумя группами: одна под руководством Н.А. Гусака через перевал Бечо, другая, возглавляемая А.И. Грязновым, через перевал Донгуз-орун. В группе Грязнова находилась единственная девушка — отважная разведчица альпинистка Люба Коротаева. Здесь, на “Приюте Одиннадцати”, все группы объединились в отряд. Нас было двадцать человек: политрук Е.А. Белецкий, инженер-капитан Н.А. Петросов, старшие лейтенанты В.Д. Лубенец и Б.В. Грачев, лейтенанты Н.А. Гусак, Н.П. Персиянинов, Л.Г. Коротаева, Е.В. Смирнов, Л.П. Кельс, Г.К. Сулаквелидзе, Н.П. Маринец (Правильно Моренец. — А.В.), А.В. Багров и А.И. Грязнов, младшие лейтенанты А.И. Сидоренко, Г.В. Одноблюдов и А.А. Немчинов, рядовые В.П. Кухтин, братья Габриэль и Бекну Хергиани и я… Именно тогда впервые я услышал военную песню альпинистов».

История этой легендарной песни такова. В последний день 1942 года альпинисты Андрей Грязнов и Любовь Коротаева получили приказ собрать данные о расположении огневых точек противника в верхней части Баксанского ущелья. Для выполнения этой задачи они ночью поднялись на гребень высотой 3000 м, соединяющий вершины гор Малый Когутай и Донгуз-Орун. После того как они нанесли на карту данные о расположении противника, Грязнов предложил оставить на гребне послание для будущих альпинистов. Вынув из гранаты запал, они вложили вместо него записку, а затем обложили гранату камнями. В записке, датированной 3 января 1943 года, было написано: «В дни, когда враг побежал под ударами Красной армии, мы поднялись сюда без верёвок и палаток, в шубах и валенках, по суровым стенам Донгуз-Оруна, чтобы указать путь наступающим войскам». Были там и такие слова: «Ребята, мы сейчас бьёмся с фашистами. Нам тяжело. Мы вспоминаем костры, которые горели здесь во время восхождения, песни у костров и нашу счастливую довоенную жизнь… Желаем вам быть ещё более счастливыми, чем были мы».

В феврале 1943 года Грязнов и Коротаева вошли в состав группы, которой было поручено снять немецкие штандарты с вершин Эльбруса и водрузить на них флаги СССР. На пути к подножию Эльбруса участники группы остановились в одном из селений недалеко от Терскола. Любовь Коротаева вспоминала: «Ночью, невзирая на тяжёлый переход, нам не хотелось спать. Мы вышли на веранду, откуда открывалась чудесная панорама. Все горы были залиты лунным светом. Был виден и гребень, где мы оставили гранату. Андрей что-то тихо насвистывал, а потом пропел: “Помнишь гранату и записку в ней, на скалистом гребне для грядущих дней?”». Эти строки, спетые на мотив популярного в то время танго «Пусть дни проходят» композитора Бориса Терентьева, и ознаменовали собой рождение новой песни.

Постепенно другие участники группы — Николай Персиянинов, Борис Грачёв, Алексей Немчинов, Георгий Сулаквелидзе и Николай Моренец добавляли к ней новые строки — став, наряду с Андреем Грязновым и Любовью Коротаевой, соавторами песни:

Где снега тропинки заметают,

Где вершины грозные стоят,

Эту песнь сложил и распевает

Альпинистов боевой отряд.

Нам в боях родными стали горы

Не страшны бураны и пурга.

Дан приказ, не долги были сборы

На разведку в логово врага.

Помнишь, товарищ,

Белые снега,

Стройный лес Баксана,

Блиндажи врага,

Помнишь гранату и записку в ней

Под скалистым гребнем для грядущих дней

На костре в дыму трещали ветки,

В котелке дымился крепкий чай.

Ты пришёл усталый из разведки,

Много пил и столько же молчал.

Синими замёрзшими руками

Протирал вспотевший автомат,

Глубоко вздыхая временами,

Головой откинувшись назад.

Помнишь, товарищ, вой ночной пурги,

Помнишь, как кричали нам в лицо враги,

Помнишь, как ответил с ревом автомат,

Помнишь, как вернулись мы с тобой в отряд.

Там, где днём и ночью крутят шквалы,

Где вершины грозные в снегу,

Мы закрыли прочно перевалы

И ни шагу не дали врагу.

День придёт, решительным ударом,

В бой пойдёт народ в последний раз,

И тогда он скажет, что не даром

Мы стояли насмерть за Кавказ.

Время былое пролетит как дым,

В памяти развеет прошлого следы,

Но не забыть нам этих грозных дней,

Вечно сохраним их в памяти своей.

Шуткам не учат в наших лагерях,

Если придётся воевать в горах,

Вместо ледоруба возьмёшь ты автомат,

Словно на страховке, прижмёшь его приклад.

Вспомни, товарищ, белые снега,

Стройный лес Баксана, блиндажи врага,

Кости на Бассе, могилы под Ужбой,

Вспомни товарищ, вспомни дорогой.

Задание командования было успешно выполнено — 13 февраля 1943 года на Западную вершину (5642 м) взошёл отряд под руководством Николая Гусака, а через четыре дня, 17 февраля, на Восточную вершину (5621 м) поднялась группа под руководством Александра Гусева, в которую входили и все авторы слов песни «Баксанская». Гитлеровские штандарты были сняты и доставлены в Тбилиси, где их передали командованию Закавказского фронта.

О том, как проходило это восхождение, вспоминает Любовь Коротаева: «От ударов ледорубов стонет ледник. Подъём все круче и круче. Бешено колотится сердце. С каждым шагом труднее дышать. Идём уже несколько часов, и, кажется, нет конца этой дороге в небо. Но вот седловина. Вершины словно совсем рядом. На Западной — часть ребят уже побывала. Сорвали фашистские штандарты… А нам шагать и шагать до другой вершины — Восточной. Два-три удара ледоруба, для передних зубьев “кошек” этого достаточно. Ветер в лицо. С грохотом близко прошла лавина. Команда — “зарубиться”. Несколько минут отдыха. И вот мы на вершине, безжизненной, закованной в ледяной панцирь. Обнялись, поздравили друг друга. И через миг затрепетало на ветру алое полотнище…»

Приказом ВС Закавказского фронта № 54/н от 20.03.1943 инструктор альпинизма 897‑го стрелкового полка техник-интендант 2‑го ранга Коротаева Л.Г. за штурм Восточной вершины Эльбруса и установку там государственного флага СССР была награждена медалью «За отвагу».

В последующие годы судьбы авторов песни разошлись. Николай Персиянинов стал разведчиком, командиром взвода 2‑й гвардейской воздушно-десантной Проскуровской ордена Суворова дивизии и пал смертью храбрых в бою 3 апреля 1945 года. Андрей Грязнов после войны работал начальником геологической партии в горах Кара-Мазар и погиб в 1949 году, пытаясь помочь провалившемуся под лёд геологу. Впоследствии его именем был назван один из пиков Киргизского хребта, расположенный в районе Алаарчинского отрога (высота 4421 м). Георгий Сулаквелидзе стал доктором географических наук, профессором, руководил Эльбрусской экспедицией, на базе которой в 1961 году был создан возглавляемый им Высокогорный геофизический институт. Николай Моренец окончил Сумской педагогический институт имени А.С. Макаренко, работал заведующим отделом народного образования Сумской области. В 1943 году им была написана ещё одна получившая известность песня — «Барбарисовый куст». Борис Грачёв продолжал службу в армии и вышел в отставку в звании полковника. В конце жизни он написал книгу воспоминаний «Огненные тропы Приэльбрусья».

Любовь Коротаева в апреле 1943 года вернулась в Москву, в радиошколу ОМСБОН, и была назначена помощником командира взвода. В июне 1943 года она была направлена со специальным заданием за линию фронта. С 25 августа 1943 по 5 октября 1945 года она работала в НКГБ СССР старшим радиооператором, принимала участие в боевых операциях, за что была награждена второй медалью «За отвагу». В октябре 1945 года она была демобилизована и поступила на работу в институт ГИПРОКаучук Министерства резиновой промышленности на должность старшего инженера-технолога. С августа 1961 года и до конца жизни 18 января 2000 года Любовь Георгиевна Коротаева работала в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы сначала ассистентом, а после защиты в 1963 году кандидатской диссертации по химии — доцентом кафедры неорганической химии.

В 1954 году, когда группа под руководством Анатолия Севостьянова совершала восхождение на Донгуз-Орун, один из альпинистов — Арнольд Симоник — нашёл на гребне гранату (по его словам, «зелёная, обычная наша, кажется РГД, без осколочной рубашки») с запиской, оставленной Андреем Грязновым и Любовью Коротаевой. Впоследствии Симоник стал известным альпинистом, неоднократным призёром чемпионатов СССР, а в 1959 году — чемпионом страны. В конце 1960‑х годов, встретившись с Любовью Георгиевной Коротаевой на одном из юбилейных мероприятий, он передал ей гранату как дорогую реликвию, свидетельствующую об истории создания легендарной песни «Баксанская» в ходе битвы за Кавказ.

Ко времени отъезда Лаврентия Павловича Берии в Москву — 17 сентября 1942 года он уже был с докладом у Сталина — обстановка на всех оперативных направлениях Закавказского фронта существенно разрядилась, оборона советских войск приобрела устойчивые черты, хотя тяжёлые бои на перевалах Главного Кавказского хребта, под Моздоком и Новороссийском велись до начала октября. Об этом же пишет и Серго Берия: «Все эти две недели, пока немцы не были остановлены и обстановка не стабилизировалась, отец находился там. И лишь когда убедился, что оборона надежна, уехал в Новороссийск. Впоследствии Северо-Кавказскую группу войск во главе с заместителем отца генералом Масленниковым немцы немного потеснили, но до Владикавказа, как планировали, так и не дошли».

Нальчикско-Владикавказская оборонительная операция с учётом последовательности выполнения советскими войсками поставленных задач включает в себя два этапа. Первый из них (25 октября — 5 ноября 1942 года) начался ожесточёнными оборонительными боями на рубеже рек Терек и Баксан. На втором этапе (6—12 ноября 1942 года) войска НКВД Владикавказского укрепрайона во взаимодействии с частями Красной армии нанесли противнику мощный контрудар, закончившийся разгромом вражеской группировки под Владикавказом.

Но незримый фронт борьбы с фашизмом пролегал не только в горах Кавказа, но и в секретных лабораториях, где началась разработка нового разрушительного оружия. 10 августа 1941 года секретарь советского военного атташе в Лондоне Семён Давидович Кремер, сотрудник 5‑го (разведывательного) управления Красной армии (предшественник ГРУ), направил в Центр радиограмму, в которой сообщал об учёном, готовом предоставлять данные о ведущихся в Великобритании разработках ядерного оружия. Это был немецкий физик Клаус Фукс (Emil Julius Klaus Fuchs), участник английского атомного проекта, входивший в рабочую группу M.A.U.D. («Military Application of Uranium Detonation»), член Компартии Германии, эмигрировавший в Англию в 1933 году. Работы группы M.A.U.D. завершились созданием организации «Тьюб Эллойс», которой было поручено создание первой в мире атомной бомбы. С Кремером Клауса Фукса познакомил выдающийся советский разведчик и учёный Юрген Кучински (оперативные псевдонимы Каро Пит), один из руководителей Коммунистической партии Германии, старший брат легендарной разведчицы Урсулы Кучински (оперативный псевдоним Соня), она же Рут Вернер (Ruth Werner). Юрген Кучински (Jürgen Kuczynski) был руководителем группы немецких коммунистов в Англии, в последующем соучредитель культурного союза Национального комитета «Свободная Германия». Историк военной разведки Владимир Лота отмечает, что Кремер провёл четыре встречи с Фуксом и получил от него данные, благодаря которым было выявлено отставание СССР и США от Англии в создании атомной бомбы.

Почти в то же самое время в атомную гонку включилась и внешняя разведка НКВД. Сотрудник лондонской резидентуры Владимир Борисович Барковский (оперативный псевдоним Дэн) отправил в Москву двумя частями — 25 сентября и 3 октября 1941 года — секретный доклад группы M.A.U.D. премьер-министру Черчиллю от 16 сентября 1941 года. В докладе объёмом в 60 страниц речь шла о создании в течение двух лет нового оружия чудовищной мощности на основе ядерной энергии, высвобождающейся в результате цепной реакции деления тяжёлых ядер урана, а также содержались сведения о конструкции атомной бомбы и способах производства урана-235, о привлечении к этой работе британских научных и промышленных центров. Дэн получил этот доклад от агента Гомер, которым был член «Кембриджской пятёрки» Дональд Маклейн (Donald Duart Maclean), высокопоставленный сотрудник Форин-офис и куратор совместного англо-американского комитета по ядерным исследованиям. В марте 1942 года нарком внутренних дел Берия доложил Сталину о реальности ведущихся в Англии разработок в области создания ядерного оружия, предложив ознакомить видных ученых с материалами разведки. После того как ученые подтвердили выводы разведчиков, 28 сентября 1942 года, то есть в самый драматический момент битвы на Кавказе и на Волге, Сталин утвердил историческое распоряжение ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану», в котором Академии наук СССР предписывалось возобновить прерванные войной «работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путем расщепления ядра урана и представить Государственному комитету обороны к 1 апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы».

Так родился Атомный проект — вершина советского могущества, результат коллективного созидания разведчиков, учёных, геологов, металлургов, химиков, строителей и всего советского народа. Все наши нынешние притязания и амбиции не стоили бы и ломаного гроша, если бы у нас не было ядерного оружия — это единственный весомый аргумент и гарант мира, позволяющий россиянам уверенно смотреть в будущее. Но даже сегодня «благодарные» потомки стыдливо замалчивают имя того, благодаря кому в конечном итоге и состоялась русская цивилизация — имя Лаврентия Павловича Берии.

Постановлением ГКО № 2615с от 8 декабря 1942 года Берия был назначен членом Оперативного бюро ГКО. Этим же постановлением на него были дополнительно возложены обязанности по контролю и наблюдению за работой наркомата угольной промышленности и наркомата путей сообщения.

12 апреля 1943 года вице-президент Академии наук СССР Александр Александрович Байков подписывает секретное постановление № 121 о создании лаборатории № 2, основной задачей которой являлось создание ядерного оружия.

Распоряжением по Академии наук СССР № 122 от 10 марта 1943 года начальником лаборатории был назначен Игорь Васильевич Курчатов. Куратором же со стороны правительства назначался заместитель председателя СНК СССР, нарком химической промышленности Михаил Георгиевич Первухин. Однако вскоре стало ясно, что для решения поставленных задач потребуются координация деятельности научно-технической разведки, создание минерально-сырьевой базы урановой промышленности, строительство промышленных объектов в отдалённых регионах. В условиях военного времени такими возможностями располагал только Лаврентий Павлович Берия — член ГКО и народный комиссар внутренних дел, который постепенно начинает забирать руководство Атомным проектом в свои руки.

Распоряжением ГКО № 3937сс от 16 августа 1943 года перед Наркоматом цветной металлургии и Комитетом по делам геологии была поставлена задача получения в СССР в 1944 году не менее 100 тонн урана. Для этого во Всесоюзном институте минерального сырья (ВИМС) создавался специальный сектор № 6 по урану, научным руководителем которого стал основоположник советской урановой геологии, академик Дмитрий Иванович Щербаков.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 30 сентября 1943 года Лаврентий Павлович Берия «за особые заслуги в области усиления производства вооружения и боеприпасов в трудных условиях военного времени» был удостоен звания Героя Социалистического Труда.

В феврале 1944 года в кабинете Берии на Лубянке состоялось первое совместное совещание руководителей военной разведки и внешней разведки по атомной тематике, на котором присутствовали все главные участники «атомного шпионажа»: начальник ГРУ, генерал-лейтенант Иван Иванович Ильичев, начальник 1‑го управления (внешняя разведка) НКГБ СССР, комиссар госбезопасности 3‑го ранга Павел Михайлович Фитин, начальник 3‑го (транспортного) управления НКГБ СССР, комиссар госбезопасности 3‑го ранга Соломон Рафаилович Мильштейн и разработчик агентурной операции «Энормоз» по проникновению в американские атомные секреты, начальник 3‑го отдела (Англия, США и научно-техническая разведка) 1‑го управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности Гайк Бадалович Овакимян.

16 мая 1944 года Сталин переводит Берию из «рядового» члена ГКО в ранг своего заместителя, курирующего в числе других проблем и Атомный проект. Одновременно Берия становится председателем Оперативного бюро ГКО. В задачи Оперативного бюро входили, в частности, контроль и наблюдение за работой всех наркоматов оборонной промышленности, железнодорожного и водного транспорта, чёрной и цветной металлургии, угольной, нефтяной, химической, резиновой, бумажно-целлюлозной, электротехнической промышленности и электростанций. Соответственно, с мая 1944 года все научные, производственные, социально-бытовые и другие вопросы, связанные с созданием атомной бомбы, решались только с санкции и при участии Берия.

С этого момента деятельность всех участников Атомного проекта стала приобретать более чёткий и организованный характер. С первых же дней Берия ввёл жёсткий принцип: каждый работник занимается только своим делом. Выполнение служебных обязанностей каждым сотрудником, начиная с академика Курчатова, бралось под постоянный контроль. Принимались все необходимые меры по усилению контрразведывательной работы, защите информации, использованию спецтехники для прослушивания разговоров учёных на работе и дома.

Курчатов, оценив преимущества нового руководства, срочно направил Берии доклад «О неудовлетворительном состоянии работ по проблеме», где поставил вопрос о кардинальном увеличении производства урана. Берия, тщательно изучив проблему, вынес её на рассмотрение ГКО, который постановлением от 3 декабря 1944 года № 7069сс «О неотложных мерах по обеспечению развертывания работ, проводимых лабораторией № 2 Академии наук СССР» передал Атомный проект в НКВД СССР под личную ответственность заместителя наркома, комиссара госбезопасности 3‑го ранга Авраамия Павловича Завенягина — в 1930 году первого ректора Московского института стали и сплавов (МИСиС), в 1933–1937 годах — директора Магнитогорского металлургического комбината, с 1938 года — начальника строительства Норильского горно-металлургического комбината (Норильлаг). С марта 1941 года Завенягин осуществлял общее руководство всеми промышленно-строительными структурами НКВД: Главным управлением лагерей горно-металлургических предприятий, Главным управлением лагерей гидростроя (Главгидрострой), Главным управлением лагерей промышленного строительства (Главпромстрой), «Дальстроем» и другими структурами.

8 декабря 1944 года вышло постановление ГКО № 7102сс/ов «О мероприятиях по обеспечению развития добычи и переработки урановых руд». В нём предусматривалось возложить на НКВД СССР: разведку и эксплуатацию урановых месторождений; добычу и переработку урановых руд; строительство и эксплуатацию рудников, обогатительных фабрик и заводов по переработке урановых руд и концентратов; разработку (совместно с Лабораторией № 2 АН СССР) технологии наиболее рационального передела урановых руд на химические соединения и технологии получения из них металлического урана.

Для решения этих задач приказом НКВД СССР от 6 января 1945 года в составе Главного управления лагерей горно-металлургических предприятий НКВД СССР было образовано Спецметуправление (разведка, добыча и переработка урана) НКВД СССР, начальником которого приказом НКВД СССР от 12 марта 1945 года был назначен первый заместитель начальника «Дальстроя» комиссар госбезопасности Сергей Егорович Егоров. Приказом НКВД СССР от 28 июня 1945 года Спецметуправление было переименовано в Д. у. НКВД СССР (9‑е управление). На основании этого же постановления ГКО СССР в системе Д. у. НКВД СССР был создан НИИ по урану (Институт специальных металлов (Инспецмет) НКВД) для изучения сырьевых ресурсов урана и разработки методов добычи и переработки урановых руд на урановые соединения и металлический уран (с 28 июня 1945 года НИИ-9 НКВД СССР, ныне Всеросийский НИИ неорганических материалов им. А.А. Бочвара (ВНИИНМ)).

Переработка урановой руды велась с 1943 года на Табошарском заводе «В» Главного управления редких металлов. Именно там, в горах Кара-Мазар, у посёлка Табошар в Таджикистане, в 1925 году при составлении геологической карты Карамазарского рудного района геолог Сергей Фёдорович Машковцев, обследуя старые рудники, открыл крупнейшее в Средней Азии месторождение урановых руд. В 1941 году в посёлок Табошар из Одессы был эвакуирован завод, в составе которого имелись гидрометаллургический цех (завод № 4) и одесский филиал Гиредмета Наркомцветмета СССР.

Постановлением ГКО № 8582 сс/ов от 15 мая 1945 года для добычи и переработки урановых руд до закиси-окиси урана в системе Д. у. НКВД СССР на базе завода «В» Главредмета, а также Табошарского, Адрасманского, Майлисуйского, Уйгурсайского и Тюямуюнского рудников, по просьбе Курчатова был организован Комбинат № 6 с управлением в Ленинабаде Таджикской ССР. К началу 1945 года Табошарское рудоуправление было единственным действующим горнопромышленным предприятием, которое всё ещё находилось в стадии промышленной разведки и подготовки, а не эксплуатации.

В состав Д. у. НКВД СССР также входили: институты «А» и «Г» в Сухуми (для их обслуживания и охраны НКВД СССР образовал на базе своих санаториев объекты «Синоп» и «Агудзеры»), институт «Б» около города Касли Челябинской области и лаборатория «В» в Обнинске.

И всё же поставленная на 1944 год задача — получить не менее 100 тонн урана — выполнена не была. Лишь в декабре 1944 года в Москве в институте Гиредмет в лаборатории Зинаиды Васильевны Ершовой был получен первый в СССР металлический уран.

Поэтому в 1945 году в советской зоне оккупации Германии органами НКВД СССР под руководством Авраамия Павловича Завенягина и ГУКР «Смерш» под руководством Павла Яковлевича Мешика была проведена операция по поиску рудных запасов и уже добытых полуфабрикатов урана. Всего к середине 1946 года было найдено 220 тонн соединений урана в пересчёте на чистый металл. Кроме того, был организован розыск и вывоз в СССР немецких специалистов, среди которых был и Николаус Риль (Nikolaus Riehl) — он ещё в 1943 году, в рамках немецкого Уранового проекта, получил семь тонн металлического урана. В Советском Союзе Риль возглавил производство металлического урана на заводе № 12 в Электростали. В последнем квартале 1946 года завод поставлял Лаборатории № 2 почти по 3 тонны металлического урана в неделю.

13 октября 1945 года СНК СССР принимает постановление «О концентрации и специализации поисково-разведочных работ на радиоактивное сырьё». Этим постановлением в составе Госкомитета по геологии было создано Первое Главное геологоразведочное управление (Первый Главк), призванное решить проблему обеспечения сырьём зарождающуюся атомную промышленность. Постановлением определялись также беспрецедентно высокие темпы развития геологоразведочных работ на уран. Уже к апрелю 1946 года предусматривалось организовать 270 специализированных полевых геологических партий, охватив ревизионными и поисковыми работами практически всю страну. В 1947 году ряд таких полевых партий был передан в непосредственное подчинение Первому Главку, в составе которого были созданы специализированные территориальные экспедиции — Кольцовская (Ессентуки), Октябрьская (Ленинград), Волковская (Алма-Ата), Берёзовская (Новосибирск), Сосновская (Иркутск), Шабровская (Свердловск).

Стратегия «массированного удара» вскоре принесла свои результаты. Уже в 1946–1947 годах были выявлены новые ураноносные районы. Так, на Украине при ревизии железных рудников геологами Л.В. Ивановой и Я.Н. Белевцевым были обнаружены проявления повышенной радиоактивности, что привело к открытию Первомайского и Желтореченского месторождений урана — первых относительно крупных по запасам урановорудных объектов в СССР. Первые открытия были сделаны в Сибири — месторождение Усть-Ангарское (Енисейский кряж) и в Колымско-Чукотском районе — месторождения Северное и Бутугычаг.

К 50‑м годам произошёл революционный сдвиг в технологии поисков и разведки урана, обусловленный внедрением в практику работ первых отечественных приборов — радиометров. Массовое их использование вскоре привело к целому ряду открытий. В Кызылкумах было открыто крупное месторождение урана Учкудук, положившее начало разведке крупнейшей в мире Притяньшанской провинции урановых месторождений инфильтрационного типа. На её сырьевой базе был построен Навоийский горно-химический комбинат.

20 августа 1945 года, сразу после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, выходит распоряжение ГКО № 9887сс/ов «О специальном комитете [по использованию атомной энергии] при ГКО», председателем которого был назначен народный комиссар внутренних дел СССР Маршал Советского Союза Лаврентий Павлович Берия, а заместителем председателя — нарком боеприпасов СССР генерал-полковник Борис Львович Ванников. Научное руководство было возложено на академика (тогда ещё профессора) Игоря Васильевича Курчатова. Комитет получил чрезвычайные полномочия и неограниченное финансирование.

Исполнительным органом Спецкомитета стало Первое Главное управление (ПГУ), начальником которого был назначен генерал-полковник Борис Львович Ванников. В ПГУ были переданы все структуры Д. у. НКВД СССР. Однако уже 19 декабря 1945 года СНК СССР принимает постановление «О 9‑м управлении НКВД СССР», в соответствии с которым это управление в составе НКВД СССР организовывалось вновь. Начальником 9‑го управления НКВД СССР по совместительству был назначен заместитель наркома внутренних дел генерал-лейтенант Авраамий Павлович Завенягин, а с 13 апреля1946 года — академик АН УССР Александр Ильич Лейпунский. Проведя значительный объём работ по Атомному проекту в составе НКВД — МВД СССР, 9‑е управление с подчинёнными структурами 15 августа 1948 года было передано в ПГУ при СМ СССР. Многие его работники стали крупными руководителями, специалистами и учёными ядерной отрасли страны.

При ПГУ был образован Научно-технический совет (НТС) и Бюро № 2. Рабочим аппаратом Бюро № 2 стал Отдел «С», образованный на базе группы «С» Павла Анатольевича Судоплатова. Туда же из 3‑го (англо-американского) отдела внешней разведки были переданы наиболее важные оперативные материалы, в том числе 200 страниц из оперативного дела «Энормоз». Заместителями Судоплатова были полковник Лев Петрович Василевский, в 1945–1947 годах начальник научно-технической разведки НКГБ-МГБ СССР, и подполковник Яков Петрович Терлецкий, доктор физико-математических наук, который обобщал все материалы разведки и докладывал их на заседаниях НТС. Председателем НТС вначале был один из первых трижды Героев Социалистического Труда, генерал-полковник Борис Львович Ванников, а его заместителем, а затем председателем — академик Игорь Васильевич Курчатов, возглавлявший НТС до конца своей жизни. Кроме них в НТС входили заместители Берия — Василий Алексеевич Махнёв и Авраамий Павлович Завенягин, а также академики Абрам Фёдорович Иоффе, Абрам Исаакович Алиханов, Исаак Константинович Кикоин, Виталий Григорьевич Хлопин и Юлий Борисович Харитон.

По словам одного из руководителей «атомного шпионажа» Леонида Романовича Квасникова, которые приводит директор Мемориального дома-музея академика И.В. Курчатова, доктор исторических наук Раиса Васильевна Кузнецова, «…когда Яков Петрович [Терлецкий] докладывал материалы по атомному оружию… они [академики] поднимали руки и говорили: “Просим прислать этот материал”. Поняли? Составлялся список желающих. Они приходили и у меня работали… Терлецкий на Совете докладывал все материалы. Пятьсот шестьдесят материалов — это тысячи, тысячи страниц информации, которые обрабатывались мною, когда я был за границей и оттуда передавал материалы в Центр. А в Центре был создан специальный отдел, которым руководили четыре генерала и один полковник. Он назывался Отдел “С”. Полковник работал по научно-технической разведке, а генералы — все приближенные Берии. Перед отделом стояли задачи: первое — перевести все эти материалы. Для этого существовало переводческое бюро, которое было в Отделе “С”. Потом их обрабатывали физики-теоретики — Терлецкий и Рылов. Все эти материалы в конечном итоге проходили через Терлецкого. Он их докладывал на Совете, а все, собравшиеся там, вставали и говорили: “Этот доклад запишите мне!” Они приезжали ко мне на работу, знакомились с материалами и их использовали. “Нет” — сегодня утверждают. А я говорю: “Ну как же тебе не стыдно, ты же у меня сидел, знакомился с материалами, а теперь говоришь, что ты их не использовал!”».

Леонид Романович Квасников (оперативный псевдоним Антон) был заместителем резидента внешней разведки НКВД СССР в Нью-Йорке и в рамках агентурной операции «Энормоз» руководил сбором данных по атомной тематике («атомным шпионажем»). Связь с источниками осуществляли Александр Семёнович Феклисов (Калистрат) и Анатолий Антонович Яцков (Яковлев), а также граждане США Гарри Голд (Раймонд) и супруги Моррис и Леонтина Коэн (Луис и Лесли).

Большой агентурной сетью в американских научных кругах располагал работавший там с 1938 года выпускник Массачусетского технологического института майор Семён Семёнов (Таубман) — оперативный псевдоним «Твен». Именно он установил код Манхэттенского проекта и местонахождение его главного научного центра — бывшей колонии для малолетних преступников Лос-Аламос (штат Нью-Мексико). Завербованный Твеном и получивший приглашение в Лос-Аламос 19‑летний физик-вундеркинд из Чикаго Тед Холл (Theodore Alvin Hall) на первой же встрече в городе Альбукерке в 1944 году передал Лоне Коэн чертежи плутониевой бомбы. Через двенадцать дней после сборки в Лос-Аламосе первой атомной бомбы «Штучка» (Gadget), работавшей на основе распада плутония-239 и имевшей имплозивную схему подрыва, Центр получил её описание, причем по двум независимым каналам — от агентов Чарльз (Клаус Фукс) и Млад, он же Персей (Тед Холл). Первая шифрограмма поступила в Центр 13 июня, вторая — 4 июля 1945 года.

Испытание «Штучки» было проведено 16 июля 1945 года на горе Аламогордо (Нью-Мексико). Вскоре Центр получил подробнейшие документы о характеристиках испытательного взрыва. То же самое устройство имела бомба «Толстяк» (Fat Man), сброшенная 9 августа 1945 года на Нагасаки.

11 августа 1992 года в газете «Красная звезда» было опубликовано интервью с главным конструктором первой советской атомной бомбы РДС-1 академиком Юлием Борисовичем Харитоном. Он впервые упомянул о том, что немецкий коммунист, физик-теоретик Клаус Фукс, работавший с 1943 года в Лос-Аламосе, в 1945 году передал нашей разведке «достаточно подробную схему и описание американской атомной бомбы». Харитон, в частности, произнёс такие слова: «…наша первая атомная бомба — копия американской».

В 1993 году Квасников побывал на торжественном заседании учёного совета Курчатовского института, посвящённом 90‑летию академика Курчатова. Вечером того же дня он позвонил Раисе Васильевне Кузнецовой и сказал, что доклад Харитона и Смирнова смутил его и привёл в недоумение… «И пригласил меня с магнитофоном и видеокамерой к нему домой», — рассказывает Раиса Васильевна. В интервью явно сквозит раздражение в отношении академика Харитона. Цитируя слова Харитона «ну что уж там Клаус Фукс, он же этого вообще не мог вам ничего сказать!..», Леонид Романович восклицает: «А вы, Юлий Борисович Харитон, забыли, как знакомились с материалами? И до сих пор используете это дело, благодаря этим материалам подробным! Поняли? А об этом никто не скажет вам теперь. Когда я ездил в Кыштым (Комбинат “Маяк” по производству оружейного плутония. — А.В.), возил с собой одну из работ — специально по плутонию. И спектру нейтронов. И по расширению ТВЭЛов. Это — работа целая! Он что, с ней не знаком? Он же просил, чтобы ему ее дали… Вопрос по литию. Использование лития. Вот он. Записан. Идет под таким-то номером, и есть номер тома, в который собирали, — номер такой-то. Или вот материал — технология производства атомных бомб. Вот технология идёт. И по диффузии идёт (показывает записи в тетради). Харитон — это руководитель одного из ряда отдельных работ. В этом плане я рассматриваю любого, и академиков. Я со многими встречался и их мнения знаю. И когда говорят: “Это все делал я сам!” — я думаю: “А что вы сами делаете-то?” Я же знаю, откуда вы этот материал получили. Этот материал с фирмы такой-то, а вы его хотите воспроизвести».

Как рассказала Раиса Васильевна автору этих строк, она сама не искала встречи с Леонидом Романовичем. Но ей показалось, что в нём самом к началу 80‑х годов созрело желание несколько приоткрыть завесу тайны над деятельностью научно-технической разведки, в которой он работал с 1938 года. «И вот это его желание, видимо, и привело его к мысли снова побывать в том доме, в котором он не раз беседовал с научным руководителем Атомного проекта Игорем Васильевичем Курчатовым. Сам Леонид Романович тоже был человек незаурядный — строгий, сдержанный, с высоким чувством гражданственности и патриотизма. Судя по всему, талантливый — окончил Московский институт химического машиностроения, затем поступил в аспирантуру. Но когда его вызвали в ЦК и предложили работать в НКВД по линии научно-технической разведки — он сразу почувствовал, что это нужно Родине. А ведь раньше, когда говорили: “Надо Родине!” — люди понимали. Для поколения, которое создавало страну, созидало на своей земле, защищало её — для наших дедов и отцов понятие Родина было святым. И когда они ходили босиком по родной траве и чувствовали под ногами свою землю, то понимали, что “не нужен им берег турецкий…”. И хотя Квасников впоследствии несколько лет провел в США, носил американскую шляпу, видел заокеанский образ жизни — но не упал же он перед ними на колени, и не дал поставить на колени свою Родину, потому что считал, чувствовал, знал и верил, что прекраснее нашей земли нет. В этом с Курчатовым они были схожи. Они защитили страну, когда она была ослаблена войной, оккупацией, разрухой, а на США работал весь Запад и лучшие умы со всего мира. Более того, США засекретили все свои разработки по урановой тематике ещё до начала войны, но использовали наши — например, Флёрова и Петржака, которые в 1940 году под руководством Курчатова открыли явление спонтанного деления ядер урана. И если бы американцы по дну Атлантического океана не получили бы сведения об этом открытии — сколько бы лет они шли к нему? А без него невозможно было осуществить атомный проект. Насколько я помню, США ведь реализовывали английский атомный проект. Воспользовавшись всеми этими разработками, они убили население двух японских городов, чтобы показать — русские, смотрите, что с вами будет! Это как? Так что уж извините, но разведка всегда и везде решает поставленные перед ней задачи, помогая обеспечить необходимый ядерный паритет».

И во главе созданной им национальной разведывательной службы страны, разработавшей технический проект для наших физиков, все эти годы находился Генеральный конструктор Государственной безопасности Лаврентий Павлович Берия. Да, украли «чертежи». Но ведь это, возможно, самая «крутая» операция в мире военно-промышленного шпионажа, которым занимаются все цивилизованные страны.

Вялотекущая исследовательская работа сразу же сменилась энергичным инновационным рывком вперёд. 9 апреля 1946 года было принято постановление Совета Министров СССР № 805—327сс о создании КБ-11 при Лаборатории № 2 АН СССР, которому поручалась сборка и испытание атомной бомбы. Причём вначале надлежало сделать плутониевую бомбу. Такой выбор был предопределён тем, что в Лаборатории № 2 имелась подробная схема американской плутониевой бомбы «Толстяк», сброшенной на Нагасаки. Начальником КБ-11 был назначен Павел Михайлович Зернов, а главным конструктором — Юлий Борисович Харитон.

Строительство КБ-11 на базе оружейного завода № 550 в посёлке Саров возлагалось на Главпромстрой НКВД СССР. Для проведения всех строительных работ была создана специальная строительная организация — Стройуправление № 880 НКВД СССР. С апреля 1946 года весь личный состав завода № 550 был зачислен рабочими и служащими Стройуправления № 880. Помимо вольнонаёмных работников основной контингент составляли заключённые. На 1 июля 1947 года численность заключённых в составе ИТЛ при Су‑880 составляла 10 098 человек, из них 9044 мужчины и 1054 — женщины.

Для участников проекта были созданы комфортные бытовые условия. По указанию Берии при Стройуправлении № 880 было создано специализированное подразделение по строительству жилья. За три года заселили более 200 жилых домов. Были они разными — и двухквартирные коттеджи, и финские сборно-щитовые, и многоквартирные каменные и брусчатые. Рядом со старыми монастырскими строениями встали трёх- и четырёхэтажные дома. Были построены медицинский городок, стадион, клуб, библиотека, театр и парк. Сам монастырь с храмами, часовнями, колокольней, келейными домами и трапезной оказался в самом центре объекта.

Для испытаний атомной бомбы и проведения необходимых измерений поражающего и разрушающего действия атомного оружия в казахской степи, в 170 км от города Семипалатинска, был построен испытательный полигон № 2 Министерства обороны СССР.

К лету 1949 года были решены и отработаны все вопросы, связанные с конструкцией бомбы. 29 августа 1949 года ровно в 7.00 атомная бомба РДС-1 (Реактивный Двигатель Сталина) была взорвана. Вся местность озарилась ослепительным светом. В момент взрыва на месте башни появилось светящееся полушарие, размеры которого в 4–5 раз превышали размеры солнечного диска, а яркость была в несколько раз больше солнечной. Огненная полусфера золотистого цвета превратилась в тёмно-красное пламя и столб дыма и пыли. Испытание первой отечественной атомной бомбы известило весь мир о создании в СССР ядерного оружия.

29 октября 1949 года Президиум Верховного Совета СССР принял четыре закрытых указа о награждении наиболее отличившихся участников Атомного проекта. Второй Золотой медалью «Серп и Молот» были награждены Герои Социалистического Труда:

• Ванников Борис Львович — начальник ПГУ при СМ СССР

• Музруков Борис Глебович — начальник комбината № 817 (ныне ПО «Маяк») по производству оружейного плутония

• Духов Николай Леонидович — заместитель главного конструктора атомной бомбы (КБ-11)

По второму указу звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и Золотой медали «Серп и Молот» получили еще 33 человека, среди них:

• Завенягин Авраамий Павлович — первый заместитель начальника ПГУ

• Александров Анатолий Сергеевич — заместитель начальника ПГУ

• Борисов Николай Андреевич — заместитель начальника ПГУ

• Первухин Михаил Георгиевич — министр химической промышленности

• Махнёв Василий Алексеевич — начальник секретариата Спецкомитета

• Курчатов Игорь Васильевич — научный руководитель Атомного проекта, председатель НТС

• Бочвар Андрей Анатольевич — научный руководитель разработки металлургии чистого плутония

• Виноградов Александр Павлович — директор Института геохимии

• Доллежаль Николай Антонович — директор НИИ химического машиностроения, главный конструктор атомного реактора

• Хлопин Виталий Григорьевич — директор Радиевого института, разработавший технологию выделения плутония из металлического урана

• Славский Ефим Павлович — главный инженер комбината № 817

• Громов Борис Вениаминович — главный инженер радиохимического завода «Б» комбината № 817

• Зернов Павел Михайлович — директор КБ-11

• Харитон Юлий Борисович — научный руководитель КБ-11, главный конструктор атомной бомбы

• Зельдович Яков Борисович — руководитель теоретического отдела КБ-11

• Щёлкин Кирилл Иванович — заместитель главного конструктора атомной бомбы (КБ-11)

• Алфёров Владимир Иванович — заместитель главного конструктора атомной бомбы (КБ-11)

• Комаровский Александр Николаевич — генерал-майор инженерно-технической службы, начальник Главного управления исправительно-трудовых лагерей промышленного строительства МВД СССР

• Кузнецов Иван Кузьмич — инженер-полковник, первый заместитель начальника Дальстроя МВД СССР, Магадан

• Чирков Борис Николаевич — подполковник госбезопасности, начальник комбината № 6 МВД СССР по добыче и переработке урановой руды (ныне «Востокредмет»), Таджикистан

• Мальцев Михаил Митрофанович — директор советско-германского акционерного общества «Висмут» по добыче урана

• Каллистов Анатолий Назарович — директор завода № 12 в городе Электросталь Московской области

• Николаус Риль — заключённый, начальник лаборатории завода № 12, наладивший производство металлического урана

Орденами Ленина были награждены:

• Семёнов Николай Николаевич — академик, директор Института химической физики

• Ландау Лев Давидович — академик

• Соболев Сергей Львович — академик, директор ИОНХ

• Черняев Илья Ильич — заместитель научного руководителя металлургии плутония на комбинате № 817

• Фурсов Василий Степанович — научный руководитель создания атомного реактора на заводе «А» комбината № 817

• Александров Анатолий Петрович — заместитель научного руководителя создания атомного реактора на заводе «А» комбината № 817

• Никитин Борис Александрович — заместитель научного руководителя комбината № 817, автор технологии химического выделения плутония

• Лейпунский Овсей Ильич — автор методики измерений атомного взрыва

и другие.

Всего орденами были награждены 808 человек, из них орденом Ленина — 260 человек, орденом Трудового Красного Знамени — 496 человек (в том числе академик Фрумкин Александр Наумович, директор Института физической химии) и орденом «Знак Почёта» — 52 человека.

Заместитель Председателя СМ СССР, председатель Спецкомитета при СМ СССР Лаврентий Павлович Берия получил орден Ленина отдельным указом.

Вышло также Постановление ЦК ВКП(б) и СМ СССР № 5039—1925сс/оп «О выражении т. Берия благодарности, выдаче ему Почетной грамоты ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР, награждении орденом Ленина и присвоении звания лауреата Сталинской премии первой степени».

В ответ награждённые участники Атомного проекта 18 ноября 1949 года направили Сталину благодарственное письмо, в котором говорится: «Горячо благодарим Вас за высокую оценку нашей работы, которой Партия, Правительство и лично Вы удостоили нас». Последовательность имён тех, кто подписал это письмо, в целом указывает на степень их личного вклада в Атомный проект. Вот эти имена: Берия Л.П., Курчатов И.В., Харитон Ю.Б., Ванников Б.Л., Бочвар А.А., Виноградов А.П., Завенягин А.П., Доллежаль Н.А., Первухин М.Г., Славский Е.П., Громов Б.В., Никитин Б.А., Махнёв В.А., Черняев И.И., Фурсов В.С, Соболев С.Л., Александров А.С., Зельдович Я.Б., Зернов П.М., Щёлкин К.И., Духов Н.Л., Алфёров В.И., Фрумкин А.Н., Семёнов Н.Н., Ландау Л.Д., Садовский М.А., Петровский И.Г., Тихонов А.Н., Каллистов А.Н., Голованов Ю.Н., Шевченко В.Б.

Ознакомившись с письмом, Сталин написал в левом верхнем углу красным карандашом: «Где Риль (немец)?»

Ни один член Политбюро, да и вообще ни один человек в СССР даже близко не подходил к Берии по важности решаемых задач, по объёму полномочий, да, очевидно, и просто по масштабу личности. С марта 1946 года Берия входил в состав «семёрки» Политбюро, включавшей Сталина и шесть приближённых к нему лиц. На этот «ближний круг» замыкались все важнейшие вопросы государственного управления и финансов, в том числе внешняя политика, внешняя торговля, госбезопасность, вооружённые силы.

Такая власть, естественно, не могла не вызывать зависти. В своих мемуарах Никита Хрущёв вспоминает свой первый приезд в Москву. Когда-то нэпманская столица поразила его разгульной, бесшабашной жизнью — это врезалось в память Никиты на всю жизнь. Времена НЭП’а, точнее жизнь со швырянием денег и потоками шампанского, потом ярко проявлялись в среде амбициозных партийных функционеров. Вернуть себе право распоряжаться финансами, почувствовать себя в роли «хозяина» великой страны стало основной целью первого секретаря ЦК КП(б) Украины, а с декабря 1949 года — первого секретаря Московского обкома ВКП(б) Никиты Хрущёва.

Несмотря на то что формально после смерти Сталина первым человеком в стране стал безынициативный Маленков, реально политикой руководил Берия. Уже через неделю после смерти Сталина Берия направил несколько предложений в СМ СССР и ЦК КПСС, стал инициатором целого ряда законодательных и политических инициатив, прямо или косвенно изобличавших репрессии 30‑х годов. Многие его предложения были реализованы в соответствующих нормативно-правовых актах. Например, приказ от 13 марта 1953 года о пересмотре «дела врачей», в результате чего все фигуранты соответствующих уголовных дел были реабилитированы.

27 марта 1953 года на основе записки Берии вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии». В течение 1953 года по этому указу из мест заключения было освобождено 1 млн 201 тыс. 738 человек, что составляет 53,8 % общей численности заключенных на 1 апреля 1953 года. Всего же за 1953 год было освобождено 1 млн 610 тыс. 616 человек. В переписке Берии со своим первым заместителем Кругловым с апреля по июнь 1953 года чётко выражалось намерение провести осенью 1953 года крупномасштабное освобождение спецпоселенцев. Были подготовлены проекты Указа Президиума Верховного Совета СССР и постановления Совета Министров СССР, на которых была проставлена предварительная дата — август 1953 года. Предполагалось освободить по амнистии 1,7 млн человек, но данным планам не суждено было сбыться.

Незадолго до трагических событий 26 июня 1953 года Лаврентий Павлович официально пригласил известного писателя Константина Симонова и предъявил ему расстрельные списки 30‑х годов за подписью Сталина и других членов ЦК партии. Группа Хрущёва, Маленкова и Булганина стала реально опасаться, что Берия придаст огласке архивные документы, подтверждающие их участие в репрессиях 1937–1938 годов. Серго Берия рассказал в одном из интервью, что отец сообщил ему утром 26 июня на даче о том, что на предстоящем заседании он собирается потребовать у Президиума санкции на арест бывшего министра госбезопасности Игнатьева. Дело в том, что Игнатьев ведал охраной Сталина в последний год его жизни. Именно он был человеком, который знал, что произошло на даче Сталина в ночь на 1 марта 1953 года, когда у вождя случился инсульт. А произошло там, как пишет Елена Прудникова, нечто такое, по поводу чего и много лет спустя оставшиеся в живых охранники продолжали бездарно и слишком очевидно врать. И уж Берия, который целовал руку умирающему Сталину, сумел бы добраться до истины. Этот страх перед неизбежным разоблачением подтолкнул Хрущёва к активным действиям.

Из стенограммы июльского Пленума ЦК КПСС 1953 года, выступление Хрущёва: «В четверг мы с ним — Маленков, я и Берия — ехали в одной машине, а распрощались мы с ним знаете как. Он же интриган, он меня интригует против Маленкова и против других, но он считал главным Маленкова, что надо против него. Прощается, он мне руку жмет, только я это слышу, я ему тоже отвечаю “горячим” пожатием: ну, думаю, подлец, последнее пожатие, завтра в 2 часа мы тебя подожмем. (Смех) Мы тебе не руку пожмем, а хвост подожмем. Товарищи, с вероломным человеком надо было так поступить. Если бы мы сказали, когда уже увидели, что он негодяй, то я убежден, что он расправился бы с нами. Вы не думайте, он умеет. Я уже некоторым товарищам говорил, и мне говорили, что я преувеличиваю: смотри, не будь чудаком, похоронит тебя, речь произнесет и табличку повесит — здесь покоится деятель партии и правительства, а потом скажет — “дурак”. И покойся там. Он способен на это. Он способен подлить отраву, он способен на все гнусности. Дело мы имели не с членом партии, с которым надо партийными методами бороться, а мы имели дело с заговорщиком, с провокатором, а поэтому не надо было разоблачать себя. Агентура, как они говорят. Это значит: агентура — начальник МВД в ЦK. Вот до чего мы дошли. Обстановка такая создалась» (РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 29. Л. 1—74; Д. 30. Л. 1—161; Д. 31. Л. 1—111; Д. 32. Л. 1—85; Д. 33. Л. 1–5. Подлинник).

В запале своего выступления Хрущёв говорит о Берии в прошедшем времени, как будто того уже нет в живых: «Вот, товарищи дорогие, поэтому это провокатор был, и большой, крупный, не упрощайте — это крупный был провокатор» (там же). На воре Хрущёве, как говорится, шапка горит. У него предательство на лбу написано. В настоящее время существует достаточно свидетельств, что никакого ареста Берии 26 июня 1953 года не было — его просто расстреляли во дворе собственного дома. Поэтому остаётся только гадать, кого судили 23 декабря 1953 года специальным судебным присутствием Верховного суда СССР под председательством Маршала Советского Союза Ивана Степановича Конева. В любом случае, арест и казнь Берии происходили незаконно: ордера на его арест никогда не существовало, протоколы допросов и письма существуют только в копиях, описания ареста его участниками кардинально отличаются друг от друга, обязательный в таких случаях врач при расстреле Берии отсутствовал — да и вообще не засвидетельствовал смерть, что произошло с телом после расстрела — никакими документами не подтверждается (справки о кремации нет).

Нина Теймуразовна, вдова Лаврентия Павловича, в своём уже цитированном выше интервью отмечает: «Я никогда не вмешивалась в служебные дела моего мужа. Тогдашние руководители не посвящали жен в свои дела, поэтому я ничего не могу рассказать об этом. То, что его обвинили в государственной измене, конечно, демагогия — в чем-то нужно было обвинить. В 53‑м случился переворот. Боялись, как бы после смерти Сталина Берия не занял его место. Я знала своего мужа: он был человеком практического ума и понимал, что после смерти Сталина стать грузину главой государства — дело невозможное. Поэтому, наверное, он пошел навстречу нужному ему человеку, такому, как Маленков.

В июне 53‑го меня и моего сына Серго внезапно арестовали и поместили в разные тюрьмы. Сначала мы думали, что произошел государственный переворот и власть захватили антикоммунистические силы.

Я сидела в Бутырке. Каждый день приходил следователь, который требовал от меня показаний против мужа. Говорил, что “народ возмущен преступлениями Лаврентия”. Я ему ответила, что никогда не дам сведений — ни плохих, ни хороших. <…>

Как-то в тюрьму пришел один мой “доброжелатель” и посоветовал, чтобы я написала заявление с просьбой о переводе в больницу, так как в тюрьме невыносимые условия. Это правда, я находилась в очень тяжелых условиях. О карцере, об “одиночке” слышали? Так вот, в “одиночке” я и была. Ни лечь, ни сесть. И продолжалось так больше года. Но я от больницы решила отказаться, потому что надзиратель мне тайком поведал, будто меня хотят поместить в психиатрическую больницу.

А в один день надзиратель рассказал мне, что 760 женщин признали себя любовницами Берии. Удивительное дело: Лаврентий день и ночь был занят работой, когда ему было заниматься любовью с легионом этих женщин?!»

В тёмно-красном своём будет петь для меня моя дали,

В чёрно-белом своём преклоню перед нею главу,

И заслушаюсь я и умру от любви и печали.

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

«Спустя год меня посадили в товарняк и повезли в Свердловск. <…> Мы очень нуждались — без квартиры, без работы. <…> Между прочим, до ареста Серго был доктором технических наук. <…> После ареста его лишили всех степеней…»

«Когда я вспоминаю об отце, — пишет Серго Берия, — выплывают в памяти давно забытые картины детства. Скажем, я с детства интересовался техникой, и отец это всячески поощрял. Ему очень хотелось, чтобы я поступил в технический вуз и стал инженером. Довольно характерный пример. Понятное дело, ему ничего не стоило тогда разрешить мне кататься на машине. Как бы не так… Хочешь кататься — иди в гараж, там есть старенькие машины. Соберешь — тогда гоняй. Старенький “фордик” я, конечно, с помощью опытных механиков собрал, но дело не в этом. Отец с детства приучал меня к работе, за что я ему благодарен и по сей день < … > Отец самостоятельно выучил английский, французский и немецкий языки. На этих языках он мог читать любую литературу. По-русски отец говорил с грузинским акцентом, но писал абсолютно грамотно. Часа два-три с утра он всегда работал, читал различные материалы; но не за письменным столом, а обычным, хотя имел прекрасный кабинет. В общей сложности, за день набегало 300–400 страниц, включая сводки ТАСС, донесения разведки. Читал он, как правило, с карандашом, делая какие-то выписки, заметки».

И когда заклубится закат по углам золотея,

Пусть опять и опять предо мной проплывут наяву,

Синий буйвол и белый орёл и форель золотая.

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

«После нескольких лет пребывания в Свердловске нам разрешили жить в любом городе Советского Союза, кроме Москвы, — продолжает мать Серго — пожилая женщина со следами неувядающей красоты на лице. — Естественно я захотела вернуться в Грузию. Приехала в свой родной Мартвили. Попросила секретаря райкома партии выделить мне немного земли. Надеялась с помощью добрых людей поставить маленький домик, там жить, там же и умереть. Но не сбылись мои ожидания. Вскоре из Кутаиси приехали два сотрудника органов и добровольно-принудительно отправили меня обратно в Россию…»

А в России тем временем преступная группировка во главе с Хрущёвым, устранив своего главного конкурента на пути к власти, стала формировать курс, в котором были заложены основы процесса разрушения и дезинтеграции Советского Союза с целью реставрации капиталистических отношений. На это прямо указывал Мао Цзэдун: «К власти в СССР после 1953 года пришли националисты и карьеристы, взяточники, покрываемые из Кремля. Когда придёт время, они сбросят маски, выбросят партбилеты и будут в открытую править своими уездами как феодалы и крепостники» (Новый Китай (Пекин). 1964. № 12).

В 1954 году было принято решение о передаче Крыма и Севастополя в состав Украины. Инициатором этих мер, как в 2014 году отметил в своей крымской речи Владимир Владимирович Путин, «был лично Хрущёв», которым двигало «стремление заручиться поддержкой украинской номенклатуры или загладить свою вину за организацию массовых репрессий на Украине в 1930‑е годы».

Хрущёвская «оттепель» и последующая за ней рыночная «слякоть» обернулись холодным «дождём», постепенно смывающим с фасада покосившегося здания развитого социализма всякие признаки разума и созидания.

Северная сага

Друг не тот, с кем в праздник распевают песни,

И не тот, с кем делят чашу на пиру.

В трудную минуту с ним встречают вместе

Беды и потери, холод и жару.

Михаил Матусовский

Вклад в Победу, который внесли войска НКВД, или, как их ещё называют, «Гвардейцы Берия», трудно переоценить. Бойцы в зелёных и васильковых фуражках в годы Великой Отечественной войны нередко играли роль последнего резерва. Без тяжелого вооружения, но сильные жёсткой дисциплиной и особыми традициями, полки и дивизии НКВД закрывали прорывы линии фронта и стояли насмерть, ни разу не отступив без приказа и не капитулировав перед врагом.

Никого не должен вводить в заблуждение тот факт, что формально наименование «гвардейских» частям НКВД не присваивалось. Сталин, как Верховный Главнокомандующий, в своём выступлении на заседании ГКО 5 февраля 1943 года так оценил деятельность войск НКВД: «Не может идти речи о присвоении частям войск НКВД звания гвардейских. По сути своей — это гвардия победившего пролетариата. Для них нет невыполнимых задач. Вспомните, как в сорок первом году под Москвой они силами двух дивизий остановили две армии — отступающую советскую и наступающую немецкую».

В предыдущей главе мы подробно говорили о том, что чекисты внесли решающий вклад в оборону Кавказа, за что Лаврентий Павлович Берия получил звание Маршала Советского Союза. Широко известен подвиг 10‑й дивизии войск НКВД в Сталинграде, которая практически в одиночку в августе — сентябре 1942 года удерживала город до подхода 13‑й гвардейской дивизии Александра Ильича Родимцева. Почти все чекисты погибли, но выполнили поставленную задачу. 28 декабря 1947 года в Сталинграде, на правом берегу реки Царицы, был открыт памятник Чекистам. Вокруг памятника устроена площадь Чекистов с небольшой парковой зоной. К монументу ведут лестницы с четырёх сторон. Величественная пятиметровая бронзовая фигура воина-чекиста возвышается на семнадцатиметровом архитектурно оформленном постаменте в форме обелиска. В руке чекист держит обнажённый меч.

Главной опорой обороны Ленинграда в самый критический момент осени 1941 года были 21‑я мотострелковая, 1‑я и 20‑я стрелковые дивизии войск НКВД СССР, 56‑я бригада войск НКВД СССР и пограничные отряды, также из состава войск НКВД СССР. Командующий Ленинградским фронтом Георгий Константинович Жуков в своих воспоминаниях даёт такую оценку действиям 21‑й дивизии войск НКВД: «16 сентября 1941 года непрерывными контратаками войска фронта вынудили гитлеровцев перейти от наступления к обороне. В отражении врага через Лигово и Пулково особенно отличилась 21‑я дивизия НКВД М.Д. Папченко…»

23 сентября 1922 года губернатор Александр Беглов подписал постановление правительства Санкт-Петербурга, согласно которому в честь генерал-майора Папченко, командира 21‑й дивизии войск НКВД, защищавшей в 1941 году Урицкий рубеж, названа улица в Красносельском районе, проходящая от улицы Партизана Германа до улицы Чекистов. Она находится рядом с бывшими позициями Урицкого рубежа, где враг ближе всего подошёл к городу Ленина. Как писал поэт-фронтовик Михаил Владимов:

Где линию фронта кромсало,

Навстречу смертельной беде

Верховная Ставка бросала

Дивизию НКВД.

По пояс в стальной круговерти,

По горло в болотной воде

Стояла бессонно, бессмертно

Дивизия НКВД.

Враг знал, что такие дерутся,

Не требуя смен и замен,

И в плен никогда не сдаются,

Считая предательством плен…

Готова всегда для отпора,

Высокой она чистоты,

Дзержинская сталь, из которой

Куются мечи и щиты.

Стояла под пулями твёрдо,

Презрев как будто бы смерть,

Орденоносная, Краснознамённая

Дивизия НКВД.

По пояс в стальной круговерти,

По горло в болотной воде

Стояли бессменно, бессмертно

Дивизии НКВД.

В канун Дня Великой Победы, 28 апреля 2023 года, в Санкт-Петербурге состоялся торжественный митинг в честь открытия улицы Генерала Папченко — легендарного командира 21‑й стрелковой дивизии войск НКВД СССР. В тот же день в Центре культуры и досуга «Кировец» прошла третья научно-практическая конференция «Подвиг забытой дивизии», посвящённая боевому пути 21‑й мотострелковой дивизии войск НКВД СССР, получившей в ходе войны наименование 109‑я Ленинградская Краснознамённая стрелковая дивизия. Выбор места проведения конференции не случаен — в здании ЦКД «Кировец», которое в годы войны было известно как здание больницы Фореля, с 4 сентября 1941 по 15 января 1944 года располагался штаб этой дивизии.

Большой вклад в изучение боевого пути дивизии внес кандидат юридических наук полковник Сергей Леонидович Мазур, начальник Центрального музея войск Национальной гвардии Российской Федерации. Ещё курсантом Высшего политического училища МВД СССР имени 60‑летия ВЛКСМ, расположенного в том самом месте, где держала оборону 21‑я дивизия НКВД СССР, он участвовал во встречах ветеранов у обелиска на станции Лигово, на котором высечены слова: «На этом рубеже 18 сентября 1941 года героические защитники Ленинграда остановили германские полчища и заняли несокрушимую оборону». Во время одной из таких встреч кто-то из ветеранов с горечью произнес: «Раньше была другая надпись: “Здесь на южных рубежах Ленинграда стояла насмерть 21‑я дивизия НКВД”. Эх, забыли нас», — добавил он и ушёл. Эти слова на всю жизнь запали в сердце курсанта Сергея Мазура, впоследствии участника боевых действий, отмеченного правительственными наградами. Помнил он их и когда стал начальником Центрального музея войск Национальной гвардии РФ и постарался сделать всё, чтобы возродить в памяти народа подвиг 21‑й дивизии войск НКВД СССР. В этой работе активное участие принимает и Ирина Александровна Ворончихина, с которой автор этих строк хорошо знаком по совместной работе в Обществе изучения истории отечественных спецслужб. Благодаря Ирине Александровне в моём распоряжении оказались многие эксклюзивные материалы по данной теме, на которые я и опираюсь ниже.

Михаил Данилович Папченко родился 1 октября 1901 года в Белоруссии, в деревне Гойково на территории Чериковского уезда Могилёвской губернии, в бедной крестьянской семье и был старшим из пяти детей. После революции семья получила три десятины земли, которую Михаил отправился защищать в 1920 году, когда его призвали в Красную армию и направили в 14‑й запасной полк в Дорогобуж. На Западный фронт он попал в конце августа, в момент отступления Красной армии из-под Варшавы. В декабре его направляют на учёбу на 31‑е Смоленские пехотные командные курсы, после окончания которых в октябре 1922 года он был назначен начальником кордона 4‑го Ладожского пограничного полка в деревне Морье на западном побережье Ладоги на границе с Финляндией, 25 км севернее Шлиссельбурга. В декабре 1922 года полк был переформирован в 5‑й Отдельный пограничный батальон ГПУ. В мае 1923 года Папченко был направлен на курсы Красных пограничников в Петрограде, после окончания которых в декабре сразу переведён в Высшую пограничную школу ОГПУ в Москве, по окончании годичного курса которой в октябре 1924 года его назначают начальником 14‑й погранзаставы 7‑го Кингисеппского погранотряда Ленинградского округа, в ноябре — начальником 21‑й погранзаставы на границе с Эстонией. Как пишет Михаил Данилович в своей автобиографии: «Участок 21‑й погран. заставы был особо ответственным, он перекрывал дорожные направления Кингисепп — Нарва и кратчайшие пути движения вражеских разведчиков по лесам и болотам в направлении Ленинграда. Для меня, как любителя охотника, он был так же интересен. Изучая тыловой район заставы, все места возможных проходов шпионов и разведчиков противника, я находил хорошие места охоты».

В мае 1925 года Папченко был назначен помощником коменданта пограничного участка, который проходил по побережью Финского залива, включая весь Курголовский полуостров, разделяющий Нарвскую и Лужскую губу. «В те годы в Лужской губе особую активность проявляла экономическая контрабанда и шпионаж. Нередкими были случаи вооружённого сопротивления при задержаниях. Контрабандные товары шли с островов Ленсивири, Тютарсари, летом на катерах, зимой на санях».

В сентябре 1925 года в Ленинграде была образована 1‑я пограничная школа ОГПУ СССР со сроком обучения два года. Папченко был переведён туда командиром курсантского взвода и преподавателем стрелкового дела.

В феврале 1927 года его направляют в 8‑й Гдовский погранотряд помощником коменданта пограничного участка, который проходил по восточному побережью Чудского озера и Псковского озера. В августе 1929 года его назначают старшим инструктором боевой подготовки того же отряда. «Таким образом, — пишет Михаил Данилович, — с октября 1922 года по февраль 1930 года я хорошо изучил линию Государственной границы и её глубину в наш тыл до 50 км от г. Новая Ладога до устья р. Великая. На этом протяжении Госграницы я прошёл везде пешком, отдельные участки обходов и погран. застав знал в деталях, особенно там, где проходили тропы и пути шпионов и контрабандистов. Служба в пограничных войсках сложная, ответственная, тяжёлая, в отдельных случаях опасная для жизни».

В марте 1930 года Папченко переводят на Дальний Восток начальником крупной манёвренной группы 60‑го Камчатского погранотряда. Усиление дальневосточных границ было продиктовано советско-китайским конфликтом на КВЖД в 1929 году, при этом особое внимание уделялось Камчатке и Сахалину. Камчатская манёвренная группа формировалась в Хабаровске, в её составе имелась горная артиллерия и пулемётные подразделения. В штате группы, помимо лошадей, были ездовые собаки и лыжи на каждого бойца, поскольку зимний период на Камчатке длится около восьми месяцев. Личный состав подбирался физически крепким и выносливым, преимущественно из сибиряков.

В августе манёвренная группа убыла на Камчатку и стала там первой реальной силой. «На Камчатке, воин без лыж, это пустое место. Там проводились скоростные соревнования на лыжах на дистанцию в сто километров. Суточные переходы манёвренной группой совершались на 60–70 км. Камчатка — это страна гор и вечного снега».

В 1932 году Камчатский погранотряд был усилен одним пограничным полком, и Папченко в декабре 1932 года был назначен начальником штаба 16‑го пограничного полка ОГПУ. В июне 1933 года полк был расформирован и на отдельных направлениях были созданы крупные манёвренные группы. Папченко получает назначение на должность командира Ключевской манёвренной группы, которая закрывала входы по реке Камчатка вглубь полуострова.

В этом месте в 60 км западнее Камчатского залива расположен вулкан Ключевская Сопка — самый высокий действующий вулкан Евразии, на сегодняшний день его вершина достигает высоты 4850 метров. Это один из самых активных вулканов мира. Вулканические извержения здесь происходят примерно раз в пять лет. При мощных выбросах вулканическая пробка, образованная предшествующим извержением, вылетает на высоту до 2 километров, а столб пепла иногда достигает 20 км. Целая вереница дыма разносится по планете, достигая половины территории Земли. Активность вулкана может продолжаться от нескольких недель до нескольких месяцев. Потоки лавы выходят из жерла вулкана, а также побочных конусов и спускаются к подножию по желобам в виде раскалённых лавин и грязевых потоков. На склонах вулкана берут своё начало самые крупные ледники полуострова. Они представляют собой сложные комплексные образования, в которых отдельно выделяют активные потоки льда, «пассивные» льды, активизирующиеся при сейсмической активности, ледники с лавовыми полями и шлаковыми конусами.

О происхождении Ключевской Сопки существует множество легенд.

В книге доктора геолого-минералогических наук, руководителя Камчатской вулканологической станции Евгения Константиновича Мархинина «Цепь Плутона» приводится одна из них. Раньше на месте вулкана в юрте из оленьих шкур жил богатырь — охотник по имени Томгиргин. Ходил он на своих широких лыжах на охоту. И однажды забрёл за горные хребты и вышел к морю-океану. Там на берегу моря жил старый рыбак. И была у него дочь Итатель. Как увидел её Томгиргин, то сразу влюбился и решил на ней жениться. В начале рыбак не хотел отдавать за него свою дочь, но потом согласился с условием, что Томгиргин построит в Ключевской долине такую большую юрту, чтобы её из-за горных хребтов с берега моря видно было. Возвратился домой Томгиргин и призадумался. Из оленьих шкур такую не построишь — ветром снесёт, да и где столько шкур взять. Решил строить из камней. Долго строил. Но построил на славу. Отдал ему рыбак свою дочь, и поселился с ней Томгиргин в своей каменной юрте. Первым делом свадьбу сыграли. Очаг при этом так жарко растопили, что над юртой высоко в небо огненный столб взметнулся. Теперь уже старые стали Томгиргин и Итатель. Но всё равно, когда гостей принимают, очаг жарко топят. Золы тогда много выпадает и на нартах ездить плохо; очень уж полозья эта зола стачивает.

Первая вулканологическая станция в посёлке Ключи, на которой начались постоянные наблюдения за вулканами Ключевской группы, была открыта 1 сентября 1935 года. Активную помощь учёным оказал Михаил Данилович Папченко. Как начальник манёвренной группы он организовал восхождение на Ключевскую Сопку и первый в истории Камчатки спуск в кратер действующего вулкана, за что был награждён орденом Красной Звезды — указ о награждении был опубликован в газете «Правда» 15 февраля 1936 года. В марте, после шестилетней службы на Камчатке, Папченко был переведён в Управление командующего пограничными войсками Дальневосточного края в Хабаровске, а в августе — начальником штаба 71‑го железнодорожного полка.

В феврале 1937 года Папченко был повторно направлен на учёбу в Высшую пограничную школу НКВД СССР в Москве и зачислен слушателем вечернего отделения Академии им. М.В. Фрунзе. По окончании школы в январе 1938 года его назначают командиром 2‑го мотострелкового полка в составе Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения НКВД СССР им. Ф.Э. Дзержинского (ОМСДОН). При этом он продолжал учиться в Академии им. М.В. Фрунзе, полный курс которой окончил в мае 1940 года, получил звание полковника и 3 июля 1940 года был назначен на должность командира 13‑го мотострелкового полка оперативных войск НКВД СССР.

Как рассказала в своём выступлении на третьей научно-практической конференции в ЦКД «Кировец» Ирина Александровна Ворончихина, свою боевую историю полк начал в 1922 году. После окончания Гражданской войны самая сложная обстановка была в Средней Азии, где при поддержке эмиссаров английской разведки МИ-6 действовали банды басмачей и остатки белогвардейских частей, ушедших за кардон. Зверства, совершаемые этими выродками, которых в народе называли «чёрной смертью», не укладываются в голове. Во время заседаний выездной коллегии Верховного суда СССР в 1927 году, рассматривавшей дела на главарей бандитов, люди падали в обморок от ужасов белого националистического террора.

Для борьбы с крупными, хорошо вооружёнными из-за рубежа отрядами басмачей 1 мая 1928 года под Алма-Атой на базе Джетысуйского (от казахского названия Семиречья) кавдивизиона был сформирован 84‑й Алма-Атинский дивизион войск ОГПУ СССР, в 1931 году переформированный в 13‑й Алма-Атинский кавалерийский полк войск ОГПУ СССР. Мобильность и значение этого полка подчёркивается тем фактом, что его командир одновременно являлся заместителем Полномочного представителя ОГПУ по Казахской АССР. В 1933–1934 годах полком командовал Василий Дмитриевич Константинов, 1894 года рождения, русский, из крестьян-казаков, в 1915–1918 годах участник Первой мировой войны, младший урядник 5‑й сотни 1‑го Оренбургского казачьего полка, командиром которой был войсковой старшина, будущий атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов. Подхорунжий Константинов, который с мая по август 1918 года был членом войскового полевого суда, в 1919 году добровольно перешёл на сторону Красной армии, в том же году вступил в ВКП(б), партийный билет № 1156886. С 1922 года Константинов служил в войсках ОГПУ СССР, окончил Военно-политическую академию РККА и был назначен командиром 13‑го Алма-Атинского кавалерийского полка войск ОГПУ СССР, который составлял ядро специальной группы войск, выполнявшей специальное правительственное задание на сопредельной территории Синьцзяна по подавлению исламского националистического мятежа, проходившего под антикитайскими лозунгами. Восставших поддерживали англичане и японцы, в их войсках находились японские и турецкие инструкторы.

Начальником штаба 13‑го полка и участником специальной военной операции в Синьцзяне был Иван Егорович Глатоленков, 1899 года рождения, русский, уроженец Смоленской губернии. С 1916 года вместе с семьёй он проживал в Харбине, с 1917 года работал телеграфистом на станции Хайлар, узловой станции КВЖД после пограничной Маньчжурии (Маньчжоу-ли) при движении с запада на восток по направлению к Харбину, в апреле 1918 года был мобилизован в колчаковскую армию в должности рядового инженерного дивизиона конно-егерского полка в Никольске-Уссурийском, однако в январе 1921 года перешёл на сторону Красной армии и участвовал в свержение адмирала Колчака. После этого Глатоленков был назначен командиром эскадрона 1‑го Хабаровского народно-революционного кавалерийского полка в составе 5‑й армии ДВР, за мужество и храбрость, проявленные в боях за Волочаевку и Черниговку, был награжден орденом Красного Знамени. После окончания боевых действий он служил в пограничных войсках на Дальнем Востоке, прошёл путь от командира взвода до коменданта погранучастка, в 1931 году был переведён в формирующийся 13‑й Алма-Атинский кавалерийский полк войск ОГПУ СССР на должность командира эскадрона и начальника штаба полка.

В 1934 году Глатоленков был назначен командиром 13‑го Алма-Атинского мотомеханизированного полка ОГПУ СССР, принимал участие в боевых операциях на сопредельной территории Китая и Манчжурии против вооружённых бандформирований дунган. За проявленные мужество и героизм командир сводного полка, в состав которого входили подразделения 13‑го и 19‑го кавалерийских полков и горная батарея 10‑го полка ОГПУ СССР, Иван Егорович Глатоленков в апреле 1934 года был награждён вторым орденом Красного Знамени. В 1937–1938 годах майор Глатоленков вновь участвует в специальной военной операции в Синьцзяне, за что в октябре 1938 года награждается орденом Красной Звезды. С сентября 1939 года полковник Глатоленков выполняет ответственное задание по переформированию 13‑го полка в мотострелковый полк оперативных войск НКВД с последующей передислокацией в Ленинград, а сам в 1940 году назначается старшим помощником начальника отделения боевой подготовки Управления конвойных войск НКВД СССР.

С июля 1941 года полковник Глатоленков воевал на Западном и Калининском фронтах в должности начальника штаба 257‑й стрелковой дивизии 3‑й ударной армии. С октября 1941 года он являлся начальником гарнизона Воронежа, превратив город в настоящую крепость. Под его умелым руководством 4 июля 1942 года были успешно отбиты все попытки противника форсировать Дон в районах Гремячье и Костенки. 5 июля 1942 года в ходе проведения командирской разведки на передовой полковник Глатоленков получил тяжёлое ранение глаза и был эвакуирован в госпиталь, где глаз был удалён.

После выздоровления полковник Глатоленков возвратился к исполнению обязанностей начальника штаба 257‑й стрелковой дивизии (второго формирования), которая 18 апреля 1943 года была переформирована в 91‑ю гвардейскую стрелковую дивизию, получившую в ходе Великой Отечественной войны в составе 39‑й армии почётное наименование 91‑й гвардейской стрелковой Духовщинско-Хинганской ордена Ленина Краснознамённой ордена Суворова дивизии. В 1946 году Иван Егорович Глатоленков вышел в отставку, жил в Алма-Ате, принимал активное участие в работе ветеранских организаций. Среди его наград орден Ленина, пять орденов Красного Знамени, орден Красной Звезды, медали ХХ лет РККА, «За оборону Москвы» и другие.

С началом Великой Отечественной войны на базе 13‑го мотострелкового полка оперативных войск НКВД СССР в соответствии с мобилизационным планом (МП-41 НКВД) с 22 июня по 1 июля 1941 года была развёрнута 21‑я мотострелковая дивизия оперативных войск НКВД СССР, которая в сентябре 1941 года была переименована в 21‑ю дивизию внутренних войск НКВД СССР. Командиром дивизии был назначен полковник Михаил Данилович Папченко. Полки дивизии на момент формирования дислоцировались: 13‑й полк в Ленинграде, 14‑й полк в Выборге, 15‑й полк в Петрозаводске и Сортавале, 35‑й полк в Шлиссельбурге. В составе дивизии насчитывалось 5915 человек. Кроме того, в дивизию влилась окружная школа младшего начсостава пограничных войск. 30 августа дивизия была пополнена 1500 ленинградскими милиционерами, а в сентябре 1941 года в неё были влиты остатки 22‑й дивизии НКВД СССР, развёрнутой 23 июня в Риге и оборонявшей сначала Ригу (до 30 июня), а затем Таллин.

В начале сентября 1941 года 21‑я дивизия войск НКВД СССР была переформирована, из её состава были исключены 13‑й мотострелковый полк, на который была возложена охрана объектов в Ленинграде, в частности Смольного, и 15‑й мотострелковый полк в Петрозаводске, который ещё в июле вступил в бои с фашистско-финскими войсками. Вместо них были включены 6‑й и 8‑й стрелковые полки, сформированные, соответственно, из 6‑го и 8‑го погранотрядов войск НКВД СССР. Кировский завод передал в дивизию 75 отремонтированных орудий без панорам и 18 орудий, смонтированных на автомашинах.

3—4 сентября 14‑й мотострелковый полк, сформированный из 5‑го пограничного Краснознамённого полка НКВД СССР, занял участок обороны Финский залив — юго-восточная окраина Урицка — Балтийская железная дорога. 8‑й стрелковый полк занял район Балтийской железной дороги, реки Дудергофка Лиговского канала. 6‑й стрелковый полк занял позиции Аэропорт — Средняя Рогатка — Витебская железная дорога. 35‑й мотострелковый полк находился в резерве.

До 12 сентября 21‑я дивизия войск НКВД СССР занималась оборудованием обороны, пропуская через свои позиции беженцев и отступающих красноармейцев. На следующий день, 13 сентября, дивизия оказалась на самом сложном рубеже, попав под удар передовых частей 58‑й пехотной дивизии 38‑го армейского корпуса (XXXVIII. Armeekorps) 18‑й армии и 36‑й моторизованной дивизии 41‑го моторизованного корпуса (XXXXI. Armeekorps (mot.) 4‑й танковой группы из состава группы армий «Север» в районе Урицка и Старо-Паново. 14 сентября дивизия была передана в состав РККА и подчинена штабу 42‑й армии Ленинградского фронта, и в тот же день её позиции подверглись авиаудару и артобстрелу. После этого дивизия вела ожесточённые бои, переходящие в рукопашные схватки, вплоть до 17 сентября, после чего натиск немцев стал ослабевать.

21 сентября позади 21‑й стрелковой дивизии войск НКВД в районе Автово занимала позиции 56‑я стрелковая дивизия, составляя 2‑й эшелон 42‑й армии. Дивизией командовал полковник Иов Сергеевич Кузнецов. Она была укомплектована в основном бойцами рабочих батальонов Дзержинского и Куйбышевского районов и занималась строительством оборонительных рубежей.

5—8 октября 21‑я дивизия войск НКВД СССР принимала участие в операциях, связанных со Стрельнинским десантом, совместно с 20‑й стрелковой дивизией войск НКВД СССР, укомплектованной преимущественно личным составом милиции, пожарной охраны и истребительных батальонов. В десанте принимал участие отряд количеством 500 бойцов, который высаживался в районе «Пишмаша». Отряд имел задачу отвлечь на себя часть сил противника и развивать наступление на соединение с частями 42‑й армии, наступление которой также началось 5 октября. С двадцати пяти шлюпок при поддержке трёх катеров «морской охотник» смогли высадиться только 360 бойцов, вооружённых лёгким стрелковым оружием. Им удалось выбить противника с береговых позиций и продвинуться более чем на километр на юг. Немцы спешно отправили к месту боя подкрепления, в том числе танки и артиллерию. Через несколько часов неравного боя большинство бойцов десанта погибли, только одна группа из пяти бойцов ночью вернулась к берегу и была снята катером.

Не владея обстановкой и не сделав выводы, командующий Ленинградским фронтом генерал армии Георгий Константинович Жуков потребовал высадки нового десанта. Около 3.30 утра 6 октября со стороны Ленинградского порта в район стрельнинского кладбища была высажена рота пограничников (147 человек, командир старший лейтенант П.Г. Быченков) из той же 20‑й дивизии НКВД на девяти шлюпках при поддержке двух катеров «морской охотник». Рота была обнаружена противником ещё на подходе и высаживалась под сильным пулемётным огнём. Командир роты был ранен при высадке, но отказался вернуться в порт и высадился со своими подчинёнными. Чекистам не удалось отойти далеко от берега, и они заняли круговую оборону. С наступлением темноты они прорвались из окружения и с большими потерями смогли перейти линию фронта по береговым камышам. Раненый в бою старший лейтенант Быченков был награждён орденом Красного Знамени.

Несмотря на неудачу первых двух десантов и безуспешное наступление на суше 21‑й дивизии войск НКВД в составе 42‑й армии, по требованию Жукова в ночь на 8 октября в парке Константиновского дворца Стрельны был высажен ещё один батальон 20‑й дивизии войск НКВД (431 человек, командир старший лейтенант А.А. Челидзе). Десант был встречен интенсивным артиллерийским, пулемётным и миномётным огнём противника. На берег смогли высадиться только 249 бойцов, остальные вернулись на базу. Неравный бой продолжался до середины дня 8 октября. С наступлением темноты в расположение советских войск смогли пробраться только два бойца.

Для поддержки последнего десанта на рассвете 8 октября была предпринята попытка прорыва линии фронта силами сводного танкового полка (32 тяжёлых танка КВ-1, командир майор Иван Романович Лукашик). С потерями танкистам удалось прорваться через линию фронта и дойти до Стрельны. Противник спешно подтянул самоходную артиллерию и использовал находившуюся на холмах парка зенитную батарею. При попытке обратного прорыва полк погиб полностью, на следующий день через Финский залив в расположение советских войск смогли добраться только три выживших бойца. Все трое имели ранения и ожоги.

Причиной трагедии, по мнению исследователей, стала позиция Жукова, требовавшего посылки десантов в бой немедленно, практически без подготовки. Он же лично из соображений скрытности десанта запрещал проведение артподготовки. К тому же после первого десанта противник был готов к последующим, но советское командование не меняло шаблон своих действий и упорно посылало новые отряды туда же, где погибли предыдущие.

В то время как 21‑я дивизия войск НКВД под командованием Папченко обеспечивала Стрельнинский десант с суши, в первый эшелон 42‑й армии 13 октября была выведена 56‑я стрелковая дивизия под командованием Кузнецова, которая заняла оборону в полосе Урицк — Старо-Паново — Ново-Паново — Финское Койрово и удерживала её до 29 октября 1941 года, отразив за это время до 40 атак противника и сама несколько улучшив положение, продвинувшись на 1800 метров западнее. 29 ноября 56‑я дивизия сдала полосу обороны частям 21‑й дивизии войск НКВД и была отведена в армейский резерв, где находилась до 7 декабря 1941 года, после чего она была передана в состав 55‑й армии и направлена в район Усть-Славянка — Ново-Саратовская колония, где приступила к боям за так называемый 2‑й противотанковый ров. 21 декабря 1941 года, поддержанная 85‑м отдельным танковым батальоном, 56‑я дивизия атакует противника в направлении на Красный Бор и занимает окраину Красного Бора, понеся при этом чудовищные потери до 5000 человек, вследствие чего вынуждена была отступить. 28 декабря 56‑я стрелковая дивизия сдала свою полосу 90‑й стрелковой дивизии. На тот момент в полках дивизии оставалось активных штыков: в 37‑м стрелковом полку — 35, в 184‑м — 67, в 213‑м — 80. Практически полностью погиб лыжный батальон, приданный дивизии.

В этих условиях очень востребованным оказался опыт чекистов по применению снайперов 13‑го мотострелкового полка и 21‑й дивизии войск НКВД СССР, в чём была большая личная заслуга Михаила Даниловича Папченко. Время и военная обстановка не позволяли планомерного боевого сколачивания частей дивизии, но в ответ на доклад Иосифа Виссарионовича Сталина на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями города Москвы 6 ноября 1941 года, в котором вождь подчеркнул, что «нужно сокрушить военную мощь немецких захватчиков, нужно истребить всех немецких оккупантов до единого, пробравшихся на нашу Родину для её порабощения», на Ленинградском фронте было развёрнуто снайперское движение. В масштабе дивизии был проведён месячный сбор снайперов, на котором было подготовлено 185 человек. Кроме них в каждом взводе было по два снайпера, подготовленных в мирное время. В общей сложности в 21‑й дивизии войск НКВД было около 400 снайперов. Всего за 1942–1943 годы снайперами из оперативных полков 21‑й дивизии было уничтожено 53 518 солдат и офицеров противника. Снайперы 13‑го полка уничтожили 5195 нацистов.

В конце 1941 года командиром 21‑й дивизии полковником Папченко было дано указание команде снайперов метким огнём по противнику обеспечивать проведение разведки боем. В полосе наступления разведроты дивизии снайперы могли своевременно уничтожать расчёты ручных и станковых пулемётов немцев, чем способствовали успешному выполнению поставленной задачи. Это был первый удачный опыт действий снайперов в наступательном бою, разработанный Михаилом Даниловичем Папченко, который был обобщён в документе, получившем название «Инструкция о действиях снайперов в боевых порядках Красной армии».

Этот опыт имел своё продолжение. Во время проведения войсками Волховского и Ленинградского фронтов в январе 1943 года операции «Искра», в ходе которой была прорвана блокада Ленинграда и освобождён город Шлиссельбург, для участия в наступательных боях был специально сформирован отдельный батальон снайперов, костяк которого составляли снайперы 13‑го мотострелкового полка войск НКВД СССР. Они находились в составе боевых порядков 102‑й отдельной стрелковой бригады и 213‑го стрелкового полка 56‑й стрелковой дивизии, а также 123‑й стрелковой дивизии, которая совместно со 152‑й танковой бригадой вела упорные бои с немцами в северо-западной части торфоразработок. Снайперы были посажены на танки Т-34 и успешно штурмовали оборону противника, уничтожая в окопах командный состав немцев, пулемётные и артиллерийские расчёты и живую силу противника.

2 августа 1942 года 21‑я мотострелковая дивизия внутренних войск НКВД СССР была преобразована в 109‑ю стрелковую дивизию, которой полковник Папченко командовал до 5 августа. Как указывает он сам, «после июльско-августовской не удачной операции под Урицком 1942 г. был освобождён с должности командира 21 сд войск НКВД и назначен командиром 56‑й Отдельной бригады морской пехоты. Формировалась 56‑я бригада из личного состава Балтфлота в г. Кронштадте». Бригада вошла в состав Приморской оперативной группы (ПОГ) и заняла оборону на побережье Финского залива от Ломоносово до Керново. В феврале 1943 года бригада была передана в состав 55‑й армии, где участвовала в Красноборской операции, наступая через Неву в направлении Мги и Тосно. Советским войскам на этом участке фронта противостояли части 250‑й испанской «Голубой» дивизии общей численностью около 4500 солдат и офицеров при 24 орудиях и 4‑я полицейская дивизия СС.

За первые два дня наступления части 55‑й армии сумели продвинуться вперёд на пять километров. Для развития успеха в бой была брошена подвижная группа в составе 35‑й лыжной и 122‑й танковой бригад под общим командованием генерал-майора И.М. Любимцева. Однако части испанской «Голубой» дивизии, несмотря на большие потери, сумели закрепиться южнее Красного Бора и по берегу реки Ижоры и, оказывая ожесточённое сопротивление, продержаться до подхода подкреплений. Для поддержки наступления 56‑я бригада под командованием полковника Папченко форсировала по льду Неву в районе Ивановского и захватила плацдарм, но другие советские соединения не сумели вовремя поддержать этот успех. После нескольких дней ожесточённых боёв личный состав 56‑й бригады погиб почти полностью. Оставшиеся в живых были вынуждены оставить плацдарм.

Ещё более скромных успехов добилась 54‑я армия Волховского фронта, соединившись с которой 55‑я армия должна была замкнуть кольцо окружения вокруг мгинско-синявинской группировки противника. 27 февраля наступление было прекращено. Потери советских войск составили более 150 тыс. человек. Несмотря на очевидный провал наступления, командующий Ленинградским фронтом генерал-полковник Леонид Александрович Говоров в своём докладе Верховному Главнокомандующему от 1 апреля отметил положительный результат боевых действий — «предупреждение готовящегося удара противника на колпинском направлении». При этом возможность немецкого наступления на этом направлении была более чем сомнительной.

Представитель Ставки Верховного Главнокомандования на Волховском фронте Маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов, координировавший наступательные действия двух фронтов, в своём докладе Сталину от 1 апреля был более категоричен в оценке результатов операции, считая, что «оба фронта поставленной перед ними задачи не выполнили» и понесли большие потери вследствие того, что недостаточно хорошо подготовились к операции.

19 апреля 1943 года на базе 56‑й, 102‑й и 138‑й отдельных стрелковых бригад была сформирована 124‑я стрелковая дивизия. Командиром дивизии 22 апреля был назначен полковник Фёдор Фёдорович Шишов, начальник штаба 123‑й отдельной стрелковой бригады, которая в составе 67‑й армии участвовала в операции «Искра» по прорыву блокады Ленинграда. Именно под командованием Шишова бойцы 1‑го батальона бригады 18 января 1943 года в 9.30 первыми на Ленинградском фронте соединились с бойцами 372‑й стрелковой дивизии Волховского фронта на восточной окраине Рабочего поселка № 1.

Начальником политотдела 102‑й отдельной стрелковой бригады был Фёдор Константинович Мортин, 1918 года рождения, из крестьян Нижегородской губернии, который с октября 1954 по 1958 год был заместителем начальника ПГУ (внешняя разведка) КГБ при СМ СССР, 14 января 1956 года в 37 лет получил звание генерал-майора, с 1958 до 1971 года был первым заместителем начальника, с 15 июля 1971 до 13 ноября 1974 года — начальником ПГУ КГБ при СМ СССР. В 1975–1982 годах генерал-лейтенант Мортин являлся старшим консультантом Группы консультантов при Председателе КГБ СССР Юрии Владимировиче Андропове.

124‑я дивизия дислоцировалась в районе Морье на Ладоге, где до войны служил Папченко, поэтому он был назначен заместителем командира дивизии. «Готовили личный состав к наступательным действиям в лесисто-болотистой местности, — пишет он. — Дважды на тактических занятиях присутствовал командующий Ленинградским фронтом генерал-полковник тов. Говоров, который особое внимание уделял организации взаимодействия во всех звеньях в ходе наступления и особо обращал наше внимание, чтобы противотанковые пушки не отставали от боевых порядков пехоты».

Полковник Шишов с 15 июля 1943 года по 10 января 1944 года проходил обучение в Высшей военной академии им. К.Е. Ворошилова, а командиром 124‑й дивизии был назначен полковник Папченко. 8 мая 1944 года Шишов вступил в командование 97‑й стрелковой дивизией, части которой принимали участие в Витебско-Оршанской наступательной операции и освобождении города Витебск, за что она получила наименование «Витебская». В ходе Каунасской наступательной операции полковник Шишов 3 августа 1944 года подорвался на противотанковой мине и 5 августа скончался от полученных ран

124‑я дивизия под командованием полковника Папченко в течение 1943 года вела бои на стыке со 2‑й ударной армией, в том числе на Синявинских высотах. В ноябре дивизия занимала полосу обороны с границей справа река Нева, слева — 6‑й Рабочий посёлок. В январе в составе 67‑й армии дивизия перешла в общее наступление и 21 января заняла железнодорожную станцию Мга. Развивая наступление, она заняла посёлки Ульчновка, Саблино, Тосно и Лисино-Корпус.

Приказом Верховного Главнокомандующего № 010 от 22 января 1944 года (на основании приказа ВГК № 62 от 21 января 1944 года) дивизии было присвоено почётное наименование «Мгинская».

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 марта 1944 года дивизия была награждена орденом Красного Знамени:

Лети наша песня в просторах широких

Над пламенем грозной войны.

Расскажешь народу, как в битвах жестоких

С фашизмом сражалися мы.

За город Ленина, за дело правое,

За наш народ, за наш народ!

В боях рождённая, Краснознамённая,

Мгинская дивизия, вперёд!

Так вспомним же, братцы, под Колпиным схватку,

Горячий Синявинский бой,

Как шли моряки-пехотинцы в атаку

Сквозь дым над застывшей Невой.

За город Ленина, за дело правое,

За наш народ, за наш народ!

В боях рождённая, Краснознамённая,

Мгинская дивизия, вперёд!

Салют нам послала родная столица,

«Спасибо!» — сказал нам народ.

На знамени нашем написано «мгинцы»,

Девиз наш солдатский: «Вперёд!»

За город Ленина, за дело правое,

За наш народ, за наш народ!

В боях рождённая, Краснознамённая,

Мгинская дивизия, вперёд!

В конце февраля 1944 года дивизия совершила марш из Ленинграда в район Кингисеппа. На марше поступил приказ командующего фронтом следовать маршем до Сланцев и поступить в распоряжение командующего 2‑й ударной армией. В последних числах февраля дивизия была передана в состав 59‑й армии. В марте дивизия была введена в бой на плацдарме юго-западнее Нарвы, где вела тяжёлые наступательные бои. «Местность на плацдарме исключительно тяжёлая: лесистая, бездорожная с незамерзающими болотами, — пишет Михаил Данилович. — В условиях той местности невозможно было использовать орудия прямой наводки, вести огонь станковых пулемётов и вообще вести наблюдение. Подобной местности я нигде больше не встречал. Тяжёлой была местность для наступления на Синявинских болотах, но там на плацдарме местность значительно тяжелее. Потери были самые тяжёлые, за 45 суток боёв на плацдарме в дивизии было потеряно два штаба полка от тяжёлых снарядов, потерян начсандив и много-много других боевых товарищей». Пополнение дивизия получала за счёт бывших партизан Ленинградской и Псковской областей.

2 июля 1944 года было получено распоряжение штаба фронта форсированным маршем сосредоточиться в Усть-Луге, автотранспорт и артиллерию на автотяге направить своим ходом через Ленинград на Карельский перешеек к бухте Оллахти для участия в десантной операции по овладению островами Выборгского залива в составе 59‑й армии. На начало операции в дивизии было 5000 бойцов. Личный состав дивизии на судах Балтийского флота в ночь с 3 на 4 июля был переброшен в бухту Оллахти и далее своим ходом сосредоточился на острове Уран-Сари. 5 июля десант отплыл от Транзунда на судах 260‑й бригады морской пехоты. Ключевое положение в заливе занимал остров Тейкар-Сари, на котором находились 600 финских солдат. При подходе к острову друг за другом подорвались два бронекатера. Все десантники, находившиеся на них, погибли вместе с командирами. Только несколько катеров под сильным огнём противника смогли дойти до острова и высадить десант. «Надо со всей категоричностью сказать, — пишет Папченко, — что 124 сд понятия не имела о десантировании, близко не была у воды. Наш личный состав представлял себе картину боя примерно так, вот нас на судах доставят к острову, высадят а после пойдём в бой. Бойцы и командиры искушенные десантированием боялись больше всего боя на воде. Как только высадились с кораблей Балтфлота в бухте Оллахти, командарм-59 генерал-лейтенант тов. Коровников приказал выделить один полк в его распоряжение, который пойдёт на судах на остров Тейкар-Сари. Задачу полку ставил лично командарм-59. Прошёл день, связи с островом нет, что делается на острове никто ничего не знает. И вот около 16 часов 6.7.44 г. вызывает командарм-59 и говорит, что делается на острове не известно; приказываю лично Вам тов. Папченко с группой разведчиков выехать на остров и разобраться, что там делается. Вышел на двух лёгких катерах, со мной два радиста и 7‑мь человек разведчиков. Подойдя на 3–4 километра к острову, наблюдаю: бойцы все в воде укрываются за камнями и у всех головы повязаны белыми повязками. Финны ведут методический артминогонь по береговой кромке и воде где укрываются бойцы за камнями. Впечатление складывалось такое, что все наши бойцы сброшены в воду. Решил выскочить с катером на берег, где наши бойцы занимают береговую кромку. Удачно высадился и попал на КП командира батальона 406 сп. На КП стояла пушка 76 мм и один 82 мм миномёт, расчётов не было. Организовав расчёты к пушке и миномёту, собрал около 20 чел. разных специальностей бойцов, мои разведчики были поставлены командирами групп и после пяти выстрелов из пушки прямой наводкой по дому в котором засели финны атаковал и занял дом. В доме захватили несколько финнов в их числе был один офицер. Организовал расширение плацдарма, вывел всех людей из воды, нашёл четыре наших танка у берега и всем собранным составом людей пошёл в атаку. Финны не выдержали нашего натиска стали отходить. Наш порыв был настолько стремителен и дерзок, что мы без остановки выгнали финнов на косу и расстреляли бегущих по косе около 440 человек, захватили несколько лёгких катеров и сходу овладели смежным островом. Успех был омрачён и некоторыми неприятностями: первое — моя радиостанция была повреждена при высадке и второе — наша штурмовая авиация сработала по своим боевым порядкам и многие бойцы и командиры погибли от своей авиации. За десантный бой на островах многие солдаты, сержанты и офицеры 124 сд были награждены высокими правительственными наградами. Командир дивизии был представлен к присвоению звания Героя, но получилось так, что все получили, кроме командира дивизии. В жизни бывает всякое. Лично я удовлетворён тем, что дивизия в боях на островах показала высокое боевое мастерство, отвагу и героизм. После боёв за острова мне было присвоено звание генерала». К 10 июля операция закончилась, и дивизия была отведена под Выборг.

В сентябре 124‑я стрелковая дивизия была включена в состав 94‑го стрелкового корпуса, который 5 декабря 1944 года был передан 39‑й армии. В ходе Восточно-Прусской операции корпус наступал в составе главной группировки на главном направлении. Перед дивизией была поставлена задача занять позиции в третьем эшелоне корпуса и, продвигаясь за 221‑й и 358‑й стрелковыми дивизиями, быть в готовности к развёртыванию из-за правого фланга корпуса для развития успеха в общем направлении на Тильзит. На заключительном этапе боевых действий дивизия наступала северо-западнее Кёнигсберга, отсекая Земландскую группировку немецких войск, и закончила боевые действия на побережье Балтийского моря.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 февраля 1945 года за образцовое выполнение заданий командования в боях с немецкими захватчиками, за прорыв обороны немцев в Восточной Пруссии и проявленные при этом доблесть и мужество 124‑я стрелковая дивизия была награждена орденом Суворова II степени.

В мае 1945 года войска 39‑й армии были погружены в эшелоны и отправлены на восток. В июне 124‑я дивизия прибыла в Монголию, совершила марш и вышла к границе с Манчжурией. В ходе Хингано-Мукденской операции, которая проводилась с 9 августа по 2 сентября 1945 года войсками Забайкальского фронта с целью разгрома Квантунской армии в западной Маньчжурии, 124‑я дивизия наступала на одном из самых тяжёлых направлений — Халунь-Аршанском. Сломив упорное сопротивление противника, дивизия форсировала реку Халхин-Гол и перешла к преследованию врага. На третий день операции дивизия овладела городом Халунь-Аршан и с боями преодолела горный хребет Большой Хинган. К моменту капитуляции Квантунской армии дивизия продвинулась на 500 км вглубь Маньчжурии.

Приказом Верховного Главнокомандующего № 0162 от 20 сентября 1945 года за отличия в боях против японских войск на Дальнем Востоке при прорыве Маньчжуро-Чжалайнорского и Халун-Артшанского укреплённых районов, форсировании горного хребта Большой Хинган, овладении городами: Чанчунь, Мукден, Цицикар, Жэхэ, Дайрэн, Порт-Артур 124‑й стрелковой дивизии было присвоено почётное наименование «Хинганская».

В декабре 1945 года 124‑я дивизия была расформирована. Знамя дивизии было передано в Москву.

Генерал-майор Михаил Данилович Папченко в сентябре 1945 года был направлен на учёбу на Высшие академические курсы при Высшей военной академии имени К.Е. Ворошилова, после окончания которых в марте 1947 года он был назначен на должность командира 8‑й гвардейской стрелковой дивизии им. генерала И.В. Панфилова в Ленинградский военный округ, а в июле 1949 года — на должность командира 12‑го горно-стрелкового корпуса в Северо-Кавказский военный округ.

В октябре 1950 года Папченко был направлен в распоряжении 10‑го отдела 2‑го Главного управления Генштаба Советской армии, откуда был направлен в длительную служебную командировку за рубеж, где пробыл до июля 1953 года. После возвращения длительное время находился в Главном военном госпитале в Москве. В конце ноября 1953 года Михаил Данилович по состоянию здоровья вышел в запас и по рекомендации госпиталя в качестве места жительства выбрал Киев.

Заслуженный работник НКВД генерал-майор Михаил Данилович Папченко награждён орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, тремя орденами Суворова II степени, орденом Красной Звезды, медалями «ХХ лет РККА», «За оборону Ленинграда», «За взятие Кёнигсберга», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За победу над Японией» и другими.

«В заключение мне хочется сказать, — пишет Михаил Данилович, — что моя биография ничем не отличается от биографий сотен и тысяч других людей моего поколения. И я из деревни, и я учился в сельской школе, трудился в поте лица с детского возраста, видел и испытал гнёт помещика, видел урядника, стражника, попа, видел их издевательства. Жил и видел ход революции в феврале 1917 г., видел и ощутил реально итоги Социалистической революции в октябре 1917 г., мы получили помещичью землю и стали работать на себя. Ушёл в РККА, прошёл большой длинный трудный путь от солдата 46‑го стрелк. полка на Зап. фронте, прошёл годы становления нашей армии, её развития и совершенствования, прошёл всю Великую Отечественную войну, стал генералом нашей советской армии. Путь от солдата до генерала не лёгкий и очень длинный. И я, как и многие мои боевые товарищи, не без гордости вспоминают о том, что нам выпала великая честь вложить в дело разгрома фашистских полчищ долю своего ратного труда. Мне хочется сказать, какое глубокое чувство благодарности сохранилось в душе моей, ко всем верившим мне дорогим солдатам, сержантам и офицерам. По зову партии они шли в бой за Родину на смерть, увечья, страдания. Они верили приказу и шли не останавливаясь ни перед чем и побеждали. Вечная им слава!»

Зов Вальгаллы

И сколько б ты ни жил, в какой бы ни был силе,

И кто бы ни склонял тебя на все лады,

И сколько б ни вело следов к твоей могиле —

Дождь смоет все следы, дождь смоет все следы…

Вадим Егоров

Русский город Николаев, крупнейший центр судостроения на Чёрном море, был оккупирован немецко-фашистскими захватчиками 16 августа 1941 года. На следующий день внимание немецких офицеров внезапно привлекла музыка Вагнера, доносившаяся из окон одного из больших особняков города. Войдя в дом, гостеприимно распахнувший свои двери, они не могли и предположить, что теплое радушие хозяев, изъяснявшихся на хорошем немецком языке, для многих из них обернётся холодным ветерком из Вальгаллы…

В последний день лета 2017 года я ехал вместе с полковником Александром Андреевичем Полуешкиным в город Сельцо Брянской области. В центре Сельца служебная машина областного управления ФСБ резко свернула в переулок, круто развернулась в одном из дворов и в следующее мгновение остановилась перед серым кирпичным фасадом школы № 1 имени Героя Советского Союза Виктора Александровича Лягина. Здесь нас уже встречали директор школы Алексей Юрьевич Ивкин и Людмила Андреевна Астахова — участница Великой Отечественной войны, историк, краевед.

«Немцы при отступлении сожгли Сельцо, населения здесь практически не осталось, — рассказала Людмила Андреевна. — И вдруг мне попал список Героев Советского Союза, уроженцев Брянщины, и среди них — фамилия Лягин. Тогда я стала писать письма и выяснила, что подвиг Лягина связан с Украиной, с городом Николаев».

Под руководством Людмилы Андреевны, которой с нами уже, увы, нет, в школе был открыт музей Лягина. Его экспозиция начинается у стенда «Сельцо — родина Лягина». Он родился здесь 31 декабря 1908 года. На следующем стенде представлена его семья — отец Александр Ильич, мать Мария Александровна, сестры Анна, Софья и Екатерина, братья Николай и Александр. Жена Лягина, которую звали Ольга, умерла в Ленинграде в 1935 году. Но у них осталась дочь Татьяна 1930 года рождения — она была здесь в школе на открытии памятника отцу 8 мая 1968 года вместе с сыном Алёшей — внуком чекиста. Сейчас Алексей Викторович Есипов живет в Санкт-Петербурге, мы поддерживаем с ним дружеские отношения. В 1934 году его дед окончил Ленинградский политехнический по специальности инженер-механик, затем работал инженером на Ленинградском станкостроительном заводе.

В 1938 году он был направлен на работу в Управление НКВД по Ленинградской области, а затем переведен в Москву для прохождения службы в центральном аппарате внешней разведки (5‑й отдел Главного управления госбезопасности НКВД СССР). По словам внука, дед был спортсменом, обладал яркой внешностью и еще в детстве с помощью своей мамы, дочери смоленского дворянина Смирнова, выучил немецкий и английский. С июля 1939 по июнь 1941 года Лягин находился в США. Перед выездом туда он женился (скорее всего, по решению руководства) на Зинаиде Мурашко, также сотруднице внешней разведки. В США у них родился сын.

Вернувшись в Москву 15 июня 1941 года, капитан госбезопасности Лягин, к тому времени уже зам. начальника внешней разведки по научно-технической линии, просится на фронт, но получает отказ Лаврентия Павловича Берии с мотивировкой: «Твоя война будет другой». Поскольку в США Лягин, по профессии инженер-судостроитель, занимался американскими программами строительства авианосцев, ему поручают подготовку нелегальной резидентуры на случай оставления Николаева. Однако в последний момент её руководитель отказывается от задания. Тогда Лягин снова идёт к Берия и предлагает на это место себя, мотивируя это тем, что руководитель резидентуры в Николаеве — главном черноморском судостроительном центре — должен иметь инженерную подготовку и разбираться в вопросах судостроения. «Будет очень трудно, — сказал Берия. — Гарантии остаться живым — нет». — «Понимаю», — ответил Лягин. — «Задание получите завтра».

До места Лягин добирался на попутках и пароходом. В кармане у него были документы на имя инженера-судостроителя Виктора Александровича Корнева. В Николаев он прибыл за десять дней до того, как 16 августа 1941 года туда вошли немцы, и остановился на улице Черноморская на квартире у Эмилии Иосифовны Дуккарт.

Ещё с дореволюционных времен в Николаеве жило немало немцев. И хотя сама Дуккарт родилась в России и преподавала в школе немецкий язык, среди её родственников в Германии был даже барон. Вначале Эмилия Иосифовна хотела эвакуироваться вместе с дочерью Магдой Ивановной Дуккарт. Они уже собирали чемоданы — и вдруг её вызвали в НКВД и попросили остаться: «Придет человек и будет жить у вас на квартире. Сделайте так, чтобы ему было комфортно». Она была членом партии и всё поняла.

Вместе с дочерью они переехали в большой особняк, который до революции принадлежал её прадеду. Магда, пианистка и красавица, стала гражданской женой Корнева. А когда в город входили немцы, он попросил открыть окна и приказал Магде играть музыку Вагнера. Это сразу привлекло внимание немецких офицеров, они зашли в дом — где случайно нашлось шампанское. Подняли бокалы за победу германского оружия, за барона. С тех пор в доме Дуккартов, которым немцы вернули всё конфискованное Советами имущество, часто бывали генерал Штром, старший следователь николаевского СД Ганс Ролинг, контр-адмирал Карл фон Бодеккер (Karl Friedrich Georg von Bodecker) — шеф всего германского судостроения в оккупированном Причерноморье. Вскоре Магда начинает работать у Бодеккера переводчицей и способствует тому, чтобы её муж, инженер Корнев, стал его советником. «Корнев — это клад, — говорил фон Бодеккер. — Пусть он не чистокровный немец — но он все-таки немец, у другого народа не может быть такого талантливого представителя… В Николаеве Корнев — самый эрудированный специалист-кораблестроитель»… В итоге благодаря действиям Корнева и его резидентуры германская судостроительная программа на Чёрном море фактически была сорвана. Например, при ремонте железобетонного плавучего дока в гавани Николаева Корневу удалось внести в чертежи такие нюансы, что док через некоторое время плавно опрокинулся и ушел на дно.

Костяк резидентуры составляли выпускники ленинградской школы наружного наблюдения НКВД — девять человек, по национальности все украинцы. Их направили в Николаев в составе разведывательно-диверсионной группы «Маршрутники». 22 ноября 1941 года они нанесли первый крупный удар, взорвав военный склад и автобазу, расположенную в парке имени Петровского. 16 декабря был сожжен немецкий склад с зимним обмундированием — его забросали бутылками с горючей жидкостью.

Заместитель Лягина Александр Сидорчук, у которого семья осталась в Киеве, поселился у местной немки по имени Адель (Галина) Келем, которая его полюбила. С её помощью он устроился кочегаром на Ингульский аэродром. А 10 марта 1942 года город потряс мощный взрыв. Аэродром взлетел на воздух вместе с ангарами и самолётами — сработали магнитные мины замедленного действия. Согласно справке о деятельности «Николаевского центра» от 17 апреля 1946 года в ходе акции было уничтожено 20 самолётов и большое количество топлива. По сообщению Павла Анатольевича Судоплатова, эта операция стоила врагу 24 самолёта. Согласно справке от 4 апреля 1967 года, подготовленной Управлением КГБ при СМ УССР по Николаевской области, в результате взрыва было уничтожено 27 самолётов, 25 авиамоторов, большое количество ГСМ и целый ряд сооружений. После войны жители Николаева установили на месте аэродрома (ныне — парк Победы) памятный камень с надписью: «На этом месте 10 марта 1942 года чекист-разведчик Александр Сидорчук совершил одну из самых значительных диверсий против немецких оккупантов».

После этой операции Сидорчук устроился кочегаром на нефтебазу. 5 ноября 1942 года ему удалось установить мину, однако во время взрыва нефтехранилища отважный чекист погиб. Полиция безопасности и СД (в обиходе просто гестапо) долго допрашивало его жену Адель — но та симулировала помешательство, стала кричать, что Саша, мол, пал за фюрера в бою с напавшими на нефтебазу партизанами, пела немецкие погребальные марши — и её отпустили. Впоследствии она вспоминала, как встретилась в будке истопника — чекиста Бондаренко — с Корневым. Он попросил принести Сашин чемоданчик, в котором лежали мины, полицаю Евдокимову…

30 сентября 1942 года все действующие в городе подпольные группы были объединены в единую сеть «Николаевский центр», насчитывавшую несколько сот человек. Был избран подпольный комитет в составе Павла Защука (председатель), Всеволода Бондаренко, Филиппа Комкова, Фёдора Воробьёва и Василия Соколова. Лягин из конспиративных соображений в комитет включен не был, хотя в действительности руководил им. «Николаевский центр» организовывал диверсии, распространял листовки в Николаеве и области, собирал разведывательные данные, организовывал саботаж на промышленных предприятиях, поддерживал связь с другими подпольными организациями и Москвой, освобождал и укрывал военнопленных. В декабре 1942 года членов комитета арестовали, а вскоре немецкие пеленгаторы начали перехватывать донесения с подписью «КЭН» — это был оперативный псевдоним Лягина. Им каким-то образом удалось выйти на след радиста группы Бориса Молчанова, но тот подорвал себя связкой противотанковых гранат. Беда пришла с другой стороны. Ей оказалась соседка и подруга тёщи Корнева — Эмилии Иосифовны, врач туберкулезной больницы Мария Любченко. Немцы вызвали её на допрос в гестапо в первый же день оккупации — они понимали, что подполье не может обойтись без врача. На допросе она показала, что была оставлена для помощи подпольщикам. Тогда немцы отпустили её, взяв с неё подписку о добровольном сотрудничестве с гестапо. Бывая в доме Дуккартов, она вспомнила, что Корнев появился в нём только накануне оккупации и лишь позднее стал мужем Магды. Своими догадками предательница поделилась со следователем СД Ролингом. Но даже он не мог арестовать Корнева — адмирал фон Бодеккер был категорически против. К тому же тёща Корнева была немецкой аристократкой. Ролингу пришлось обращаться к Гиммлеру. Тот получил разрешение на арест Корнева и применение к нему пыток лично у Гитлера. Всё это зафиксировано в документах полиции безопасности и СД Николаева, захваченных при отступлении немцев.

Виктор Александрович был арестован 5 февраля 1943 года прямо на улице, по пути домой. Кроме него Любченко выдала связного группы Григория Гавриленко, которому по просьбе Корнева должна была сделать фиктивную справку о болезни, чтобы его не угнали в Германию. Пытки были страшные: ломали руки и ноги, выжигали на спине пятиконечные звезды, сдирали кожу и обнажали ребра так, чтобы было видно, как бьётся сердце… Но Корнев молчал. 17 июля 1943 года следствие по его делу решено было прекратить. «Сегодня вас расстреляют», — сказал ему Ролинг на последнем допросе, глядя на кровавую маску, в которую палачи превратили красивое лицо Лягина. И вдруг тот заговорил: «Лучше повесьте на площади, как вешали всех, кто до конца боролся против фашизма». Ролинг даже подпрыгнул от неожиданности: «Скажи, КЭН — ты?! И я помогу тебе!» Но больше ничего не услышал…

Место казни Виктора Александровича Лягина и его товарищей долгое время оставалось неизвестным. Лишь несколько лет назад были рассекречены архивные материалы, из которых выяснилось, что Лягина и Гавриленко перевезли в Греково под Николаевом и там расстреляли.

В «Николаевском центре» осталось около 50 человек, которые некоторое время продолжали борьбу против оккупантов. После разгрома руководящего ядра член комитета Филипп Комков с группой подпольщиков переехал в Херсон, откуда координировал действия подполья на Николаевщине и Херсонщине. После его гибели осенью 1943 года руководящее ядро подполья снова переместилось в Николаев и действовало до освобождения города от оккупантов 28 марта 1944 года. Всего на протяжении 1942–1943 годов были арестованы 97 подпольщиков, из них 46 казнены (в том числе лидеры организации Виктор Лягин, Павел Защук, Фёдор Воробьёв, Филипп Комков, Василий Соколов). 29 подпольщиков были отправлены в концлагеря в Германию.

5 ноября 1944 года Виктору Александровичу Лягину посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. А вот его связной Григорий Гавриленко в ходе начавшегося расследования был объявлен предателем. Именно так он изображен в романе Василия Ардаматского «Грант вызывает Москву». И только спустя 15 лет выяснилось, что Гавриленко стойко перенес все пытки. Посмертно он был награжден орденом Отечественной войны II степени.

В 1947 году в Николаеве состоялся суд над Гансом Ролингом. Тот рассказал о подлинной роли врача Марии Любченко. Их обоих приговорили к высшей мере наказания.

Из всей резидентуры Лягина в живых остались двое: Николай Улезко, заболевший тифом и сброшенный немцами в ров, но выживший, и Пётр Луценко, посланный Лягиным через линию фронта после того, как радист группы подорвал себя и рацию связкой гранат. Оба они присутствовали в городе Сельцо на открытии памятника Лягину 8 мая 1968 года.

Магда с матерью после ареста Корнева долго добивалась освобождения мужа, ходила в гестапо — и в конце концов заболела туберкулезом. Её отправили на лечение в Германию, где она в 1945 году пришла вместе с матерью в советскую комендатуру и сказала, что она жена разведчика Корнева. Их привезли в Москву и поместили в следственную тюрьму по делу «Николаевского центра». В 1952 году Магда скончалась в больнице. И лишь в 1966 году она, как и её мать, была награждена медалями «За боевые заслуги», «Партизану Великой Отечественной войны» и «За освобождение Николаева».

Эмилия Иосифовна надолго пережила свою дочь. Она жила в Караганде, где её в 1966 году навещала дочь Лягина Татьяна Викторовна Есипова.

Сегодня город Николаев — гордость русского судостроения — вновь находится в руках нацистов. Но музыка Вагнера, которую когда-то для немцев исполняла Магда, звучит всё громче. Для кого-то как победный марш, а для кого-то — как холодный ветерок из Вальгаллы.

Белокурая бестия

А перед нами всё цветёт —

За нами всё горит.

Не надо думать! — с нами тот,

Кто всё за нас решит.

Весёлые — не хмурые —

Вернёмся по домам,

Невесты белокурые

Наградой будут нам!

Всё впереди, а ныне

За метром метр

Идут по Украине

Солдаты группы «Центр».

— На «первый-второй» рассчитайсь!

— Первый-второй…

Первый, шаг вперёд — и в рай!

— Первый-второй…

А каждый второй — тоже герой —

В рай попадёт вслед за тобой.

— Первый-второй.

Первый-второй.

Первый-второй…

Владимир Высоцкий

Среди всех советских разведчиков, действовавших на территории оккупированной Украины, первое место несомненно принадлежит Николаю Кузнецову. Простой деревенский парень из уральского села Зырянка, он смог не просто воплотиться в образе элитного немецкого офицера, получая доступ к весьма чувствительным секретам Третьего рейха, но и направить арийскую волю к власти против самих сверхчеловеков, став грозным неуловимым мстителем в самом логове врага.

Село Зырянка находится в Свердловской области недалеко от Талицы, расположенной на правом берегу живописнейшей реки Пышма. Начиная с XVII века здесь на плодородных землях по границе Урала и Сибири селились казаки, старообрядцы-поморы, и даже переселенцы из Германии. Недалеко от Зырянки находился Моранин хутор, населённый немцами. Согласно одной из легенд, именно в семье немца-колониста и родился Николай Кузнецов — отсюда знание немецкого языка, а также полученный впоследствии оперативный псевдоним Колонист. Беру на себя смелость утверждать, что это не так. Дело в том, что все расположенные здесь в радиусе 2–3 км сёла — Зырянка, Балаир, совхоз Пионер — мне хорошо знакомы, ибо здесь родилась моя бабушка Мария Фёдоровна. Я сам в детстве до школы постоянно бывал здесь летом, ловил с дедом Колей — родным братом бабушки, участником Первой мировой воцны — рыбу в том же пруду, что и маленький Ника Кузнецов.

Мать Ники — Анна Петровна Баженова происходила из семьи старообрядцев. Его отец, Иван Павлович Кузнецов, семь лет прослужил в гренадёрском полку в Москве. Конструкция их дома также говорит в пользу старообрядческого происхождения. Хотя сохранились только эскизы строения, но на них видно, что окон на той стене, что выходит на улицу, нет. А это — отличительный признак именно избы «раскольников». Поэтому вероятнее всего, что и отец Ники тоже из старообрядцев, причем поморов.

Вот что писал о поморах академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв: «Они поразили меня своей интеллигентностью, особой народной культурой, культурой народного языка, особой рукописной грамотностью (старообрядцы), этикетом приема гостей, этикетом еды, культурой работы, деликатностью и пр., и пр. Не нахожу слов, чтобы описать мой восторг перед ними. Хуже получилось с крестьянами бывших орловской и тульской губерний: там забитость и неграмотность от крепостного права, нужды. А поморы обладали чувством собственного достоинства».

В материалах 1863 года отмечается крепкое телосложение поморов, статность и приятная наружность, РУСЫЕ волосы, твёрдая поступь. Они развязны в движениях, ловки, сметливы, неустрашимы, опрятны и щеголеваты. В сборнике для чтения в семье и школе «Россия» поморы предстают настоящими русскими людьми, рослыми, плечистыми, железного здоровья, неустрашимыми, привыкшими СМЕЛО СМОТРЕТЬ В ЛИЦО СМЕРТИ.

В 1922–1924 годах Ника учился в пятилетней школе в селе Балаир, что в двух километрах от Зырянки. В любую погоду — в осеннюю распутицу, в дождь и слякоть, метель и стужу шагал он за знаниями, всегда собранный, подтянутый, добродушный, любознательный. Осенью 1924 года отец повёз Нику в Талицу, где в те годы была единственная в районе школа-семилетка. Там и обнаружились его феноменальные лингвистические способности. Ника очень быстро усваивал немецкий язык и этим резко выделялся среди других учеников. Немецкий язык преподавала Нина Алексеевна Автократова, получившая в своё время образование в Швейцарии. Узнав, что преподаватель по труду — бывший военнопленный немец, Николай не упускал случая поговорить с ним, попрактиковаться в языке, почувствовать мелодику нижнепрусского диалекта. Но этого ему казалось мало. Он не раз находил предлог побывать в аптеке, чтобы поговорить с провизором из австрийцев по фамилии Краузе — уже на баварском диалекте.

В 1926 году Николай Кузнецов поступил на агрономическое отделение Тюменского сельскохозяйственного техникума, расположенного в красивом здании, в котором до 1919 года находилось Александровское реальное училище. В нём мой прадед, Прокопий Степанович Опрокиднев, учился вместе с будущим наркомом внешней торговли СССР Леонидом Борисовичем Красиным. Оба они окончили училище с золотыми медалями и их имена находились на доске почёта. В годы Великой Отечественной войны на втором этаже этого здания в аудитории 15 находилось тело Владимира Ильича Ленина, эвакуированное из Москвы.

Через год в связи со смертью отца Николай перевёлся поближе к дому, в Талицкий лесной техникум. Незадолго до его окончания он был отчислен по подозрению в кулацком происхождении. Поработав лесоустроителем в Кудымкаре (Коми-Пермяцкий национальный округ) и поучаствовав в коллективизации, Николай, к тому времени уже свободно говоривший на коми-пермяцком языке, попадает в поле зрения чекистов. В 1932 году он переезжает в Свердловск (ныне Екатеринбург), поступает на заочное отделение Уральского индустриального института (представив справку об окончании техникума) и одновременно работает на Уралмашзаводе, участвуя в оперативной разработке иностранных специалистов, получив оперетивный псевдоним Колонист.

В институте Николай Кузнецов продолжает совершенствоваться в немецком языке: теперь его преподавательницей была Ольга Михайловна Весёлкина, бывшая фрейлина императрицы Александры Фёдоровны, родственница М.Ю. Лермонтова и П.А. Столыпина. Бывшая библиотекарь института рассказывала, что Кузнецов постоянно брал техническую литературу по машиностроению, преимущественно на иностранных языках. А потом она случайно попала на защиту его диплома — которая проходила на немецком языке! Но из аудитории её быстро удалили — как впоследствии изъяли и все документы, свидетельствующие об учёбе Кузнецова в институте.

Методист по краеведческой работе Талицкой районной библиотеки Татьяна Климова приводит свидетельства, что в Свердловске «Николай Иванович занимал отдельную комнату в так называемом доме чекистов по адресу: проспект Ленина, дом 52. Там и сейчас живут только люди из органов». Здесь и произошла встреча, определившая его дальнейшую судьбу — в январе 1939 года он знакомится с Михаилом Ивановичем Журавлёвым, назначенным на должность наркома внутренних дел Коми АССР, и начинает работать его помощником.

Спустя несколько месяцев Журавлёв порекомендовал Колониста в Москву Леониду Фёдоровичу Райхману, начальнику 5‑го отделения 2‑го (секретно-политического) отдела ГУГБ НКВД СССР. Уже вскоре Райхман станет заместителем начальника 2‑го управления (контрразведка) НКГБ СССР. Вот как впоследствии он сам вспоминал о своей первой встрече с Николаем Кузнецовым: «Прошло несколько дней, и в моей квартире раздалась телефонная трель: звонил “Колонист”. В это время у меня в гостях был старый товарищ, только что вернувшийся из Германии, где работал с нелегальных позиций. Я выразительно посмотрел на него, а в трубку сказал: “Сейчас с вами будут говорить по-немецки…” Мой друг побеседовал несколько минут и, прикрыв микрофон ладонью, сказал удивленно: “Говорит как исконный берлинец!”. Позднее я узнал, что Кузнецов свободно владел пятью или шестью диалектами немецкого языка, кроме того, умел говорить, в случае надобности, по-русски с немецким акцентом. Я назначил Кузнецову свидание назавтра, и он пришел ко мне домой. Когда он только ступил на порог, я прямо-таки ахнул: настоящий ариец! Росту выше среднего, стройный, худощавый, но крепкий, блондин, нос прямой, глаза серо-голубые. Настоящий немец, но без этаких примет аристократического вырождения. И прекрасная выправка, словно у кадрового военного, и это — уральский лесовик!»

Кузнецов был зачислен в органы контрразведки, получив уникальный статус: особо засекреченный спецагент с окладом содержания по ставке кадрового оперуполномоченного центрального аппарата. Согласно разработанной для него легенде, он становится инженером-испытателем Московского авиационного завода № 22 имени Горбунова, получив паспорт на имя этнического немца Рудольфа Шмидта.

«Мой товарищ Виктор Николаевич Ильин, крупный работник контрразведки, — вспоминает генерал-лейтенант Райхман, — был тоже им весьма доволен. Благодаря Ильину Кузнецов быстро “оброс” связями в театральной, в частности балетной Москве. Это было важно, поскольку многие дипломаты, в том числе установленные немецкие разведчики, весьма тяготели к актрисам, особенно к балеринам. Одно время даже всерьез обсуждался вопрос о назначении Кузнецова одним из администраторов… Большого театра».

Рудольф Шмидт активно знакомится с иностранными дипломатами, посещает светские мероприятия, выходит на друзей и любовниц дипломатов. При его участии в квартире военно-морского атташе посольства Германии в Москве фрегаттен-капитана Норберта фон Баумбаха (Norbert von Baumbach) был вскрыт сейф и пересняты секретные документы. Шмидт принимает непосредственное участие в перехватах дипломатической почты, входит в окружение военного атташе посольства Германии в Москве генерала кавалерии Эрнста Кёстринга (Ernst-August Köstring), наладив прослушивание его квартиры.

С началом войны Колониста передают в Особую группу при наркоме внутренних дел Лаврентии Павловиче Берия для использования по линии «Т» — террор и диверсии в тылу противника (руководитель старший майор ГБ Павел Анатольевич Судоплатов). Главная проблема состояла в том, что Колонист никогда не служил в армии. Его наставником стал сержант ГБ (что соответствовало армейскому званию лейтенанта) Фёдор Иванович Бакин, сотрудник 2‑го (украинского) отделения 2‑го отдела 4‑го управления НКВД СССР. Подготовка агента под новым псевдонимом Пух началась с полугодичного курса унтер-офицера вермахта. Благодаря своей феноменальной памяти, Пух детально изучил структуру и уставы немецкой армии, запомнил огромное количество армейских терминов и тактико-технических обозначений, звания вермахта, полиции и СС, награды и их ношение — на фронте и в тылу, научился правильно приветствовать — в пилотке, в фуражке и без головного убора, стоя и на ходу. Пух работал по 14–16 часов в сутки, проглатывая гору книг по немецкой философии, истории, искусству, труды немецких военных мыслителей. «Он буквально истерзал меня массой требований: достать планы городов, фотооткрытки, справочники, газеты, афиши, образцы проездных документов, списки членов местного самоуправления и прочее из прошлых времен, что помогло бы ему действительно выглядеть выходцем из Восточной Пруссии, — вспоминал полковник Бакин. — У него были блестящие лингвистические способности. Немецкий язык он знал безукоризненно, разбирался в диалектах, знал грамоту в исполнении готическим шрифтом. <…> Запомнился мне Николай Иванович как образец дисциплинированности, как простой русский парень и большой патриот».

Для Пуха был выбран подлинный комплект документов обер-лейтенанта, уроженца Восточной Пруссии Пауля Зиберта. На основе этих документов лейтенант ГБ Сергей Львович Окунь, зам. начальника 2‑го отделения, составил следующую легенду.

Пауль Вильгельм Зиберт родился 20 июня 1911 года в родовом поместье Шлобиттен (польск. Słobity) графа Рихарда цу Дона-Шлобиттена, потомка старинного графского рода Дона (Dohna). Граф Александр цу Дона-Шлобиттен (1661–1728) был прусским фельдмаршалом, а графиня Фридерика Шарлотта Антония Амалия цу Дона-Шлобиттен (1738–1786) была прабабушкой по мужской линии короля Дании Кристиана IX и предком многих европейских монархов. Отец Пауля служил в поместье помощником управляющего, а мать была прислугой. С началом Первой мировой войны отец был призван в армию и погиб в 1915 году. После его гибели граф Дона взял на себя заботу о семье, оплатил обучение Пауля в училище и назначил его на ту же должность помощника управляющего. В 1936 году Пауль был призван в армию, окончил двухмесячные курсы ефрейторов в Кёнигсберге и за отличную учебу был аттестован унтер-офицером. Согласно ходатайству графа Дона, имевшего генеральский чин, молодого унтера переводят в резерв, и граф назначает его своим торговым агентом. В августе 1939 года Пауль Зиберт был зачислен в 230‑й полк 76‑й пехотной дивизии, сформированной из числа прусских резервистов. В ходе французской кампании фельдфебель Пауль Зиберт отличился 14 мая 1940 года при форсировании Мааса и штурме Вердена, за что был награжден Железным крестом 2‑го класса и произведен в лейтенанты. 23 июня он был контужен и ранен разрывом гранаты. После госпиталя он был награжден нагрудным знаком «За ранение» (чёрным), уволен из армии по состоянию здоровья и вернулся в поместье Шлобиттен. С началом восточной кампании Пауля Зиберта вновь призывают, производят в обер-лейтенанты и направляют в отдел комплектования. Начальник этого отдела мог задержать выздоравливающего офицера в своём распоряжении на срок до девяти месяцев. В случае обер-лейтенанта Зиберта было решено, что его назначат на должность уполномоченного хозяйственно-экономического отдела по использованию и доставке материальных ресурсов на оккупированной местности СССР в интересах германской армии. Район, обозначенный в его командировочном удостоверении, проходил по маршруту Чернигов — Киев — Овруч — Дубно — Ровно. Таким образом, он мог находиться в Ровно — столице рейхскомиссариата Украина — не на постоянной основе, а временно бывать там по служебным делам. Необходимые документы, в том числе свидетельство о награждении Железным крестом 1‑го класса, были изготовлены сотрудником НКВД СССР Павлом Георгиевичем Громушкиным. Фотография Кузнецова в форме обер-лейтенанта была отпечатана на трофейной немецкой фотобумаге, приклеена немецким фотоклеем, все записи в документах делались только немецкими чернилами, для оттисков печатей употребляли немецкую мастику. Для окончательного усвоения воинских отношений среди офицеров вермахта, изучения употребляемого ими фронтового жаргона и многих тонкостей, связанных с пребыванием в окопах, Пух был помещен в красногорский лагерь НКВД № 27 под Москвой для немецких военнопленных. В этом лагере пленные немецкие офицеры носили форму со знаками различия, им разрешалось иметь при себе награды и личные вещи.

24 августа 1942 года поздно вечером с подмосковного аэродрома Подлипки поднялся двухмоторный Ли‑2 и взял курс на Западную Украину. 19 октября по главной улице Ровно размеренным шагом неторопливо шагал пехотный обер-лейтенант с Железным крестом 1‑го класса и знаком «За ранение» на груди, ленточкой Железного креста 2‑го класса, продернутой во вторую петлю френча, в лихо сдвинутой набекрень пилотке. На безымянном пальце левой руки поблескивал золотой перстень с монограммой на печатке. Приветствовал старших по званию четко, но с достоинством, чуть небрежно козыряя в ответ солдатам. Самоуверенный, спокойный хозяин оккупированного украинского города, само живое олицетворение победоносного вермахта.

7 февраля 1943 года Пух, устроив вместе с группой партизан из отряда Медведева «Победители» засаду на шоссе Ровно — Киев, захватил немецкий бронированный «опель». Находившийся в нем зондерфюрер граф Гаан был убит, а двое других офицеров взяты в плен. В портфеле одного из них была обнаружена карта, по которой удалось установить, что в 8 км от Винницы построен бункер Гитлера. 13 марта фюрер подписал здесь Оперативный приказ № 5, предписывающий «по окончании весенней распутицы перейти в наступление против русских… ударом из района Харькова в северном направлении». Это было прологом к последующей операции «Цитадель» на Курской дуге. Пух узнал об этой операции от самого Эриха Коха — ближайшего соратника Гитлера, гауляйтера Восточной Пруссии и рейхскомиссара Украины. Имея задание ликвидировать Коха, Пух завязал дружеские отношения с его дрессировщиком собак, а тот представил обер-лейтенанта Зиберта гауптману Бабаху, личному адъютанту Коха. Повод был основательный — невесте Зиберта фольксдойче фрейлейн Довгер грозит отправка на работу в Германию. Аудиенция у «эрцгерцога Эриха» была назначена на 31 мая. После войны Валентина Довгер вспоминала, что, готовясь к визиту, Кузнецов был абсолютно спокоен. Утром собирался, как всегда, методично и тщательно. Положил пистолет в карман кителя. Однако в ходе аудиенции каждое его движение контролировалось охраной и собаками и стрелять было бесполезно. И здесь произошло невероятное. Узнав, что Зиберт родом из Восточной Пруссии, Кох припомнил, что еще задолго до войны приезжал в поместье Шлобиттен на охоту и видел там светловолосого юношу — служащего графа Дона. Это так расположило его к сидящему напротив фронтовику, что Кох проговорился о предстоящем летнем наступлении под Курском. Информация тут же ушла в Центр.

24 июля, накануне своего дня рождения, Пух передал командиру отряда «Победители» полковнику Дмитрию Николаевичу Медведеву запечатанное письмо с надписью: «Вскрыть после моей смерти. Кузнецов». В нём он пишет: «Одиннадцать месяцев я изучал врага, пользуясь мундиром германского офицера, пробирался в самое логово сатрапа — германского тирана на Украине Эриха Коха. Теперь я перехожу к действиям. Пусть знают фашисты, на что способен русский патриот и большевик. Пусть они знают, что невозможно покорить наш народ, как невозможно погасить солнце. <…> Если будет нужно, я пойду на смерть с именем моего Сталина, отца, друга, учителя. Ваш Кузнецов».

Первым среди намеченных целей был Пауль Даргель, заместитель Коха (сам Кох находился в Кёнигсберге). 20 сентября Пух по ошибке вместо Даргеля застрелил заместителя Коха по финансам доктора Ганса Геля и его секретаря Винтера. 30 сентября он попытался убить Даргеля противотанковой гранатой. Даргель потерял обе ноги и был вывезен в Берлин. После этого было принято решение организовать похищение командира «восточных батальонов» (Osttruppe zur besonderen Verwendung 740) генерал-майора Макса Ильгена. Помощь Пуху в этом оказала Лидия Ивановна Лисовская, в прошлом балерина и жена польского офицера, исключительной красоты блондинка, завербованная НКВД еще в 1939 году (псевдонимы Веселовская и Лик). Её двоюродная сестра Мария Микота (псевдоним Майя), также обладавшая весьма привлекательной внешностью, была агентом СД (псевдоним «17»). По заданию шефа СД и с ведома Медведева сёстры организовали бордель для немецких офицеров в квартире Лисовской на улице Легионов, где вместе принимали офицеров и чиновников, чтобы информировать своего шефа о настроениях и разговорах в офицерской среде. Всё услышанное они передавали партизанам. Пух, который по данным Медведева установил с Лисовской близкие отношения, оставался для неё немецким офицером Паулем Зибертом. Когда он открылся перед ней, передав ей «привет от Попова», она только неподвижно сидела, обхватив голову руками. Потом встала, грустно вздохнула и, не проронив ни слова, молча вышла. Именно тогда врач, начальник медсанчасти отряда «Победители» Альберт Вениаминович Цессарский, услышал от Пуха (в отряде как Грачёв Николай Васильевич) загадочную фразу: «Разведка — нечеловеческое дело, она калечит душу»…

По приказу Пуха Лисовская приняла предложение генерал-майора Ильгена стать его экономкой. 15 ноября Пух и трое его спутников (Николай Струтинский, Мечислав Стефаньский и Ян Каминский) похитили Ильгена из его дома вместе с шофером Эриха Коха — Паулем Гранау и расстреляли их на одном из хуторов под Ровно. На следующий день, 16 ноября, Пух провел свою последнюю ликвидацию в Ровно, застрелив главного судью и палача Украины, оберфюрера СА Альфреда Функа.

Незадолго до этих событий, в начале осени 1943 года, Майя познакомила Пуха со своим новым куратором, штурмбаннфюрером СС Ульрихом фон Ортелем, подчиненным Отто Скорцени. В одном из разговоров эсэсовец сообщил ей, что ему оказана большая честь участвовать в «грандиозном деле, которое всколыхнет весь мир», и обещал привезти «Майе» персидский ковер… Вечером 24 ноября она сообщила Пуху, что Ортель покончил с собой в своём кабинете. По-видимому, это был трюк, о чём Пуху поведал гестаповец Макс Ясковец. Благодаря этой информации в Москве узнали о готовящемся покушении на глав стран антигитлеровской коалиции — Сталина, Черчилля и Рузвельта во время Тегеранской конференции.

В январе 1944 года Пух получил приказ Медведева отправиться во Львов вслед за отступающими немецкими войсками. Вместе с Пухом туда выехали Иван Белов и Ян Каминский. Там же оказалась и Лидия Лисовская. 9 февраля Пух застрелил вице-губернатора Галиции, шефа правительства доктора Отто Бауэра и начальника канцелярии президиума правительства, советника юстиции доктора Генриха Шнайдера. Свою последнюю акцию Пух совершил 12 февраля в 18 км от Львова. При проверке документов у села Куровичи им был убит майор полевой жандармерии Кантер.

9 марта 1944 года, пробираясь к линии фронта, в селе Боратин в 10 км от города Броды Пух с товарищами зашли в дом Степана Васильевича Голубовича, где столкнулись с боевиками группы УПА «Черногоры». В ходе завязавшейся перестрелки Каминский и Белов были убиты, а Кузнецов подорвал себя гранатой. 26 октября того же года Лидия Лисовская и Мария Микота погибли при невыясненных обстоятельствах. Они были застрелены неизвестными лицами в советской военной форме, когда ехали на грузовой военной автомашине на вручение им орденов Отечественной войны в Киев, причем у Лисовской было удостоверение Управления НКГБ УССР по Ровенской области.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года за исключительное мужество и храбрость при выполнении заданий командования Николай Иванович Кузнецов был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Представление было подписано начальником 4‑го управления НКГБ СССР Павлом Анатольевичем Судоплатовым.

Шли годы. В небольшой, но уютной квартире Фёдора Ивановича Бакина, которому довелось сделать из сибирского Колониста обер-лейтенанта Пауля Зиберта (Пуха), в московском районе Измайлово собирались бывшие соратники, многие из которых после войны стали разведчиками-нелегалами. Здесь бывали Михаил Иванович Филоненко и его жена, прототип радистки Кэт из «Семнадцати мгновений весны» Анна Фёдоровна Филоненко-Камаева, долгие годы проработавшие в Бразилии и создавшие агентурную сеть в ряде стран Южной Америки. В Аргентине работали Владимир Васильевич Гринченко и его жена Симона Кримкер — разведчица из отряда «Победители». В той же Аргентине работала Африка де Лас Эрас, которая была радисткой в отряде «Победители» и лично передавала в Центр донесения Пуха. Бывали у Бакиных и разведчик отряда «Победители» Владимир Иванович Ступин, и Валентина Константиновна Довгер — связная Пуха, а также вдова командира отряда «Победители» полковника Медведева — Татьяна Ильинична Медведева. Сам Фёдор Иванович Бакин, также сотрудник нелегальной разведки, был одним из инициаторов ходатайства об освобождении из Владимирского централа своих легендарных руководителей — генералов Судоплатова и Эйтингона, незаконно осуждённых по сфабрикованному «делу Берия».

Полковник Сергей Львович Окунь, автор легенды Пуха, отправленный в годы хрущёвщины, как и многие другие, в отставку, до конца своей жизни работал в ресторане «Прага» — сначала начальником кондитерского цеха, а потом заместителем директора. Когда в 1995 году его не стало, в газете «Московская правда» появился большой некролог, в котором не было ни слова о его работе в органах государственной безопасности.

Киевский призрак

Любил я по лесам скитаться,

День целый за зверьми гоняться,

Широкий Днепр переплывать,

Любил опасностью играть,

Над жизнью дерзостно смеяться —

Мне было нечего терять,

Мне было не с кем расставаться.

Иван Козлов

После вероломного нападения на Советский Союз немецко-фашистские войска развивали бешеное наступление в направлении главных советских центров: Киева, Ленинграда и Москвы. Именно в такой последовательности и планировалось их взятие, для чего ударные группировки вермахта перебрасывались с одного направления на другое. Кольцо вокруг Ленинграда и Киевский котёл замкнулись почти одновременно: соответственно 8 и 15 сентября 1941 года. После оккупации этих городов все силы предполагалось бросить на Москву. Но произошло непредвиденное…

Немцы вошли в Киев 19 сентября и стали занимать опустевшие здания на Крещатике. В основном там были учреждения и магазины. На следующий день был объявлен первый приказ немецкого военного коменданта: всем гражданам немедленно сдать оружие, приёмники и противогазы. 24 сентября одним из последних в магазин «Детский мир», где был устроен склад, вошел плечистый коренастый мужчина лет сорока в простой рабочей одежде. Он аккуратно поставил свой приёмник подальше от входа и ушел. А когда наступил комендантский час, раздался взрыв. И тотчас же второй, ещё более мощный удар потряс воздух. Это сдетонировала взрывчатка в соседнем здании — под его обломками погибли сотни немецких офицеров, работников комендатуры и гестапо. Комендант Киева вылетел в окно, его спас протез, который был у него вместо одной руки, смягчивший падение. «Первый подарок Максима и его товарищей фашистским захватчикам был преподнесён», — написал в своей повести «Два года над пропастью» генерал-майор Виктор Александрович Дроздов, один из ближайших сотрудников Павла Анатольевича Судоплатова, возглавлявший в 4‑м управлении НКВД СССР 2‑й отдел (диверсионная работа на оккупированных территориях СССР). Максимом был лейтенант госбезопасности Иван Данилович Кудря, руководитель нелегальной резидентуры НКВД в Киеве, которая и провела акцию возмездия, о чем в Москву ушла соответствующая радиограмма.

Анатолий Кузнецов, свидетель описываемых событий, автор романа «Бабий Яр», указывает, что третий взрыв поднял на воздух дом напротив — с кафе-кондитерской, забитой горами противогазов, и расположенными там немецкими учреждениями. Вслед за этим взорвался кинотеатр «Старт» — как раз в тот момент, когда в нём культурно отдыхали немецкие солдаты… Взрывы раздавались с пугающей периодичностью в самых разных частях Крещатика, в горы битого кирпича превратились и все прилегающие улицы: Николаевская (ныне Городецкого), Меринговская (Заньковецкой), Ольгинская, часть Институтской, Лютеранской, Прорезной, Пушкинской, Фундуклеевской (Богдана Хмельницкого), бульвара Шевченко, Большой Васильковской, Думская площадь (Майдан Незалежности) — всего 940 крупных жилых и административных зданий. Взлетел на воздух цирк, и его искореженный купол взрывной волной перекинуло через улицу.

Стояла сухая погода, поэтому начался пожар. На верхних этажах и чердаках зданий было заготовлено много ящиков, в которых находились бутылки с горючей смесью. Время от времени эти ящики ухали с тяжёлым характерным звуком, обливая здания потоками огня. Сгорело пять лучших кинотеатров, Театр юного зрителя, Театр КОВО, Радиокомитет, Консерватория и музыкальная школа, Центральный почтамт, Дом горсовета, два самых больших универмага, пять лучших ресторанов и кафе, цирк, городской ломбард, пять самых крупных гостиниц, занятых немецкими штабами (в том числе «Континенталь», «Савой» и «Гранд-отель»), Дом архитектора, Дом учёных, два пассажа, типография, 8‑я обувная фабрика, более 100 лучших магазинов… Немцы метались, как в мышеловке. Они оцепили весь центр города и откуда-то самолётом срочно доставили шланги, протянули их от самого Днепра через Пионерский парк и стали качать воду мощными насосами. Но вода до Крещатика не дошла: среди зарослей парка шланги кто-то перерезал…

Последствия были ужасающими: исторического центра Киева больше не существовало. По ночам город был залит красным светом, и это зарево виднелось за сотни километров. Гитлер был настолько напуган, что 7 октября издал приказ № S.123: «…ни один немецкий солдат не должен вступать в эти города (Москву и Ленинград)», поскольку они могут быть тоже заминированы. В результате фюрер не смог развернуть основные силы группы армий «Север» для наступления на Москву, а это около 30 % всех войск, выделенных для проведения операции «Барбаросса». Вот именно этих войск и не хватило немцам «в белоснежных полях под Москвой».

Иван Данилович Кудря родился 7 июля 1912 года в селе Процев буквально в двух десятках километров от Киева. Он рано потерял отца. Несколько лет семья жила в Киеве, затем переехала на Херсонщину, где Ваня батрачил на местных кулаков. Затем он учился на педагогических курсах в Херсоне, заведовал начальной школой. После призыва в армию в 1934 году Иван Кудря проходил службу в пограничных войсках и был направлен во внешнюю разведку. Его жена, также сотрудница НКВД, Капитолина Ивановна Кошкина за год до войны родила ему сына Аркашу, а в год начала войны — Сашу. Из характеристики Ивана Кудри: «Прирожденный разведчик, хладнокровный, не терявший головы даже в самой сложной ситуации, отважный, терпеливый, великолепно знавший украинский язык. Отлично умел уживаться с людьми, быстро завоевывал симпатии». Как вспоминал Павел Анатольевич Судоплатов, перед Кудрей ставилась задача «проникнуть в украинское националистическое подполье, на которое немецкое командование делало серьезную ставку. Последние годы после окончания пограничной школы Кудря боролся с украинскими националистами и хорошо знал особенности и специфику этого движения. Имея опыт работы в составе нашей оперативной группы во Львове, он занимался разработкой связей украинских националистов с немецкими разведывательными органами. Это был молодой, способный, энергичный работник».

Незадолго до оккупации Киева, в одной из квартир дома № 16 по Институтской улице поселился Иван Данилович Кондратюк. Из справки КГБ при СМ УССР: «…Когда сотрудник НКВД УССР после обстоятельной предварительной беседы спросил хозяйку указанной квартиры Груздову Марию Ильиничну, смогла ли бы она в случае оккупации немцами города остаться в интересах советской власти в Киеве, она в первый момент растерялась и с трудом верила тому, что ей, жене репрессированного советскими органами писателя, предлагают остаться в тылу немецких захватчиков для выполнения важного задания, ей доверяют жизнь чекиста». Впоследствии в своём отчете она писала: «На меня возлагалась задача — быть женой т. Кудри и любым путем проникнуть в общество, использовав своих знакомых, и втянуть в эту среду т. Кудрю для того, чтобы замаскировать его, а также вести изучение людей, которые остались в Киеве при вступлении немцев». Соседям о своём жильце она рассказала, что они познакомились на курорте в Сочи и теперь после двухлетней переписки решили соединить свою судьбу. Отец его, священник, в своё время был также репрессирован. Среди знакомых Марии был некто Лютинский, который при немцах стал начальником жилуправления Центрального района. Он помог ей получить место домоуправительницы по адресу Кузнечная, 4/6, где обосновался вербовочный пункт абвера. Майор Майер, он же Мильчевский, создал сеть вербовщиков-наводчиков. Те подбирали среди жителей кандидатов и под видом устройства на работу направляли их на конспиративную квартиру, где и производилась вербовка. Подписавшие контракт — обычно из числа националистов или дезертиров — получали по сто марок, колбасу, муку, крупу и сахар, после чего направлялись в полтавскую разведшколу при абверкоманде 102. На правах мужа Иван часто заходил на Кузнечную и собранные сведения записывал в обычную школьную тетрадку в линейку. Сейчас эта тетрадка в голубой обложке, найденная в одном из помещений полиции безопасности и СД Киева, хранится в личном деле Ивана Кудри. Твердым и аккуратным почерком на её третьей странице написано: «Завербованы и переброшены в СССР немцами» — и далее 87 фамилий и адресов. Тетрадь оказалась у немцев перед самым их бегством и им, видимо, уже было не до неё. Практически никому из фигурантов «списка Кудри» не удалось избежать справедливого возмездия.

3 ноября 1941 года Максим неожиданно столкнулся на улице со знакомым командиром из 4‑й дивизии войск НКВД по охране железнодорожных сооружений Елизаровым, которому не удалось уйти из города. Переодеться в гражданское и укрыться ему помогла Евгения Бремер, неувядающая белокурая красавица за сорок, этническая немка, вдова майора госбезопасности Григория Марковича Осинина-Винницкого, заместителя начальника Управления НКВД по Дальневосточному краю Генриха Самойловича Люшкова. 13 июня 1938 года Люшков бежал к японцам, а Осинин-Винницкий был арестован и расстрелян, в том числе и как агент немецкой разведки. Вот именно это обстоятельство и вызвало особое отношение немцев к его вдове — они считали её своей, «фольксдойче». На самом деле Евгения Адольфовна Бремер была секретным сотрудником НКВД УССР и её оставили в Киеве для подпольной работы. Она проживала в доме № 32 по ул. Чкалова (теперь Олеся Гончара), а её соседкой и лучшей подругой была Раиса Окипная — прима Киевского оперного театра (Große Oper Kiew).

Вскоре Елизаров познакомил Максима с Женей (Бремер) и Зоей (Окипной). Женя устраивала вечеринки и сумела завести знакомства среди офицеров немецкой военной железнодорожной службы, собирала сведения о военных перевозках, графике поездов и военных грузах, а у Зои было море поклонников среди высших чинов немецкой оккупационной администрации. В Москве отмечали, что «группа проникала в высшие немецкие круги через Зою, владеющую прекрасным голосом, и ее подругу — немку Женю». Максиму также удалось привлечь к сотрудничеству своего бывшего подследственного, петлюровца Тараса Семеновича по кличке Усатый, которого он лично допрашивал в 1940 году во Львове и затем отпустил. Теперь Усатый служил переводчиком в одном из подразделений немецкой полевой жандармерии и через него проходили все заявления предателей разных мастей об оставшихся в городе коммунистах и комсомольцах. Именно от Усатого Максим узнал о строительстве сверхсекретного военного объекта в районе Винницы. Зоя, которая до войны блистала на подмостках Винницкого музыкально-драматического театра, согласилась съездить туда «на гастроли» и обратилась за разрешением к немецким властям. Но ни она, ни Максим не могли знать, что в 8 км от Винницы строилась ставка Гитлера «Werwolf» («Оборотень») и все проявляющие интерес к Виннице тут же попадали в поле зрения полиции безопасности и СД. Однажды на улице какая-то женщина бросилась к Зое и стала уверять, что помнит её по винницкому театру. Женщину звали Наталья Францевна Грюнвальд, для друзей — просто Нанетта. Оказалось, что она заведует лабораторией в больнице на Трехсвятительской. Это заинтересовало Максима, и Зоя представила его Нанетте как своего жениха. Зоя и Максим стали бывать на квартире Нанетты, слушать радио, записывать сводки Совинформбюро. 5 июля 1942 года, за 2 дня до 30‑летия Ивана Кудри, его и Зою арестовали. На следующий день СД схватила и Женю. Они подвергались жестоким истязаниям на протяжении трёх месяцев. Один из сокамерников Максима, специально подсаженный агент СД, впоследствии рассказал: «Это был камень. Тело его было черным от побоев. Первые три дня он вообще не говорил. Потом назвал себя: Иван Кондратюк, студент. Это было единственное, что удалось вытянуть из него». Однажды сотрудница СД принесла родителям Зои пакет. Мать развернула его и увидела носок дочери, а в нем — ее спутанные и окровавленные волосы…

Раису Окипную и Евгению Бремер расстреляли 6 ноября 1942 года в урочище Бабий Яр. Место и время казни Ивана Кудри неизвестны. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1965 года капитану Ивану Даниловичу Кудре было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Раиса Окипная посмертно награждена орденом Отечественной войны I степени. Была ли награждена Евгения Бремер остается неизвестным.

После войны генерал-майор Виктор Александрович Дроздов был зам. министра госбезопасности УССР, в 1950–1953 годах начальником Бюро № 2 МГБ СССР (начальником Бюро № 1 был Павел Анатольевич Судоплатов). После ареста Судоплатова по сфабрикованному «делу Берия» Дроздов был снят и отправлен в отставку. В начале 1960‑х годов он разыскал Нанетту, которая была осуждена на 25 лет лагерей, но освобождена по Указу от 17 сентября 1955 года «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Она поведала ему, что её шеф и любовник гестаповец Шарм устроил ей очную ставку с Раисой Окипной. Увидев приму оперного театра чёрной от побоев, Нанетта всплакнула. На вопрос Шарма: «Неужели ей так жалко партизанку?» — она ответила: «По-человечески жалко, а как врага — нет». Дроздову удалось добиться у Генерального прокурора СССР Романа Андреевича Руденко возвращения Нанетты Грюнвальд в лагерь, где, как считалось, следы её затерялись на просторах Гулага…

Однако не так давно автор этих строк получил письмо от сына бывшего начальника медицинского отдела управления ЖХ-385 («Дубравлаг») Василия Фёдоровича Скрынника, который сообщил, что в Дубравлаге среди власовцев, бандеровцев и других пособников нацистов содержалась и Нанетта Грюнвальд. «Так как состояние здоровья Грюнвальд ухудшалось, — рассказал Василий Фёдорович, — медицинская комиссия, председателем которой я являлся по должности, выдала ей 1 группу инвалидности. Когда Грюнвальд полностью отбыла свой срок, встал вопрос о ее дальнейшей судьбе. Из родственников у нее оставался только сын, который официально отказался от матери. По действовавшим законам освобождающихся зэков-инвалидов, не имеющих родни, полагалось определять в дома престарелых по месту отбывания наказания или месту осуждения. Вначале я отправил документы в Министерство социального обеспечения Мордовской АССР, но Саранск ответил отказом: “Нет мест”. Также отказался от Грюнвальд и Киев… При нашем управлении ЖХ-385 был отдел КГБ, занимавшийся делами государственных преступников и иностранцев… После их обращения в КГБ СССР из Москвы пришла путевка для Грюнвальд Натальи Францевны в один из домов престарелых Львовской области. После этого о ней я больше не слышал».

Дети подземелья

Нас опять Одесса встретит как хозяев,

Звёзды Черноморья будут нам сиять.

Славную Каховку, город Николаев,

Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать.

Илья Френкель

Славный город Одесса, основанный Екатериной II в 1794 году, был настоящей жемчужиной в короне Российской империи. Особенно впечатляющих успехов Одесса, главный российский порт на Чёрном море, добилась в советский период в годы индустриализации. Перед войной здесь работало более 300 промышленных предприятий, 17 вузов и 42 научно-исследовательских института.

С давних времён дома в Одессе строились из известняка-ракушечника, добыча которого велась прямо под городом. В результате возникла разветвленная сеть подземных каменоломен, или катакомб. Общая их протяженность оценивается ныне в 2,5 тыс. км (для сравнения длина римских катакомб составляет 300 километров). Среди подземных галерей и коридоров есть широкие и узкие, высокие и низкие, сухие и затопленные. В них царят абсолютная темнота и тишина, почти 100 %‑ная влажность и постоянная температура воздуха на уровне 12–14 градусов. Здесь сложно ориентироваться, и даже специально обученная собака теряет след.

С началом Великой Отечественной войны под землей были оборудованы так называемые катакомбоубежища, где жители спасались от бомбежек. Во время обороны Одессы через катакомбы шло сообщение переднего края фронта с тылом. Одновременно, по личному указанию Берии, в районе села Нерубайское на глубине 25–30 метров тайно создавался подземный лагерь нелегальной резидентуры, которой предстояло золотыми буквами вписать своё имя в историю Одессы.

Владимир Александрович Молодцов родился 5 июня 1911 года в селе Сасово Тамбовской губернии в семье железнодорожника. В 1922 году семья переехала в Прозоровку (ныне Кратово) Московской губернии. Окончив десять классов, он отправился работать на одну из шахт Подмосковного угольного бассейна в город Донской и к 1933 году вырос до помощника директора шахты. В 1934 году его приглашают на работу в органы госбезопасности и направляют в Центральную школу НКВД СССР. Войну лейтенант госбезопасности Молодцов встретил в должности начальника 2‑го отделения 7‑го отдела 1‑го управления (внешняя разведка) НКГБ СССР.

В начале июля он поступает в распоряжение Особой группы при наркоме внутренних дел Лаврентии Павловиче Берия (руководитель Павел Анатольевич Судоплатов). Отправив жену с тремя детьми в эвакуацию, 19 июля 1941 года Молодцов прибыл в Одессу во главе группы специального назначения «Форт» в составе десяти человек. Теперь его звали Павел Владимирович Бадаев по фамилии его жены — Антонины Бадаевой. В Одессе к группе присоединились 13 сотрудников УНКВД по Одесской области под командованием лейтенанта госбезопасности В.А. Кузнецова. Перед группой стояла задача создать нелегальную резидентуру и партизанскую базу в одесских катакомбах. При этом Центр не настаивал на том, чтобы Молодцов обязательно остался в оккупированном городе. Окончательное решение на этот счёт он принял сам и получил согласие Москвы.

30 сентября, одновременно с началом наступления немцев на Москву, в Одессу пришла директива о начале эвакуации оборонявших город частей. Вечером 5 октября чекисты провели партийно-комсомольское собрание и на следующей день спустились в катакомбы, располагавшиеся в окрестностях сел Нерубайское, Куяльник и Усатово. В центральной штольне, из которой можно было незаметно пройти в лагерь, были выставлены блок-посты, на которых постоянно дежурили часовые. Посты эти располагались через каждый километр и соединялись телефонной линией. Перед каждым блок-постом были установлены мины. В самом лагере, расположенном на расстоянии 6 км от центрального входа, были оборудованы жилые помещения, столовая, госпиталь и даже тир.

При резидентуре Бадаева было создано три партизанских отряда. Первый отряд под командованием одесского горного инженера Афанасия Клименко в составе 33 бойцов-добровольцев из числа местных жителей должен был постоянно находиться в катакомбах и периодически совершать боевые вылазки на поверхность. Заместителем Клименко был Яков Васин, до войны сотрудник одесского уголовного розыска. Второй отряд (так называемый городской) возглавлял партийный активист, бывший председатель Нерубайского сельсовета Антон Брониславович Федорович (оперативный псевдоним Пётр Бойко). В начале 20‑х годов он служил помощником уполномоченного в особом отделе одесской ЧК. Отряд состоял из пяти-шести разведгрупп численностью от шести до десяти человек каждая и имел в городе свои конспиративные квартиры, склады с оружием и взрывчаткой. Третий отряд, состоящий из 19 чекистов, являлся центром разведывательной сети. Он размещался на отдельной базе, взяв полугодовой запас продуктов и снаряжения. Никто не предполагал, что оккупация затянется надолго.

16 октября части Красной армии оставили Одессу и по морю были вывезены в Крым. Румынские власти объявили Одессу столицей губернаторства Транснистрия, занимавшего территорию между Днестром и Южным Бугом. Однако многие вопросы решались немцами, особенно при проведении карательных операций. 19 октября оккупанты казнили тысячи пленных красноармейцев, евреев и коммунистов — часть из них расстреляли, а часть сожгли заживо, заперев в бывших пороховых складах. Всего за время оккупации немцы и румыны уничтожили около 82 тыс. одесситов. Ещё 78 тыс. горожан были угнаны в рабство.

В ответ на этот террор уже 22 октября с помощью радиофугаса партизанами Бадаева была взорвана румынская комендатура во время проводившегося там совещания, в результате чего было уничтожено два генерала — в том числе комендант одесского гарнизона Ион Глогожану и 147 офицеров. 17 ноября в районе станции Застава был взорван спецпоезд «Люкс», на котором в Одессу ехала новая администрация, в результате чего погибло более 250 офицеров и чиновников. 9 декабря Берия докладывал в ГКО: «По сообщению нелегального резидента в Одессе в ночь на 12 ноября партизанский отряд НКВД, руководимый тов. Бадаевым, разрушил в районе села Нерубайское Одесской области полотно единственной введенной в эксплуатацию железной дороги на Одессу. В результате произошло крушение двух воинских эшелонов».

Работа резидентуры строилась следующим образом. Наземный «городской» отряд собирал данные о дислокации румынских и немецких воинских частей и военных объектов и через своих связных передавал эти сведения в катакомбы, откуда ежедневно — как правило, в половине одиннадцатого вечера — они по рации с позывными «Корреспондент-12» передавались в Центр. С помощью них советская авиация дальнего действия смогла нанести точные удары по румынской мотоколонне, скоплениям боевой техники, уничтожить склады горючего под Первомайском. Сами бадаевцы неоднократно разрушали линии проводной связи, железнодорожное полотно, совершали диверсии в морском порту, взорвали дамбу Хаджибейского лимана.

Наиболее ценную информацию Бадаев получал от своей личной агентуры, в которую входили: оперуполномоченная 4‑го отдела УНКВД по Одесской области сержант госбезопасности Тамара Межигурская, одесситки из отряда Клименко — Тамара Шестакова и Галина Иванова, руководитель «молодёжной десятки» наземного отряда Яша Гордиенко, оперуполномоченный транспортного отделения НКВД станции Гайворонская Пётр Болонин, который устроился на железную дорогу, и ещё ряд чекистов. По заданию Бадаева Яша Гордиенко, который командовал 16‑летними подростками, лично ликвидировал двух провокаторов румынской сигуранцы.

Что касается обшей численности резидентуры, то полного списка всех бойцов, агентов, информаторов, связников, содержателей конспиративных квартир и просто добровольных помощников не существует. В результате кропотливой работы над архивными документами, в том числе румынскими, на сегодняшний день в список внесены 135 имён. Все эти люди отвлекали на себя значительные силы полевой жандармерии, СС и полиции численностью до 16 тыс. человек, которые блокировали, взрывали, минировали и бетонировали выходы из катакомб, пускали туда ядовитые газы, отравляли воду в колодцах, устраивали засады — но отряд продолжал действовать.

И это при том, что трудно даже передать, что испытывает человек, подолгу находясь в тёмных и сырых лабиринтах подземелий. Связная отряда Галина Марцишек вспоминала: «Первое знакомство с местом дислокации вызвало самые неприятные ощущения: темнота, сырость, глубокая, удручающая тишина. Лагерь имел вид буквы Т, был соединен обводными дорогами с главной штольней: Нерубайское — Усатово. Вправо по штреку, в узком и длинном забое, были оборудованы каменные нары — спальня. Рядом — склад, еще спальня на двадцать пять человек, другие помещения. Долгое время я не могла преодолеть в себе страха перед катакомбами. Чтобы привыкнуть к ним, я ходила с фонарем по необжитым штольням. Свет пробивал темноту подземелий не дальше чем на пять-шесть метров. Пористые стены поглощали звуки, лишь изредка раздавались неясные шорохи — это срывались с потолка отслоившиеся плитки песчаника».

По воспоминаниям Павла Пустомельника, «мебелью служил камень ракушняк, сверх которого было застелено рулоном линолеума, постельная принадлежность — состояла из простыни и баевого одеяла. Матрацы были набиты морской травой, что предотвращает сырость. Морская трава нам понадобилась и тогда, когда в лагере не стало, что курить».

Для Бадаева была оборудована отдельная комната — «кабинет-забой». В ней из ракушечника устроили кровать, сделали письменный стол и стулья, которые были покрыты линолеумом и красным материалом. Именно там командир давал инструкции разведчикам и встречался со связными, осуществлявшими связь с наземной частью отряда — их так и называли «верховыми». По словам Васина, «в селе Нерубайское, во дворе колхозника Помялковского имелся колодец, к середине которого подходил штрек шахты. В условленные часы бойцы отряда дежурили вблизи колодца и получали в ведре, якобы опускаемом для набора воды, ценнейшие сведения и продукты питания. Или другое: в селе Куяльник жил Василий Иванович Иванов, хата которого имела специальное сообщение с коридором катакомбы. К нему привозили сведения, продукты, боеприпасы из города, за которыми приходили бойцы отряда. За связь с партизанами В.И. Иванов был расстрелян в 1942 году».

Беда подкралась как всегда незаметно. В январе 1942 года спецподразделение румынской контрразведки — «бюро партизанских расследований» арестовало командира наземного отряда Петра Бойко. Он сразу же согласился на сотрудничество, после чего был отпущен. В то же самое время Бадаев, недовольный работой Бойко, решил сам выйти на поверхность и лично проверить деятельность отряда. Со связными Межигурской и Шестаковой он дважды пробирался мимо румынских постов и встречался в городе с руководством «городских» партизан. 8 февраля вместе с Межегурской он в третий раз вышел из катакомб — и не вернулся. 12 февраля на их поиски послали Шестакову, которая также исчезла. Через несколько дней за ними отправился сотрудник внешней разведки Сергей Виноградов, прибывший из Москвы в составе группы «Форт». Ему удалось установить, что 9 февраля Молодцов, Межигурская, Гордиенко и еще двое подпольщиков были арестованы сигуранцей на квартире командира наземного отряда Бойко, а Шестакова была схвачена возле его дома.

Следствием по делу бадаевцев руководил Аргир — начальник «бюро партизанских расследований». На самом деле под этим именем скрывался Николай Васильевич Кочубей, украинец по национальности, который в годы Гражданской войны был разведчиком в деникинской армии. В феврале — марте 1942 года он арестовал весь личный состав наземного отряда, а также несколько проникших в город партизан Клименко и связных. Предатель Бойко лично участвовал в допросах и пытках. Один из двух братьев Милан, которые стойко держались, передал родным белье — на краях носового платка кровью было написано: «Наших Бойко пре». Так оставшиеся на свободе бадаевцы узнали имя провокатора…

В тюрьме сигуранцы партизан подвергали изощренным пыткам, включая электрический стул — но тщетно. 29 мая 1942 года во дворе тюрьмы в присутствии других заключённых Молодцову, Межигурской и Шестаковой зачитали смертный приговор. На предложение подать прошение на имя румынского короля о помиловании Молодцов ответил: «Мы на своей земле и у врага помилования не просим».

Ночью 3 июля 1942 года румынский офицер и два солдата с собакой отконвоировали Владимира Молодцова и Тамару Межигурскую в сторону еврейского кладбища. Они были расстреляны и закопаны в безымянной могиле.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года капитану государственной безопасности Молодцову Владимиру Александровичу посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

В течение лета 1942 года были казнены Гордиенко, Болонин, Вишневский, братья Миланы и многие другие разведчики. Яше Гордиенко удалось передать письмо родителям, в котором он писал: «Били резиною, опутанной тонкой проволокой… После избиения я стал плохо слышать… Я не боюсь смерти. Я умру, как подобает патриотам Родины… Не забывайте про нас и отомстите провокаторам».

Румыны свирепствовали. Они блокировали район катакомб, заминировали и завалили входы и выходы. К маю здесь воцарился голод. Главной пищей была редкая похлёбка и кипячёная вода. Жизнь становилась на грани смерти, люди медленно передвигались и в большинстве просто лежали, при встрече с трудом узнавая друг друга. Некоторые сходили с ума.

Отряд Клименко принял решение о выходе на поверхность и перебазировании в Савранские леса. В начале июня партизаны группами по 3–9 человек стали выбираться из катакомб. Здесь их уже ждала сигуранца и отправляла в тюрьму, где их встречал Бойко. Последними 16 июля вышли Афанасий Клименко и его брат Иван. 27 июля их арестовали. Афанасий не проявил мужества и сразу согласился стать осведомителем для выявления коммунистов и остатков нелегальной агентурной сети НКВД, для чего ему устроили побег. А вот Ивана, как и многих других, расстреляли.

Однако под землей ещё продолжали держаться чекисты. Одесситы во главе с Кузнецовым расстреляли четверых москвичей по обвинению их в заговоре против него. 28 августа Кузнецов собственноручно расстрелял оперативника Молочного за кражу куска хлеба. После этого последний из москвичей Николай Фёдорович Абрамов в своей записной книжке, позднее найденной в катакомбах, записал: «Бывший начальник третьего особого отдела одесского управления НКВД лейтенант государственной безопасности В.А. Кузнецов был застрелен мною двумя пулями в висок в зале “Зеркальная фабрика” 21 октября 1942 г.».

Радист отряда Евгений Глушков не вынес пребывания под землей, выбрался на поверхность и сдался немецкой полиции. После этого под землей осталось трое: Абрамов, Глущенко и Литвинов. Когда Литвинов сошел с ума и был убит, Глущенко показалось, что Абрамов хочет сдаться полиции. 18 февраля 1943 года Глущенко записал в дневнике: «Он (Абрамов)… склонился над своими бумагами. Я вытащил пистолет и выстрелил ему в затылок».

После освобождения Одессы 10 апреля 1944 года на основе изучения трофейных румынских документов контрразведка «Смерш» выявила и арестовала Антона Федоровича (Бойко), Афанасия Клименко и других изменников Родины. Все они понесли заслуженную кару. Глущенко в апреле 1945 года отправился в катакомбы вместе с сотрудниками НКВД УССР, чтобы собрать оставшееся снаряжение и боеприпасы, и был смертельно ранен разорвавшейся в руках гранатой.

Группа смерти

Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу — во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Юлия Друнина

Вряд ли я сильно ошибусь, если назову самой результативной зафронтовой разведчицей периода Великой Отечественной войны Анну Морозову, которая в свои 20 лет в ноябре 1941 года возглавила сещинскую резидентуру разведотдела 10‑й армии Западного фронта (оперативный псевдоним Резеда), действующую против размещённой в поселке Сеща (100 км от Брянска и 40 км от Рославля Смоленской области) крупнейшей авиабазы 2‑го воздушного флота люфтваффе, подчинённого генерал-фельдмаршалу Альберту Кессельрингу (Albert Kesselring). Два года отважная разведчица находилась в самом пекле среди врагов. После того как территория авиабазы была освобождена Красной армией в сентябре 1943 года, Анну Морозову вызвали в Москву и направили в разведшколу ГРУ Генштаба РККА на курсы радистов. Получив позывной Лебедь, она в июле 1944 года в составе разведывательно-диверсионной группы «Джек» 3‑го (диверсионного) отдела Разведуправления 3‑го Белорусского фронта была заброшена в Восточную Пруссию, которая являлась веками создаваемой неприступной крепостью германской нации. Вопреки всем ожиданиям, «группе смерти» удалось продержаться в этом логове нацистов пять месяцев, непрерывно передавая в Центр ценнейшую информацию о частях и укреплениях противника. За это время группа пересекла почти всю Восточную Пруссию. Под самый Новый год 31 декабря 1944 года в районе хутора Нова-Весь в Польше Анна была ранена в бою с карателями и, чтобы не попасть в плен, подорвала себя вместе с окружившими ее эсэсовцами последней гранатой. Таким образом, Герой Советского Союза Анна Афанасьевна Морозова больше трёх лет находилась в тяжелейших условиях в тылу врага, постоянно рискуя жизнью, и в конце своего пути совершила, как и Герой Советского Союза Николай Иванович Кузнецов, подвиг самопожертвования, подорвав себя и врагов гранатой.

Долгие годы о деятельности отважной разведчицы вообще не было известно. Но в 1959 году бывший разведчик войсковой части № 9903 разведотдела штаба Западного фронта (той самой, в которой проходила службу Герой Советского Союза Зоя Космодемьянская), затем командир действовавшей на территории Польши разведгруппы штаба 1‑го Белорусского фронта Овидий Александрович Горчаков, ставший после войны известным писателем, опубликовал в «Комсомольской правде» статью, а в 1960 году в соавторстве с польским писателем Янушем Пшимановским — повесть «Вызываем огонь на себя» о деятельности интернациональной сещинской резидентуры, в которую входили также польские и чешские служащие гарнизона немецкой авиабазы. На основе этой повести был снят первый советский 4‑серийный телесериал «Вызываем огонь на себя» с Людмилой Касаткиной в роли Анны Морозовой. После его всесоюзной премьеры 18 февраля 1965 года ветераны Великой Отечественной войны и общественные организации обратились к советскому руководству с предложением присвоить Анне Морозовой звание Героя Советского Союза. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1965 года «за особые заслуги, мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» участнице Сещинской подпольной организации (Брянская область) Морозовой Анне Афанасьевне было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

В последующие годы вышли ещё две книги, рассказывающие уже о разведывательно-диверсионной группе «Джек». Это «Лебединая песня: повесть о “Лебеде”» Овидия Горчакова (1968) и «Парашюты на деревьях» (1969) оставшегося в живых переводчика группы «Джек» Наполеона Фелициановича Ридевского. На основе последней книги в 1973 году на киностудии «Беларусьфильм» был снят одноимённый фильм, в котором, однако, нет ни слова о Сещинском подполье, и создается впечатление, что звание Героя Советского Союза Анна Морозова получила за Восточную Пруссию. В результате её образ оказался как бы разорванным, общая картина величественного подвига разведчицы утрачивает свою полноту. Выражая уверенность, что рано или поздно образ замечательной советской разведчицы предстанет перед нами во всей своей полноте — в том числе и в кинематографе, попробуем кратко обрисовать основные штрихи к её портрету.

«Анна Морозова родилась 23 мая 1921 года в деревне Поляны Мосальского уезда Калужской губернии. Отец Афанасий Калистратович Морозов был портным, а мать Евдокия Федотовна Морозова — домохозяйкой. В семье было пятеро детей, старшей из которых была Аня. В поисках лучшей доли семья перебралась сначала в Брянск, а затем в посёлок Сеща Дубровского района Западной (с 1937 года Брянской) области. Аня окончила восемь классов сещинской средней школы, вступила в комсомол, увлекалась чтением, особенно ей нравились книги по истории своей страны. Затем она поступила на курсы бухгалтеров и с 16 лет работала по специальности в расположенной в Сеще воинской части. В 1932 году здесь были построены аэродром и военный городок для лётчиков 9‑й тяжёлобомбардировочной авиационной бригады и технического персонала аэродрома. После начала Великой Отечественной войны в связи с быстрым продвижением немецких войск военный гарнизон в Сеще был эвакуирован. 9 августа 1941 года немцы захватили посёлки Дубровка и Сеща.

В это время по брянским дорогам тянулись длинные вереницы беженцев — люди уходили на восток, стараясь избежать немецкой оккупации. Это обстоятельство, для большинства людей представлявшее личную трагедию, очень грамотно использовали советские разведывательные органы. Как писал известный военный разведчик ГРУ Генштаба генерал-майор Виталий Александрович Никольский, который с ноября 1941 года по апрель 1942 года был начальником 3‑го отделения разведотдела штаба 10‑й армии Западного фронта, а затем старшим помощником начальника 2‑го (агентурного) отделения разведотдела штаба Западного и Сталинградского фронтов, «недостатка в желающих стать разведчиками не было. Военкоматы наводнялись рапортами с просьбами направить немедленно на самый опасный участок фронта. Выбор представлялся в большом возрастном диапазоне от пятнадцатилетних юношей и девушек до глубоких стариков, участников еще русско-японской войны. Предложение служить в военной разведке расценивалось как проявление особого доверия командования и, как правило, безоговорочно принималось… Переброска отдельных разведчиков и целых партизанских отрядов и групп в первые месяцы войны производилась преимущественно пешим способом в разрывы между наступающими немецкими подразделениями и частями. Многих организаторов подпольных групп и партизанских отрядов со средствами связи и запасами боеприпасов, оружия и продовольствия оставляли на направлениях, по которым двигались немецкие войска. Их подбирали буквально накануне захвата противниками населенного пункта из числа местых жителей, которым под наскоро составленной легендой-биографией в виде дальних родственников придавали радиста, а чаще всего радистку, снабженных паспортом и военным билетом с освобождением от военной службы, обуславливали связь, ставили задачи по разведке или диверсиям и оставляли до прихода немцев… Только разведорганы Западного фронта в июле — августе 1941 г. подготовили и направили за линию фронта около 500 разведчиков, 29 разведывательно-диверсионных групп и 17 партизанских отрядов. А всего в результате объединенных усилий Центра и разведотделов фронтов за первые шесть месяцев войны в тыл противника было заброшено около 10 тысяч человек…»

В ходе начавшейся 30 сентября 1941 года немецкой операции «Тайфун» по взятию Москвы 17‑я танковая дивизия из состава 2‑й танковой группы генерал-полковника Хайнца Гудериана уже 6 октября захватила Брянск, а 18‑я танковая дивизия — Карачев, окружив силы Брянского фронта таким образом, что командующий фронтом генерал-полковник Андрей Иванович Ерёменко вынужден был отдать приказ армиям о бое «с перевёрнутым фронтом». В окружение под Брянском попали силы 3‑й, 13‑й и 50‑й армий, в том числе 27 дивизий, 2 танковые бригады, 19 артиллерийских полков РГК. Во время выхода из окружения погиб командующий 50‑й армией генерал-майор Михаил Петрович Петров, а сам Ерёменко был тяжело ранен 13 октября и эвакуирован в Москву специально присланным за ним самолётом.

В это время в районе между Пензой и Сызранью на Волге формировалась 10‑я армия, командующим которой был назначен снятый с поста начальника Разведуправления Генштаба РККА генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков. Именно 10‑й армии, насчитывавшей 100 тыс. штыков, предстояло остановить главные силы 2‑й танковой армии Гудериана, которые продвигались в обход Тулы с востока и сумели перекрыть её сообщение с Москвой, подошли к Кашире и Зарайску, овладели Серебряными Прудами, а с 27 ноября прочно закрепились в Михайлове и создали угрозу как Рязани, так и Коломне.

После начавшегося контрнаступления Красной армии под Москвой, в течение 11, 12 и 13 декабря 10‑я армия прорвала хорошо подготовленную оборону Гудериана на реке Дон и вместе с 1‑м гвардейским кавалерийским корпусом генерал-майора Павла Алексеевича Белова освободила Сталиногорск и Венёв. Как писал в 1966 году Маршал Советского Союза Филипп Иванович Голиков, «уже после отхода с реки Дон Гудериан стал выводить свои танковые и моторизованные дивизии из первого эшелона армии, перебрасывая их в район Чернь, Мценск, Орёл по хорошей шоссейной дороге Тула — Орёл. Начиная со второй половины дня 7 декабря против наступающих войск 10‑й армии действовал 8‑й авиационный корпус 2‑го воздушного флота, который подвергал сильнейшим бомбежкам колонны на марше и боевые порядки наших соединений, особенно 330‑й и 328‑й дивизий, бомбил и штурмовал командные пункты. Прикрытие со стороны нашей истребительной и штурмовой авиации почти отсутствовало, кроме того, ощущался недостаток зенитно-артиллерийских средств армии».

Вот тут и выяснилось, что у бывшего начальника военной разведки генерал-лейтенанта Голикова был припасён для немцев «ход конём по голове». Ведь всё это время, находясь в обороне, разведотдел 10‑й армии, тот же майор Никольский, не сидели сложа руки. Они вербовали агентуру, разрабатывали ей легенды и направляли в стратегические важные пункты немецкого тыла. Одним из таких пунктов была Сеща.

Когда в самые первые дни войны Аня Морозова, скромный вольнонаёмный делопроизводитель расположенной здесь авиационной воинской части, подала заявление на фронт, то ответ для 20‑летней девушки оказался неожиданным:

— Здесь такой же фронт, — сказали ей. — Будешь работать на старом месте.

Вскоре после прорыва танков Гудериана к Орлу и Брянску её вызвали в кабинет заместителя командира части. Там сидел незнакомый военный, с виду немолодой.

— Аня, — сказал он, — мы тебя хорошо знаем. Скоро здесь будут фашисты. Наша часть эвакуируется. Но кто-то должен остаться. Работа будет опасная и сложная. Готова ли ты к ней?

Как оказалось, уже была разработана легенда для юной разведчицы — в день эвакуации Аня прибежала в штаб с чемоданом, когда последняя машина с женщинами и детьми уже ушла в тыл. С опечаленным видом она вернулась домой — точнее, в здание бывшего детского сада, поскольку их дом уже разбомбили. В тот же вечер в посёлок вошли немецкие войска.

Немцы полностью восстановили и расширили советский аэродром. Территория его была надёжно защищена с воздуха и находилась в особой режимной зоне. Доступ в неё был разрешен только обслуживающему персоналу авиабазы, которая стала одной из крупнейших баз дальней бомбардировочной авиации Гитлера. Отсюда самолёты 2‑го воздушного флота генерал-фельдмаршала Кессельринга совершали налёты на советские стратегические объекты от Москвы до Ярославля, Горького и Саратова, бомбили вначале отступающие, а затем наступающие части Красной армии — в том числе и 10‑й армии, задания разведотдела штаба которой и выполняла разведчица Анна Морозова.

Вначале в её разведгруппу входили только девушки, работавшие по обслуживанию немецкой авиабазы. Это Паша Бакутина, Люся Сенчилина, Лида Корнеева, Мария Иванютич, Варя Киршина, Аня Полякова, Таня Василькова, Мотя Ерохина и ещё две еврейские девушки — Вера Молочникова и Аня Пшестеленц, бежавшие из смоленского гетто, которые стали связными с партизанским отрядом. Сама Аня работала прачкой. Всю информацию она передавала старшему полицаю Константину Поварову — руководителю Сещинской подпольной организации, связанному с партизанами и разведтделом штаба 10‑й армии. Костя был из местных, перед войной окончил военное училище, получив звание лейтенанта, но попал в окружение и, чудом избежав плена, больной, добрался к своим родителям. Едва поднявшись с постели, он связался с партизанами и пошёл служить в полицию, чтобы иметь надежное прикрытие.

К сожалению, отважный подпольщик погиб от взрыва своей же партизанской мины при разминировании дороги, на которой перед этим взорвалась немецкая машина. По фильму, Костя гибнет от рук местных жителей, которые видели в нём только полицая и сознательно направили на минное поле. К несчастью, немцы нашли в его пиджаке написанное на ткани удостоверение партизана за подписью командира 1‑й Клетнянской партизанской бригады Ф.С. Данченкова и расстреляли всех его родственников.

С этого момента Сещинское подполье возглавила Аня Морозова. Она иногда покидала Сещу под предлогом закупки у крестьян продуктов и встречалась с командиром разведгруппы 10‑й армии, базировавшейся у партизан, Аркадием Винницким. Когда Аня рассказала ему, что на авиабазе служат мобилизованные немцами поляки, он порекомендовал ей ближе познакомиться с ними и попытаться завязать дружбу.

Однажды из окон её дома стали раздаваться звуки патефона, песни, смех, шутки. Подпольщицы пригласили в гости поляков, служивших на аэродроме. Во время застолья девушки как бы случайно расспрашивали гостей об их службе, интересовались расположением построек авиабазы. Поляки Ян Маньковский, Ян Тыма, Вацлав Мессояш, Стефан Горкевич и чех Венделин Робличка всё поняли и откровенно рассказали, что их заставили вступить в немецкую армию и как они ненавидят оккупантов.

Журналистка Людмила Овчинникова, чье детство прошло в Сталинграде, после войны встретилась с партизанским командиром Фёдором Семёновичем Данченковым:

— Аня Морозова — это особенный человек, — сказал он. — Мы тогда, в партизанском лесу, с удивлением узнавали, как она решительно действует. Представить только, как рисковала, когда доверилась тем, кто пришёл к ней в немецких шинелях! Ведь всякое случалось… Через связных мы передали Ане сложное задание: надо было раздобыть подробный план авиабазы. Унтер-офицер Робличка, служивший в штабе, составил такую схему. Обозначил полосы аэродрома, склады топлива и боеприпасов, казарм, расположение противовоздушных средств, а также указал местонахождение ложного аэродрома, построенного для маскировки. Наши радисты передали все подробности этой схемы в штаб Западного фронта.

В мае 1942 года авиабаза подверглась первому налёту советской авиации — сгорело 22 немецких самолёта, ещё 20 были повреждены, 3 сбиты при попытке подняться в воздух, сгорел склад горючего. И хотя Ане и её подругам, вызывавшим огонь на себя, укрытием могли служить только погреба деревянных домишек, аэродром вышел из строя на целую неделю — и это в момент ожесточенных боев в ходе контрнаступления Красной армии. Вот когда проявил себя разведывательный талант командующего 10‑й армией Голикова и его разведотдела, заблаговременно, ещё в ходе отступления, позаботившихся о создании глубокой зафронтовой резидентуры.

Венделин Робличка, который был писарем в штабе авиабазы, продолжал добывать графики боевых вылетов, данные о запасных аэродромах и даже планы карательных экспедиций против партизан. Именно он сообщил Ане о выезде части лётного состава Сещинской авиабазы на отдых в село Сергеевку. 17 июня 1942 года партизаны совершили ночной налёт на «дом отдыха» люфтваффе и уничтожили около двухсот немецких лётчиков, среди которых был один генерал и несколько асов. Помимо этого, отважные подпольщики занимались саботажем (подсыпали сахар в бензин, песок в пулемёты, похищали парашюты и оружие) и диверсиями — к бомбам и бомболюкам прикрепляли магнитные мины замедленного действия, которые срабатывали в воздухе.

Возможности интернациональной подпольной группы увеличились, когда к ней присоединился ещё один чех, Гери Руберт — сигнальщик на взлётно-посадочной полосе. В ходе начавшейся 5 июля 1943 года Курской битвы подпольщики взорвали 16 самолётов. Экипажи гибли через час после взлёта, не успевая ничего радировать на землю. И поскольку самолёты падали «по неустановленным причинам», начинались технические разбирательства и расследования.

Примерно в это же время Резеда сообщила партизанам и через них в разведотдел о готовящемся авианалёте на советский авиационный завод в Горьком. Советское командование поставило подпольщикам задачу заминировать всю группу самолётов, вылетающих на это задание. Задачу удалось решить, но в последний момент время вылета было изменено. В результате часть бомбардировщиков взорвались сразу после взлёта, а три — ещё на рулёжной дорожке. Службе безопасности стало ясно, что на авиабазе действуют диверсанты. Были арестованы все, кто в это время находился на аэродроме и имел доступ к самолётам, в том числе Ян Тима, установивший мины, и Стефан Горкевич.

Но немцам так и не удалось добраться до истины — в немалой степени потому, что среди подпольщиков не нашлось ни одного предателя. Попавший в руки гестапо Ян Маньковский умер, как герой, вынеся все пытки в тюрьме гестапо в Рославле и никого не выдав. Он даже отказался от побега, который организовала Аня. Ян Тима и Стефан воспользовались этой возможностью и были переправлены к партизанам. Но Ян Маньковский опасался, что это погубит Люсю Сенчилину, ставшую его женой и ожидавшую ребёнка, и предпочёл умереть сам. Погибла, никого не выдав, и Мотя Ерохина.

А 18 сентября 1943 года Аня вместе с подругами встречала на улицах Сещи бойцов Красной армии, которые и не догадывались, что в их успехах была немалая заслуга и этих девушек.

А дальше — вызов в разведотдел 10‑й армии, где Анне Морозовой была вручена медаль «За отвагу», совсем короткая передышка, помощь матери по хозяйству — и курсы радистов в разведшколе Разведывательного управления Генштаба, где опытные наставники научили её работать на коротковолновой радиостанции «Север», обращаться с гранатами и стрелковым оружием, ориентироваться на местности и вести рукопашный бой. О том, что их разведывательно-диверсионная группа «Джек» разведотдела штаба 3‑го Белорусского фронта забрасывается в Восточную Пруссию, разведчики узнали только в самолёте — шансов вернуться у них практически не было. Командир группы капитан Павел Крылатых (оперативный псевдоним Джек), Наполеон Ридевский, Зинаида Бардышева, Иосиф Зворыка, Иван Мельников, Анна Морозова, Иван Овчаров, Николай Шпаков, Иван Целиков, Геннадий Юшкевич — из них по счастливой случайности уцелеют только трое.

«Увидеть Пруссию и умереть» — такой была судьба большинства из 126 групп, заброшенных в немецкий тыл в период подготовки и проведения Восточно-Прусской наступательной операции. Вот как пишет об этом Овидий Горчаков: «Ночь на 27 июля 1944 года. Внизу — Восточная Пруссия. Десантники сидят друг против друга. Десять разведчиков… Командир группы капитан Крылатых тоже прильнул к круглому иллюминатору. Так вот она, Германия! Совсем не похожа эта чужая земля на белорусскую. Там от горизонта до горизонта тянутся бескрайние леса, виднеются две-три шоссейки, редкие проселки и просеки, нечастые деревеньки. А здесь — густая россыпь каменных фольварков, бурги и дорфы с мерцающими черепичными крышами и островерхими кирками, разветвленная сеть железных и автомобильных дорог, мелкая клетка лесных просек. Восточная Пруссия! Исходный рубеж Второй мировой войны. Спустя пять лет война возвращается на свой нулевой меридиан…»

Самолет пересёк границу между городами Ширвиндт (нем. Schirwindt, ныне Кутузово) и Шталлупёнен (нем. Stallupönen, ныне Нестеров) севернее Роминтенской пущи (Rominter Heide). Вначале командование предполагало сбросить группу капитана Крылатых прямо посреди пущи, в лесу, но потом изменило решение — разведчики летят дальше на запад, в глубокий тыл врага. Вот внизу проплывает городок Куссен (нем. Kussen, ныне Весново) с блестящими, мокрыми от росы черепичными крышами, стратегически важная автомагистраль Тильзит — Гумбиннен (Tilsit — Gumbinnen) с мостом — ещё целым мостом через реку Инстер (Inster). А вот и двухколейка Тильзит — Инстербург (Tilsit — Insterburg). В 15 км западнее пролегает железная дорога Тильзит — Кёнигсберг (Tilsit — Königsberg). Наблюдение за перевозками по ней — главная задача группы «Джек». До места выброски остаётся километров двадцать пять — тридцать…

Как пишет заместитель начальника ГРУ Генштаба Вооружённых Сил России, генерал-лейтенант Вячеслав Викторович Кондрашов в своей книге «Военные разведчики» (2019), которую он мне любезно подарил, «перед отправкой в тыл противника группа прошла подробный инструктаж по обстановке в районах, где ей предстояло действовать. По имевшимся в разведотделе штаба фронта данным, немецкое военное командование и имперские силы безопасности ожидали выброски в различных районах Восточной Пруссии советских парашютистов и принимали меры по противодействию советской разведке. Гражданское немецкое население было обязано круглосуточно осуществлять наблюдение за воздушным пространством в местах их проживания, а также сообщать в гестапо обо всех незнакомых людях, появлявшихся поблизости. Даже к самым удалённым хуторам-фольваркам была проведена телефонная связь… По проселочным дорогам круглосуточно передвигались автомашины с радиопеленгаторами, контролировавшими эфир, в лесу устраивались засады».

Необходимо было также учитывать, что Восточная Пруссия как цитадель германской нации столетиями укреплялась и готовилась к отражению любых угроз. Тщательно спланированные и вычищенные леса прекрасно просматривались. Каждый дом, каждый хутор были превращены в маленькую крепость и подготовлены к длительной обороне. Отдельную проблему представляло преодоление многочисленных водных преград: подходы к ним были совершенно открытыми, а у всех мостов круглосуточно дежурили патрули, которым помогали охотники с собаками.

«У Морозовой за плечами, — пишет Вячеслав Викторович, — были две брезентовые сумки. В первой из них находилась радиостанция с запасными деталями. В другой находилиь сухие анодные батареи. Общий вес снаряжения девушки, включавший также вещмешок с боеприпасами, продовольствием, бельем и личными вещами, доходил до 16–18 килограмм».

Парашютисты удачно приземлились в болото, что позволило избежать переломов ног, не утопив при этом ни одну из двух раций. Группа быстро собралась по условному сигналу — но на вершинах деревьев остались купола четырёх парашютов. Кроме того, не удалось найти контейнеры с продуктами и боеприпасами. Вскоре при пересечении дороги они были замечены противником, но сумели оторваться от погони.

Геннадию Владимировичу Юшкевичу, который живёт в Минске, тогда было всего 15 лет — но за его плечами, как и у других разведчиков группы, был был немалый партизанский стаж. Он знал подрывное дело, был смел и решителен, имел хорошую память и неплохо владел немецким языком, хотя переводчиком группы был ставший его другом Наполеон Ридевский. 28 сентября, выходя из-под огня вражеской засады, Ридевский повредил колено и был оставлен в лесу с Геной Юшкевичем. Они жили в землянке, установили связь с антифашистами из числа местных немцев, а в январе 1945 года встречали Красную армию. Как вспоминал Геннадий Владимирович, «ещё перед посадкой в самолет я обратил внимание на Аню, нашу радистку. В посадке головы, её фигуре, походке было что-то величавое. Как впоследствии я узнал, у неё был псевдоним Лебедь, который необычайно ей подходил. Горько вспоминать, что пришлось пережить этой лебёдушке вместе с нами в Восточной Пруссии. Конечно, мы и понятия не имели о том, что она руководила в Сеще интернациональным подпольем. О таких фактах биографии в той обстановке не принято было говорить. Для нас она была просто радистка Аня».

Уже через три дня Ане пришлось выполнять горькую миссию — сообщать в Центр о гибели своих товарищей. При переходе через мост был убит из засады командир группы Павел Крылатых. Во время облавы немцы поймали Иосифа Зворыку и повесили его за ноги. К тому же здесь же неподалёку в лесу Гёрлиц (Forst Görlitz) вблизи Растенбурга (Rastenburg, ныне Kętrzyn) находилась ставка фюрера «Волчье логово» (Wolfsschanze), где за неделю до высадки группы «Джек» было совершено покушение на Гитлера. Вся прилегающая зона находилась под личным контролем рейхсфюрера СС Гиммлера. Ни один самолёт не мог залететь сюда незамеченным, любой выход в эфир сразу пеленговался, а на земле парашютистов ждали полиция, полевая жандармерия, фольксштурмовцы, гитлерюгенд…

«Мы действовали в лесу, который напоминал парк, — рассказал Геннадий Юшкевич журналистке Людмиле Овчинниковой. — Ровные квадраты, широкие просеки, даже деревья пронумерованы. Здесь трудно было укрыться. Как мы работали? Поздно вечером, обычно по двое, расходились по объектам. Одни к железнодорожному мосту, другие к шоссейным дорогам. Уходили на сутки. Дождь, слякоть. Мы наблюдаем за железнодорожной веткой Кёнигсберг — Тильзит. Считаем, сколько прошло к фронту эшелонов с танками, орудиями, солдатами. С наступлением темноты идем по 10–12 километров, чтобы передать сведения радисткам Зине Бардышевой или Ане Морозовой… Мы всегда были голодными. По ночам на огородах набирали капусту или морковь. Но бывало и по-другому. Когда голод подпирал, стучали в дверь поместья и показывали хозяевам оружие. Говорили по-немецки: “Дайте продуктов”. Слышали за спиной стук по рельсу. Это хозяева подавали сигнал. Мы совершали бросок на 10 километров. На привале не могли обогреться, даже воду в котелке вскипятить. Разводить костер было слишком опасно. За все месяцы не поели горячего. Жевали траву, кору деревьев. В болотистой почве палкой пробивали воронки и через тряпку пили водицу. Конечно, мы не могли помыться. Одежда на нас сопрела и истрепалась. Нас постоянно гоняли по лесам. Из одной облавы попадали в другую. Уставали до такой степени, что, казалось, нет сил подняться с земли. Состояние полуобморочное. Но вдруг поблизости взлетает немецкая ракета. Мы вскакиваем и снова бежим. Однажды мы наткнулись на бетонные доты. Посмотреть сверху — так это цветущая аллея. А внизу — бункеры, подземные ходы. Здесь еще не было солдат — слишком далеко от фронта. По ночам мы буквально на животе ползали, нанося на карту систему укреплений. Обнаружили мощные линии обороны, которые протянулись на 60–70 километров. Этот укрепрайон назывался “Ильменхорст”».

Взятый разведчиками язык рассказал о секретном военном аэродроме и указал место, где он находится. Пробравшись к нему, разведчики проверили информацию. Аня передала в Центр: «Находимся северо-восточнее Голдапа. Обнаружен аэродром с истребителями “мессершмит-111” и “мессершмит-112”. Противник большими силами прочесывает лес. Потерь нет».

В очередной радиограмме, переданной Морозовой, говорилось: «Вчера весь день была облава. Группа маневрировала в лесу с 8.00 до 14.00. Облаву проводили регулярные части до двух батальонов пехоты. Немцы прочесывали лес трижды. Каратели шли не сплошными цепями. Поэтому нам удалось незаметно проскальзывать сквозь цепи. От собак спасали проливной дождь, мины и табак».

Пять месяцев группа «Джек» действовала в тылу врага. Распорядок дня был всё тем же: сбор сведений, выход в эфир для передачи их в Центр, затем — облава, многочасовой уход от погони. И снова: сбор сведений, сеанс радиосвязи, облава…

«В районе Ангенбурга — 26 армейский корпус. В лесах — танковая дивизия “Герман Геринг”, 12 тысяч солдат и офицеров, около 120 танков, 80 самоходных орудий. Командир дивизии — генерал-лейтенант Вильгельм Шмальц».

12 ноября 1944 года четвёртым и последним командиром группы «Джек» был десантирован лейтенант Анатолий Моржин (оперативный псевдоним Гладиатор). Через несколько дней он радировал: «Все члены группы ‒ это не люди, а тени. За последние недели они настолько изголодались, промёрзли и продрогли в своей летней экипировке, что у них нет сил держать автоматы. Все сильно простужены. Одежда перепрела. Патронов осталось по 30 штук. Просим сбросить груз, разрешить выход в Польшу. Иначе все погибнем».

Из Центра пришёл ответ: «Погода нелётная. Груз сбросить не можем. Вам разрешается выход в Польшу. Примите все меры к сохранению людей».

В декабре в группе «Джек», вышедшей в Польшу, оставалось всего четыре человека, но она продолжала вести разведку. Последняя радиограмма Центру от Гладиатора: «В районе Остроленки находится 102‑я пехотная дивизия, при ней 104‑й артполк. Из Восточной Пруссии в наш район прибыла 28‑я гренадерская дивизия. Из леса восточнее деревни Тычек-Носки в Кольно выехало 30 танков — полевая почта 8417. В район Лысе и Пупковизна приезжают за сеном солдаты 128‑й и 144‑й пехотных дивизий. Немцы нашли два мешка груза, сброшенного в двух километрах западнее сигналов, и начинают большую облаву. Живем то в лесной землянке, то под остатками сена в стогах».

27 декабря землянка, в которой находились разведчики, была обнаружена и окружена карателями. Завязался бой. Позднее Аня радировала в Центр: «Три дня тому назад на землянку внезапно напали эсэсовцы. По сведениям поляков, немцы схватили Павла Лукманова, он не выдержал пыток и выдал нас. “Француз” умер молча. “Сойка” (Зина Бардышева, коренная москвичка. — А.В.) сразу была ранена в грудь. Она сказала мне: “Если сможешь, скажи маме, что я сделала все, что смогла, умерла хорошо”. И застрелилась. “Гладиатор” и “Крот” тоже были ранены и уходили, отстреливаясь, в одну сторону, я — в другую. Оторвавшись от эсэсовцев, пошла в деревню к полякам, но все деревни заняты немцами. Трое суток блуждала по лесу, пока не наткнулась на разведчиков из спецгруппы капитана Черных. Судьбу “Гладиатора” и “Крота” установить не удалось».

С этого момента Анна Морозова становится радисткой разведгруппы гвардии капитана Алексея Черных из разведотдела штаба 2‑го Белорусского фронта. Как пишет Овидий Горчаков, под утро они благополучно пересекли узкоколейку Мышинец-Остроленка и в облетевшем лесу встретились с Мышинецким партизанским отрядом под командованием поручика Армии Людовой Игнация Седлиха по кличке Чёрный. Крепко жмут руки друг другу, все улыбаются этому совпадению. Центр приказывает срочно выяснить состав и численность немецкого гарнизона в Млаве — бастионе млавинского укрепрайона, защищающего южные подходы к Восточной Пруссии.

Утром 30 декабря Аня выстукивает свою предпоследнюю радиограмму — результат совместных, как в Сеще, разведывательных действий русских и поляков: «…Пятнадцать “тигров” и 67 других танков на рембазе. Бронетанковая часть в составе ста машин отправляется на платформах на Пшасныш. В Хожеле стоит часть из танкового корпуса “Великая Германия”». Вечером Аня передаёт свою последнюю радиограмму: «В Пшасныш прибыл полк фольксштурма и батальон Гитлерюгенда». Из Центра пришёл ответ: «Выношу благодарность за успешную разведку в Млаве. Прошу выяснить результаты бомбежки…»

Поручик Чёрный советует русским покинуть облетевший лес и скрыться в деревнях под Пшаснышом. Совершив ночной переход, советско-польский отряд расположился на отдых на хуторе в трёхстах метрах от деревни Нова-Весь. Сон прервали длинные автоматные очереди и разрывы гранат — хутор окружали немцы и власовцы. Одним из первых погиб капитан Черных. Схватив рацию и выскочив за ворота, Аня бежит в сторону леса — ребята прикрывают её, но у самой опушки разрывная пуля тяжело ранит её в запястье левой руки. Кто-то из поляков зажимает ей артерию, затягивает ремень выше локтя, кто-то наспех перебинтовывает рану, а затем помогает ей добраться до деревни Дзечево. Но она наотрез отказывается укрыться в одном из домов, чтобы не подвергать риску хозяев, и уходит с партизанами дальше в лес. Она уже не может передвигаться, и польские партизаны с помощью двух стариков-смолокуров укрывают её в камыше на болоте, пообещав вернуться.

Но вскоре Аня уже слышит треск сучьев и хруст льда под сапогами эсэсовцев, лай собак. Один из смолокуров ‒ Павел Янковский, прятавшийся на болоте, позднее рассказал, что его товарищ был обнаружен эсэсовцами и тут же расстрелян, а Аня бросила гранату в собак и выстрелами из пистолета уложила трёх эсэсовцев. Затем, подпустив к себе остальных, она зубами вырвала кольцо последней гранаты и, считая последние секунды, как во время парашютного прыжка, крепко прижала её к груди…

Похоронена Аня Морозова в Польше, в 12 км восточнее города Плоцка на кладбище местечка Радзаново гмины Семёнтково Мазовецкого воеводства. На могиле установлена мраморная плита с надписью на польском языке: «Аня Морозова. Спи спокойно в польской земле!»

Великолепная пятёрка

Boy, you’re gonna carry that weight,

Carry that weight a long time.

Boy, you’re gonna carry that weight,

Carry that weight a long time…

Леннон — Маккартни

Ещё и ещё раз перебирая в памяти события ушедшего ХХ века, невольно приходишь к выводу, что самым ценным переживанием того времени было сейчас полузабытое слово «дружба». Но если для русского менталитета это качество свойственно изначально, ибо сказано: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» (Ин. 15: 13), то для многих европейцев прозрение пришло в окопах Первой мировой войны. Рихард Зорге писал: «Это кровопролитное сражение внесло в мою душу и в души моих фронтовых товарищей первое, и притом наиболее глубокое чувство беспокойства. Вначале я был полон желания принять участие в боевых делах, мечтал о приключениях. Теперь же наступил период молчания и отрезвления… Знают ли люди, во имя чего велись в прошлом эти войны? Я задумался: каковы же скрытые побудительные мотивы, приведшие к этой новой агрессивной войне? Кто опять захотел владеть этим районом, рудниками, заводами? Кто ценой человеческих жизней стремится достичь вот этих своих целей? Никто из моих фронтовых товарищей не хотел ни присоединить, ни захватить себе это. И никто из них не знал о подлинных целях войны и, конечно же, не понимал вытекающего из них всего смысла этой бойни».

Европейсий человек вдруг ясно увидел абсурд и хаос бытия и буквально на глазах прошёл огромный духовный путь от страха, одиночества и чувства безысходности до осознания своей свободы и ответственности за каждый свой выбор. «Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили», — написал Антуан де Сент-Экзюпери, и это сразу наполнило смыслом самую никчёмную жизнь, особенно когда, по словам Ницше: «“Бог умер” и вера в христианского Бога стала чем-то не заслуживающим доверия».

Непреходящей ценности настоящей дружбы посвящён культовый роман Эриха Марии Ремарка «Три товарища» (Drei Kameraden), в котором трое фронтовых друзей готовы при любых обстоятельствах прийти на помощь друг другу и пожертвовать ради этого всем, что у них есть.

Подобный экзестенциальный взгляд на жизнь безусловно лучше избитого буржуазного индивидуализма и оставил свой след в душе послевоенного «потерянного поколения», однако дал ответы далеко не на все вопросы. Некоторые фронтовики и более молодые интеллектуалы задумывались над причинами того, что случилось. В апреле 1917 года Рихард Зорге был очень тяжело ранен и трое суток провисел на колючей проволоке. В лазарете Кёнигсберга он сблизился с левыми социалистами и стал изучать марксизм. «Мировая война… оказала глубочайшее влияние на всю мою жизнь, — писал он. — Думаю, что какое бы влияние я ни испытал со стороны других различных факторов, только из-за этой войны я стал коммунистом».

В 1920‑е годы ставшим уже модным марксизмом заинтересовались и молодые англичане, выходцы из высших аристократических кругов. Они пристально наблюдали за жизнью в СССР, стремительной индустриализацией некогда аграрной страны, выживанием в одиночку во враждебном капиталистическом окружении и захватывающими воображение разговорами о построении нового справедливого общества — в отличие от «старой доброй Англии», где сильный угнетает слабого, где царит жажда наживы… Идеи коммунизма, сформулированные ещё англичанином Томасом Мором, виделись избавлением от попавшего в экономический и нравственный тупик капитализма.

Гай Бёрджесс (Guy Francis de Moncy Burgess) родился в семье потомков французских гугенотов, переселившихся в Англию в XVI веке и обосновавшихся в графстве Кент. Согласно Эндрю Лоуни (Andrew Lownie. Stalin’s Englishman: The Lives of Guy Burgess. London, 2016), дед Бёрджесса был офицером Королевской артиллерии и служил в восточных колониях. Его сын, Малкольм Кингсфорд де Монси Бёрджесс — отец Гая, — родился 13 августа 1881 года в Адене и выбрал карьеру офицера Королевских ВМС, дослужившись до звания коммандора (капитана 2‑го ранга). В 1907 году он женился на Эвелин Мэри Гилльман, дочери богатого банкира из Портсмута. 16 апреля 1911 года в городе Девонпорт (Плимутский Док) у них родился старший сын Гай, а ещё через два года — Найджел.

До девяти лет Гай получал домашнее образование, которым занималась его гувернантка, затем его отдали в элитный подготовительный интернат для мальчиков Lockers Park в Хартфордшире, где он показал хорошую успеваемость и выступал за школьную футбольную команду. Окончив курс обучения на год раньше времени, весь следующий 1924 год Гай провёл в Итонском колледже — частной британской школе для мальчиков, так называемой паблик скул, основанной в 1440 году королём Генрихом VI на берегу Темзы в 30 км к западу от Лондона рядом с королевским Виндзорским замком с целью подготовки будущих студентов Королевского колледжа Кембриджского университета, также основанного Генрихом VI. За время своего существования Итонский колледж выпустил 21 будущего премьер-министра Великобритании.

Тем временем отец Гая вышел в отставку, и семья переехала в деревню Вест Меон в графстве Хэмпшир, где 15 сентября 1924 года старший Бёрджесс внезапно скончался в возрасте 43 лет от сердечного приступа. Тяжело переживая эту утрату, Гай, как и было запланировано, в январе 1925 года поступил в Королевский военно-морской колледж «Британия» в Дартмуте — место начальной подготовки офицеров Королевского военно-морского флота. Кадетами колледжа были, в частности, король Георг V и король Георг VI. Здесь же, в Дартмуте, в июле 1939 года произошла «знаменательная встреча» между принцем Филиппом, военно-морским кадетом, и тогдашней принцессой Елизаветой — будущей королевой Елизаветой II.

В Дартмуте Гай впервые столкнулся со строгой дисциплиной и обычной практикой телесных наказаний за малейшие проступки. Тем не менее он продолжал показывать прекрасные результаты как в учёбе, так и в спорте и чувствовал себя в новой обстановке вполне комфортно. Командование колледжа также отмечало его прекрасные (excellent) офицерские задатки, но медкомиссия в 1927 году выявила у него дефект зрения, который поставил крест на его карьере военно-морского офицера. Поскольку доступные альтернативы на берегу — инженерно-техническая или финансовая службы флота — Бёрджесса не интересовали, в июле 1927 года он покидает Дартмут и возвращается в Итон.

Последующая учёба в Итоне была для Бёрджесса достаточно успешной, хотя он и не был избран в престижное «Итонское общество», известное как «Pop» и состоящее из самых авторитетных и способных старшеклассников, наделённых к тому же правом следить за порядком и пороть провинившихся. Членом «Pop» был, например, будущий премьер-министр Великобритании Борис Джонсон. А вот другой премьер-министр Дэвид Кэмерон, который был младше его на два года — нет, что вносило определённую напряжённость в их отношения. Дело в том, что первогодки считались «шестёрками» (fags), они прикреплялись к определённому старшекласснику и выполняли все его капризы: убирали кровать, приносили еду, выносили мусор и т. д. Если же они не справлялись с этими обязанностями, то старшеклассники могли их жестоко наказать. Выглядело это так, что провинившийся мальчик со спущенными штанами наклонялся, засунув голову под край стола, а главный «Pop» охаживал его по голой заднице розгами или палками, причём в присутствии всех остальных членов «Pop». Иногда они наносили удары по очереди, что было, пожалуй, самым неприятным. При этом в «паблик скул» существовал негласный кодекс чести, согласно которому нужно было безропотно сносить все обиды, сохранять невозмутимый вид и ни в коем случае не ябедничать учителям. Как справедливо отметил немецкий профессор Мануэль Саркисянц, покидающий «паблик скул» юноша выносил прежде всего «привычку повиноваться и приказывать… Вооружённый таким образом, он выходит в мир и вносит достойный мужчины вклад в покорение Земли, в управление её дикими народами (sic) и в строительство империи».

Впрочем, о нравах, бытовавших в этом и других частных пансионах Англии, на протяжении столетий ходили самые разные слухи. В частности, поговаривали не только о присущей им «дедовщине» и крутых методах спартанской закалки, но и о процветающем в мужских школах гомосексуализме. В Итоне сексуальные отношения между мальчиками также, разумеется, были обычным делом. Однако немотря на утверждения Бёрджесса в том, что его гомосексуальность началась в Итоне, его соученики, по данным Лоуни, не могли припомнить этому ни одного мало-мальского подтверждения. Большинство запомнили Бёрджесса как экстравагантного и несколько странного юношу, который не скрывал своих левых взглядов на общество и политику.

В январе 1930 года он успешно завершил своё школьное образование, сдав экзамены и выиграв стипендию по истории для обучения в знаменитом Тринити-колледже Кембриджского университета, среди выпускников которого Исаак Ньютон и лорд Байрон, король Эдуард VII и король Георг VI, принц Генри, герцог Глостерский и король Карл III, Натан Ротшильд и Бертран Рассел.

Начав учёбу в октябре 1930 года, Бёрджесс через некоторое время был избран в историческое общество, членами которого являлись самые яркие студенты и аспиранты Тринити-колледжа. Здесь он встретил Кима Филби, о котором нужно сказать отдельно.

Ким Филби (Harold Adrian Russell “Kim” Philby) родился 1 января 1912 года в Амбале в Британской Индии. Род Филби, не отличаясь богатством, входил в число древнейших английских фамилий. Квинти Дункан, бабушка Кима по отцу, происходила из семьи, подарившей Великобритании немало известных военных. Когда 20 сентября 1910 года её сын и отец Кима — Сент-Джон Филби (Harry St John Bridger Philby), сотрудник британской колониальной администрации в Пенджабе, женился на Доре Джонстон, шафером на его свадьбе был его родственник, тогда ещё лейтенант, а впоследствии — фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери, герой Второй мировой войны. Появившись на свет в Бадулле на Цейлоне в семье кофейного плантатора Монти Филби и дочери командира английского гарнизона Коломбо полковника Джона Дункана, которую звали Квинти, отец Кима получил образование в легендарной Вестминстерской школе (Westminster School), основанной в 1179 году, вдоволь вкусив спартанской обстановки: деревянные столы без скатертей в столовой, малоаппетитная еда, чуть тёплая вода в ванной, общая спальня (дортуар), больше похожая на барак. Зато в марте 1904 года он без труда победил в конкурсе на получение стипендии для обучения в Тринити-колледже в Кембридже, где показал невероятные способности в изучении восточных языков и подружился со своим одноклассником Джавахарлалом Неру — впоследствии первым премьер-министром независимой Индии. Получив назначение в декабре 1908 года в Индию, к пенджаби и урду Филби вскоре добавил арабский.

В октябре 1915 года, в разгар Первой мировой войны и в преддверии дальнейшего наступления английского экспедиционного корпуса в Месопотамии, сэр Перси Кокс срочно просил прислать в его распоряжение арабистов, в числе которых оказался и Сент-Джон Филби. Перед ним была поставлена задача добиться от эмира Абдул-Азиза ибн Абдуррахман Аль Сауда (более известен как Ибн Сауд), правителя Центральной Аравии, максимального содействия англичанам в борьбе против турок. Эмир понимал, что в лице Филби имеет дело с агентом английской разведки SIS, но между ними завязались дружеские отношения. В ноябре 1921 года Филби был назначен резидентом SIS в Подмандатной Палестине, где сотрудничал с легендарным Лоуренсом Аравийским и познакомился со своим американским коллегой Алленом Даллесом. В конце 1922 года Филби отправился в Лондон для согласований по палестинскому вопросу. В числе прочих он встречался с Уинстоном Черчиллем, королём Георгом V, Уолтером Ротшильдом (2‑й барон Ротшильд) и Хаимом Вейцманом. С 1925 года Сент-Джон Филби жил в основном при дворе эмира Ибн Сауда и был его советником. Летом 1930 года Филби неожиданно принял ислам, взяв имя Абдулла, а Ибн Сауд объединил все аравийские земли и 23 сентября 1932 года стал первым королём Саудовской Аравии. В 1938 году здесь были открыты, не без участия Филби, колоссальные запасы нефти, сделав Ибн Сауда неслыханно богатым: в 1952 году его личное состояние оценивалось в 200 млн долларов США. Поэтому в 1945 году, когда Филби вновь приехал в Саудовскую Аравию, король Ибн Сауд преподнёс ему подарки: 4 тыс. саудовских риалов и наложницу — молоденькую красавицу Рози (Rozy al-Abdul Aziz), родившую Филби в 1947 году сына Фахада, а затем и ещё трёх мальчиков.

Вскоре после смерти Ибн Сауда, последовавшей в 1953 году, Филби пришлось покинуть Саудовскую Аравию и уехать в Ливан. Здесь в сентябре 1960 года у него случился сердечный приступ, и 30 сентября он скончался в местной больнице. Находившийся в то время в Бейруте Ким Филби похоронил отца на местном мусульманском кладбище. На могильном камне была высечена надпись: «Величайший исследователь Аравии».

Свою любовь к отцу Ким Филби пронёс через всю свою жизнь. Более того, он унаследовал многие его черты и убеждения — фотопортрет Сент-Джона в белой арабской одежде, остававшийся с ним на протяжении всех лет скитаний и вынужденных отъездов, украшал квартиру Кима Филби на Кутузовском проспекте в центре Москвы.

Можно подумать, что отец сознательно готовил из Кима разведчика — мальчик с раннего детства изучал множество языков: он владел хинди и арабским, позже выучил французский, немецкий, испанский, турецкий и русский. Своё прозвище «Ким» он также получил от отца в честь главного героя одноимённого романа Редьярда Киплинга 1901 года.

Сирота Кимбол О’Хара, сын ирландского солдата, оставшегося в Индии, зарабатывает на жизнь, выполняя поручения афганского торговца лошадьми по имени Махбуб Али, связанного с британскими спецслужбами. От него Ким узнаёт о Большой Игре за обладание Внутренней Азией, которую ведут между собой Великобритания и Россия. В начале романа Ким становится учеником странствующего ламы из тибетского монастыря Сач-Зен, а Махбуб Али направляет его с секретным поручением к британскому командованию в Амбале (где родился Ким Филби). Путешествуя вместе с ламой, Ким встречает часть, в которой служил его отец. Военный священник, признав в Киме сына покойного, отправляет его учиться, а оплату за обучение берёт на себя лама. Во время школьных каникул Ким странствует по Индии, а затем приобщается к ремеслу разведчика-пандита. Его подготовку курирует полковник Крейтон, состоящий на службе в английской этнологической разведке. По окончании школы Кима направляют с секретной миссией в Гималаи, где он должен обмануть русских агентов и заполучить их секретные документы.

Окончив подготовительную школу для мальчиков Aldro в деревне Шеклфорд в 8 км от Гилфорда в графстве Суррей, Ким Филби некоторое время жил среди бедуинов в песках Саудовской Аравии. Следуя по стопам своего отца, он продолжил обучение в Вестминстерской школе, затем в 1928 году выиграл стипендию для обучения в Тринити-колледже в Кембридже. Изучая здесь историю и экономику, он обнаружил интерес к марксизму и познакомился со своим сверстником Гаем Бёрджессом. Получив диплом в 1933 году и заручившись рекомендациями члена Коммунистической партии Великобритании Мориса Добба (Maurice Herbert Dobb), выдающегося экономиста-марксиста ХХ века, профессора экономики Пемброк-колледжа (Pembroke College, один из колледжей Кембриджского университета), Филби отправляется в Австрию, где в 1933 году была установлена австрофашистская диктатура Дольфуса, близкая к италофашизму и поддержанная папой Пием XI. Многие левые активисты были арестованы, в сентябре началась срочная постройка концлагерей, 11 ноября была восстановлена смертная казнь. Оказанием помощи антифашистам занималась Международная организация помощи борцам революции (МОПР), автрийская секция которой называлось Österreichische Rote Hilfe. Филби становится её курьером и начинает курсировать между Веной и Прагой, используя свой британский паспорт, который был чуть ли не сродни дипломатическому, доставляя одежду и деньги беженцам.

В Вене Ким встречает боевую подругу Литци Фридман (Litzi Friedmann), настоящее имя которой было Алиса Кольман (Alice Kohlmann). Она родилась в 1910 году в семье венгерских евреев. В 1931 году у неё был роман с Габором Петером — членом Компартии Венгрии, активистом МОПР, который создал партийную службу безопасности и после войны стал директором Управления государственной безопасности (ÁVH) Венгрии. В том же году Литци вышла замуж за Карла Фридмана, с которым в следующем году развелась.

12 февраля 1934 года анархисты и социалисты подняли в Линце и Вене вооружённое восстание, в ходе подавления которого правительственными войсками было убито не менее тысячи человек. Чтобы британское гражданство Филби могло защитить Литци от австрийской полиции, по совету её отца 24 февраля они с Кимом поженились. В апреле 1934 года супруги приехали в Лондон и поселились у матери Филби.

В Лондоне Литци встретила свою подругу, австрийскую коммунистку Эдит Тюдор-Харт (Edith Tudor-Hart), урождённую Сущицкую (Suschitzky). Её отец принадлежал к еврейской общине Вены, но отказался от иудаизма и открыл первый в Вене магазин социал-демократической литературы. Эдит получила профессию фотографа и с помощью фотографий рабочих кварталов Вены выражала свои антифашистские убеждения. В 1926 году она познакомилась с Арнольдом Дейчем (Arnold Deutsch), также уроженцем Вены, который родился в 1904 году в еврейской семье из Словакии, с 1924 года был членом Компартии Австрии и сотрудником Отдела международной связи (ОМС) — секретного оперативного подразделения Исполкома Коминтерна. Дейч был необычайно одарённым человеком: в 1928 году он окончил Венский университет, где изучал философию и химию, владел немецким, английским, французским, итальянским, голландским и русским языками. В 1928 году он побывал в Москве, в 1931 году вступил в ВКП(б) и по рекомендации ОМС был направлен на работу во внешнюю разведку ИНО ОГПУ СССР. В 1933 году его посылают на нелегальную работу в Париж (оперативный псевдоним Отто), а в 1934 году переводят в Лондон под прикрытием студента факультета психологии Лондонского университета (псевдоним Стефан). Впервые в истории советской разведки перед ним была поставлена задача на приобретение перспективной агентуры, что значило подыскать, оценить перспективы и подготовить к вербовке выпускников Оксфордского, Кембриджского и Лондонского университетов, ковавших кадры для государственной службы Британской империи.

В 1933 году Эдит по той же причине, что и Литци — чтобы избежать преследований за свою коммунистическую деятельность и еврейское происхождение, — выходит замуж за члена Компартии Великобритании Александра Тюдор-Харта (Alexander Ethan Tudor-Hart). Он родился в 1901 году в семье канадского художника Персиваля Харта и графини Элеоноры Клечковской (Eleonora Kleczkowska), приходившейся прямой родственницей польскому королю Яну III Собескому (1674–1696). По линии Хартов семья происходила от Эфраима Харта, баварского еврея, который стал известным торговцем в Нью-Йорке и партнёром Джона Джейкоба Астора (1763–1848) — первого американского мультимиллионера и богатейшего человека в истории США. По линии Тюдоров Александр был правнуком Фредерика «Ice King» Тюдора — знаменитого торговца льдом из Бостона.

Александр учился в Кембридже у крупнейшего экономиста ХХ века Джона Мейнарда Кейнса, но стал хирургом. Его дом в Южном Уэльсе выглядел как «транзитный лагерь для антифашистских беженцев из континентальной Европы». Он добровольцем участвовал в составе Республиканского комитетеа медицинской помощи во время Гражданской войны в Испании, уделяя особое внимание методам лечения переломов и открытых ран в полевых условиях. Поселившись у него, Эдит работала фотографом для The Listener — еженедельника ВВС, публикуя фотографии беженцев из Испании и промышленных трущоб. Вскоре после своего прибытия в Лондон с ней встретился Арнольд Дейч (Отто), что стало отправной точкой для создания не только «Кембриджской пятёрки», но и «Оксфордской группы». Они посоветовались с Литци, которая предложила для работы на НКВД своего мужа Кима Филби, с которым она приехала в Лондон из Вены. Эдит по своим каналам в австрийском подполье быстро провела необходимую проверку Кима и рекомендовала его Отто.

После этого она сообщила Киму, что им интересуется человек, который мог бы сыграть серьёзную роль в его жизни. Не раздумывая, Филби соглашается на встречу, которая состоялась 1 июля 1934 года. Эдит вместе с Кимом несколько часов кружила по Лондону, добираясь до Риджентс-парка. Понимал ли Филби, что пересадки из такси в метро и прогулки по улицам Лондона были не чем иным, как стремлением Эдит проверить, нет ли за ними слежки? В Риджентс-парке спутница подвела Филби к скамейке, представила его сидевшему на ней человеку, назвавшемуся Отто, и навсегда исчезла из его жизни — в отличие от незнакомца, который долго говорил с ним по-немецки, а потом предложил отказаться от идеи вступить в Компартию. По замыслу Дейча, этот яркий представитель английского истеблишмента по внешности и происхождению должен был выполнить роль совсем иную. Филби сразу понял, что речь идёт о глубоком внедрении — возможно, в секретные службы Соединённого Королевства.

Во время последующих встреч Дейч убедился, что имеет дело со способным учеником, получившим оперативный псевдоним Зёнхен (от нем. Söhnchen — сынок). Беседуя с ним и постепенно вводя его в круг обязанностей, Отто заставил его обращать особое внимание на проблему обеспечения собственной безопасности, тратя на это немало времени — собственного и ученика. Зёнхену поначалу такое расточительство не понравилось, но Отто твёрдо стоял на своём. Впоследствии Ким Филби признавал: он настолько проникся мыслями куратора, что «был буквально одержим идеями о безопасности и конспирации. В значительной мере именно поэтому мне удалось выжить».

А вот судьба Арнольда Дейча сложилась трагически. В сентябре 1937 года он вернулся в Москву и в 1938 году получил советское гражданство и паспорт на имя Ланга Стефана Григорьевича. В годы Великой Отечественной войны он был направлен резидентом нелегальной разведки в Аргентину. Было принято решение плыть через Северную Атлантику. 7 ноября 1942 года танкер «Донбасс», на котором находился разведчик, был потоплен в Норвежском море немецким эскадренным миноносцем Z-27.

У Арнольда Дейча в Англии был двоюродный брат Оскар Дейч, который родился в 1893 году в Бирмингеме. Его отец Леопольд Дейч, богатый торговец металлоломом, был венгерским евреем, а мать Лия Коэн — польской еврейкой. Оскар Дейч был владельцем крупнейшей в Англии сети кинотеатров «Odeon» (Oscar Deutsch Entertains Our Nation), насчитывавшей более 300 кинотеатров. В 1937 году в лондонском Вест-Энде был открыт Odeon Luxe Leicester Square — флагман его сети, который и сегодня славится своими премьерами и является первым Dolby Cinema в Соединённом Королевстве. В конце 30‑х годов Дейч выступал за перевооружение и помогал эвакуировать евреев из нацистской Германии. Он умер в 1941 году в возрасте 48 лет в лондонской клинике в результате онкологического заболевания и от последствий ранений, полученных при разрыве сброшенной на Лондон немецкой бомбы. После смены владельца и слияния с United Cinemas International в 2004 году Odeon-UCI стала крупнейшей европейской сетью кинотеатров.

Тем временем Гай Бёрджесс продолжал грызть гранит науки и в 1931 году познакомился с Энтони Блантом (Anthony Frederick Blunt), ещё одним будущим членом «Кембриджской пятёрки», который родился 26 сентября 1907 года в семье священника-викария. Его мать, Хильда Вайолет Мастер, была троюродной сестрой 14‑го графа Стрэтмора, отца Елизаветы Боуз-Лайон, матери Елизаветы II. Сам Блант, таким образом, до 1952 года был четвероюродным братом королевы-консорта, а на момент своего разоблачения в 1964 году приходился четвероюродным дядей правящему монарху.

Блант получил образование в Мальборо-колледже, школе для мальчиков в Мальборо, Уилтшир, и в 1926 году выиграл стипендию по математике в Тринити-колледже в Кембридже. В 1930 году он защитил диплом и переключился на французский язык, став в 1932 году аспирантом Тринити-колледжа. Его диссертация была посвящена истории французского искусства. Блант был членом интеллектуального общества, известного как «Апостолы». В 1932 году он добился избрания в него Бёрджесса, с которым они стали друзьями. Иногда намекают и на нечто большее, поскольку оба окончили английские школы для мальчиков. Впрочем, никто точно этого не знает. В «Апостолах» Бёрджесс и Блант близко сошлись с Виктором Ротшильдом (Nathaniel Mayer Victor Rothschild, 3rd Baron Rothschild), который родился в 1910 году и в 1937 году, в возрасте 26 лет, унаследовал титул барона Ротшильда после смерти своего дяди Уолтера, 2‑го барона Ротшильда. Известно, что Бёрджесс и Блант жили в его квартире в Лондоне. В Тринити-колледже Ротшильд изучал физиологию, французский и английский языки, играл в крикет в клубах Кембриджа и Нортгемптоншира и был известен своим разгульным образом жизни: водил Bugatti, собирал предметы искусства и редкие книги. Его дружба с Бёрджессом и Блантом, знакомство с Кимом Филби наводит на мысль о том, что он был пятым, шестым или седьмым членом «Кембриджской пятёрки». Ротшильд вполне может быть ключом к пониманию того, как «Кембриджские шпионы» проникли в британскую разведку: среди его контактов был Роберт Ванситтарт (Robert Gilbert Vansittart), постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании, который курировал МИ-6. Сам Ротшильд в 1938–1950 годах занимал пост заместителя директора британской контрразведки МИ-5.

Ещё одним членом «Апостолов» был молодой американец Майкл Уитни Стрейт (Michael Whitney Straight), представитель влиятельнейшей в США семьи Уитни (The Whitney family), основанной Джоном Уитни, иммигрировавшим из Лондона в Уотертаун, штат Массачусетс, в 1635 году. Родным братом Майкла был автогонщик Уитни Стрейт, а родной сестрой — обладательница премии Оскар актриса Беатрис Стрейт. Дедушкой Майкла по материнской линии был Уильям Коллинз Уитни (William Collins Whitney), министр военно-морского флота США во время первой администрации президента Гровера Кливленда (Grover Cleveland), а бабушкой — Флора Пейн (Flora Payne), дочь сенатора от Огайо Генри Пейна (Henry B. Payne) и сестра полковника Оливера Хазарда Пейна (Oliver Hazard Payne), мультимиллионера, создателя American Tobacco Company, US Steel и члена правления Standard Oil.

Во время учёбы в Тринити-колледже Стрейт последовательно вступил в Коммунистическую партию, стал членом «Апостолов» и работал на советскую внешнюю разведку НКВД вместе с другими участниками «Кембриджской пятёрки». Позднее спецслужбы США — в частности АНБ, — в рамках секретного проекта «Венона» по расшифровке донесений советской внешней разведки получили фактические подтверждения о вербовке Стрейта. В одной из расшифрованных шифротелеграмм содержится сообщение Бланта 1943 года, в котором говорится: «Как вы уже знаете, настоящими новобранцами, которых я взял, был Майкл Стрейт» (John Earl Haynes. Venona: Decoding Soviet Espionage in America. 1999). Отсюда, кстати, сам Блант получил в ходе последующих расследований статус вербовщика.

Вернувшись в США в 1937 году, Стрейт работал спичрайтером президента Франклина Рузвельта и получал заработную плату в Министерстве внутренних дел. Начиная с 1938 года Страйт был на связи у Исхака Ахмерова, руководителя нелегальной резидентуры НКВД в США. В 1940 году Стрейт перешёл на работу в Восточное отделение Госдепа США.

После войны Стрейт стал издателем журнала The New Republic, одного из главных либеральных изданий США, принадлежавшего его семье. В этой должности он нанял бывшего вице-президента США в 1941–1945 годах в администрации президента Рузвельта и будущего кандидата в президенты Генри Эгарда Уоллеса (Henry Agard Wallace) в качестве редактора журнала. Уоллес был активным сторонником развития сотрудничества между СССР и США. Он даже требовал, чтобы США поделились с СССР секретом атомного оружия как с бывшим союзником, и признавал необратимость перемен в послевоенной Восточной Европе. После фултонской речи Черчилля в 1946 году он предупреждал президента Трумэна: «Чем более жёстко мы ведём себя, тем более жёсткими будут становиться русские».

В 1963 году Стрейт, получив предложение о работе в правительстве США в Вашингтоне, столкнулся с необходимостью проверки своих биографических данных и решил добровольно сообщить Артуру Мейеру Шлезингеру (Arthur Meier Schlesinger Jr.), другу семьи и специальному помощнику президента США Джона Кеннеди, о своих коммунистических связях в Кембридже, что привело к разоблачению Бланта как члена «Кембриджской пятёрки». В 1983 году Стрейт подробно описал свою коммунистическую деятельность в мемуарах «После долгого молчания» (After long silence). Его воспоминания «На ферме Грин-Спринг: жизнь и времена одной семьи в округе Фэрфакс, штат Вирджиния, с 1942 по 1966 год» были опубликованы Devon Press уже после его смерти.

Энтони Блант после своего разоблачения сообщил на пресс-конференции, что он был завербован Гаем Бёрджессом. В январе 1937 года Бёрджесс познакомил Бланта со своим куратором Арнольдом Дейчем, после чего Блант получил оперативный псевдоним Тони (Tony). В последующем Блант завербовал Джона Кернкросса и Майкла Стрейта.

Ещё одним студентом Тринити-колледжа был Джеймс Клугман (James Klugmann, при рождении Norman John Klugmann). Он родился 27 февраля 1912 года в Хэмпстеде в зажиточной еврейской семье. Его отец был торговцем табачными трубками. Клугман вступил в Компартию Великобритании во время учёбы в Кембридже и стал другом Маклейна. После публикации архивов перебежчика Василия Митрохина, который сбежал в Англию в 1992 году, выяснилось, что Клугман был завербован НКВД под кодовым именем Мэр (Mayor). В 1935 году он оставил академическую карьеру и стал секретарём Всемирной студенческой ассоциации, базирующейся в Париже. В основном его деятельность конццентрировалась на создании международного антифашистского фронта, что вызвало обеспокоенность английской контрразведки МИ-5. Арнольд Дейч сообщал в Москву: «Мэр (Джеймс Клугманн) — партийный функционер, всецело отдающий себя партии. Он тихий и вдумчивый человек. Скромный, добросовестный, трудолюбивый и серьезный. Все, кто его знает, его любят и уважают… Он известен английской полиции как активный коммунист. Он привык к легальной работе и поэтому неосторожен. Но если обратить его внимание на это, он будет действовать так, как требуется».

Гай Бёрджесс всё больше уходил в политику и оказался не готов к выпускным экзаменам 1933 года. Во время экзаменов он заболел и вместо диплома получил лишь почётную грамоту за хорошую учёбу. Но, несмотря на это, в октябре 1933 года он вернулся в Кембридж в качестве аспиранта и ассистента преподавателя. Зимой он вступил в Компартию Великобритании и вместе с Маклейном стал её активистом, участвуя в забастовках и «голодных маршах», когда демонстранты из районов с высоким уровнем безработицы направлялись в Лондон, где протестовали перед зданием парламента, пытаясь доказать, что отсутствие работы означает, что они не могут купить достаточно еды, чтобы прокормить себя и свою семью.

Во время летних каникул в июне — июле 1934 года Бёрджесс посетил Москву в составе делегации преподавателей Оксфордского университета, в которой образовалась вакансия, где был принят такими известными деятелями международного коммунистического движения, как секретарь Исполкома Коминтерна Осип Аронович Пятницкий и главный редактор газеты «Известия» Николай Иванович Бухарин. Так что, когда Филби беседовал с Дейчем на скамейке в Риджентс-парке, Бёрджесса, возможно, уже вербовали в Москве. В любом случае, согласно Лоуни, Филби рекомендовал своего друга Дейчу, правда, предупредив о его несдержанности. Дейч счёл в данном случае риск оправданным, назвав Бёрджесса «чрезвычайно образованным парнем, с ценными социальными связями и наклонностями авантюриста». Бёрджесс получил кодовое имя Мэдхен (от нем. Mädchen — девушка), позже измененное на Хикс. Вернувшись в Кембридж в октябре 1934 года, он убедил Маклейна, что лучше всего он сможет бороться с фашизмом, работая на Советы.

Доналд Маклейн (Donald Duart Maclean) родился 25 мая 1913 года в районе Марилебон — элитном квартале Лондона, в семье сэра Доналда Маклейна, видного британского политического деятеля от партии либералов, министра просвещения Англии с 1931 года до своей смерти 15 июня 1932 года от сердечного приступа. В возрасте 13 лет Доналда отдали в престижную частную школу Грешема (Gresham’s School) в Норфолке, основанную в 1555 году сэром Джоном Грешемом, тогдашним мэром Лондона, как гимназию для мальчиков. Доналд учился в этой школе с 1926 по 1931 год вместе с Джеймсом Клугманом, с которым они затем продолжили учёбу в Кембридже.

В 1931 году Маклейн выиграл стипендию для изучения современных (живых) языков в Тринити-Холл (Trinity Hall) — одном из колледжей Кембриджского университета. Тринити-Холл был основан в 1350 году Уильямом Бейтманом, епископом Норвичским, и является пятым по возрасту колледжем университета. Во время второго года учёбы у Маклейна умер его отец. За последний год обучения в Кембридже Маклейн стал заметной фигурой в университетском городке, и многие знали, что он коммунист. В августе 1934 года по рекомендации Гая Бёрджесса он был завербован Дейчем и включён в агентурную сеть советской внешней разведки.

Поскольку долгосрочной целью «Кембриджской пятёрки» было проникновение в британские спецслужбы, Дейч посоветовал Филби, Бёрджессу и Маклейну публично дистанцироваться, словно бы искупая ошибки молодости, от своего коммунистического прошлого. В апреле 1935 года Бёрджесс покидает Кембридж, где у него и без того карьера не складывалась, и отказывается не только от членства в Компартии, но и вообще от левых идей, причём с таким энтузиазмом, который шокировал и встревожил его бывших товарищей.

В конце 1935 года Бёрджесс получил место личного помощника Джона Макнамары (John Robert Jermain Macnamara), члена парламента от Консервативной партии. Макнамара был также членом крайне правого «Англо-германского братства» (Anglo-German Fellowship), которое представляло тех британских промышленников, банкиров и аристократов, которые выступали за союз с Гитлером и поощряли главарей Третьего рейха к войне против Советского Союза.

Согласно Лоуни, на 1937 год в братство входило 347 членов обех палат британского парламента. Среди членов Палаты общин были следующие нацисты: сэр Питер Эгнью (Sir Peter Garnett Agnew, 1st Baronet), государственный секретарь по делам Индии лорд Дандас (Lawrence Dundas, 2nd Marquess of Zetland), сэр Эрнест Беннетт (Sir Ernest Nathaniel Bennett), сэр Роберт Бёрд (Sir Robert Bland Bird, 2nd Baronet), Роберт Бауэр (Robert Tatton Bower), герцог Гамильтон (Douglas Douglas-Hamilton, 14th Duke of Hamilton and 11th Duke of Brandon).

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ. Гамильтон присутствовал на летних Олимпийских играх 1936 года в Берлине. Страстный спортсмен, боксёр-любитель и военный лётчик, первым перелетевший через Эверест в 1933 году, он прибыл в Германию на своём самолёте, где вошёл в состав многопартийной парламентской группы, приглашённой правительством Третьего рейха. 11 августа 1936 года Гамильтон присутствовал в качестве почётного гостя на приёме, устроенном Риббентропом в честь своего назначения послом Германии в Великобритании. 12 августа на торжественном приёме в рейхсканцелярии в честь лорда Ванситарта герцог Гамильтон был лично представлен Гитлеру. На этом приёме Гамильтон познакомился с присутствовавшим там Рудольфом Гессом. Есть свидетельства, что он получил от Гесса частное приглашение на обед и принял это приглашение. 10 мая 1941 года Рудольф Гесс выбросился с парашютом в Шотландии, чтобы встретиться с герцогом и передать ему текст секретного сепаратного мирного договора, который бы обеспечил господство Германии в Европе и укрепление Британской империи вне неё. Мессершмитт-110 Гесса потерпел крушение на Боннитон-Мур рядом с поместьем Гамильтона Дангавел-хаус. Гесс был задержан местным фермером Дэвидом Маклином, которому назвался немцем Альфредом Хорном и попросил отвезти его к герцогу. Тем не менее Гесса, травмировавшего ногу во время приземления, доставили в больницу. Гамильтону Гесс назвал своё настоящее имя. Герцог немедленно связался с Уинстоном Черчиллем и сообщил ему о прибытии заместителя фюрера.

Продолжение списка нацистов в британском Парламенте: сэр Роберт Гауэр (Sir Robert Vaughan Gower), Лоэль Гиннесс (Thomas Loel Evelyn Bulkeley Guinness), сэр Норман Халберт (Sir Norman John Hulbert), сэр Арчибальд Джеймс (Sir Archibald William Henry James), генерал-майор Альфред Нокс (Sir Alfred William Fortescue Knox), Джон Макнамара (John Robert Jermain Macnamara), сэр Томас Мур (Sir Thomas Cecil Russell Moore, 1st Baronet), сэр Эшетон Паунолл (Sir Assheton Pownall), сэр Фрэнк Сандерсон (Sir Frank Bernard Sanderson, 1st Baronet), лорд Дункан-Сэндис (Edwin Duncan Sandys, Baron Duncan-Sandys — зять Уинстона Черчилля, после войны министр обороны), контр-адмирал Мюррей Сутер (Sir Murray Fraser Sueter), сэр Чарльз Тейлор (Sir Charles Stuart Taylor), Рональд Три (Arthur Ronald Lambert Field Tree).

Среди членов Палаты лордов были нацисты: лорд Брокет (Arthur Ronald Nall Nall-Cain, 2nd Baron Brocket), лорд Галлоуэй (Randolph Algernon Ronald Stewart, 12th Earl of Galloway), граф Глазго (Patrick James Boyle, 8th Earl of Glasgow), лорд Маунт Темпл (Wilfrid William Ashley, 1st Baron Mount Temple), маркиз Лондондерри (Charles Stewart Henry Vane-Tempest-Stewart, 7th Marquess of Londonderry), виконт Наффилд (William Richard Morris, 1. Viscount Nuffield), лорд Реннелл (James Rennell Rodd, 1st Baron Rennell), герцог Веллингтон (Arthur Charles Wellesley, 5th Duke of Wellington), лорд Редесдейл (David Bertram Ogilvy Freeman-Mitford, 2nd Baron Redesdale) — отец сестёр Митфорд.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ. Редесдейл был ксенофобом. Сначала он с презрением относился к энтузиазму, проявленному его дочерьми Дианой (женой лидера Британского союза фашистов Освальда Мосли) и Юнити в отношении нацистской Германии и Адольфа Гитлера. Однако в ноябре 1938 года Редесдейлы сопровождали своих дочерей в Германию, где они присутствовали на Нюрнбергском съезде и встретились с Гитлером, с которым Юнити и Диана уже были знакомы. Оба Редесдейла были немедленно покорены внешним обаянием Гитлера и его восхищением Британской империей. Позже Редесдейл выступил в Палате лордов за аншлюс и за возвращение немецких колоний и стал еще более активным сторонником политики умиротворения Чемберлена по отношению к Германии. Леди Редесдейл пошла еще дальше, написав статьи, восхваляющие Гитлера и поддерживающие нацизм.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ (продолжение): Восемь наиболее известных женщин Гитлера, все весьма схожей внешности, имевшие интимную связь с фюрером, либо покончили с собой, либо совершали попытки суицида. Мария «Митци» Райтер пыталась повеситься в 1928 году. Племянница фюрера Гели Раубаль застрелилась из его пистолета в 1931 году. Ева Браун перед своим самоубийством в 1945 году дважды пыталась покончить с собой в 1932 и 1935 годах. Фрау Инга Лей, бывшая актриса и жена рейхсляйтера Роберта Лея, покончила с собой 29 декабря 1942 года. Сюзи Липтауэр повесилась после ночи, проведённой с Гитлером. Не исключено, что покончила с собой и Рената Мюллер. Леди Юнити Валькирия Митфорд, дочь лорда Редесдейла, пустила себе две пули в голову в 1939 году, была перевезена в Англию и умерла там от отека мозга, а Зигрид фон Лафферт пыталась повеситься. Одной из первых любовниц Гитлера — медсестре Грете Шмидт — ревнивый муж перерезал горло.

Лидер консервативного большинства в Палате лордов маркиз Лондондерри за свои прогерманские взгляды получил прозвище Лондондерри Герр. В период с января 1936 по сентябрь 1938 года он совершил шесть вояжей в нацистскую Германию и стал там настолько своим, что в октябре 1936 года Гитлер информировал его о своих намерениях в отношении Чехословакии и Польши — задолго до Мюнхенского сговора и своего вторжения в эти страны. Бёрджесс, который с помощью Макнамары также вступил в братство, незамедлительно передал эту информацию Дейчу.

Среди участников нацистского братства были более 800 крупнейших британских промышленников и банкиров, среди которых:

• Фрэнсис Купер (Francis Cooper) — президент концерна Unilever, крупнейшего в мире производителя потребительских товаров

• Лорд Макгоуэн (Harry Duncan McGowan, 1st Baron McGowan) — президент Imperial Chemical Industries (ICI), крупнейшей в мире производственной компании (краски, ингредиенты для продуктов питания, специальные полимеры, электроматериалы, ароматизаторы, вкусовые добавки и другие продукты), которая занимала ведущую роль в британской экономике; лорд Макгоуэн принадлежал к числу ближайших друзей премьер-министра Чемберлена и сыграл огромную роль в мюнхенской политике Англии

• Монтегю Норман (Montagu Collet Norman, 1st Baron Norman) — управляющий Банком Англии (Bank of England), был близким другом президента рейхсбанка Ялмара Шахта и крёстным отцом одного из его внуков, в 1932 году на кёльнской вилле барона Курта фон Шрёдера встречался с Гитлером и фон Папеном, где была достигнута договорённость о финансировании НСДАП — нацистской партии Гитлера — Банком Англии, в марте 1939 года помог нацистам продать золото, награбленное в оккупированной Чехословакии

• УильямМоррис (William Richard Morris, 1. Viscount Nuffield) — основатель и президент «Morris Motors», крупнейшего производителя автомобилей в Великобритании, патологический антисемит, ключевой финансист лидера Британского союза фашистов ОсвальдаМосли (Sir Oswald Ernald Mosley, 6th Baronet), в течение многих лет был подписчиком антисемитской газеты The Patriot, которую финансировал Алан Иан Перси, 8‑й герцог Нортумберлендский (Alan Ian Percy, 8th Duke of Northumberland)

• Сэр Эндрю Эгнью (Sir Andrew Agnew) — генеральный директор Shell-Mex and BP Ltd, британского совместного предприятия нефтяных компаний Royal Dutch Shell (Shell) и BP, которое было создано в 1932 году, когда обе компании решили объединить свои маркетинговые операции в Соединённом Королевстве, в результпте чего в том же году бизнес компании составил около 3 млн тонн нефти из общего рынка Великобритании в размере около 7 млн тонн

• Сэр Джеффри Кларк (Sir Geoffrey Rothe Clarke) — крупнейший британский промышленник, председатель Лондонской торговой палаты, генеральный директор British India Steam Navigation Company (BI) — крупнейшего судовладельца всех времён, владевшей более 500 судами и управлявшей ещё 150 судами для других владельцев, генеральный директор Telegraph Construction and Maintenance Company (Telcon) по производству силовых кабелей, высокочастотных кабелей и магнитных сплавов для прокладки трансатлантических телефонных кабелей

• СэрАлександрШоу (Sir Alexander Shaw) — президент Peninsular & Oriental Steam Navigation Company, Ltd. (P&O), ведущей судоходной компании мира, и член совета директоров Банка Англии (Bank of England)

• Маркиз Лондондерри (Charles Stewart Henry Vane-Tempest-Stewart, 7th Marquess of Londonderry) — Лорд-хранитель Малой печати, лидер фракции большинства в Палате лордов (the House of Lords), министр авиации, владелец британской угольной промышленности и акционер крупнейшего банка J. Henry Schröder & Co. (Schroders), который финансировал Гитлера в 1920‑х годах, а его дочерняя компания JM Stein Bankhaus отвечала за управление личными банковскими счетами Гитлера, Гиммлера и членов СС

• Фрэнк Сирил Тиаркс (Frank Cyril Tiarks) — директор Банка Англии (Bank of England), партнёр J. Henry Schröder & Co., офицер Разведывательного управления Королевского военно-морского флота Великобритании — Room 40 британского Адмиралтейства (дешифровальная служба), член Британского союза фашистов (British Union of Fascists)

• Сэр Барри Домвил (Sir Barry Edward Domvile) — адмирал, президент Королевского военно-морского колледжа в Гринвиче (Лондон), принимал участие в VIII съезде НСДАП «Съезд чести» (Reichsparteitag der Ehre) в Нюрнберге 8—14 сентября 1936 года, основал ассоциацию The Link, насчитывавшую около 4300 активных нацистов, журнал которой Anglo-German Review отражал антисемитские взгляды самого Домвиля

• Сэр Мюррей Сутер (Sir Murray Fraser Sueter) — контр-адмирал, пионер морской авиации, член парламента, принимал участие в VIII съезде НСДАП в Нюрнберге 8—14 сентября 1936 года

• Джеффри Доусон (George Geoffrey Dawson) — редактор The Times, был видным сторонником политики умиротворения Гитлера, 23 мая 1937 года он объяснял лорду Лотиану: «Я хотел бы пойти с немцами. Я просто не могу понять, почему их так сильно раздражает The Times в этот момент».

Кроме того, в нацистском братстве допускалось корпоративное членство, соответствующими членами правлений или советов директоров были представлены следующие концерны, компании и банки:

○ Anglo-Iranian Oil Company — позднее была переименована в British Petroleum Company, широко известную как BP

○ Vickers-Armstrong Steel Company — была третьим по величине работодателем в промышленности Великобритании после Unilever и ICI, выпускала вооружение, самолёты и военные корабли

○ John Brown & Company — одна из самых известных судостроительных компаний мира

○ Dunlop Rubber Company — одна из крупнейших британских транснациональных компаний по производству шин

○ British Westinghouse Electric Company — электрические генераторы, трансформаторы, распределительные устройства, счётчики, двигатели и лампы

○ John Walker & Sons — самый распространённый бренд шотландского виски в мире, в год выпускается более 150 млн литров различных сортов Johnnie Walker

○ London, Midland and Scottish Railway — крупнейшая в мире транспортная компания и одновременно крупнейшее акционерное общество мира

○ Great Western Railway — входила в Большую четвёрку британских железнодорожных компаний

○ Cunard White Star Lines — результат слияния Cunard Line и White Star Line, крупнейших судоходных компаний на североатлантической линии, корабли White Star оканчивались на «-ик», например, «Британник», «Германик», «Тевтоник», «Титаник»

○ Thomas Cook & Son — первая туристическая компания в мире, крупнейший туроператор

○ Price Waterhouse — крупнейшая в мире аудиторско-консалтинговая компания (в марте 2007 года московский арбитражный суд признал Pricewaterhouse Coopers фактическим участником реализации незаконных налоговых схем нефтяной компании «ЮКОС»)

○ Lloyds-Bank — один из старейших банков Великобритании

○ Barclays Bank — один из крупнейших финансовых конгломератов мира

○ Midland Bank — вместе с Lloyds-Bank и Barclays Bank входил в Большую четвёрку банков Великобритании

○ National Provincial Bank

○ British Overseas Bank

○ Commercial Union Assurance Bank

○ Phoenix Assurance Company

Совершенно очевидно, что подобная инфильтрация английской элиты идеями нацизма не могла состояться без участия британских монархов, что и имело место в действительности. Фашистам откровенно симпатизировал король Георг V, а его предшественник Эдуард VIII вообще лихо зиговал немцам с балкона своего гостиничного номера. Профессор Мануэль Саркисянц, автор курса лекций об английских корнях немецкого нацизма, которые изданы отдельной книгой под названием «Английские прообразы Адольфа Гитлера. От британской к австро-баварской расе господ» (Adolf Hitlers englische Vorbilder: Vom britischen zum ostmärkisch-bajuwarischen Herrenmenschentum. Vorlesungen gehalten an der Heidelberger Universität. Ketsch am Rhein, 1997), доказал, что истоки нацизма кроются в империалистической идеологии и практике Британской империи. Даже само воспитание в нацистской Германии было построено по образцу английских паблик-скул — элитных частных школ-интернатов, в которых учились только мальчики. В Английском королевском институте международных отношений в 1938 году был сделан доклад о «воспитании будущих вождей нацистов», в котором отмечалось, что нацистские заведения «во многих отношениях построены по образцу наших английских паблик-скул». Воспитание в них направлено на то, чтобы прививать убежденность в превосходстве над другими, прививать веру в непобедимость нации. Роберт Лей (Robert Ley), руководитель Германского трудового фронта, предпочитал немецким кадетским заведениям соответствующие британские школы: ведь «Англия со своей итонской системой… построила мировую империю». Созданные для подготовки будущих руководящих кадров НСДАП, СС и СА школы НАПОЛАС (NAPOLAS), которые курировались сформированной в структуре Главного управления СС «Службой Хайссмайера» (Dienststelle SS-Obergruppenführer Heißmeyer), сознательно следовали образцам английских элитарных паблик-скул. В них создавалась структура с жёсткой иерархией, с суровостью ради «закалки воли». Строго авторитарная система приучала повиноваться и приказывать, в результате чего, по мнению её создателей, формируются будущие вожди. Таким образом, как немецы, так и англичане «рассчитывали воспитать отличительное качество колониальных господ: холодное чувство превосходства». Чувство расового превосходства и политическая последовательность должны были создать новый слой вождей.

В 2015 году в Великобритании опубликовали весьма занимательную хронику королевской семьи, датированную первой половиной 1930‑х годов. На кадрах запечатлена королевская семья: будущая королева Елизавета II, которой в тот момент было около семи лет, её сестра Маргарет, их мать Елизавета Ангела Маргарет Боуз-Лайон, а также наследник британского престола принц Уэльский, дядя Елизаветы. Сначала Елизавета и Маргарет просто машут руками в камеру, а затем девочки, а также взрослые вскидывают руки в нацистском приветствии.

Четыре родные сестры принца Филиппа, будущего мужа Елизаветы II, вышли замуж за немецких аристократов, поддерживавших Гитлера. Мало того, три из четырёх сестер Филиппа и сами состояли в НСДАП. Когда же спустя десятилетия всплыли фото мужа одной из сестёр Филиппа в мундире СС, тот изрёк: «Мои родственники не были антисемитами, но они действительно поддерживали запреты в отношении евреев».

20 января 1936 года принц Уэльский был провозглашён королём Эдуардом VIII Великобританским и Ирландским и всех государств Содружества и императором Индии. На другой день он вызывающе нарушил протокол, наблюдая за провозглашением манифеста о своём вступлении на престол в компании замужней женщины, американки Уоллис Симпсон, ранее разведённой и состоявшей во втором браке, с которой он познакомился в 1930 году. Было очевидным, что король хочет жениться на ней. Но сделать это было невозможно, поскольку король является главой англиканской церкви, которому запрещён брак с лицом, ранее состоявшим в расторгнутом браке. В ночь на 11 декабря 1936 года Эдуард выступил по радио и заявил: «Я нашёл невозможным нести тяжёлое бремя ответственности и исполнять обязанности короля без помощи и поддержки женщины, которую я люблю».

Однако существует и другая версия отречения Эдуарда. Уже на продолжении своего краткого царствования он выступал против вмешательства во внутренние дела Германии, поддерживал Муссолини, при нём летом 1936 года нацисты оккупировали демилитаризованную Рейнскую область. В британских правительственных кругах всё больше и больше распространялось мнение, что влиявшая на короля Уоллис Симпсон — немецкий агент. Вот что писал о ней Йоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел Третьего рейха: «В 1936 году, будучи послом фюрера в Лондоне, я несколько раз встречался наедине с Уоллис Симпсон — информатором и агентом влияния абвера. Для маскировки пришлось даже распустить слух о нашей с ней интимной связи. К сожалению, премьер Болдуин, не доверяя легкомысленному королю, распорядился не знакомить его с документами повышенной секретности. Так что ничего ценного фрау Симпсон мне сообщить не смогла».

После своего отречения Эдуард уехал в Австрию, а уже 15 декабря вступивший на престол Георг VI заявил, что желает, чтобы Эдуард именовался «Его Королевское Высочество» и присвоил ему титул «герцог Виндзорский». Ни до, ни после него такой титул никогда не присваивался. 3 июня 1937 года Эдуард и Уоллис заключили брак во Франции. «Сразу же после свадьбы герцог и герцогиня Виндзорские получили и с благодарностью приняли приглашение фюрера посетить Германию, — вспоминал Риббентроп. — Они встречались со всеми высшими сановниками рейха и беседовали с самим фюрером в альпийском “Орлином гнезде”. Всюду толпы народа приветствовали их восторженными криками “Хайль Виндзор! Хайль Эдуард!”». На страницах британской газеты The Times очень быстро появились статьи, посвящённые визиту Эдуарда в Германию: «Его Королевское Высочество улыбается и по-нацистски салютует толпам людей, собравшимися под его окнами рядом с гостиницей…»

Существуют предположения о том, что Гитлер обсуждал возможность реставрации Эдуарда на английском престоле в случае победы в войне. Возвращением «виндзорской четы» на трон занимался лично Вальтер Шелленберг (Walter Friedrich Schellenberg), который тогда возглавлял отдел Е (контрразведка) в IV управлении РСХА (гестапо). В конце войны сотрудник британской контрразведки MI-5 Энтони Блант по поручению короля Георга VI вывез из замка Фридрихсхоф близ Франкфурта документы, подтверждающие готовящееся нацистами отречение Георга от престола в пользу Эдуарда. Об этом прямо говорит Миранда Картер (Miranda Carter. Anthony Blunt: His Lives, London, 2001). По её словам, существует версия, согласно которой поездка заключалась в поиске писем герцога Виндзорского к Филиппу, ландграфу Гессенскому, владельцу Фридрихсхофа, в которых герцог сознательно раскрывает секреты союзников Гитлеру. Сейчас эти письма засекречены и хранятся в архиве британской королевской семьи.

По совету советских кураторов, вслед за Бёрджессом в «Англо-германское братство» вступил и Ким Филби. Причём сделать это ему было ещё проще, поскольку его отец Сент-Джон Филби в то время баллотировался кандидатом от правой Британской народной партии (British People’s Party), где поддержку ему оказывл член братства, законченный нацист адмирал Барри Домвил. Однако при этом Киму пришлось оборвать все контакты с коммунистами, в том числе и со своей женой Литци. Хотя при этом они остались друзьями и развелись только в 1946 году.

17 июля 1936 года разразилась Гражданская война в Испании — мировой фашизм перешёл в наступление. Правомонархические силы, на стороне которых находилась брольшая часть испанской армии во главе с генералиссимусом Франко, при поддержке фашистской Италии и нацистской Германии, подняли вооруженный мятеж против республиканского правительства страны, поддерживаемого коммунистами. На помощь республиканцам прибывали добровольцы из числа антифашистов из Советского Союза и со всего мира. Москве понадобился человек в рядах Франко, и выбор пал на Кима Филби, который в то время работал журналистом и сотрудничал в нескольких британских изданиях. С визой ему помог отец, действовавший через своего друга — нациста, который представлял в Лондоне интересы Франко, и в феврале 1937 года Ким отправился в Испанию в качестве журналтста-волонтёра.

Три месяца в Испании не прошли даром. Свои сообщения Филби зашифровывал первым в своей жизни несложным кодом и отправлял в Париж якобы своей возлюбленной. Однажды в Гибралтаре ему пришлось передавать информацию связнику. Ким знал, что это будет Гай Бёрджесс, который несколько раз выезжал на континент по линии «Англо-германского братства». А вот Гай порядком удивился, увидев в условленном месте старого приятеля.

Затем последовало запланированное возвращение Филби в Лондон, поиски солидного издания для работы в нём. По совету отца Ким отправляет статью с испанскими заметками редактору The Times Джеффри Доусону, который был членом «Англо-генрманского братства». Материал был опубликован. И в 1937 году Ким Филби оказывается в Испании уже в качестве корреспондента The Times, где сторонники Франко принимают его как важную фигуру. Дважды он чуть не погибает при обстреле штаба фалангистов, и 2 марта 1938 года генералиссимус Франсиско Франко лично вручает ему Крест ордена Военных заслуг красного дивизиона.

Но была и ещё одна смертельно опасная для Филби ситуация. 13 июля 1938 года резидент внешней разведки НКВД в Испании Александр Орлов (Лейба Лейзерович Фельдбин) похитил 90,8 тыс. долларов (примерно 1,5 млн долл. в ценах 2014 года) из оперативных средств НКВД и вместе с женой, также сотрудницей резидентуры, и дочерью тайно бежал во Францию, откуда пароходом перебрался в США. В июле 1937 года в Париже он встречался с Теодором Малли — бывшим католическим священником из Трансильвании, руководителем лондонской нелегальной резидентуры, который с апреля 1936 года взаимодействовал с Дейчем и знал членов «Кембриджской пятёрки». Соответственно знал о них и Орлов. Однако в письме Сталину он клялся, что в обмен на безопасность своей семьи обещает не сдавать ни одного советского разведчика. Что касается «Кембриджской пятёрки», то слово своё он сдержал…

В июле 1936 года Бёрджесс был принят на работу помощником продюсера на радио BBC. Он отвечал за отбор потенциальных спикеров для новостных и культурных программ и интервью с ними. Среди тех, кого он приглашал на радио, были его друг Энтони Блант, знаменитый арабист и разведчик Сент-Джон Филби — отец Кима Филби, член парламента, дипломат, политик и истрик сэр Гарольд Николсон (Harold George Nicolson), поэт сэр Джон Бетчеман (John Betjeman) и другие. Бёрджесс, используя свои широкие связи в светских аристократических кругах, сумел познакомиться даже с Уинстоном Черчиллем, который в то время организовал в парламенте так называемую группу Черчилля в составе консервативной партии. Группа критиковала политику умиротоворения Гитлера, проводимую правительством Чемберлена, и выступала за более жёсткий курс по отношению к нацистской Германии.

1 октября 1938 года, вслед за подписанием в Мюнхене Гитлером, Чемберленом, Даладье и Муссолини соглашения, предусматривавшего отторжение от Чехословакии и передачу Германии Судетской области, что означало карт-бланш для Гитлера в его агрессии на восток, Бёрджесс отправился в дом Черчилля Chartwell в графстве Кент, чтобы ещё раз пригласить его выступить на радио. В ходе разговора Черчилль протянул Гаю письмо президента Чехословакии Бенеша с просьбой об оказании помощи и спросил: «Что, по Вашему мнению, я могу ему ответить? Что могу предложить?» — «Предложите ему своё красноречие. Говорите. Заставьте людей осознать, что стоит на кону». И хотя заявленное интервью на радио так и не состоялось, Черчилль остался очень доволен разговором с молодым журналистом и подарил ему подписанный экземпляр своей только что вышедшей книги «Оружие и завет» (Arms and the Covenant), в которой говорилось об угрозе расширения нацистской Германии и подвергалась критике текущая политика британского правительства во главе с премьер-министром Невиллом Чемберленом. Книга воодушевила многих сторонников Черчилля и вызвала общественную оппозицию мюнхенскому сговору. «Дорогой мистер Черчилль, — писал Бёрджесс в ответном письме, — не могу не написать Вам и не поблагодарить лично за то, как Вы встретили меня сегодня, за Вашу книгу и за подпись. Думаю, что должен изложить на бумаге свои мысли именно Вам — тому, кто выслушал меня с таким сочувствием, и от кого, я прекрасно вижу это, сейчас так много зависит».

Вскоре после этого выяснилось, что Гай излагал свои мысли и чувства не только дядюшке Черчиллю, но и его любимой племяннице — Клариссе. Об этом в 2001 году рассказал её брат: «Когда она была совсем юной девушкой, она как-то ушла из дома и пропадала несколько недель. А потом явилась домой с кольцом с бриллиантом. Никто не знал, где она была. А она объявила, что обручена и собирается замуж за Гая Бёрджесса». Судя по тому, что после этого Кларисса и Гай несколько месяцев появлялась на светских раутах и вечеринках в статусе жениха и невесты, выбор Клариссы родственникам понравился — особенно дядюшке. К сожалению, через некоторое время Кларисса объявила семье, что всё кончено, хотя никаких объяснений опять же не последовало. В 2015 году, в возрасте 95 лет, она описала Бёрджесса как «вежливого, забавного, милого и хорошего собеседника», но сказала, что он был «сдержан» по отношению к ней и не хотел, чтобы дружба развивалась. В дальнейшем Кларисса вышла замуж за Энтони Идена, министра иностранных дел в военном правительстве Черчилля. Иден считался преемником её дяди и стал премьер-министром Великобритании после отставки Черчилля в 1955 году. А ведь на его месте мог оказаться и Бёрджесс — возможно, в этом вопросе ему просто не хватило таланта Дмитрия Быстролётова, советского нелегала, который решал поставленные Центром задачи, разбивая сердца светских дам.

Тем временем Доналд Маклейн, которому после окончания учёбы так же, как Филби и Бёрджессу, было рекомендовано выйти из Компартии, по совету советских кураторов в августе 1935 года поступил на дипломатическую службу и был назначен в западный отдел Форин-офис. Его связной стала Китти Харрис (Catherine Harris), которая родилась в 1899 году в Лондоне в бедной еврейской семье. В 1908 году семья переехала в Канаду, затем в Чикаго, где в 1923 году Китти вступила в Коммунистическую партию США и в 1925 году вышла замуж за её генерального секретаря Эрла Браудера (Earl Russell Browder). В конце 1927 года Китти была переведена в ВКП(б) для работы в Коминтерне, в 1928–1929 годах по его заданию вместе с Эрлом Браудером работала в Шанхае. В 1929 году они вернулись в Нью-Йорк, где в 1931 году Китти была завербована сотрудником нелегальной резидентуры ОГПУ СССР в Нью-Йорке Абрамом Осиповичем Эйнгорном — в прошлом начальником оперативного отдела Одесской ЧК, выпускником знаменитого Восточного факультета Военной академии имени М.В. Фрунзе, где готовили разведчиков. Китти прошла дополнительную подготовку в Москве под руководством Вильяма Генриховича Фишера (Абеля). В апреле 1936 года её направляют в Париж радисткой нелегальной резидентуры Теодора Малли, где она работает вместе с разведчиком-нелегалом Дмитрием Быстролётовым.

В мае 1937 года Китти прибыла в Лондон в распоряжение Арнольда Дейча. В начале 1938 года она встретилась с Маклейном и назвала пароль: «Вы не ожидали увидеть даму, не так ли?» — «Нет, но это приятный сюрприз» (You hadn’t expected to see a lady, had you? — No, but it’s a pleasant surprise). В дальнейшем Маклейн приносил с работы документы, а Китти их переснимала и отправляла в Москву. 24 сентября 1938 года Маклейн был назначен третьим секретарём посольства Её Величества в Париже, и Китти последовала за ним. У них были романтические отношения, однако в декабре того же года Маклейн познакомился с Мелиндой Марлинг (Melinda Marling), дочерью директора нефтяной фирмы из Чикаго, которая изучала в Сорбонне французскую литературу. 10 июня 1940 года, когда немцы подходили к Парижу, Доналд и беременная Мелинда поженились в местной мэрии. Британское посольство было эвакуировано, и они двинулись на юг, где им удалось покинуть Францию на небольшом торговом судне и добраться до Лондона. Китти тоже сумела уехать из Парижа и добраться до Москвы. С 1941 года она работала в США и Мексике, а в 1946 году вернулась в СССР. В феврале 1952 года Китти была помещена в психиатрическую больницу в Горьком (ныне Нижний Новгород) и жила в этом городе до своей смерти. Остаётся неизвестным, знала ли она, что Доналд Маклейн в мае 1951 года был нелегально переправлен в СССР и жил в Куйбышеве (ныне Самаре), а с лета 1955 года — в Москве. Однако у неё на шее, когда она умерла 6 октября 1966 года, была золотая цепочка и медальон с гравировкой: «K from D 24.05.37».

В 1938 году Маклейн сообщил своим кураторам Дейчу и Малли, что в Форин-офисе бывает некий писатель Дэвид Футман (David Footman), который в действительности является главой департамента политической разведки МИ-6 и работает под прикрытием дипломата. Вскоре Бёрджесс пригласил его в свою программу на BBC. «Мы стали очень большими друзьями», — сообщал он своим кураторам. Футман, на которого колоссальное впечатление произвели связи Бёрджесса и его умение знакомиться с людьми, стал использовать друга для выполнения отдельных поручений как внештатного сотрудника МИ-6, а затем представил майору Корпуса королевских инженеров Лоуренсу Гранду (Lawrence Grand) — руководителю Секции D (диверсии и саботаж) британской разведки МИ-6. В ноябре 1938 года Гай Бёрджесс первым среди членов «Кембриджской пятёрки» начал работать в английской спецслужбе.

Именно по рекомендации Бёрджесса в Секцию D был принят и Ким Филби. «Летом 1940 года, вскоре после падения Франции, разведка из романтических грёз стала сферой моей деятельности, — вспоминал Филби в 1964 году. — Романтика работы в разведке была создана судорожным чтением с детства детективных рассказов». Удача неожиданно пришла к нему в лице Хестер Смидлей (Hester Marsden-Smedley). Вряд ли он сразу распознал в корреспондентке Daily Express давнюю сотрудницу МИ-6, вербующую способных и талантливых молодых людей в разведку. Она задавала вопросы, восхищалась ответами Кима, уверенно предсказывавшего, что его Англии придётся тяжело в схватке с немцами. Он ведь сам видел, как действовал в Испании легион «Кондор» — подразделение люфтваффе (Luftwaffe), которое было отправлено для поддержки фашистов Франко, — как натаскивали франкистов немецкие инструктора из абвера. Впрочем, Ким забыл об этом разговоре, а вот Хестер Смидлей — нет.

Прошло немного времени, и коллега из The Times сообщил, что Киму звонили из военного министерства. «Вскоре на внешнем дворе гостиницы “Сент Эрмин”, вблизи станции “Сент-Джеймс-парк”, у меня состоялась встреча с госпожой Марджори Мэкси, — пишет Ким Филби в своей книге “Моя тайная война”. — Это была очень приятная пожилая дама. Я не имел никакого представления, да и до сих пор не имею, какое именно положение она занимала в государственной системе. Но госпожа Мэкси говорила авторитетно и, очевидно, имела право по крайней мере рекомендовать меня на “интересную” работу. В начале нашей беседы она затронула вопрос о возможности политической работы против немцев в Европе. В течение десяти лет я серьезно интересовался международной политикой, объездил многие страны Европы, у меня уже сложились более или менее зрелые представления о подрывной деятельности нацистского режима, поэтому я был достаточно хорошо подготовлен для беседы с госпожой Мэкси на эту тему.

Я выдержал первый экзамен. Госпожа Мэкси попросила меня встретиться с нею еще раз на том же самом месте через несколько дней. На вторую встречу она явилась в сопровождении Гая Бёрджесса, которого я хорошо знал. Мне опять устроили испытание. Вдохновленный присутствием Гая, я старался показать себя в выгодном свете, бесцеремонно бросаясь именами, как будто давал интервью. Мои собеседники время от времени обменивались взглядами. Гай важно и одобрительно покачивал головой. Оказалось, что я попусту тратил время, поскольку решение уже было принято. При прощании госпожа Мэкси сказала, что в случае моего согласия я должен порвать связи с “Таймс” и прибыть в распоряжение Гая Бёрджесса на Кэкстон-стрит, в том же квартале, что и гостиница “Сент Эрмин”.

Мне казалось, меня ждала новая секретная и важная карьера. Я решил, что мой долг — воспользоваться опытом единственного знакомого мне сотрудника секретной службы. Поэтому я весь уик-энд веселился с Гаем Бёрджессом. В следующий понедельник я официально доложил ему о прибытии на службу.

Учреждение, с которым я связал себя, называлось Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС). Оно широко известно также под названием МИ-6, хотя непосвященная публика называет его просто секретной службой. Я удивился, с какой легкостью меня приняли на службу. Позже выяснилось, что единственным запросом о моём прошлом была обычная проверка в МИ-5 (контрразведке), где проверили мою фамилию по учётным данным и дали лаконичное заключение: “Ничего компрометирующего не имеется”.

Сначала Гай повёл меня в предназначавшийся мне кабинет. Это была маленькая комната со столом, креслом и телефоном. Раздраженно фыркнув, Гай вышел в коридор и вскоре вернулся с пачкой бумаги, которую положил на стол. Удовлетворенный тем, что я теперь полностью вооружён для выполнения своих обязанностей, он сообщил, что моё жалованье будет таким же, как и у него, — 600 фунтов стерлингов в год.

Подразделение СИС, куда я попал, было известно под названием секции “Д” (диверсии). Я никогда не видел ее устава, если он вообще существовал. Из разговоров с коллегами я понял, что задача секции — содействовать поражению противника путем организации активного сопротивления и путем уничтожения невоенными средствами источников его мощи. Начальником секции был полковник Лоуренс Гранд».

Вскоре Бёрджесса и Филби направляют в разведывательно-диверсионную школу для подготовки агентов-диверсантов в Брикендонбери-холл, бывшем школьном здании, расположенном неподалеку от Хартфорда. Среди преподавательского состава здесь было немало интересных личностей, например, майор Джордж Хилл (George Alexander Hill), который в 1917–1918 годах принимал активное участие в различных операциях британской разведки в Москве, где сотрудничал с Брюсом Локкартом (Sir Robert Hamilton Bruce Lockhart), с января по сентябрь 1918 года главой специальной британской миссии при Советском правительстве и участником «заговора послов». Кроме того, в своё время Хилл был другом Сиднея Рейли (Sidney George Reilly).

В 1941 году Хилл был направлен в качестве руководителя союзнической миссии SOE/SIS в Москву. По воспоминаниям Филби, чекисты восприняли это назначение с восторгом. В Москве были подписаны два соглашения между SOE (Управление специальных операций, куда вошла и Секция D SIS) и НКВД СССР по координации саботажа и пропаганды в оккупированных нацистами европейских странах. Совместные операции включали в себя заброску англо-советских агентов в европейские страны (операция Pickaxe). По утверждению Хилла, он также написал учебник по партизанской войне для советских партизан. Хилл вернулся в Лондон летом 1945 года в чине бригадного генерала.

«Единственная неприятность, которая случилась со мной в этот период, была потеря револьвера, — пишет в своих воспоминаниях Филби. — Его украли из кармана на дверце служебного автомобиля, которым я пользовался в личных целях в Сохо. С чувством вины я доложил о потере офицеру, который выдавал оружие. Он спросил, расписывался ли я за пистолет, и я, боясь, что мой ответ еще больше усугубит мою вину, ответил, что нет. Его ответ был краток: “О.К., забудь об этом, понял?” — и он занялся более важным делом».

13 июня 1940 года секретарь Кабинета министров лорд Хэнки (Maurice Pascal Alers Hankey, 1st Baron Hankey) по поручению премьер-министра Уинстона Черчилля обратился к Секции D и отделению Военного министерства MI(R), отвечавшему за ведение партизанской войны, с предложением об их объединении. К ним добавили департамент Форин-офис EH (военная пропаганда и ведение психологической войны). 22 июля приказом Кабинета министров было образовано Управление специальных операций (SOE), после чего Черчилль заявил: «А теперь подожгите Европу» (And now set Europe ablaze).

В результате Филби отправился «поджигать Европу» в школе подготовки SOE в Бьюли (Beaulieu) в графстве Хэмпшир, а Бёрджесс, который в сентябре 1940 года был арестован за вождение автомобиля в нетрезвом виде, оказался без работы. В январе 1941 года он вернулся на ВВС, где продолжил работать в прежней должности.

Вместо него сотрудником британской спецслужбы — контрразведки МИ-5 — стал Энтони Блант. Он вступил в британскую армию после того, как 3 сентября 1939 года Великобритания объявила войну Германии, служил во Франции в военной разведке (Intelligence Corps) и в мае 1940 года участвовал в эвакуации из Дюнкерка, в результате которой в Британию было вывезено 198 229 британских военнослужащих и 139 997 — французских. В МИ-5 он стал участником операции «Ультра» (Ultra) по дешифровке данных перехвата немецких радиоэлектронных сообщений, зашифрованных немецкой щифровальной машиной «Энигма». По виду она была похожа на пишущую машинку с обычной клавиатурой. В верхнюю панель «Энигмы» были вмонтированы 3 ротора. Их начальное положение, изменяемое каждые сутки, — это и был ключ. Текст, который нужно было зашифровать, печатался прямо на «Энигме». При этом каждый символ автоматически заменялся другим, в результате чего сообщение выглядело как случайный набор букв и затем отправлялось по рации с помощью азбуки Морзе. Принявший сообщение оператор, имевший такую же «Энигму», устанавливал роторы в ту же начальную позицию, печатал на машинке непонятный набор букв и получал расшифрованный текст. Однако к концу 1940 года код «Энигмы», то есть алгоритм замены символов, был взломан в главном шифровальном подразделении Великобритании — Правительственной школе кодов и шифров (Government Code and Cypher School, GC&CS), расположенной в Блетчли-Парке. Материалы дешифровки поступали только начальникам разведслужб британской армии и главе МИ-6 сэру Стюарту Мензису. В остальные инстанции направлялись только распоряжения, основанные на сведениях, полученных в ходе операции «Ультра». Но и они составлялись так, чтобы немцы не смогли догадаться, что они получены в результате расшифровки данных «Энигмы». Особенно дозированная информация передавалась Советскому Союзу, который хотя и являлся союзником по антигитлеровской коалиции, но продолжал оставаться геополитическим соперником Великобритании.

Нужен был свой человек в Блетчли-Парке. Им стал Джон Кернкросс (John Cairncross), ещё один член «Кембриджской пятёрки». Энтони Блант завербовал его в 1936 году и в январе 1937 года познакомил с Арнольдом Дейчем. Кернкросс получил псевдоним Лист (Liszt).

Он родился 25 июля 1913 года в городе Лесмэхейгоу, графство Ланарк, в Шотландии. После окончания школы он учился в Университете Глазго и Сорбонне, затем изучал французский и немецкий языки в Тринити-колледже в Кембридже. В 1936 году по результатам госэкзамена Кернкросс занял первое место по списку министерства внктренних дел и первое место — по списку Форин-офис, где он и начал свою службу, перейдя затем в министерство финансов, а после него — в Кабинет министров, где стал помощником секретаря Имперского военного кабинета лорда Хэнки (Maurice Pascal Alers Hankey, 1st Baron Hankey). В этот период через руки Кернкросса проходили все секретные документы и переписка военного кабинета.

В 1938 году немецкие химики Отто Ган и Фриц Штрассман доказали, что ядро урана при бомбардировке нейтронами распадается на более лёгкие элементы. Ган сразу же сообщил об этом Лизе Мейтнер, которой он в июле 1938 года помог бежать от нацистов в Швецию, поскольку Лиза была еврейкой. Вместе со своим племянником Отто Фришем она дала физическое объяснение полученных Ганом и Штрассманом результатов, рассчитав при этом высвобождающуюся в процессе деления ядра урана энергию. После этого Фриш отправился в Англию, и в июне 1939 года они вместе с Рудольфом Пайерлсом (тоже евреем, который родился в Берлине, но остался в Англии после прихода Гитлера к власти) в Бирмингемском университете дали первую оценку критической массы урана-235 для атомной бомбы, которая оказалась не столь велика, как считалось ранее.

21 марта 1940 года Фриш и Пайерлс направили меморандум «О создании “супербомбы”, основанной на ядерной цепной реакции в уране», Генри Тизарду, советнику премьер-министра Черчилля. В меморандуме утверждалось, что для создания атомной бомбы потребуются не тонны, а всего лишь 5—10 кг обогащённого урана, и что при наличии необходимого финансирования и объёма урановой руды сроки её создания могут составить около двух лет.

В апреле 1940 года была создана рабочая группа «Мауд Комитти» (M.A.U.D. означает «Military Application of Uranium Detonation»»), которую возглавил Джордж Томсон — сын лауреата Нобелевской премии по физике Джозефа Джона Томсона. Научно-исследовательские работы группы завершились созданием организации «Тьюб Эллойс», которой была поручена практическая разработка первой в мире атомной бомбы.

16 сентября 1941 года в Лондоне прошло совместное заседание учёных из группы M.A.U.D. и Научно-консультативного совета Правительства Её Величества, где был представлен отчёт о результатах и перспективах научно-исследовательских работ по созданию атомной бомбы. 17 сентября стенограмму этого сверхсекретного заседания Джон Кернкросс, помощник секретаря Имперского военного кабинета лорда Хэнки, передал в Москву. Начальник внешней разведки НКВД СССР старший майор госбезопасности Павел Михайлович Фитин доложил эту информацию наркому внутренних дел Лаврентию Павловичу Берия, который распорядился передать полученные сведения на экспертизу в 4‑й спецотдел (использование труда арестованных специалистов) НКВД СССР.

25 сентября сотрудник лондонской резидентуры внешней разведки НКВД СССР Владимир Борисович Барковский (оперативный псевдоним Дэн) отправил в Москву первую часть полного текста секретного отчёта Комитета M.A.U.D. от 16 сентября, а 3 октября — вторую часть. На 60 страницах речь шла о создании в течение двух лет нового оружия чудовищной мощности на основе ядерной энергии, высвобождающейся в результате цепной реакции деления тяжёлых ядер урана, а также содержались сведения о конструкции атомной бомбы и способах производства урана-235, о привлечении к этой работе британских научных и промышленных центров.

Текст отчёта был получен от агента Гомер, которым был Дональд Маклейн. После эвакуации из Франции ему было поручено заниматься в Форин-офис вопросами ведения экономической войны. Он быстро стал экспертом по вопросам переговоров о военных базах, природных ресурсах стратегического сырья и куратором совместного англо-американского комитета по ядерным исследованиям. В марте 1942 года Берия доложил Сталину о реальности ведущихся в Англии разработок в области создания ядерного оружия, предложив ознакомить видных ученых с материалами разведки. После того как ученые подтвердили выводы разведчиков, 28 сентября 1942 года Сталин утвердил историческое распоряжение ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану».

В это время Джон Кернкросс уже работал в Правительственной школе кодов и шифров в Блетчли-Парке, а именно в сверхсекретном подразделении Hut 3, в котором данные перехвата, декодированные в подразделении Hut 6, анализировались, объединялись и распространялись под кодовым словом «Бонифаций», означавшим, что они были получены из проверенного источника в Берлине. При этом сведения тактического уровня отсеивались, и оставлялась только важнейшая стратегическая информация. Фактически Hut 3 была самостоятельной спецслужбой, предоставлявшей важнейшую информацию о планах противника — например, о планировавшемся в 1943 году контрнаступлении немецких войск на Курской дуге.

В 1944 году Кернкросс перешёл в контрразведывательную секцию (Секцию V) британской разведки МИ-6 (СИС). Эта секция отвечала за внешнюю контрразведку, а заместителем её начальника был не кто иной, как Ким Филби, который работал в Секции V с сентября 1941 года. Если же говорить о работе Кернкросса, то, по данным российских архивов, с 1941 по 1945 год он передал советской разведке 5832 документа. В октябре 1944 года он писал: «Я рад, что наши друзья сочли мою помощь достойной внимания, и я горжусь тем, что внёс свой вклад в Победу, которая привела к почти полной очистке советской земли от захватчиков». В марте 1945 года Кернкроссу была назначена пенсия в размере 1000 фунтов стерлингов в год, но он отказался её принять.

В сентябре 1964 года, уже находясь в Советском Союзе, Ким Филби отмечал в секретном меморандуме: «По работе требовалась тесная связь с МИ-5… со Службой радиоконтрразведки, которая занималась перехватом шифровок противника, и с Правительственной школой кодов и шифров, которая занималась их расшифровкой. Архивы СИС (плодотворное поле для исследований) были совсем рядом. Через мой стол проходило столько материала, сколько я только мог обработать. Но как бы ни рано я начинал работать, всегда оставалась толстая папка с документами, которые я брал домой для просмотра в утренние часы. Конечно, это было строго запрещено, но все, включая и моих боссов, делали это. <…> Немного более чем через год после моего поступления в секцию 5 я почувствовал себя достаточно сильным, чтобы пойти против начальника секции. Эта борьба окончилась переводом нашего подразделения в Лондон, где нас разместили по соседству с МИ-5 и в нескольких минутах ходьбы от штаб-квартиры СИС. Характерной чертой секции 5 в то время было полнейшее отсутствие обучения, за исключением коротких инструктажей за обеденным столом. Если бы не мой секретарь, который проработал в службе несколько лет, я бы попал в серьёзную беду из-за своего чрезмерного энтузиазма».

Филби удалось даже войти в доверие к самому Черчиллю в ходе расследования тайного перелёта Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера по партии, в Англию в мае 1941 года. После этого Филби стали доверять проведение спецопераций, аналогичных тем, что Сталин поручал Павлу Анатольевичу Судоплатову. В связи с шумихой вокруг Катыни, поднятой в апреле 1943 года, премьер-министр правительства Польши в изгнании генерал брони Владислав Эугениуш Сикорский (Władysław Eugeniusz Sikorski) выступил с резкими русофобскими обвинениями и потребовал от Черчилля разрыва отношений с СССР. 4 июля 1943 года Сикорский, его дочь Зофья и начальник штаба Тадеуш Климецкий погибли в авиакатастрофе близ Гибралтара. Самолёт «Liberator II AL523» рухнул в море через 16 секунд после взлёта. Целью Сикорского была инспекция контингентов армии Андерса на Ближнем Востоке. Вряд ли это было несчастным случаем. Чешский пилот Эдуард Прхал, который никогда не надевал спасательный жилет, именно в этом полёте надел его и остался жив. Филби руководил пиренейским отделом внешней контрразведки и занимался проведением контрразведывательных операций именно в районе британской военно-морской базы Гибралтар, так что это событие вряд ли прошло мимо него.

«Задолго до падения Германии старшие офицеры стали заглядывать в будущее, стремясь найти перспективы возобновления их предвоенной деятельности против СССР и коммунистического движения, — продолжает Ким Филби. — Было решено создать внутри организации небольшую секцию, чтобы подготовить почву для переключения с работы против противника — Германии на работу против союзника — СССР. <…> По мнению моего босса, не было ни малейших сомнений в том, что именно ему, кто руководил всей контрразведывательной работой за рубежом против стран Оси, предложат эту работу. Однако после осторожной консультации с другими заинтересованными лицами я подумал, что этот пост нужно занять мне самому. Взвесив все “за” и “против”, я решил, что и у меня, по крайней мере, есть шансы на успех. Важным было то, чтобы не я сам пробивал себе дорогу к посту, а заместитель начальника СИС. Мой расчёт оправдался. Я стал искать с ним встреч и сводить все разговоры к вопросу о новом антисоветском, антикоммунистическом подразделении. Я высказывал предположение, что работа в этом отделе потребует всесторонних усилий, что работать против советских служб не так просто, как против немецких. Эта работа вызовет необходимость теснейшего контакта между всеми заинтересованными службами: СИС, МИ-5, службой радиоперехвата, криптографами… <…> Вскоре после этого заместитель начальника СИС вызвал меня к себе и начал разговор с того, что заявил, что он имел очень много важных консультаций с начальником службы. Очень осторожно (что было его привычкой) заместитель начальника спросил меня, готов ли я возглавить новую антисоветскую, антикоммунистическую секцию. Я ответил, что готов, но при одном условии: начальник службы должен сначала получить согласие на это всех заинтересованных служб и департаментов, так как я не мог работать успешно без их доверия. Начальник службы считал идею хорошей по другим причинам. Это сильно укрепило бы его положение в случае, если что-либо случилось в будущем, так как он смог бы заявить, что назначение не было сделано необдуманно, а лишь после получения одобрения со стороны других служб. Таким образом, я вступил на пост с письменного одобрения МИ-5 и МИД Англии. <…> Для меня это означало частые поездки за границу для ознакомления резидентов с новыми требованиями и прикрепление к моей секции сотрудников линейных отделов на срок от двух недель до трёх месяцев. Больше внимания стало уделяться контрразведке в учебном директорате, и я подготовил для него курс лекций по марксизму-ленинизму, политике СССР, структуре и методам работы советских разведывательных организаций и т. д.» (СВР России, № 1/14—9786, Экз. 2).

Именно благодаря Филби советской разведке удалось минимизировать потери, нанесённые предательством Элизабет Бентли (Elizabeth Terrill Bentley), связной Якова Наумовича Голоса (Jacob Golos) — российского революционера, одного из основателей Коммунистической партии США и члена её руководства, который создал самую крупную разведывательную сеть ОГПУ — НКВД — НКГБ в США. Первую связь с Голосом в 1929 году установил нелегал ИНО ОГПУ Абрам Осипович Эйнгорн (оперативный псевдоним Тарас). В 1938 году Голос стал подрезидентом резидента ИНО НКВД Гайка Бадаловича Овакимяна — автора агентурной операции «Энормоз» по проникновению в американские атомные секреты. Агенты Звука (оперативный псевдоним Якова Голоса) работали в администрации президента Рузвельта, в министерстве финансов, в Управлении стратегических служб и в других государственных учреждениях и крупных промышленных компаниях. 24 ноября 1943 года Голос был представлен к ордену Красной Звезды, а на следующий день скоропостижно скончался от инфаркта на квартире Элизабет Бентли, своей связной (оперативный псевдоним Умница) и сожительницы. После этого Бентли взяла на себя многие из его функций и продолжила разведывательную работу с новым нелегальным резидентом внешней разведки СССР в Вашингтоне Исхаком Абдуловичем Ахмеровым. Однако смерть Голоса всё же сказалась на здоровье Бентли — она стала страдать от приступов депрессии, появились проблемы с алкоголем. В августе 1945 года она отправилась в офис ФБР в Нью-Хейвене, Коннектикут, где встретилась с его руководителем, а в ноябре того же года добилась встречи с главой ФБР Эдгаром Гувером. Рассказав ему о своём сотрудничестве с советскими спецслужбами и выдав часть своей агентуры, она согласилась стать двойным агентом. Спустя день или два после этого Ким Филби отправил в Москву донесение с полным перечнем всех, кого она сдала (более 30 человек).

В том же году Константин Волков, работавший в Стамбуле «под крышей» советского консульства, едва не выдал самого Филби. За 30 тыс. фунтов стерлингов он собирался назвать английской разведке «имена двух советских агентов — англичан, работавших в Форин-офис, плюс еще и третьего — из контрразведки». В Лондоне дело попало к Филби. После некоторых проволочек он дал уговорить себя отправиться в Стамбул, успев сообщить о предательстве Волкова резиденту советской разведки в Лондоне. Когда же он, наконец, прибыл в Стамбул, никаких следов Волкова отыскать не удалось. Судя по всему, того вывезли из страны. Официальных сообщений о судьбе предателя нигде и никогда не появлялось — о ней можно только догадываться.

Возглавляя 9‑ю секцию МИ-6, занимавшуюся подрывной работой против «советской угрозы», Филби ежедневно находился на грани риска. С его помощью в СССР были обезврежены сотни агентов, которых он сам и засылал. В основном это были выходцы с Кавказа, Украины и Прибалтики, ушедшие с немцами. Многие из них были перевербованы и включены в радиоигры. Некоторых ликвидировали при задержании. Однако сам Филби уверял: среди них не было ни одного англичанина.

1 января 1946 года Ким Филби был награждён Орденом Британской империи (The Most Excellent Order of the British Empire) степени офицера (OBE) — рыцарским орденом, учреждённым королём Георгом V. Награда и последующие торжества в Букингемском дворце ещё больше повысили его акции. Он наконец развёлся с исчезнувшей Литци и 25 сентября 1946 года женился на Эйлин Фёрс (Aileen Armanda Furse), с которой они познакомились 1 сентября 1939 года — в день начала Второй мировой войны. До свадьбы у них уже было трое детей, вскоре появился и четвертый, а в 1950 году — пятый.

В 1947 году Сталин подписал Указ о награждении Кима Филби орденом Красного Знамени. В мире найдётся немного людей, одновременно получивших высокую награду и похвалу лидеров стран с диаметрально противоположной социальной и политической системой. А если сказать проще — заклятых врагов.

Неудивительно, что Филби реально претендовал на то, чтобы стать мистером «С» — то есть главой Секретной разведывательной службы МИД Великобритании СИС/МИ-6 (Secret Intelligence Service, SIS / Military Intelligence, MI6). Как же тогда могла сложиться его судьба? Филипп Найтли, британский историк спецслужб, смотрит на такое назначение с долей здорового английского скепсиса. «В мире секретных служб есть своя школа мысли, удостоверяющая, что агент проникновения, забирающийся слишком высоко, не в силах принести чужой стороне большую пользу, — пишет он. — Если бы Филби стал “С”, он бы получил доступ к такой важной информации, что КГБ должен был бы её использовать, а это значило бы разоблачение Филби. Таким образом, польза, которую он мог бы принести, добравшись до вершины древа британской разведки, была бы ограничена».

«После войны было решено, — пишет Филби, — что все сотрудники СИС должны получить опыт разведывательной и контрразведывательной работы как в Центре, так и за рубежом. Турция в то время была и является сейчас одной из основных баз для проникновения в СССР и страны Балканского полуострова. <…> Моя служба в Стамбуле окончилась осенью 1949 года предложением поехать на работу в Вашингтон. Мне объяснили, что все сотрудники — кандидаты на высокие посты в Центре — должны прекрасно знать американские службы и уметь сотрудничать с ними <…> узнать о современной англо-американской деятельности против СССР в мировом масштабе. В моём назначении была и ещё одна пикантная сторона: маккартизм был в полном разгаре <…> И хотя вряд ли в Америке был человек, которого кто-либо не подозревал в измене, ГУВЕР в этом отношении был исключением. Как мне неоднократно разъясняли, причиной этого был тот простой факт, что “досье — в руках ГУВЕРА”. Другими словами, американцы были в такой степени запуганы бумагами в шкафах, что человек, который знал их всё, стоял лишь на ступеньку ниже Бога. Вскоре я пришел к выводу, что репутация ГУВЕРА держалась на его общественных связях, а не на его личных качествах. Это положение можно проиллюстрировать на деле КЛАУСА ФУКСА. Материал, который помог разоблачить ФУКСА, был получен в результате совместной работы английских и американских криптографов в области русских шифров в Арлингтон Холле. На базе этого материала сотрудник СИС провел опознание ФУКСА. Арест был проведен МИ-5, которая затем успешно провела его допрос. Показания ФУКСА, сделанные в МИ-5, вывели на ГАРРИ ГОЛДА, от него на ГРИНГЛАССА и от ГРИНГЛАССА на РОЗЕНБЕРГА. Однако в день ареста ФУКСА ГУВЕР приписал успех этого дела себе, а МИД Англии постеснялся заявить, кто же действительно заслуживает похвалы. Таким образом, ГУВЕР сумел создать впечатление, какую огромную ошибку сделали англичане, допустив ФУКСА к атомным секретам, и как он сам блестяще сумел исправить ее. Поэтому неудивительно, что ФБР без труда получало согласие застенчивых конгрессменов на необходимые ассигнования, которые с готовностью оплачивались восхищённой публикой. <…> ЦРУ и СИС тесно сотрудничали в области военного планирования. Эта сторона моих обязанностей была довольно гладкой… Наши детально разработанные схемы организации и местонахождения целей были основаны на том, что опыт Второй мировой войны — надёжный указатель ведения войны против Советского Союза. Когда русские нарушили американскую монополию на атомную бомбу, наши планы поднялись до уровня фантазии, где уже не о чем было спорить. <…> В ЦРУ существовал отдел, известный как Отдел политической координации. В его функции входили подрывная работа, саботаж, дезинформация и т. п. Незадолго до моего приезда в Вашингтон было решено провести совместную англо-американскую “операцию Лоцман”, целью которой было отделение Албании от коммунистического блока. Её назвали “операцией Лоцман” потому, что в случае удачи она бы проложила дорогу к другим операциям против Болгарии, Румынии, Польши… и, кто знает, против Украины, Белоруссии, Азербайджана! Перспектива была ослепляющей и бесконечной».

Официально Филби занимал должность первого секретаря посольства Великобритании. Его дом на авеню Небраски стал местом, где собиралась вся разведывательная элита Вашингтона. Среди постоянных гостей здесь можно было встретить Джеймса Энглтона, Уолтера Беделла Смита, Аллена Даллеса, Фрэнка Гарднера Уизнера, Уильяма Кинга Харви и Роберта Фонаря (советский отдел ФБР). Как позднее констатировал один офицер ЦРУ: «Сотрудники разведки все время обсуждали между собой оперативные дела… Филби был знаком с тем, что он не должен был знать».

Со стороны ЦРУ с 1949 года за связи с союзными разведывательными службами отвечал Джеймс Энглтон (James Jesus Angleton), в дальнейшем руководитель контрразведывательной службы ЦРУ (CIA Counterintelligence Staff) с 1954 по 1975 год. Энглтон и Филби были друзьями не только на словах. Энглтон безгранично верил Филби — утончённому и блестяще образованному английскому аристократу, потомку древнейшего рода, занимавшему ключевые посты в руководстве МИ-6 и едва не возглавившему эту крайне агрессивную и влиятельную спецслужбу.

Энглтон прибыл в Лондон 28 декабря 1943 года, чтобы работать в английском отделе контрразведывательной секции (Х-2) Управления стратегических служб, предшественника ЦРУ. Вскоре состоялось его знакомство с Кимом Филби. Как писал в своей книге «Philby: KGB Masterspy» (1988) Филипп Найтли: «Филби был одним из инструкторов Энглтона, его главным наставником по контрразведке. Энглтон стал воспринимать его как старшего брата».

К концу войны Энглтон возглавил итальянский отдел Х-2. Однако борьба против итальянского фашизма и немецкого нацизма не исчерпывала всё содержание его деятельности. Главными задачами Х-2 в Риме были проникновение в круги, близкие к «престолу Святого Петра», противодействие политическим целям движения Сопротивления и саботирование коммунистического движения в Европе. Энглтон выполняет различные поручения Аллена Делласа, в том числе в оккупированной Германии. Тогда же произошло его знакомство с Генри Киссинджером (настоящее имя Хайнц Альфред Киссингер), служившим в тот период в военной разведке. Будущему советнику по национальной безопасности и госсекретарю Киссинджеру принадлежит фраза: «Все приличные люди начинали в разведке. Я тоже».

После создания ЦРУ первым назначением Энглтона в июне 1948 года стала должность специального советника главы Службы тайных операций, занимавшейся шпионажем и проведением диверсий по всему миру.

Уотергейтское дело и отставка Энглтона стали скандальной развязкой, побудившей Конгресс США впервые провести расследование деятельности ЦРУ. В 1975 году Сенат США создал комиссию под официальным названием «Отдельная комиссия Сената Соединённых Штатов по изучению правительственных операций в области разведывательной деятельности». Комиссию возглавил сенатор от штата Айдахо Фрэнк Чёрч (Frank Forrester Church III). В ходе её работы впервые были раскрыты подробности тайных операций ЦРУ, включая факты убийств иностранных лидеров и свержения иностранных правительств, незаконные действия американских спецслужб по сбору информации о политической деятельности граждан США и свидетельства фальсификации доказательств по методу правдоподобного отрицания. Государственные служащие, храня молчание, развязывали руки агентам, а диверсии одобрялись при помощи эвфемизмов или определенных фраз. По рекомендациям и под давлением комиссии президент Джеральд Форд издал Указ 11905 о запрете санкционированных убийств иностранных лидеров. К этому следует добавить несанкционированное вскрытие почты, сотрудничество с лицами, нарушавшими права человека, проникновение в СМИ и многое другое, от чего политический класс Америки пришёл в ужас, а журналисты между собой стали называть Энглтона «великим инквизитором».

В последние годы жизни отправленный в отставку «пенсионер» Энглтон, как позже вспоминала его жена, постоянно медитировал вслух, и в мыслях «возвращался в мир предков», настаивая на том, что перед кончиной ему «должны позволить уйти в лес, чтобы завершить жизненный путь, как это делали в своё время апачи». Когда журналисты спрашивали его о Киме Филби, он отвечал: «…Есть вещи, которые я хотел бы унести с собой в могилу. Ким одна из них».

Доналд Маклейн достиг пика своего успеха на дипломатической службе также в Вашингтоне, работая здесь с 1944 по 1948 год и дослужившись до должности первого секретаря английского посольства. К концу этого периода он исполнял обязанности секретаря Объединённого политического комитета по вопросам атомной энергии и был основным источником осведомлённости Москвы о соответствующих разработках США, Великобритании и Канады. Хотя он и не передавал технических данных об атомном оружии, но он сообщал о достигнутых в этой области результатах, особенно о запасах плутония, накопленного в Соединенных Штатах, что позволяло советским учёным предсказывать количество бомб, которые могли быть изготовлены американцами.

В июне 1944 года Гай Бёрджесс также перешёл на работу в Форин-офис, где получил должность пресс-атташе отдела новостей. Теперь он мог просматривать почти все материалы британского дипломатического ведомства, включая шифротелеграммы — как расшифрованные, так и закодированные, с ключами для расшифровки. Его доступ к секретным материалам позволял Москве быть в курсе всех замыслов союзников до и после Ялтинской конференции относительно послевоенного переустройства Польши и Германии. Но главное, он передал планы, разработанные Объединённым штабом Имперского военного кабинета весной и летом 1945 года по заданию премьер-министра Уинстона Черчилля в рамках операции Unthinkable., которые 8 июня были переданы на рассмотрение высшего штабного органа Великобритании — Объединённого комитета начальников штабов. По мнению Черчилля, после разгрома Германии Россия стала смертельной угрозой для «свободного мира» и необходимо было создать новый фронт против её стремительного продвижения. Иначе говоря, речь шла о сколачивании нового западного блока с включением в него Германии и Польши и начале Третьей мировой войны. По мнению профессора Эдинбургского университета Д. Эриксона, план Черчилля помогает объяснить, «почему маршал Жуков неожиданно решил в июне 1945 года перегруппировать свои силы, получил из Москвы приказ укрепить оборону и детально изучить дислокацию войск западных союзников. Теперь причины понятны: очевидно, план Черчилля стал заблаговременно известен Москве, и советский Генштаб принял соответствующие меры противодействия».

В начале 1948 года Бёрджесс был откомандирован во вновь созданный Департамент информационных исследований (IRD) — секретный отдел пропаганды Форин-офис. В его задачи входили антикоммунистическая пропаганда, включая чёрную пропаганду, поддержка антикоммунистических политиков, учёных и писателей, создание дезинформации и «фейков» для компрометации социалистических и антиколониальных национально-освободительных движений. За 29 лет своего существования IRD известен как самый долгоживущий тайный орган государственной пропаганды в британской истории и первое широкомасштабное пропагандистское наступление англосаксов против СССР после окончания Второй мировой войны.

IRD было тем ведомством, которому Джордж Оруэлл (George Orwell) передал свой список деятелей культуры, подозреваемых в коммунистических связях (список Оруэлла), который включал Чарли Чаплина, Пола Робсона, Бернарда Шоу, Майкла Редгрейва и многих других. IRD получило издательские права и годами распространяло «Скотный двор» Оруэлла. Совместно с ЦРУ, которое профинансировало проект, IRD работало над созданием полнометражного мультфильма «Скотный двор», первого в своём роде в британской истории. Многие историки утверждают, что литературная репутация Оруэлла во многом объясняется совместными пропагандистскими операциями IRD и ЦРУ.

Ведомство причастно к распространению фейковых новостей в британской и зарубежной прессе с целью нападок на противников британского военного вмешательства по всему миру. Примером может служить антибританское восстание Мау-Мау в Кении, начавшееся в конце 1940‑х годов под лозунгом: «Пусть европейцы вернутся в Европу, пусть африканцы восстановят независимость». В ответ на это британские военные при поддержке авиации стёрли с лица земли два пригорода Найроби — один на 7, другой на 8 тыс. жителей. Найроби был объявлен на осадном положении. Леса около горы Кения, а также современные национальные парки Эбурру и Абердэр были объявлены запретными зонами, и всякий появившийся в них рассматривался как мау-мау с расстрелом на месте. Лидер повстанцев Дедан Вачиури Кимати был ранен в районе Ньери, но сумел спастись бегством, провёл в пути 28 часов и покрыл за это время по лесу расстояние 80 миль, охотясь по ночам, пока не упал от изнемождения и не попал в плен к англичанам, которые тут же повесили его как разбойника. Ныне Кимати считается национальным героем Кении.

Британская пропаганда преуспела в создании чёрных мифов о движении Мау-Мау. Утверждалось, что его название происходит от звука, который издаёт гиена, пожирающая падаль, а участники движения уничтожали колонизаторов с особой жестокостью, пожирая их трупы, а между боевыми вылазками устраивали разнообразные культовые мероприятия, в которых важную роль играли каннибализм и скотоложество.

Однако британские власти до сих пор скрывают, что происходило в Кении на самом деле. Об обращении с пленными мау-мау свидетельствует рассказ одного британского офицера: «Я сунул револьвер прямо в его улыбающийся рот, сказал что-то, не помню что, и нажал на спусковой крючок. Его мозг разлетелся по всему полицейскому участку. Два других Микки (презрительное название мау-мау) стояли, глядя пустыми глазами. Я сказал им, что, если они не скажут мне, где найти остальную банду, я убью их. Они не сказали ни слова, поэтому я выстрелил в них обоих. Один из них был ещё не мёртв, поэтому я выстрелил ему в ухо».

Заключенных допрашивали с помощью «отрезания ушей, просверливания отверстий в барабанных перепонках, порки до смерти, обливания подозреваемых керосином, после чего их поджигали, а также с помощью прижигания барабанных перепонок зажжёнными сигаретами» (Mark Curtis. Web of Deceit: Britain’s Real Foreign Policy: Britain’s Real Role in the World. 2003). Обычной практикой была кастрация.

Среди заключённых, подвергшимся жестоким пыткам, был Хусейн Оньянго Обама (Hussein Onyango Obama), дедушка президента США Барака Обамы. По словам его вдовы, британские солдаты загоняли ему булавки под ногти и в ягодицы и зажимали яички между металлическими прутьями. Двое из пяти свидетелей, которые подали иск против британцев, были кастрированы.

Один белый поселенец из особого отдела полицейского резерва Кении так повествует о допросе мау-мау: «К тому времени, когда я стал отрезать ему яйца, у него уже не было ушей, а его глазное яблоко — кажется, правое — свисало из глазницы. Жаль, что он умер до того, как мы смогли из него хоть что-нибудь выудить».

В пытках широко применялся электрошок, а также сигареты и огонь. Женщин душили, держали под водой, им во влагалища засовывали оружейные стволы, пивные бутылки (часто разбитые) и даже ножи, змей и насекомых. Мужчинам засовывали бутылки в прямую кишку, волокли их за Ленд Роверами (Land Rover’s), пороли, жгли и кололи штыками (Caroline Elkins. Britain’s Gulag: The Brutal End of Empire in Kenya. London, 2005).

Британский демограф Джон Блэйкер на основе данных переписей населения с учётом рождаемости считает, что общее число убитых кенийцев составило около 50 тыс. человек.

21 января 2019 года британская газета Morning Star опубликовала эксклюзивный материал об уничтожении Форин-офис документов о причастности британского правительства к подавлению восстания Мау-Мау в Кении. Документы об этих преступлениях против человечности должны были открыть для общественности уже давно. Но Форин-офис годами врал о том, что они якобы «утеряны». И лишь относительно недавно несколько кенийцев, бывших «мау-мау», выживших в те годы, довели дело до лондонского суда. Тот заставил Форин-офис «разыскать» несколько файлов, которые каким-то чудом уцелели. Эти документы подтвердили и жестокость колониальных властей, и то, что британские чиновники скрывали свои преступления. Например, нашлась фраза генерального прокурора британской администрации в Кении: «Если мы собираемся грешить, то должны грешить тихо».

Так что за внешним лоском британского льва скрывается самая что ни на есть звериная сущность. Поэтому находится немало честных людей как в самой Британии, так и за её пределами, которые хотят оградить мир от этого кровожадного чудовища, строящего своё благосостояние на крови и страданиях других народов и готового разорвать любого несогласного с ним на куски.

Но есть и те, которые ревностно служат ему, защищая его кровожадные амбиции и называя это верностью короне. В марте 2010 года, буквально за несколько дней до своей смерти, бывшая высокопоставленная сотрудница МИ-6 Дафна Парк (Daphne Margaret Sybil Désirée Park, Baroness Park of Monmouth) в разговоре с членом Палаты лордов Дэвидом Ли (David Edward Lea, Baron Lea of Crondall) на вопрос о том, причастна ли МИ-6 к смерти Патриса Лумумбы (Patrice Émery Lumumba) в 1961 году, ответила: «Да. Я организовала это». Об этом лорд Ли публично заявил в апреле 2013 года, сразу же попав в заголовки газет и вызвав страшный переполох в правительстве Её Величества, которое тут же поспешило откреститься от практики политических убийств. Факты, однако, говорят об обратном.

Дафна Парк была дочерью Джона Парка, английского разведчика времён Первой мировой войны. Она родилась в 1921 году в Англии и с раннего возраста жила в африканских джунглях, где отец выращивал кофе и искал золото. В 11 лет она вернулась в Англию и поступила в Оксфордский университет, после окончания которого в 1943 году оказалась на Бейкер-стрит в Управлении специальных операций (SOE), где получила звание сержанта и, владея криптографией, стала участницей секретной операции «Jedburgh», готовя агентов к заброске на парашютах в тыл немцев для разведывательно-диверсионной деятельности накануне высадки союзников в Нормандии. Операция «Jedburgh» проводилась совместно с Управлением стратегических служб (OSS) — предшественником ЦРУ — и напрямую подчинялась Главнокомандующему союзными экспедиционными силами генералу Эйзенхауэру. Девизом спецназа «Jedburgh» было: «Ошеломить, убить, исчезнуть». В общей сложности в ходе операции «Jedburgh» было подготовлено 286 диверсантов, из них 103 француза, 90 британцев, 83 американца, 5 голландцев и 5 бельгийцев. Большинство из тех, кто остался в живых, после войны стали асами тайных операций западных спецслужб по всему миру — включая, разумеется, Дафну Парк.

В 1946 году её направляют в Вену для создания офиса полевой научно-технической разведки (FIAT). Эта служба занималась изъятием технической документации с целью поиска научных секретов и технических устройств, разработанных немцами за период, прошедший после Первой мировой войны. Например, до 30 июня 1946 года FIAT обработал более 29 000 отчётов, конфисковал 55 тонн документов и совершил более 3400 поездок по Германии для розыска так называемых целей, то есть ключевых технологий, после чего начался вывоз их участников в США в рамках операции «Скрепка» (Paperclip).

Спустя некоторое время Дафна Парк была откомандирована в Кембридж, где в 1952 году получила диплом по русскому языку. После этого она продолжила работу в МИ-6 уже под дипломатическим прикрытием сотрудника Форин-офис. Вначале её назначают третьим секретарём британской делегации в штаб-квартире НАТО в Париже, а в 1954 году она получает назначение в Москву руководителем резидентуры МИ-6 под прикрытием должности второго секретаря посольства Великобритании в Москве. Здесь она активно разыскивала и скупала тысячи книг и предметов искусства по спискам, которые присылали ей министерство обороны, МИ-6 и Британский музей. В продолжение своей предыдущей деятельности она собирала сведения о советских железнодорожных перевозках и экономическом потенциале СССР.

В 1956 году Дафну Парк направляют в Африку для работы по национально-освободительному движению с целью его компрометации и разложения. В октябре 1958 года в богатом сырьевыми ресурсами Бельгийском Конго, обладающем колоссальными запасами меди, кобальта, урана, золота, серебра, олова, цинка, кадмия, германия, марганца и других полезных ископаемых, группой молодых конголезцев, получивших хорошее образование, было создано левое Национальное движение Конго (НДК). Возглавил его Патрис Лумумба. В мае 1960 года НДК получило большинство в парламенте, и Лумумба стал первым премьер-министром объявившей о своей независимости Республики Конго. На торжественной церемонии 30 июня 1960 года в присутствии бельгийского короля Бодуэна I, намеревавшегося по-прежнему контролировать природные ресурсы страны, Лумумба произнес гневную речь, закончив её знаменитой фразой: «Мы больше не ваши обезьяны!» (Nous ne sommes plus vos singes!) И тем самым подписал себе смертный приговор.

Главным противником Лумумбы был Чомбе (Moïse Kapenda Tshombe), председатель правой сепаратистской партии CONAKAT, выступавшей за отделение сырьевой провинции Катанга на юге Конго, лидер прозападных антикоммунистических сил. За его спиной стояла англо-бельгийская горнодобывающая корпорация UMHK (ныне Umicore), долгое время владевшая монополией на производство урана. Именно из этого урана, добытого на руднике Шинколобве (Shinkolobwe), открытом английским геологом Робертом Шарпом (Robert Rich Sharp), были изготовлены американские атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки.

В мае 1939 года бельгийский горный инженер Эдгар Сенжье (Edgar Sengier), директор UMHK, находясь в Англии, узнал о потенциале добываемого им урана от английского химика сэра Генри Тизарда — руководителя группы разработчиков английского атомного проекта «Мауд Комитти». В сентябре 1940 года Эдгар Сенжье распорядился, чтобы половина имеющихся в Африке запасов урана (около 1050 тонн) была тайно отправлена в Нью-Йорк. Туда же была перенесена и штаб-квартира UMHK с Сенжье во главе.

Осенью 1942 года военный руководитель «Манхэттенского проекта» генерал Лесли Гровс (Leslie Richard Groves) приказал своему подчинённому — полковнику Кеннету Николсу (Kenneth David Nichols) встретиться с Эдгаром Сенжье и узнать у него, может ли UMHK поставлять урановую руду в США. Каково же было удивление Николса, когда он узнал, что уран уже находится в Нью-Йорке! Эта руда и дополнительно 3000 тонн, складированных на поверхности возле шахты Шинколобве, были закуплены Николсом для «Манхэттенского проекта».

Николс писал: «Наш лучший источник — рудник Шинколобве — представлял собой странное природное явление. Он содержал чрезвычайно богатую массу урановой смолки. Ничего подобного нигде и никогда больше не было найдено. Руда, уже находящаяся в Соединённых Штатах, содержала 65 % U_3O_8, при том что тысяча тонн руды, хранящейся наземным способом в Конго, содержала 65 % урановой смолки, а две тысячи тонн отвалов руды содержали 20 % U_3O_8».

Для сравнения, по содержанию урана выделяют пять типов руд: очень богатые (свыше 1 % урана), богатые (1–0,5 %), средние (0,5–0,25 %), рядовые (0,25—0,1 %) и бедные (менее 0,1 %). В качестве сопутствующего продукта уран извлекается из руд, содержащих 0,01—0,015 % урана (например, из золотоносных конгломератов Витватерсранда, ЮАР) и даже 0,006—0,008 % (фосфориты Флориды, США). Как впоследствии писал Николс, без дальновидности Сенжье у США просто не было бы необходимого количества урана, которое требовалось для строительства крупных изотопно-разделительных урановых заводов и плутониевых реакторов.

Эдгар Сенжье стал первым иностранцем, удостоенным американской медали «За заслуги» (Medal for Merit). Сьюзан Уильямс пишет в своей книге: «Америка достигла глобальной гегемонии, которая полностью зависит от монополии на конголезский уран» (Susan Williams. Spies in the Congo. New York, 2016). Cчиталось, что в Шинколобве содержится примерно половина известных в мире запасов урана. В 1947 году США получили из Бельгийского Конго 1440 т уранового концентрата, в 1951 году — 2792 т, в 1953 году — 1600 тонн. Вся информация о месторождении была засекречена, Шинколобве было удалено со всех карт, к шахте был запрещён доступ любым посторонним лицам, рядом с ней была построена военная база НАТО.

30 июня 1960 года была провозглашена независимость Конго. В ответ на это Катанга, самый богатый полезными ископаемыми регион Конго, именуемый «геологической сенсацией», провозгласил себя независимым государством, что привело к вооружённому конфликту с центральными властями Конго. 14 сентября полковник Мобуту (Mobutu Sese Seko Kuku Ngbendu wa za Banga), назначенный Лумумбой начальником генерального штаба, с помощью бельгийских бизнесменов и инструкторов ЦРУ совершил военный переворот и 27 ноября арестовал Патриса Лумумбу, а затем выдал его Чомбе. Согласно последним данным, Лумумба был похищен агентами британской разведки МИ-6 и содержался в лесной хижине, где подвергался пыткам в присутствии Чомбе и его ближайших соратников Мунонго (Mwami Mwenda M’siri Shyombeka We Shalo Godefroid Munongo) и Мутомбо (Évariste Kimba Mutombo), а также бельгийцев. Все они долго издевались над пленником, а 17 января 1961 года застрелили его и растворили в кислоте.

В 1992 году Мунонго объявил, что 28 мая подробно расскажет об обстоятельствах убийства Лумумбы. Но за несколько часов до намеченного выступления Мунонго внезапно умер. В 2000 году известный немецкий режиссер Томас Гифер (Thomas Giefer) снял документальный фильм «Убийство в колониальном стиле». В нём на основе интервью с бывшими сотрудниками ЦРУ и бельгийской службы безопасности расследуются обстоятельства убийства Лумумбы. Многие из этих сотрудников впервые признались в том, что лично участвовали в убийстве и последующем сокрытии останков Лумумбы при помощи кислоты. Один из офицеров до сих пор хранит передние зубы Лумумбы, которые он предъявил перед камерой.

Но это, так сказать, исполнители. А вот организатором похищения и убийства Патриса Лумумбы, как оказалось, была Дафна Парк, которая с 1959 по 1961 год занимала должность первого секретаря и консула посольства Великобритании в Леопольдвиле (ныне Киншаса) — столице Бельгийского Конго, одновременно возглавляя там резидентуру МИ-6. Достоверно известно, что Дафна Парк, используя свои личные контакты с лидерами Республики Конго, которые вполне доверяли ей, сыграла ключевую роль в похищении Патриса Лумумбы, в чём она сама призналась лорду Ли, сказав: «We did» и «I organised it». Она заявила, что ценнейшие месторождения минерального сырья, особенно рудник Шинколобве (Shinkolobwe) с содержанием оксида урана до 60 %, а также алмазы и другие полезные ископаемые, расположенные в основном в юго-восточной сепаратистской провинции Катанга, являлись британскими интересами, и в МИ-6 опасались, что Лумумба передаст их русским (Letters, We did it, London Review of Books, Vol. 35 No. 7, 11 April 2013). Недаром в 1960 году Дафна Парк получила в МИ-6 уважительное прозвище Queen of Spies («Королева шпионов») и была награждена орденом Британской империи («Настоящая 007», Die wahre 007. Kurzporträt in Focus, Nr. 48, 1993).

В 1964 году соседняя с Конго Северная Родезия получила независимость и стала называться Замбией. Туда сразу направляют Дафну Парк в качестве верховного комиссара, где она остаётся до 1967 года. В результате обладающая колоссальными запасами меди, кобальта, цинка, свинца, угля, изумрудов, золота, серебра и урана Замбия становится беднейшей страной мира, 82 % населения которой живут за чертой бедности.

С 1969 по 1970 год Дафна Парк являлась генеральным консулом посольства Великобритании в Ханое — столице Демократической Республики Вьетнам (Северный Вьетнам), где занималась агентурным шпионажем. В 1972 году она стала временным поверенным в делах посольства Великобритании в Улан-Баторе — столице Монгольской Народной Республики, где продолжила свою шпионскую деятельность. В 1975 году она получает должность куратора западного полушария (C/WH) в штаб-квартире МИ-6, достигнув тем самым наивысшего положения, которое в иерархии МИ-6 когда-либо занимала женщина.

С 1980 по 1989 год Дафна Парк была директором Сомервильского колледжа Оксфордского университета, среди выпускников которого Индира Ганди, Маргарет Тэтчер, Эмма Ротшильд и другие знаменитые женщины, а с 1985 года — ещё и проректором Оксфордского университета. Одновременно с этим Дафна Парк с 1982 по 1987 год была директором (Governor) британской телерадиовещательной корпорации BBC.

В 1990 году Дафне Парк, наряду с титулом Queen of Spies, был пожалован титул баронессы Монмутской (Baroness Park of Monmouth), и она стала полуофициальным представителем Секретной разведывательной службы Её Величества в Палате лордов. Остаётся лишь добавить, что «Королева шпионов» никогда не была замужем и не имела детей, покинув сей бренный мир 24 марта 2010 года.

Возвращаясь к «Кембриджской пятёрке», большинство из членов которой также были связаны с Форин-офис и МИ-6, следует сказать, что Гай Бёрджесс, следуя по стопам Кима Филби и Доналда Маклейна, в июле 1950 года был назначен вторым секретарём посольства Великобритании в Вашингтоне, пост первого секретаря которого с 1944 по 1948 год занимал Доналд Маклейн, а Ким Филби совмещал его с должностью офицера связи МИ-6 и ЦРУ.

Бёрджесс поселился в доме Филби и быстро начал всех доставать. Эйлин Филби обижалась на Гая и не любила его присутствия. Американцы были оскорблены его «природной надменностью» и «крайним пренебрежением ко всей пирамиде ценностей, взглядов и приличий американского образа жизни». Среди дипломатических обязанностей Бёрджесса была работа в межсоюзническом совете по ведению Корейской войны, что давало ему доступ к военно-стратегическим планам США.

В ноябре 1950 года Вашингтон посетил будущий премьер-министр Великобритании Энтони Иден. В 1952 году он станет мужем Клариссы Спенсер-Черчилль (1920–2021), бывшей возлюбленной Бёрджесса. По иронию судьбы именно Бёрджессу было поручено сопровождать высокопоставленного гостя. К удивлению, этот эпизод прошёл без эксцессов. Оба хорошо ладили, и Бёрджесс получил от Идена тёплое письмо с благодарностью «за всю Вашу доброту».

Филби в качестве офицера связи МИ-6 и ЦРУ был привлечён к американскому проекту «Венона» по расшифровке закодированных сообщений, которыми в 1940‑е годы Москва обменивалась с советскими дипломатическими и торговыми представительствами за рубежом. В 1942 году в НКВД по неизвестной причине сделали ошибку и составили книгу одноразовых ключей, в которой встречались повторы. Но если один и тот же шифроблокнот применён к двум открытым текстам, то такой текст уже допускает частотный анализ. В 1944 году удалось идентифицировать начальные точки текста и впервые расшифровать некоторые передачи. В 1946 году Мередит Гарднер (Meredith Knox Gardner) — талантливейший американский криптоаналитик, профессор лингвистики, который свободно владел французским, немецким, греческим, итальянским, японским, латинским, литовским, испанским и русским языками, а в довершение ко всему обладал выдающимися аналитическими способностями, — начал реконструкцию советских одноразовых блокнотов. Он же прочитал первые сообщения, касающиеся «Манхэттенского проекта».

Филби удалось познакомиться с Гарднером и даже подружиться с ним, поскольку одним из хобби Гарднера было разгадывание кроссвордов в The Times. Иногда Филби удавалось краешком глаза заглянуть в результаты его работы. Расшифрованные сообщения позволили установить, что источник утечки находится в британском посольстве в Вашингтоне. Дважды в неделю источник ездил в Нью-Йорк на встречу со своим советским куратором. Для Филби было ясно, что этим источником был Доналд Маклейн, который в 1944–1948 годах был первым секретарём посольства в Вашингтоне и чья жена Мелинда жила в Нью-Йорке.

К счастью, англичане почему-то уверовали в то, что утечка идёт со стороны технического персонала. Не от дипломатов же, вышедших из одного, священного для британского истеблишмента, круга. Тем временем Гарднер сообщил Филби и расшифрованное кодовое имя шпиона, засевшего в английском посольстве: Гомер. Нужно было срочно предупредить Маклейна, который, покинув Вашингтон в 1948 году, после короткого пребывания в Каире получил назначение на высокий пост начальника американского отдела Форин-офис в Лондоне.

Контрразведка МИ-5 методично очерчивает круг подозреваемых. Поначалу их восемь, затем круг всё сужается и сужается, пока в нём не остаются двое. «Бегство мистера Маклейна» становилось неизбежным.

Пока идёт поиск, Филби с Бёрджессом разрабатывают план побега Маклейна, который в Лондоне находится на грани нервного срыва. Помочь ему может только друг. Кто? И Филби решает: Бёрджесс. Тот соглашается. Но как вернуться в Лондон, не вызвав подозрения?

В начале мая 1951 года, направляясь в другой штат, Бёрджесс трижды намеренно превышает скорость, хамит полицейскому и попадает в полицейский участок, где отпускает оскорбительные реплики в адрес полицейских чиновников. Вскоре, в ответ на жалобу губернатора штата, посол Великобритании принимает решение об отправке эксцентричного Бёрджесса в Лондон…

Вечером в пятницу 25 мая 1951 года Бёрджесс приезжает в дом Маклейна в Татсфилде в графстве Суррей и приглашает друга зайти в бар неподалеку. Дон целует жену Мелинду, поднимается на второй этаж и обнимает своих детей. Никакой сцены прощания. Обычная пятничная прогулка двух уставших джентльменов. И вот Гай и Дон гонят с бешеной скоростью машину Бёрджесса. Они едва успевают в порт Саутгемптона, откуда пароход Falaise отплывает на уик-энд во Францию. Советский куратор Юрий Модин заранее выяснил: документы пассажиров не проверяются. Судно отшвартовывается, а утром приходит во французский Сант-Мало. Суббота, дороги свободны, беглецы быстро добираются на такси до Парижа. Вскоре они уже в Швейцарии, взяты билеты до Стокгольма с посадкой в Праге. А в воскресенье оба прибывают в пункт назначения. Здравствуй, Москва — столица СССР!!!

Позже выяснится, что арест Маклейна должен был состояться как раз в ближайший понедельник 28 мая. Филби счастлив: побег удался. Но радость сменяется недоумением и даже страхом, когда он узнаёт, что сбежал и Бёрджесс. Он же давал честное слово проводить Дона до Швейцарии и вернуться в Лондон — ведь ему ничто не угрожало. А теперь под подозрением окажется и сам Филби. Впоследствии в Москве он не раз сокрушался: если бы не Гай, он мог бы ещё работать и работать.

Мировые СМИ полнятся сообщениями о пропавших английских дипломатах. Муссируются самые невероятные слухи вплоть до их похищения агентами Кремля. Постепенно приходят в себя и английская контрразведка, и американцы. Филби отзывают в Лондон, а Гувер требует, чтобы ноги его больше не было в США. После допросов в МИ-5 с целью выяснить, действовал ли он заодно с Бёрджессом и Маклейном, в июле 1951 года Филби уходит из МИ-6, предвосхитив своё почти неизбежное увольнение.

25 октября 1955 года, после разоблачений в The New York Times, член парламента от лейбористской партии Маркус Липтон воспользовался парламентской привилегией, чтобы сделать запрос премьер-министру Энтони Идену, намерен ли тот и дальше скрывать «сомнительную деятельность мистера Гарольда Филби в качестве третьего лица». Филби вынужден был пригрозить Липтону судебным иском, если тот повторит это за пределами парламента. 7 ноября министр иностранных дел Гарольд Макмиллан (Maurice Harold Macmillan, 1st Earl of Stockton) официально снял с Филби все обвинения. После этого Филби дал пресс-конференцию в доме своей матери, на которой — спокойно, уверенно и без заикания, с которым он боролся с детства, — подтвердил свою невиновность, заявив: «Я никогда не был коммунистом» (I have never been a communist).

В августе 1956 года Филби возвращается на работу в Секретную разведывательную службу Её Величества и под прикрытием корреспондента газеты The Observer и журнала The Economist отправляется в Бейрут. В Ливане Филби сначала жил в Mahalla Jamil, большом доме его отца, расположенном в деревне Аджалтун в 24 км к северу от Бейрута. После отъезда отца и сводных братьев в Саудовскую Аравию Филби продолжал жить здесь один, но снял квартиру в Бейруте после того, как завёл роман с Элеонорой Брюер (Eleanor Brewer), уроженкой Сиэтла (Eleanor Carolyn Kearns), женой корреспондента The New York Times Сэма Поупа Брюера. После смерти своей жены Эйлин в 1957 году и последующего развода Элеоноры с Брюером Филби женился на ней в Лондоне в 1959 году, после чего они обосновались в Бейруте. С 1960 года заработки Филби стали расти, и он часто путешествовал по Ближнему Востоку, включая Саудовскую Аравию, Египет, Иорданию, Кувейт и Йемен.

15 декабря 1961 года советский атташе в Хельсинки Анатолий Голицын, майор ПГУ КГБ при СМ СССР, установил контакт с ЦРУ, сел в поезд в сторону финско-шведской границы, откуда был переправлен через Стокгольм в США, где его допросил шеф контрразведки ЦРУ Джеймс Энглтон. Получив информацию о советских агентах, Энглтон передал перебежчика в МИ-6, глава которой Дик Уайт, только недавно переведённый из МИ-5, подозревал в Филби «третьего». После заверений Голицына Уайт поручил сотруднику МИ-6 Николасу Эллиотту, который был другом Филби, добиться от него чистосердечного признания. Хорошо зная Филби и его решительность, Элиотт тем не менее предложил Филби от имени МИ-5 и МИ-6 пойти на признание своей вины, выдать всех известных ему агентов, а в ответ на это получить иммунитет от судебного преследования. В ходе этой полубеседы, полудопроса Филби попросил взять паузу и провести следующую встречу в последнюю неделю января.

То, что случилось дальше, даже спустя 60 лет выглядит в глазах английского истэблишмента сплошным кошмаром. Вечером 23 января 1963 года в Бейруте бушевала гроза. Худой человек средних лет спокойно закрыл за собой дверь квартиры в доме, расположенном на холме, спустился на пять лестничных пролётов и вышел на темную Рю-Кантари. Удостоверившись, что за ним никто не следит, он быстро прошёл по залитым водой улицам в порт, где его ждал сухогруз «Долматов». Как только он взошёл на борт, судно подняло якорь и вышло в бурное Средиземное море. Оно шло в Одессу, и на его корме развевался красный флаг с серпом и молотом. Проведя почти четверть века в тени, Ким Филби, наконец, отправлялся на свою духовную Родину, которую он раньше навещал только в мыслях.

1 июля 1963 года в газете «Известия» появилось короткое сообщение: «В Президиум Верховного Совета СССР обратился подданный Великобритании Ким Филби с просьбой предоставить ему советское гражданство. Просьба была удовлетворена».

Незадолго до этих событий Бёрджесс, который жил в Москве под именем Джим Андреевич Элиот, уехал в трёхнедельную поездку в Самарканд. Однако, когда он вернулся, друзья сразу заметили перемену в его внешности. Его красивое лицо стало более одутловатым, а волосы поредели и поседели. Некоторое время он лежал в клинике имени Вишневского, где его лечили от язвенной болезни и атеросклероза. Затем у него случился сердечный приступ. Он отказывался принимать пищу, выкуривал до 60 сигарет в день между глотками армянского коньяка и вскоре утратил волю к жизни.

Гай Бёрджесс умер 30 августа 1963 года в возрасте 52 лет в Боткинской больнице, где ему выделили железную койку в общей палате на третьем этаже с окнами, выходящими во двор. По медицинскому заключению, смерть наступила в результате атеросклероза. В своём завещании Бёрджесс оставил Филби часть своей библиотеки, которую он собирал ещё с кембриджских времён. В Москву прилетел брат Бёрджесса Найджел, которому было завещано право распоряжаться активами Бёрджесса в Великобритании.

Кремация состоялась через несколько дней после приезда Найджела. При прощании была короткая надгробная речь Маклейна, сказавшего, что «одарённый и смелый человек Бёрджесс посвятил себя делу мира и борьбе за лучшую жизнь для людей. Он приехал в Советский Союз с известным идеализмом, которого многие не поняли». Филби на похоронах не было.

Многие считали, учитывая фактор внезапности ухудшения состояния Бёрджесса и некоторые характерные симптомы, что английская разведка, которая рассматривала вопрос о ликвидации Филби, вполне могла быть причастной к устранению Бёрджесса, не раз поднимавшему перед советским руководством вопрос о своём возвращении в Великобританию, что могло принести британскому истэблишменту массу неудобств.

Урна с прахом Гая Бёрджесса была перевезена в Англию и 5 октября 1963 года захоронена на церковном кладбище в деревне Вест Меон рядом с прахом отца в родовом захоронении Бёрджессов, которое расположено на травяном склоне, обращённом в сторону деревни.

В том же году Элеоноре было разрешено присоединиться к Филби в Москве. Она даже написала об этом книгу «Шпион, которого я любила» (The Spy I Loved). Один из свидетелей их совместной жизни припоминает: Элеонора страшно пила. Причём всегда просила опекавших их с Филби сотрудников госбезопасности покупать водку. К ней она питала особое пристрастие. В Москве Элеонора не прижилась. «Декабристки» из неё и не могло получиться. Вскоре она уехала в США, где в течение трёх дней после её приезда с ней по телефону связались сотрудники ФБР. По словам Филби, «они спросили Элеонору, знает ли она что-нибудь о моей деятельности в Вашингтоне. Она ответила, что никогда не встречала меня до прибытия в Бейрут, поэтому ничего не могла знать. А они и не стали копать глубже».

Вопреки ожиданиям, Елеонора вернулась в Москву. И здесь быстро узнала о романе Филби с Мелиндой Маклейн — женой Доналда Маклейна, который в тот период сильно пил, становясь агрессивным. Ким Филби и Мелинда Маклейн стали любовниками во время лыжной прогулки в 1964 году. Вскоре Элеонора покинула СССР — теперь уже навсегда. Она умерла в Мендосино в Калифорнии в 1968 году.

Доналд и Мелинда Маклейн развелись в 1966 году. В том же году Мелинда переехала к Филби, но через три года устала от него и ушла. В 1979 году она навсегда уехала из Москвы и вернулась в США к своей матери и сёстрам. Вскоре её дети последовали за ней. Она умерла в Нью-Йорке в 2010 году, не сказав СМИ ни слова.

Доналд Маклейн, который первоначально жил в СССР под именем Марк Петрович Фрейзер и работал в Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР, в 1969 году защитил диссертацию «Проблемы внешней политики Англии на современном этапе». За монографию «Внешняя политика Англии после Суэца», опубликованную в СССР, Англии и США, ему была присуждена учёная степень доктора исторических наук. 16 июня 1972 года он направляет в дирекцию ИМЭМО заявление следующего содержания: «Прошу впредь числить меня под фамилией Маклэйн Дональд Дональдович». 19 июня заместитель директора ИМЭМО Евгений Максимович Примаков издаёт приказ, в котором говорится: «Ст. научного сотрудника ФРЕЙЗЕРА Марка Петровича впредь числить под фамилией, именем и отчеством МАКЛЭЙН Дональд Дональдович». Доналд Маклейн умер от сердечного приступа 7 марта 1983 года. Урна с его прахом была отправлена на родину, где хранилась в семейном склепе до 1985 года, пока его сын Доналд не перевёз её в США к месту проживания семьи.

Энтони Блант после своего ухода из МИ-5 был назначен хранителем королевской картинной галереи и советником королевы Великобритании по вопросам искусства. Одновременно он преподавал в Кембридже. В 1951 году советский куратор в Лондоне Юрий Модин предложил Бланту бежать в СССР, от чего тот категорически отказался. В 1956 году всеми уважаемый профессор стал командором Королевского Викторианского ордена (CVO) и получил дворянство с правом титуловаться «сэр Энтони». По делу Филби его допрашивали одиннадцать раз, не добившись никаких результатов. В 1960‑х годах Блант был в дружеских отношениях с Диком Уайтом, главой МИ-5, а затем МИ-6. Они обычно встречали Рождество вместе с Виктором Ротшильдом в доме Ротшильдов в Кембридже. Считается, что Блант не передавал советской разведке документы, компрометирующие королевскую семью. Однако свои обширные связи в британском правительстве он использовал для получения политической информации, которую передавал СССР. В 1963 году МИ-5 узнала о шпионаже Бланта от завербованного им американца Майкла Стрейта. 23 апреля 1964 года в письме в МИ-5 Блант признался в своём сотрудничестве с советской разведкой и назвал среди других завербованных им Джона Кернкросса и Лео Лонга. Об этом сразу же была проинформирована королева Елизавета II. Блант был уверен, что признание останется в тайне. В 1966 году Ноэль Аннан, ректор Королевского колледжа в Кембридже, устроил званый ужин, на котором присутствовали канцлер казначейства, позднее министр внутренних дел Великобритании Рой Дженкинс, он же барон Дженкинс Хиллхэдский, который во время войны служил дешифровальщиком в Блетчли-парке; Энн Флеминг, известная как леди О’Нил и виконтесса Ротермир — вдова Яна Флеминга, автора романов о Джеймсе Бонде; Виктор Ротшильд и его жена Тесс. Ротшильды привезли с собой своего друга и жильца Энтони Бланта. Его признание держалось в тайне до ноября 1979 года, когда премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер сообщила об этом на заседании Палаты общин. После этого королева Елизавета II лишила Бланта рыцарского звания, и вскоре он был отстранён от должности почётного члена Тринити-колледжа в Кембридже. Блант расплакался во время своего признания на телевидении ВВС в возрасте 72 лет. Позднее он утверждал, что подумывал о самоубийстве, но вместо этого обратился к «виски и сосредоточенной работе». 26 марта 1983 года он скончался от сердечного приступа в своём лондонском доме. Согласно завещанию, его прах был развеян над полями Мальборо, где Блант учился в школе.

В июне 1947 года в Лондон на должность пресс-атташе посольства СССР прибыл сотрудник английского отдела 1‑го управления (внешняя разведка) МГБ СССР Юрий Иванович Модин, чтобы стать новым куратором Бёрджесса, Бланта и Кернкросса. В этот период Кернкросс передал Советскому Союзу полный пакет документов создаваемого блока НАТО — состав альянса, его структуру и схему финансирования. В мемуарах 1994 года, которые Модин показал Кернкроссу перед публикацией, он назвал его «своим лучшим агентом». Эти мемуары Модина были опубликованы во Франции под названием Mes Camarades de Cambridge («Мои кембриджские друзья»). В них важным членом «Кембриджской пятёрки» был назван барон Ротшильд. Главный редактор британской газеты The Guardian Алан Расбриджер (Alan Charles Rusbridger) согласился с этой оценкой, что пятым членом агентурной сети был Виктор Ротшильд, товарищ Бёрджесса по Тринити-колледжу. Расбриджер написал в The Guardian: «Юрий Модин… говорит в английском издании своей книги, что Кернкросс был “пятым человеком”. Однако Модин утверждает, что никогда не использовал этот термин, которого нет во французском издании его книги».

После бегства Бёрджесса и Маклейна в СССР при обыске в квартире Бёрджесса был обнаружен футляр от гитары, набитый бумагами. Среди них был найден секретный документ Форин-офис с рукописными заметками без авторства. Экспертиза почерка показала, что заметки принадлежат Джону Кернкроссу. Однако дознаватель МИ-5 Уильям Джеймс Скардон (Jim Skardon), как и в случаях с Кимом Филби и Энтони Блантом, так и не смог привести веских улик. В итоге Кернкрос, получив нарекания за халатность, написал заявление об увольнении с госслужбы.

Поскольку Кернкросс остался без гроша в кармане и без работы, верный Модин дал ему денег на переезд в Чикаго, где Кернкросс начал преподавать романские языки и быстро стал выдающимся экспертом по Мольеру и Паскалю. Но уже в 1964 году после бегства Кима Филби в СССР в Чикаго прибыл Артур Мартин (Arthur S. Martin) для возобновления расследования.

Мартин был главой секции D1 отдела расследований D британской контрразведки MI-5 и вместе с Питером Райтом вёл расследования в отношении Роджера Холлиса (главы МИ-5 с 1956 по 1965 год) и Энтони Бланта. Эти события подробно описаны в Molehunt («Охота на кротов») Найджела Уэста и Spycatcher («Ловец шпионов») Питера Райта. В 1964 году Майкл Стрейт признался Мартину и Федеральному бюро расследований США, что Энтони Блант завербовал его в середине 1930‑х годов, когда оба учились в Кембриджском университете. Джон Кернкросс, на удивление, также признался Мартину, что он был соратником Бланта и что он тоже передавал документы советскому правительству. Мартин назначил встречу с Блантом на 23 апреля 1964 года. На этой встрече Блант признал, что работал на советское правительство. Позже Блант был допрошен Питером Райтом.

Однако, в отличие от других, Кернкроссу так и не было предъявлено обвинений в шпионаже. Преследуемый журналистами, он сам решил написать свои мемуары. В 1995 году он вернулся в Великобританию, но вскоре после приезда скончался от инсульта. По мнению британской разведки, именно данные, переданные Кернкроссом, легли в основу советского Атомного проекта. По свидетельству Юрия Модина, Джон Кернкросс был награждён орденом Красного Знамени за стратегическую информацию о готовящемся немецком наступлении на Курской дуге (операция «Цитадель») во время Великой Отечественной войны.

Ким Филби в 1971 году женился на сотруднице Центрального экономико-математического института (ЦЭМИ) АН СССР Руфине Ивановне Пуховой (1932–2021), работавшей с ним переводчицей.

— Первые два года были трудными, — вспоминает Руфина Ивановна. — Обычно, что делают в таких случаях пьяницы-мужья? Каждый раз обещают: больше никогда ни капли. Я, конечно, пыталась урезонить его, разумеется, когда он был в нормальном состоянии, говорила: «Почему ты так убиваешь себя? Зачем?» Но никогда не угрожала, что брошу его. Он сидел, опустив голову, молчал, не говорил ни слова, никогда не давал мне ни единого обещания. Ни разу не перебивал, всё выслушивал. И в один прекрасный день совершенно неожиданно для меня сказал: «Я должен сделать выбор. Боюсь потерять тебя. Больше этого не повторится». Так и случилось. Но чисто английский режим не изменился: в пять часов tea time, в шесть часов drink time — он разбавлял немного виски или коньяка водой. Обычно следовала вторая такая же разбавленная порция. Он любил повторять: «Нельзя летать на одном крыле». После чего он говорил с улыбкой, протягивая бутылку: «Спрячь». Но в этом уже не было необходимости.

Николай Васильевич Орлов, начальник отдела Управления КГБ по Волгоградской области, вспоминал, как в начале 1970‑х годов Ким Филби посетил Волгоград. «О том, кого мы принимаем, знали только трое — начальник нашего управления генерал-майор Гавриил Моисеевич Волков (впоследствии генерал-лейтенант, председатель КГБ Молдавской ССР. — А.В.), его заместитель Коршунов и я, — рассказывает Николай Васильевич. — Стояла жара, но Филби был одет в строгий английский костюм. Он сошёл на берег со своей женой Руфиной Ивановной и взрослым сыном от первого брака (точнее, от второго брака — Дадли Томас, известный также как Томми. Они с отцом сумели восстановить отношения, и Томми в семидесятых годах пять раз посещал Москву. — А.В.). Филби плохо говорил по-русски и поэтому больше помалкивал, стеснялся коверкать язык. У меня к нему было немало вопросов, но я не знал, удобно ли их задавать. А Ким, оказывается, уже навёл обо мне справки. Он знал, что я в 16 лет был зачислен в полковую разведку 13‑й гвардейской стрелковой дивизии и что 70 раз переходил линию фронта. Мы предложили гостю посетить мемориал — памятник Чекистам. Филби тотчас попросил нашего водителя съездить на рынок и привезти огромную корзину роз. Меня тронуло до глубины души, что, возлагая цветы, Ким что-то тихо проговорил по-английски. Может, это была молитва, не знаю. Но когда он поднял голову, взгляд у него был таким, какой бывает при потере близких людей. Ким знал, что при защите Сталинграда бойцы-чекисты полегли почти поголовно. Он пожал нам руки и тихо сказал, немного заикаясь: “Молодцы, что создали этот памятник. Такого нет больше в мире”. Потом он закурил “Приму”. Я был поражён: бывший шеф английской разведки смолит дешёвые русские сигареты. Он заметил моё удивление и сказал: “Я не хочу выделяться среди советских людей, по сути, я один из вас. Нет в мире табака крепче русского. Он пробирает до печёнок и помогает быстрее взять себя в руки”. Я знал, что за всю свою работу на СССР Филби ни пенса не взял от советской разведки. Он работал, как говорится, за идею, свято веря, что коммунизм победит. Вся агентура, засылаемая в СССР, проходила через него, и в его уникальной памяти откладывались мельчайшие подробности — от внешности и привычек до слабостей агентов. Все они были схвачены».

Кима Филби не стало 11 мая 1988 года. Теперь молодые поколения благодарных граждан России приходят на Кунцевское кладбище Москвы и возлагают цветы на могиле того, кто вместе со своими товарищами по Кембриджу изменил историю ХХ века.

По следу зубра

Молодость моя, Белоруссия,

Песни партизан, сосны да туман.

Песни партизан, алая заря,

Молодость моя, Белоруссия.

Николай Добронравов

В истории нашей страны 1960‑е годы занимают особое место. Это эпоха научно-технической революции, первого полёта человека в космос, открытия сибирской нефти, торжества советского спорта — время интеллектуалов и бунтарей, «физиков» и «лириков», романтиков и мечтателей. Обычно представителей этого поколения называют «шестидесятниками», подчёркивая их идеализм, неприятие мещанства и накопительства и полную духовную свободу как торжество общественной доминанты в противовес дешёвому буржуазному индивидуализму. Я сам прекрасно помню то время, поскольку в 1964 году пошёл в школу, был свидетелем первой тюменской нефти, в 1967 году переехал в Москву, участвовал в коммунарском движении, ходил на Высоцкого и на футбол, слушал Beatles — короче говоря, был неотделим от своего поколения. Однако появившиеся впоследствии политизированные трактовки термина «шестидесятники», как мне кажется, являются попыткой оправдаться перед будущими поколениями за полную духовную несостоятельность «перестройки», за предательство своих идеалов и подвигов своих отцов в угоду раболепию перед насквозь материальной западной культурой и властью денег — да и само слово «шестидесятники» звучит в устах бывших диссидентов скорее как нечто вроде «пятидесятников», по существу всемирной тоталитарной секты, построенной по американскому образцу.

Не скрою, что и меня посещали мысли о неких судьбоносных прозрениях на пути к утраченному знанию. Обычно именно эти состояния вкладываются в понятие той духовности, которая наполняет мозг в ходе весьма сомнительных мистических и психоделических практик типа «расширения сознания». Но в конце концов я понял, что всё хорошее, достигнутое в западной культуре — скажем, лучшие образцы рок-музыки, будь то Led Zeppelin, Jethro Tull или Uriah Heep, созданы не в результате, а вопреки системе, как протест против навязываемой СМИ официальной массовой культуры общества потребления.

Мне безусловно повезло в том плане, что мне было с чем сравнивать западные стандарты и с кого брать пример, поскольку меня всегда окружали чекисты. Даже моя бабушка Мария Фёдоровна родилась и училась в одной деревне с легендарным разведчиком Героем Советского Союза Николаем Ивановичем Кузнецовым, на которого я старался походить ещё в детстве. Ну а в последующие годы, общаясь и с суровыми молчаливыми ветеранами НКВД, закалёнными в схватках с немецкими спецслужбами и всегда окутанными кольцами табачного дыма, и с молодыми подтянутыми и всегда элегантно одетыми интеллектуалами КГБ, обеспечивающими устойчивость государственного управления в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях, я вдруг ясно осознал, что вот это и есть тот самый живительный источник, к которому даже прикоснуться большое счастье, не говоря уж о том, чтобы черпать из него пригоршней. Здесь вам и секреты вечной молодости, и тайные знания, и духовно-исторические традиции русского народа. Ведь сказано: «У кого уши, чтобы слышать, пусть услышит» (Лк 8: 8).

…Скорый поезд Москва — Воркута медленно отошёл от станции Котлас и начал набирать скорость. Глядя на заснеженные поля и перелески, я напевал удивительные строки Ивана Тургенева, пытаясь подыграть себе на гитаре, заимствованной в соседнем купе у ехавших на Север вахтовиков:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые,

Нехотя вспомнишь и время былое,

Вспомнишь и лица, давно позабытые.

Тем временем в моё купе вошла молодая семья: муж средних лет, который держался очень уверенно, судя по всему офицер, хотя и не армейский — нет той резкости. «Сотрудник ФСИН», — подумал я. Когда-то в Котласе находился большой пересыльный пункт, сейчас там четвёртая исправительная колония строгого режима, где заключённые шьют спецодежду под лозунгом: «Честный труд — дорога к дому». Жена офицера была очень хорошо сложена, и купе сразу наполнилось её грациозными движениями. Мне даже показалось, что она могла быть профессиональной моделью, особенно когда она, фотографируя маленького сынишку, как-то непринуждённо заметила: «Внимание, фотосессия начинается!»

На следующий день, подъезжая к Воркуте, жена стала собирать ребёнка, а мы с её мужем вышли в тамбур. Сразу за Сейдой, поднимающихся на фоне белоснежной тундры седых вершин Полярного Урала, вправо круто уходит ответвление железной дороги на Лабытнанги. Мой собеседник задумчиво взглянул в ту сторону и негромко произнёс: «Вот там он и сидит». Речь шла об Евсюкове, бывшем майоре московской милиции, начальнике ОВД «Царицыно», который в апреле 2009 года, находясь в состоянии алкогольного опьянения, открыл стрельбу в московском супермаркете.

В ночь с 26 на 27 апреля Евсюков вначале убил подвозившего его к дому водителя, а затем, пройдя дворами к Шипиловской улице, вошёл в супермаркет «Остров». По пути в супермаркет, перед ним и внутри магазина он несколько раз открывал огонь, убив одного и ранив семерых человек, один из которых потом скончался. В качестве цели он выбирал молодых людей разного пола, самому старшему из которых было 27 лет. Потом он захватил в подсобке заложников и намеревался их расстрелять, но был обезврежен подоспевшим нарядом милиции.

Сейчас Евсюков отбывает пожизненное заключение в колонии «Полярная сова» для пожизненно осуждённых в посёлке Харп, который расположен по ту сторону Полярного Урала на его восточных отрогах в 60 км севернее Полярного круга и в 30 км от города Лабытнанги. Незадолго до этого появилась информация, что он пожаловался на невыносимые условия содержания и психологические проблемы в условиях полярной ночи и написал ряд писем с просьбой расстрелять его или отправить для участия в боевых действиях на Донбасс — всё что угодно, лишь бы не оставаться в тюрьме.

— Вот в этом и заключается суровость наказания, — глядя мне в глаза, произнёс офицер ФСИН…

Через несколько дней мне в Воркуту позвонил генерал-майор Валерий Иванович Красновский, ветеран органов госбезопасности, бывший начальник 4‑го (транспортного) управления ФСБ России.

— Андрюха, привет! — как всегда весело, с небольшим белорусским акцентом, начал Валерий Иванович. — Срочно вылетай в Москву, меня завтра кладут в госпиталь, а нам нужно ещё поговорить о Григории Фёдоровиче Григоренко. Я хочу, чтобы о нём вышла книга. Билет тебе уже выписали, заберёшь его и дуй в аэропорт.

Как начальник транспортного управления КГБ СССР, а потом и ФСБ, Валерий Иванович курировал и «Аэрофлот» и РЖД, дружил с Владимиром Ивановичем Якуниным, был заместителем председателя Совета директоров футбольного клуба «Локомотив» и личным другом его тренера Юрия Павловича Сёмина.

В Москве Валерий Иванович жил в большом комитетском доме на улице Большая Дмитровка — в том же доме жил и легендарный разведчик генерал-лейтенант Николай Сергеевич Леонов, к которому мы нередко заходили. Обычно мы встречались в расположенном на углу Большой Дмитровки и Камергерского переулка кафе «Чехов», где всегда можно было уединиться и спокойно поговорить. «Ну что, Андрюха, — начал как всегда с расстановкой Валерий Иванович, но уже не так бодро, как раньше. — Наверное меня положат, и надолго. Причём причина даже не понятна — что-то неладно с кровью. Поэтому я бы хотел передать тебе все свои записки, мысли и заготовки глав о Петре Мироновиче Машерове, Вадиме Николаевиче Удилове, дело Толкачёва и воспоминания о генерал-полковнике Григории Фёдоровиче Григоренко — ты знаешь, как он для меня был дорог и мне хотелось бы сделать книгу именно о нём».

— Валерий Иванович, — начал я, — если уж дело так серьёзно, давайте напишем книгу о Вас лично. Ведь у Вас такая интересная судьба, Вы же ещё мальчиком начинали у белорусских партизан, прошли послевоенную школу жизни в разрушенной и сожжённой Орше, стали известным спортсменом, спецназовцем, дошли до руководства минским управлением КГБ и затем возглавили управление в Москве — это же целый пласт исторической памяти.

— Но ты же знаешь мой характер. Я вообще не люблю говорить о себе. К тому же я знаю, что они скажут там, — и он жестом показал в окно в сторону Лубянки.

— Валерий Иванович, я обязательно напишу всё, что Вы просите. Но давайте запишем Ваш рассказ о себе под условным названием «Генерал госбезопасности рассказывает». Звучит, не так ли?

И уговорил. На следующий день мы встретились у него дома, потом встречались ещё и ещё, вплоть до его госпитализации. Причём каждый раз он приносил распечатки сделанных мной накануне синхронов, в которых почти всё было вычеркнуто. «Как же так, — кипятился я. — Я пишу, а Вы всё вычёркиваете. Это же Сизифов труд». Но когда в мае 2022 года Валерия Ивановича не стало, я ещё раз прослушал все наши диктофонные записи и понял, что это исторический документ — свидетельство участника многих захватывающих событий нашего прошлого. Поэтому ниже мне бы хотелось привести отдельные выдержки из сделанных мной записей.

«Я родился в 1939 году в Орше в Белоруссии, — начинает свой рассказ Валерий Иванович. — Мой отец Иван Васильевич Красновский был прокурором города, красивым высоким мужчиной. Его рост был метр девяносто. Мама, Ольга Николаевна, обладала великолепной фигурой, густыми пышными волосами до пояса и огромными карими глазами. Они с папой жили душа в душу и очень любили друг друга. Вскоре отца вызвали в партийные органы и рекомендовали на должность главного прокурора города Августов, который был включен в состав Белостокской области Белорусской ССР в сентябре 1939 года. Там, в Августове, нас и застала война. 21 июня 1941 года, около полуночи, отец вбегает домой и взволнованно сообщает маме: “Десять минут на сборы, вы должны срочно уехать”. Когда мама попыталась что-то возразить, отец в небывалой для их взаимоотношений резкой форме оборвал её: “Десять минут — время пошло!” Через десять минут беременная мама со мной на руках села в открытую грузовую машину, которая покатила на восток. Утром по дороге нас уже бомбили, началась война. Мы с мамой с большим трудом добрались до Орши, где жили наши родственники. Никаких средств к существованию у нас не было. Все наше имущество осталось в Августове, и если бы не бабушка, то наше положение было бы безнадёжным».

Город Орша лежит на Днепре в 80 км к югу от Витебска и является крупнейшим железнодорожным узлом, восточными воротами Белоруссии. Советские части оставили Оршу в ночь с 12 на 13 июля 1941 года, взорвав за собой мосты. Тут же в город ворвались немецкие танки генерала Гудериана. Город горел. 16 июля впервые в истории Великой Отечественной войны батарея реактивных установок «Катюша» капитана Ивана Андреевича Флёрова стерла с лица земли часть железнодорожной станции Орша вместе с советскими эшелонами, чьи грузы, прежде всего цистерны с горючим, не должны были достаться врагу.

Новые власти в лице полевой комендатуры Feldskommandantur 683 и местной комендатуры Ortskommandantur 11/354 начали проводить безжалостную карательную политику. Будни города складывались из казней евреев, коммунистов, членов их семей и всех сочувствующих. Мама Валерия Ивановича поняла, что не сегодня завтра её расстреляют, поскольку она была женой крупного советского работника. Тогда она собрала скудные пожитки и вместе с бабушкой Софьей Илларионовной, взяв на руки маленькую Валю и за руку Валеру, отправилась в деревню Горевые Поршни примерно в 20 км от Орши.

Там жили дальние родственники отца, которые выделили им небольшую комнату. Деревня со всех сторон была окружена лесом. Немцы приезжали сюда только в светлое время суток. На ночь они никогда не оставались, потому что в лесу активно действовали партизаны. Дети постоянно играли на улице, и как только видели, что едут немцы, бежали по деревне, как бы играя, но при этом громкими криками сигнализировали взрослым об опасности. В деревне все знали, что бегущие ребятишки означают появление карателей. Мужчины из числа партизан мгновенно скрывались в лесу, до которого было не больше двух десятков метров.

«Однажды в деревню прибыла команда СС, — рассказывает Валерий Иванович. — В наш дом заходит офицер, берёт меня за шиворот, сажает к себе на колени и спрашивает: “Тфой мама есть партизан?” Я отвечаю: “Нет”. — “Тфой папа есть партизан?” Я ему говорю: “Нет!” Тогда он достает шоколадку и протягивает мне. Но он не учёл, что я шоколад никогда в глаза не видел. Он мне шоколадку — а я её не беру. Он подержал меня ещё какое-то время на руках, спрашивая о том, кто к нам приходит, бывают ли ночью гости. А я видел этих партизан, они приезжали всё время. Почти каждый день приезжали или приходили, что-то ели, о чём-то говорили. Видя такое дело, немец поднимается и со словами “Scheiße!” со всей силы дает мне пинка под задницу, так что я оказываюсь на полу. Со слов мамы, она с трудом пережила этот эпизод. Ведь мы никогда с ней не беседовали на эту тему — о чём можно говорить, о чём нельзя. Так что свой первый самостоятельный экзамен я выдержал.

Мама вообще терпеть не могла немцев. Ведь фактически они сломали ей жизнь, разрушили семью, которая впоследствии так и не воссоединилась. Через некоторое время после того, как мы перебрались в деревню, мама пошла в город. Орша была большим железнодорожным узлом, и там действовало подполье. Одну из групп подпольщиков непосредственно на железнодорожном узле возглавлял Константин Заслонов. К нему и отправилась мама, которая его хорошо знала ещё с довоенных времён».

Константин Сергеевич Заслонов с 1939 года был начальником паровозного депо Орша. Он родился 7 января 1910 года в Осташкове Тверской губернии. Как вспоминала его сестра Татьяна: «Костя был одним из старших детей, ему приходилось работать наравне со взрослыми. Бывало, разбудят до рассвета молотить, он проработает часа три-четыре и так, недоспавши и наработавшись, шел в школу». В 1927 году школьная комсомольская организация направила Константина как отличника учебы в Великолукскую профтехшколу железнодорожного транспорта, которую он окончил в 1930 году. Поскольку у отца Заслонова было небольшое хозяйство, семья была раскулачена и выслана на Кольский полуостров, а Константин был исключен из комсомола. Однако это не помешало ему продолжить работу на ударных комсомольских стройках Советского Союза, и в 1935 году он уже был помощником начальника паровозного депо Новосибирска. Затем из-за болезни жены он переехал в Витебск и в 1939 году стал начальником паровозного депо Орши.

2 июля 1941 года Заслонов получил приказ об эвакуации оборудования паровозного депо, а через десять дней, то есть накануне прихода немцев, с воинским эшелоном покинул Оршу. Добравшись до Москвы, он обратился в Наркомат путей сообщения с просьбой отправить его на оккупированную территорию для организации сопротивления немецко-фашистским захватчикам. Просьба его была удовлетворена. Заслонов во главе группы из тридцати оршанских железнодорожников двинулся через оккупированную территорию, причем до Орши дошли всего пятеро, и уже в ноябре устроился на работу в Оршанское депо начальником русских паровозных бригад. За три месяца подпольщики-заслоновцы с помощью «угольных мин» организовали около ста крушений поездов, вывели из строя более 200 паровозов и множество другой техники противника.

Когда создалась угроза разоблачения, Заслонов покинул Оршу и в феврале 1942 года стал командиром партизанского отряда, который насчитывал 35 человек. Как вспоминал начальник Белорусского штаба партизанского движения Пётр Захарович Калинин, «отряд К.С. Заслонова с первых же дней развернул активную боевую деятельность. За короткий срок заслоновцы уничтожили около десяти продовольственных складов, смело нападали на немецкие гарнизоны, расположенные в селах близ Орши, организовывали крушения железнодорожных эшелонов, следовавших к линии фронта». Ведя непрерывные бои и совершая дерзкие диверсии, отряд к июлю вырос до 700 человек и стал партизанской бригадой «Дяди Кости». Летом и осенью 1942 года бригада вела активные партизанские действия в районе городов Витебск, Орша и Смоленск, где проходили важные коммуникации немецкой группы армий «Центр». В 1942 году Константин Заслонов стал членом ВКП(б) и в октябре был назначен командующим всеми партизанскими силами оршанской зоны. Только за март — ноябрь 1942 года его соединение пустило под откос и подорвало на станциях 113 эшелонов, уничтожило более 1800 немецких солдат и прислужников нацистов.

С июня 1942 года немецкое командование стало широко использовать против партизан части Русской национальной народной армии (РННА), проходящие у немцев под названием Sonderverband «Graukopf» («Соединение специального назначения “Седая голова”»), созданные белоэмигрантами, среди которых радиоинженер, представитель «Всероссийской фашистской партии» С.Н. Иванов, полный георгиевский кавалер полковник К.Г. Кромиади (после войны начальник отдела кадров радиостанции «Свобода» в Мюнхене), участник гражданской войны в Испании на стороне фашистов, личный адъютант командующего РОА генерала Власова полковник И.К. Сахаров, а также В.А. Ресслер, граф Г. Ламсдорф, граф С. Пален, А. Воронцов-Дашков, В. Соболевский и священник отец Гермоген (Кивачук). 17 августа начальником организационно-пропагандистского отдела РННА был назначен ближайший сподвижник Власова — Георгий Жиленков. РННА находилась в оперативном подчинении штаба абверкоманды 2‑Б в Смоленске, который возглавлял подполковник абвера Вернер фон Геттинг-Зеебург. Местом формирования РННА стал поселок Осинторф в 35 км к северу от Орши.

Поскольку личный состав РННА, набранный из числа военнопленных красноармейцев, не отличался преданностью ни фюреру, ни власовцам, подпольный райком партии принял решение организовать связь с командирами гарнизонов РННА с тем, чтобы привлечь их на свою сторону. Самое активное участие в агитации частей РННА принял комбриг Заслонов. В частности, 10 августа в результате переговоров ряд гарнизонов РННА из деревень Новая Земля, Гичи, Рудня и Петрики одновременно перешли на сторону партизан. Немцы пришли в бешенство. 14 ноября 1942 года два батальона РННА под командованием немцев, переброшенные сюда на грузовиках, при поддержке миномётов и пулемётов атаковали штаб партизанской бригады Заслонова в деревне Куповать Алексиничского сельсовета Сенненского района. Бой продолжался более четырёх часов. Заслонов решил дождаться темноты и идти на прорыв, но был скошен пулемётной очередью.

Но даже за мёртвого Заслонова немецкая администрация обещала большое вознаграждение. Местных жителей заставили пройти мимо убитых партизан и опознать тело Заслонова — но все ответили, что его здесь нет, а сами спрятали его тело. После того как немцы и их пособники уехали, тела погибших партизан были похоронены.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 марта 1943 года за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом отвагу и геройство Заслонову Константину Сергеевичу было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

После войны Константин Заслонов был перезахоронен в Орше. Его имя навечно занесено в Книгу народной славы, о нём слагали песни и легенды:

Возле Орши роща небольшая,

Партизан отряд там проходил.

Командиром этого отряда,

Командиром Дядя Костя был.

Дядя Костя собирал бригаду,

Чтобы бить врага наверняка.

Он учил бойцов своих отрядов

Не бояться вражьего штыка.

Дядя Костя вырастил бригаду,

В знойный день и в снежную пургу

Сам ходил с бойцами он в засаду,

Возглавлял удары по врагу.

Дядя Костя, командир бригады,

Говорил: «Ребята, всё пустяк…

Под откос пускайте эшелоны,

Вот рубать нам немцев надо как».

Мы громили вражьи гарнизоны,

Каждый выстрел бил наверняка.

Под откос пускали эшелоны,

В бой вела нас твёрдая рука.

Дядя Костя, командир Заслонов,

Пулей был простреленный в бою.

За Советы, за страну родную

Отдал жизнь геройскую свою.

Есть курган в родимой Беларуси,

Спит под тем курганом верный сын,

Спит Герой Советского Союза —

Партизан Заслонов Константин.

Вот к этому человеку, которого она знала, летом 1942 года и отправилась мама Валерия Ивановича. Встретившись с ним, она сказала, что ненавидит немцев и хочет помогать борьбе с ними. Заслонов тут же ответил: «Мы тебя хорошо знаем и берём в партизанский отряд. Ты будешь связной». Кроме того, перед ней была поставлена задача выявления немецких колонн, которые передвигаются по дорогам вблизи Горевых Поршней. И она каждую неделю, а иногда два раза в неделю ходила за 15 км на рынок якобы для продажи яиц, а сама наблюдала, что происходит на дороге, и потом подробно докладывала руководству отряда.

Особенно важно было точно сосчитать количество техники, поэтому они ходили вдвоём с подругой. Однажды шла большая колонна немцев и подруги решили спрятаться во ржи. Но немцы их заметили, схватили и долго допрашивали. Ничего не добившись, они вывели их во двор и поставили к стене. Напротив встали трое немцев с винтовками, офицер зачитал приговор и скомандовал: «Feuer!»…

Раздался залп… Но пули легли поверх голов. Немцы стали хохотать и что-то кричать, но женщин отпустили. По странной иронии судьбы, спустя месяц на той же самой дороге их снова арестовывают — теперь уже партизаны. А женщины знали приказ Заслонова — ни в коем случае не говорить, что ты партизан или помогаешь партизанам. Ведь под видом партизан засылались провокаторы и даже целые ложные партизанские отряды.

Как оказалось, в данном случае это действительно были партизаны, которые перебазировались в новый район. Женщины, которых они не знали, вызвали у них подозрение, они их избили и решили расстрелять. Но не сразу на месте, а предварительно показав командиру. И вот примерно пять километров женщины со своими котомками, подгоняемые плетью, бежали за лошадьми. Приводят их к командиру — они по-прежнему не признаются, что являются связными партизан. Командир приказывает: «Расстрелять». Их снова выводят на расстрел, и в это время откуда ни возьмись появляется всадник, который кричит: «Мужики, вы чо! То ж наши бабы!» Спасение, как говорится, пришло в последнюю минуту.

По словам Валерия Ивановича, он тогда всего этого не знал — только запомнил, что мамы подолгу не было. Об этих событиях она ему рассказала много лет спустя. Когда он её спросил, неужели было не страшно, она сказала: «Ты знаешь, сынок, я о себе даже не думала»… В этом отношении она была кремень.

Мужа она считала погибшим — и вдруг в 1955 году он появляется. Оказалось, что он выходил из Августова вместе с отступающими частями Красной армии, затем, соединившись с регулярными войсками, воевал на разных фронтах. Он был уверен, что мама с детьми погибла, и женился во второй раз. Узнав, что семья жива, он приехал в Оршу, чтобы восстановить отношения. Но мама не согласилась и отвергла его предложение. Он уехал и больше не приезжал.

Втроём с бабушкой — сестра Валентина, к сожалению, умерла — они жили в маленькой комнатушке. Мама работала на станции концепропитчицей. В те годы при осмотре букс скольжения нужно было смазать каждую из них, залить мазут. Существовало специальное помещение для концепропитки польстеров. Там сидели концепропитчица и слесарь, помогавший ремонтировать каркасы и натягивать на них новые щётки. Возле этой комнаты стояли баки, из которых качали мазут в разборочные колонки, которые стояли в парке между двух путей. «Руки у мамы были чёрные от въевшегося мазута и никогда не отмывались, — говорит Валерий Иванович. — Когда после окончания войны её вызвали в военкомат — она не пошла. Тогда ей домой принесли справку, что она была участницей партизанского движения. Справка давала определенные преференции, в том числе при устройстве на работу и получении жилья. Она взяла эту справку и бросила в печку. Правда, у неё была медаль “Партизану Отечественной войны”. А жили мы так: комнатушка на втором этаже длинного барака, отопления нет, воды нет. Бабушка вставала рано утром и сразу шла с ведром на колонку. Потом разжигала печку и варила суп. До двух часов дня она была занята — её это устраивало. Спустя много лет, когда я уже работал в КГБ, я пришел к военкому. Он проверил по учётам — всё точно, мама была связной в партизанском отряде. Мы с ним посидели, выпили чая, и он мне говорит: “Валера, не волнуйся, я дам ей квартиру”. Проходит немного времени, и ей дают однокомнатную квартиру со всеми удобствами. Через несколько дней она звонит: “Сынок, приедь пожалуйста”. Я приезжаю. И что бы вы думали? Они с бабушкой просят переселить их назад в барак, где нет ни отопления, ни воды, ни туалета. Мама говорит: “Сынок, мы привыкли к этому. Сейчас мы бездельничаем, ничего не делаем. И я чувствую, как силы уходят. Надо работать, надо что-то делать”. Как я их не уговаривал, ничего не помогло. В результате мне пришлось изобразить ситуацию, что я поехал в военкомат, пытался договориться — но комнату уже отдали. И лишь с огромным трудом мне удалось уговорить их остаться в новой квартире. Это был единственный раз, когда я соврал маме».

По мнению Валерия Ивановича, главным отличием послевоенного поколения от нынешних было то, что они постоянно дрались. Дрались все поголовно. Улица Садовая, на которой они жили, славилась своими кулаками по всей округе. Это было связано с тем, что она находилась в нескольких сотнях метров от железнодорожной станции, и на ней жили бандиты. Они воровали, а пацанов ставили на «атас». Все взаимоотношения строились на кулаках. Что-то сказал — сразу получи. И если за день пару раз не подрался, то считай день прошёл зря.

«К семнадцати годам я был настоящим кулачным бойцом, — рассказывает Валерий Иванович, — с которым один на один было мало шансов, независимо от возраста. Выглядел я худощавым, и меня даже иной раз не воспринимали всерьёз. А моя худощавость была связана с тем, что я был очень резким. Я всегда опережал противника. Кто-нибудь начинает права качать — я вначале его останавливаю. Он не слушает. Тогда в ход идут кулаки. И в свои семнадцать я мог уложить практически любого, даже более старшего. Мама меня все время ругала, требовала прекратить — мол, “не ходи на тот конец, не водись с ворами”, — но толку от этих уговоров было мало. Всё время нос разбит, под глазами фингалы, губы разбиты. И это ещё хорошо, если только кулаками — а то и кастетом. Или дубиной по голове огреют. Короче говоря, я настолько увяз в этой криминальной среде, что уже не понимал, как можно жить иначе. Шла середина 50‑х годов, и вся жизнь проходила на улице. Выживал только сильнейший — поэтому я отжимался, подтягивался на дереве во дворе, и понемногу набирал силы. Драться со мной уже никто не хотел. Мы не признавали никаких авторитетов. В этом смысле я прошел суровую школу. Мы были настолько организованы, что даже милиция ничего не могла с нами сделать. Среди нас царила полнейшая круговая порука. Страха не было никакого — было единственное желание быть сильнее, брать верх везде и во всём».

Тем не менее Валерий неплохо учился и окончил десять классов с одной тройкой. Он считает, что в этом заслуга не только мамы, но и некоторых местных криминальных авторитетов, которые советовали: «Надо учиться!» Получил двойку, приходишь к нему — он тебе подзатыльник даёт. И наставление — вон, мол, человек выучился и приличную работу имеет, а ты будешь мусор граблями ворочать. То есть старшие помогали младшим — это в обязательном порядке. Заставляли в школе заниматься. Правда, позднее выяснилось, что это были мафиозные группировки, которые начали расти как грибы под дождём в результате хрущёвской «оттепели». И они тоже готовили себе смену. Потом их почти всех пересажали.

Но всё же работа с молодёжью была поставлена не только у бандитов, но и у комсомольцев. К моменту окончания школы Валерий уже играл в футбол за молодёжную сборную города, занимался лёгкой атлетикой. Поступать он решил в Могилёвский машиностроительный институт. Четыре предмета он сдал на пятёрки. И тут произошёл такой случай. Абитуриенты жили в спортивном зале, в котором стояли только кровати и тумбочки. Умываться надо было ходить метров за пятнадцать-двадцать по длинному коридору. В какой-то момент началась заваруха, кто-то бросил в него помидор, а сам выскочил за дверь. Валерий встал за дверью, и когда она открылась, он не глядя залепил помидором кому-то прямо в лоб. А это оказался декан факультета… В результате Красновский был отчислен с формулировкой «не прошел по конкурсу».

Тогда он пошёл работать учеником токаря на Оршанский станкостроительный завод «Красный борец», где производились плоскошлифовальные станки высокой и особо высокой точности, которые шли на экспорт. Через три месяца он уже стал токарем, получил третий, а затем и пятый разряд. Одновременно он играл в футбол и за завод, и за сборную города. Вместе со своими друзьями, среди которых Геннадий Лисовский, Валерий Чепцов и Геннадий Максимов — чемпион Белоруссии по прыжкам с шестом, — он решил идти служить в воздушно-десантные войска. Так уж вышло, что все они оказались в одном полку Витебской 103‑й гвардейской воздушно-десантной дивизии.

«При этом с самого начала меня определили в офицерский взвод, то есть кандидатом для поступления в Рязанское гвардейское высшее воздушно-десантное командное училище, — продолжает Валерий Иванович. — Через месяц меня исключили из группы подготовки кандидатов. А через два месяца отчислили и из школы сержантов за драки и хулиганское поведение и перевели в миномётную батарею. С точки зрения нагрузки — это самое тяжёлое дело. Один несёт плиту весом 16 кг, второй — ствол, тоже килограммов восемь. Это в дополнение к рюкзаку. Через полтора месяца командир минбатареи пошёл к командиру полка и сказал: “Если вы не заберете этого “противогаза”, он мне разложит всю минбатарею. Он никого не слушает, ничего не боится”. И меня перевели в “штрафную” роту. В ней было девяносто человек — из них два белоруса и один еврей. Остальные чеченцы, грузины, лезгины, азербайджанцы, армяне. Кого там только не было! Вместе со мной за драки сюда попал и Гена Максимов. Он был неоднократным чемпионом Белоруссии по прыжкам с шестом и всё время ходил на стадион тренироваться. Я тоже с ним ходил. Командир роты ничего не мог со мной поделать и решил, что надо со мной дружить. Дело в том, что рота никого не слушалась. Идёшь по плацу расстегнутый или с пилоткой под погоном. Останавливает офицер и спрашивает: “Из какой роты?” — “Из первой”… И шёл мимо, если слышал, что ты из первой роты. Там бесполезно было что-то говорить, потому что в этой роте были упрямцы и наглецы высочайшего класса. Как в субботу увольнение в город, так кто-то обязательно подерётся с патрулем или залетит по пьянке. В общем сплошное хулиганство. И вот командир роты, капитан Кочнев, пригласил меня к себе и говорит: “Братуха, наведи порядок в роте, прошу тебя! Ты пользуешься авторитетом, тебя должны слушать”. Через некоторое время проходит ротное комсомольское собрание. На него приезжает командир дивизии — это вообще явление небывалое. Сидит в президиуме! И когда стали выдвигать кандидатуры в бюро, первым назвали меня. Дело в том, что командир роты сказал ему, что Красновский и Максимов — это единственные люди, которые могут навести порядок. Ну и я месяца через три порядок навёл. Избив при этом примерно полроты. Сначала они хотели сорганизоваться и устроить мне тёмную. Но я сразу без предупреждения нокаутировал двоих, и остальные сразу успокоились. Я командиру роты даже говорил: “Не могу больше, у меня уже кулаки болят!” — “Знаю, брат. Ну еще чуть-чуть!”

Каждую субботу и воскресенье случались драки с патрулём в городе. Обычно дрались на танцплощадке. И многих забирали. Однажды вечером выстраивают всю роту. Я выхожу и говорю: “Ещё раз кто-нибудь попадётся патрулю и сдастся — будет иметь дело со мной”. А со мной дело уже не хотел иметь никто — потому что я одному зуб выбил, другому челюсть, третьему нос сломал. Они конечно пытались отомстить нам с Максимовым. Посовещаются, посовещаются — но сделать ничего не могут. Главным у них был один грузин. Тот однажды позволил себе сказать мне что-то типа: “Да пошёл ты…” — и через несколько секунд уже лежал на полу. А там другого варианта не было. И произошло чудо — рота постепенно стала слушаться.

А всё дело в том, что в этой роте, которую называли «штрафной», испытывали новые парашюты. Причем испытания проводились только этой ротой. И бывали случаи, когда солдаты разбивались. Вслух никто об этом конечно не говорил. Были и такие, которым всё до фонаря. А был, как сейчас помню, один боец, который страшно боялся прыгать. Уже в самолёте он упирался руками в люк, и его невозможно было вытолкнуть. Тогда мы с Максимовым решили так: пугливого ставим между нами. Главное было, когда он подбегал к люку, не дать ему растопырить руки и упереться — тогда уже ничего не сделаешь. Поэтому в этот момент один из нас давал ему со всего размаху пинка — как говорится, со всей пролетарской ненавистью. Причём тот боец сам просил нас об этом: “Ребята, подтолкните меня посильнее”. А мы всегда прыгали первыми, и он с нами. Другие не понимали эту ситуацию и просто посмеивались. Мол, не прыгаешь — ну и не надо. Посмотрим, что с тобой дальше будет.

И некоторые разбивались. Я думаю, за три года, пока мы служили, человек пять разбилось. У меня тоже два раза возникала критическая ситуация с парашютом. Один раз произошёл перехлёст строп. Я стал быстро падать. Но довольно спокойно вынул нож “стропорез”, обрезал часть строп и успешно приземлился. Тут на машине подлетает командир полка — но, узнав меня, только рукой махнул: “Этого противогаза ничего не возьмет!” Сел в машину и уехал. Но когда я говорю, сколько у меня прыжков — никто не верит. А ведь мы иногда прыгали по два раза в день. Между прыжками привозили парашюты, и нужно было их уложить. Парашют укладывают двое, и моим партнёром был мастер спорта по прыжкам с парашютом. Он укладывал так: раз-два и готово. Мол, да ладно, Валера, что ты там возишься. И вот однажды он мне скрутил стропы. Парашют раскрылся, а купол вдвое меньше. Я начинаю растягивать стропы — а время идёт. И практически я успел лишь часть его растянуть только перед самым приземлением. Так что ударился о землю очень жёстко».

Тренером по десятиборью у Валерия Ивановича был заслуженный тренер СССР Евгений Михайлович Шукевич. Это была легендарная личность. Он родился в Минске в 1914 году. В молодости работал помощником машиниста на железной дороге, увлекался баскетболом и боксом. Затем служил в армии, был участником Советско-финской и Великой Отечественной войны, попал в плен под Могилевом, провел в плену два месяца. Затем бежал, добрался до партизан. Больше двух лет воевал в партизанском отряде № 210 имени И.В. Сталина. Был ранен, награждён медалями «За боевые заслуги» и «Партизану Отечественной войны» I степени. В 1946 году Евгений Михайлович окончил Белорусский институт физкультуры, работал тренером-преподавателем различных вузов, возглавлял кафедры лёгкой атлетики, плавания и лыжного спорта. В 1953–1958 годах Шукевич был старшим тренером сборной СССР по метанию молота. Он готовил спортсменов сборной СССР к Олимпийским играм 1956 года в Мельбурне, где его ученик Михаил Кривоносов стал серебряным призером Олимпиады. Среди учеников Шукевича чемпионы Олимпийских игр в Риме 1960 года и Токио 1964 года Василий Руденков и Ромуальд Клим. За свою жизнь Шукевич подготовил больше пятидесяти мастеров спорта в различных видах лёгкой атлетики.

Как считает Валерий Иванович, его спортивной карьере помешала травма — воспаление надкостницы на левой ноге. Боль была страшная. А ведь он уже брал высоту два метра. Шукевич устанавливает планку на эту высоту — и он её берёт по десять раз подряд. Всё шло хорошо — и вдруг эта надкостница. Видимо, сказались перегрузки и простуда. Шукевич приезжал в дивизию через день: «Сынок, ну потерпи чуть-чуть, всё получится». Проходит месяца полтора, он говорит: «Начинай потихоньку, только не торопясь». Ставит метр восемьдесят, и после пяти прыжков снова надкостница. По словам Красновского, было обидно до слёз. Он лежал в своей «штрафной» роте, уткнувшись в подушку, и от бессилия хотелось рыдать, никого не хотелось видеть и ни с кем общаться.

Когда служба в ВДВ подходила к концу, встал вопрос о поступлении в институт. Шукевич хотел, чтобы его ученик поступил в Смоленский институт физкультуры, где у него были знакомые. Он мог бы устроить так, чтобы там только числиться, а тренироваться в Витебске. У Шукевича был особый дар бороться за людей, заставлять их следовать своим планам. И если бы не надкостница, скорее всего Красновский пошёл по тому пути, который он для него определил.

Но двоюродный брат Красновского — Геннадий Васильевич Серкутьев, впоследствии доктор наук, академик, уговорил родственника поступать в Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта (ЛИИЖТ). По его словам выходило, что ЛИИЖТ — это физкультурный институт с лёгким железнодорожным уклоном. Шукевич очень обиделся и поначалу даже не хотел встречаться с Красновским, когда тот приезжал в Витебск. Потом он сказал ему: «Ты загубил свой талант. У тебя было блестящее будущее».

Хотя при этом необходимо отметить, что в ЛИИЖТе тогда учились мировые спортивные звёзды. Среди них заслуженный мастер спорта Людмила Белоусова — двукратная олимпийская чемпионка 1964 и 1968 годов по фигурному катанию, которая выступала в паре с Олегом Протопоповым за ленинградские спортивные общества «Динамо» и «Локомотив»; заслуженный мастер спорта Ирина Пресс — двукратная олимпийская чемпионка 1960 и 1964 годов, 7‑кратная чемпионка Европы и 13‑кратная чемпионка СССР в барьерном беге и пятиборье, которая тоже выступала за «Динамо»; мастер спорта международного класса штангист Анатолий Жгун — серебряный призер второй Спартакиады народов СССР и первенства страны 1959 года, был включён в состав Олимпийской сборной 1960 года на играх в Риме, но в силу сложившихся обстоятельств туда не поехал, однако в 1961 году установил три мировых рекорда — вначале взял 161,5 кг в толчке, а затем 129 килограммов в рывке, причем вес самого спортсмена на тот момент был 67,5 кг; мастер спорта международного класса Игорь Фельд — участник Олимпийских игр 1964 года по прыжкам с шестом, чемпион СССР 1965 и 1967 годов, чемпион Европы 1967 года, выступал за «Зенит» и «Труд», с 1977 по 1990 год работал начальником отдела лёгкой атлетики Спорткомитета Ленинграда, с 1990 по 1998 год — председателем Федерации лёгкой атлетики Санкт-Петербурга.

Поступив в ЛИИЖТ, Валерий Иванович через год уже был членом совета директоров спортивного клуба ЛИИЖТ — прежде всего это была хоккейная команда, которая выступала в классе «А». Но здесь произошло ещё одно событие, которое определило всю его дальнейшую судьбу.

«У нас был преподаватель философии Евгений Павлович Шарапов, который одновременно преподавал вольную борьбу, — рассказывает Валерий Иванович. — Однажды он как-то странно на меня посмотрел, мне даже показалось, что наполовину презрительно, и говорит: “Валерий, я хочу тебя рекомендовать на работу в одно место”. Я, конечно, стал отказываться, а он мне: “Да нет, ты посерьёзней подойди. Я хочу, чтобы ты пошёл работать в КГБ. С твоим характером, с твоей настырностью ты туда подходишь”. А он, оказывается, преподавал курсы борьбы в ленинградской школе КГБ № 401. Впоследствии эту школу окончил Владимир Владимирович Путин.

В конце концов я согласился. При этом Шарапов меня предупредил: “Тебе придётся отказаться от многих привычек”. — “От каких?” — “Ты должен перестать драться. И начать серьёзно заниматься своим самообразованием помимо того, что тебе дают. Ты понял?” Я говорю: “Да, понял”. Буквально через неделю звонок. Голос в трубке представляется работником КГБ и хочет со мной встретиться. Я приезжаю, и мы с ним два часа проговорили. Он произвел на меня сильнейшее впечатление. Это же был КГБ — не нынешние спецслужбы, а госбезопасность! У меня ноги, конечно, не тряслись, но определенное чувство благоговения я испытывал. Потом он сказал: “Информацию про Вас я уже снял. Первое. Никаких драк. Хоть одна драка — сразу вылетаете, без разговоров”. Мы ударили по рукам, и с тех пор я ни разу не дрался. Ни с кем. Хотя иногда хотелось. Вот так я нежданно-негаданно вдруг стал образцово-показательным».

Валерий Иванович стал глубоко изучать историю Ленинграда, много читал и ходил в музеи. У него появилась такая слабость, как Русский музей изобразительного искусства. Он ходил туда почти каждую неделю и был страшно увлечён живописью. Как он говорит, его любимым художником уже тогда стал Архип Иванович Куинджи: «Есть, конечно, много других прекрасных художников, но так как рос, жил и воспринимал мир Куинджи — таких единицы. Я приходил в зал Куинджи, садился и не хотел уходить. Просиживал там часами. Меня уже знали пожилые смотрительницы залов, здоровались со мной. Однажды одна из них подходит ко мне и говорит: “Молодой человек, Вы хотите посмотреть настоящего Куинджи?” — “Да, конечно хочу!” — “Вы побудьте минут тридцать здесь. Мы закрываем залы, и я Вам покажу настоящего Куинджи”. Меня прямо охватила дрожь от ощущения, что я сейчас увижу настоящего Куинджи. За пять минут до закрытия она приходит, выключает свет — и картины Куинджи начинают играть всеми оттенками тончайших светотеней философских пейзажей! Я был настолько поражён, что буквально онемел. Эту любовь к Куинджи я пронес через всю жизнь. И где бы я ни был: в Париже или Лондоне, Лиссабоне или Нью-Йорке, я сразу шёл в те залы, где выставлялся Куинджи. И мне удалось убедить многих моих друзей и родственников в его гениальности. Мой внук Алексей простоял в очереди на выставку работ Куинджи в Москве около шести часов и тоже стал большим его почитателем».

После годичной проверки Красновского направляют на Высшие курсы КГБ в Минск, которые, наряду с Высшей школой КГБ в Москве, готовили кадры для территориальных органов государственной безопасности. Преподаваемые на курсах дисциплины подразделялись на три группы: общественные, юридические и оперативно-розыскные. Упор также делался на знание иностранных языков, психологию и правовую подготовку.

После окончания курсов Красновского направляют в Сыктывкар. Причём семья осталась в Белоруссии. «Приезжаю туда в ботинках на тоненькой подошве, пальто на рыбьем меху, шапка “пирожок”, — рассказывает он. — А на дворе мороз сорок градусов. Дали мне комнату в общежитии — так я из этого общежития добегал до Главпочтамта и делал вид, что проверяю наличие писем. А сам в это время оттаивал. Потом точно так же добегал до здания КГБ. Оперативная обстановка в Сыктывкаре была очень напряжённая. Из окрестных лагерей периодически бежали заключённые. Нередко бывало так, что ночью раздаётся звонок: “Валерий Иванович, поднимайтесь, машина сейчас придёт!” Приходит машина, едем искать бандитов. А у водителя на ногах пимы или унты, ватные брюки, телогрейка, шапка и меховые рукавицы. На сиденье подстелена цигейка. Когда я первый раз к нему сел, он мне говорит: “Сынок, ты же себе всё отморозишь!” Приходилось время от времени останавливаться, закутывать лицо шарфом, так что оставались одни глаза, и бежать впереди машины по морозу до тех пор, пока не пойдёт пар.

Председателем КГБ при СМ Коми АССР был Вениамин Георгиевич Балуев, в то время полковник. Он родился в 1927 году в районе Котласа. 4 августа 1980 года генерал-майор Балуев был назначен Председателем КГБ Белорусской ССР, где в то время служил и я. Уже в звании генерал-лейтенанта он оставался на этом посту до 24 ноября 1990 года.

В Сыктывкаре по субботам мы работали до 14 часов. Однажды заместитель председателя по кадрам и секретарь парторганизации комитета решили посмотреть, как я живу, и часа в три приходят ко мне в общежитие. А эта общага была настоящим бандитским притоном. Там драки никогда не прекращались. Почти каждый день кого-то били. Дрались обычно примерно десять на десять. И вот они поднимаются по лестнице и попадают в самую середину этого побоища. Одному сразу засветили под глаз, второму тоже досталось. На следующий день они докладывают председателю, что меня нужно срочно оттуда выводить и давать квартиру, иначе меня там просто убьют. Они, правда, не знали, что я со всеми этими бандитами уже был в хороших отношениях. И когда по утрам я спускался в столовую, все расступались и пропускали меня без очереди. Я пытался возразить: “Да нет, парни, я подожду”. Но они пропускали. Отношение к КГБ у них было особое — причём я даже не знаю, откуда произошла эта утечка.

Розыском там занимались все: и милиция, и КГБ, и прокуратура. На Севере не было особого разделения, кто кого ловит. Когда поступал сигнал, поднимали всех. И, надо сказать, что преступников мы задерживали, и не раз. Лишь однажды я расслабился при задержании одного рецидивиста, и он успел огреть меня какой-то завернутой в простыню дубиной, так что я вылетел из дверей на крыльцо дома. Падая, я едва не потерял сознание. Однако успел выхватить пистолет и выстрелить. Но не в него, а поверх головы и сбоку от него. После этого он сразу бросил оружие и поднял руки.

Примерно через год, учитывая, что в Белоруссии у меня оставались жена с дочерью, меня направили в Минск для дальнейшего прохождения службы, о чём я к тому времени сказочно мечтал, насмотревшись на страну Лимонию.

В общей сложности я прослужил в органах госбезопасности 35 лет. Дослужился до звания генерал-майора, начальника Управления ФСБ России. Но у меня есть один серьёзный недостаток. Очень серьёзный. И я его знаю. Дело в том, что я всегда говорю правду в глаза. А ведь никто никому ничего не прощает. И вся эта правда нередко выходит боком. Генерал-полковник Гений Евгеньевич Агеев, первый заместитель Председателя КГБ СССР, всегда говорил мне: “Валера, прикуси свой язык!” Вопрос стоял так: либо тебя съели, перекрутили и ты стал удобоваримым, либо ты вылетаешь. Я вот оказался ни там, ни там. Хотя я достаточно быстро двигался по карьерной лестнице».

После своего возвращения в Минск Красновский был назначен в отделение, которое занималось розыском государственных преступников. Вместе с ним в нём было десять человек. Государственными преступниками были в основном предатели, полицаи и коллаборационисты.

Проблема состояла в том, что помимо различных коллаборационистских формирований и частей вспомогательной полиции, за годы оккупации на территории Белоруссии немцами было подготовлено и заслано в партизанские отряды около 21 тыс. шпионов и провокаторов. Из этого числа за все военные и послевоенные годы было разоблачено 18,3 тыс. человек. А где ещё три тысячи пособников нацистов? Вот эта страшная ситуация просто неизвестна большинству. Деталей этого по существу не знает никто.

«В розыскном отделении я отработал два года, — вспоминает Валерий Иванович. — Я лично выявил двух предателей, одного в Днепропетровске и одного — в Запорожье. На основе архивных документов, допросов подозреваемых, опросов свидетелей и других источников составлялись розыскные книги, которые вели своё начало ещё со времён “Смерш”. Работа эта очень непростая и требует наблюдательности и усидчивости. Возьмём фамилию, например, Корнеев. Берём тетрадь и начинаем выписывать в неё все возможные производные этой фамилии: Киреев, Корнилов, Корнейчук и т. д. Иначе говоря, все возможные варианты изменения фамилии. Это очень кропотливая работа. Потом на основании этой информации делается запрос в архив. Я настолько увлёкся этим делом, что буквально замучил 10‑й отдел, который выполнял проверку. А меня разбирает азарт, мне хочется найти. Я чувствую, что что-то есть. Остаюсь вечером и всё ищу, ищу, ищу…

И нашел одного в Запорожье. Потом другого. Оказалось, что он работал мастером на заводе, был прекрасным семьянином, имел двух детей. Формально придраться не к чему. Я поехал туда, и его арестовали. Я получил ордер на обыск в квартире. Обыск делали в присутствии его сына. А сын учился в военно-техническом училище. Я посадил его напротив за стол и говорю: “Отец твой зарубил твою карьеру. В училище ты уже не будешь учиться. Но ты не обижайся — так положено. Я хочу, чтобы у тебя сохранились добрые отношения к людям, которые занимаются розыском и выявляют преступников. Мы никого напрасно не преследуем, и мы никого просто так не наказываем”. Он сидит весь бледный, обливается потом: “Ну как же так, ведь это мой отец”. — “Твой отец вёл двойную жизнь. Во время войны он был на стороне немцев. Потом он изменил свою фамилию и стал примерным гражданином, начальником цеха”. Я вынужден был ему всё это сказать, потому что он был курсантом, будущим офицером. И его карьера заканчивалась. Ситуация заключалась в том, что ему надо было отказываться от отца. Тогда, возможно, какие-то теоретические шансы сохранялись. Ну и можешь себе представить, какую психологическую нагрузку испытывает следователь, сталкиваясь с подобными драмами.

Вообще в розыске работали очень уважаемые люди, настоящие зубры. Все они прошли “боёвки”. Так назывались группы боевиков, которые жили в лесах, строили там всевозможные подземные ходы на случай окружения в ходе антитеррористических операций. И это были люди, которые не сдаются. Не потому, что они такие храбрые. Просто их руки были по локоть в крови, и шансов на помилование у них не было. Поэтому они отстреливались до последнего патрона, а последний оставляли себе.

Я проходил переподготовку в Школе КГБ № 204 в Киеве, в 1969 году преобразованной в Курсы усовершенствования руководящего и оперативного состава, и мой учитель, с которым мы потом много лет переписывались, и я даже ездил к нему в гости в Киев, также засылался в “боёвки”. Проще сказать, где он только не был. Остаётся лишь удивляться, как судьба его не тронула. Как он мне рассказывал, бандиты выстраивали такие зигзагообразные тоннели в лесу, которые примерно через 50—100 метров выходили в берег реки в виде круглого отверстия диаметром порядка 70 см. Им же делать нечего, и они каждый день копали эти ходы. Внутри тоннеля стояла лодка и две-три промежуточные склада с продуктами. Так что они совершенно спокойно могли лежать, есть, пить и посмеиваться над “кровавой гэбней”. Как только их окружали, они тихо занимали места в этой лодке и уходили по реке, а тоннель взрывали. Поэтому, несмотря на то, что “боёвку” забрасывали гранатами, никто толком не мог сказать, ушли бандиты или нет. Пытаются раскопать — а там везде мины. И чтобы поймать их, необходимо было в три раза увеличить площадь поиска, оцепить её, расставить засады и ждать неделями. А это не всегда было возможно.

Поэтому кто прошел “боёвки”, внедрялся в них — это самые опытные сотрудники, настоящая элита контрразведки. Ведь боевики тоже следили друг за другом, у них была своя служба безопасности. И нужно было в этих нечеловеческих условиях ничем себя не выдать, сохранять самообладание, постоянно рискуя жизнью. Таким был мой учитель. Я, конечно, жалею, что не записывал его рассказы. А он относился ко мне очень хорошо и даже приглашал к себе домой, что само по себе о многом говорит».

Начальником розыскного отделения КГБ Белоруссии был Иван Васильевич Габа, 1923 года рождения, белорус, место рождения деревня Тегово Старобинского района Минской области. В партизанах с 18 ноября 1942 года, сражался в партизанском отряде Комарова (под этим псевдонимом действовал Герой Советского Союза генерал-майор Василий Захарович Корж) в Пинской области, с 1 мая 1943 года командовал отделением в отряде им. И.В. Сталина 101‑й партизанской бригады имени Александра Невского, показал себя как смелый и решительный командир, участвовал в подрыве железных и шоссейных дорог, воинского эшелона, в разгроме немецких полицейских гарнизонов «Святая воля», «Ивань» и «Речень», в боях за деревни Морочь и Сосны в Минской области, принимал активное участие в боях против немецких карательных экспедиций в 1943 году и в мае 1944 года, за что 6 июня 1944 года был награжден медалью «Партизану Отечественной войны» I степени. Уже работая в органах госбезопасности, при задержании одного крупного шпиона, заброшенного на территорию Белоруссии, он пять часов просидел в бункере по пояс в холодной воде, после чего испытывал приступы ревматизма. Но, как он рассказывал, пошевелиться было нельзя. Шпион был настолько опытным, что мог почувствовать малейшие шорохи и уйти. И Иван Васильевич взял его.

Габа был настоящей легендой и рассказывал невероятно интересные вещи. Одна из его историй приводится в рассказе Дмитрия Михайловича Смирнова «Землянка в пуще» (1976):

«Самолёт пересек нашу границу тёмной ночью 1957 года. Он шёл на высоте около четырёхсот метров, держа курс на Барановичи. Некоторое время спустя шум его моторов был слышен юго-западнее Гродно. Сделав крюк над советской территорией, нарушитель скрылся. Через несколько часов после этого один из наших радиоцентров зафиксировал работу радиостанции во Франкфурте-на-Майне, которая длительное время вызывала какого-то агента. Тот откликнулся короткой зашифрованной радиограммой.

Совпадение? Может быть. А если… И ночной перелёт неизвестного самолёта, и двусторонние переговоры невольно наводили на мысль, что одно неразрывно связано с другим. Отсюда вывод: в приграничном районе, скорее всего в Налибокской пуще, появился враг.

Двум чекистам, Костюкевичу и Покровскому, прошедшим суровые испытания в годы войны, пришлось напялить на себя личину гитлеровских недобитков — “лесных братьев”. Для них подобрали соответствующую одежду военной поры и оружие прошлых лет, привели в обжитой вид заброшенную землянку в лесной гуще. И когда, наконец, всё было готово, Семененко, как и условились, привёл в землянку своего квартиранта на первую встречу с “завербованными”. Встреча не обошлась без угощения самогоном. Пошли откровенные разговоры и признания…

Фин подробно рассказал, где и когда он должен был встретиться с Джо и двумя другими, указал их базу — землянку в лесу.

В правдивости показаний Фина не было сомнений, и тогда было принято решение арестовать старшего из агентов Джо-Бобровничи. Но ни дома у бухгалтера Семененко, ни на стройке его не оказалось. Очевидно, почувствовав что-то неладное, он скрылся. По словам Фина, и Бен на время ушёл из леса: отправился проведать каких-то своих родственников. Но в ближайшие дни должен возвратиться. Прийти он мог по единственной дороге, пролегающей через село Любчи.

Это место для чекистов было очень удобным. В пяти километрах от села текла река Куписк. Мост через неё давно нуждался в ремонте. Вот на этом-то мосту и появилась бригада плотников. Руководил ею бывший партизан, наш оперативный сотрудник И. Шукан. Он знал приметы Бена — их назвал Фин. Выделялись оттопыренные уши и большая родинка над левой бровью. И когда, уже на третий день, шпион появился на мосту, по сигналу Шукана “плотники” схватили его так ловко, что он даже не успел вытащить оружие из кармана. Пришлось Бену вести чекистов к своему тайнику, где в ночь приземления шпионы спрятали мешки с запасным оружием и патронами, переносную радиостанцию и маскировочные плащ-палатки. На следующее утро здесь же взяли и Карла.

Оставался последний — Джо. На допросе Бен подтвердил, что именно Джо является старшим в их группе, и подробно рассказал о нём. Джо был под стать своему близкому дружку Борису Рогуле, такой же гитлеровский холуй-каратель, во время войны загубивший десятки советских людей. На его явку с повинной рассчитывать не приходилось, предатель знает, что пощады ему не будет.

Так где же его искать?

Наш сотрудник Иван Васильевич Габа, руководивший окончанием всей этой операции, снова и снова задавал себе вопрос: где может скрываться Джо? Он вещь за вещью перебирал мешки со шпионским снаряжением и вдруг обнаружил маленький клочок бумаги, на котором красным карандашом написано:

“Будьте внимательны и осторожны. О нас уже знают. Встретимся на базе”.

Значит, вот где: на базе! И Иван Васильевич, на всякий случай оставив людей в засаде на уже известных местах, с двумя оперативными работниками, одевшись в пятнистые плащ-палатки, найденные в рюкзаках агентов, отправился в лес.

Двигаясь к базе, напряженно вслушивались в окружавшую тишину, внимательно всматривались в каждый куст, в каждую ложбинку. Джо мог появиться в любую секунду, а ещё вернее, мог полоснуть очередью из автомата. Томительны долгие минуты ожидания. И вот наконец из обвалившегося песчаного окопчика Габа разглядел в бинокль человека, появившегося между деревьями: с автоматом в руках, в одних носках, чтобы легко и бесшумно передвигаться по лесу. Джо!

В лесу раздалось громкое кряканье утки. Это, как рассказал Фин, позывные, условный знак, что “свой”. Каждый был снабжен такой “манкой”. Но непростительная оплошность: не захватили “манки” с собой.

А всё решали секунды. Нужно было действовать!

— Джо! — приглушенным голосом крикнул чуть высунувшийся из-за укрытия Иван Васильевич и помахал рукой: — Давай сюда!

Шпион, видимо, и шёл на встречу со своими соучастниками. Он медленно сделал несколько шагов в направлении оперативной группы, держа автомат на изготовку. Ближе, ближе… Иван Васильевич считает шаги, он тоже готовится к встрече. И вдруг, видимо, что-то заподозрив, Джо делает неожиданный бросок в сторону и огромными прыжками бежит назад к лесной чаще.

Выскочив из сыпучего окопа, Иван Васильевич крикнул вслед убегавшему: “Стой!” В ответ ударила автоматная очередь. Иван Васильевич на бегу дал ответную короткую очередь по ногам убегающего. Джо отстреливался и продолжал бежать, ещё немного — и скроется в чаще леса. Иван Васильевич увидел, как рука Джо потянулась в карман, где, по словам Фина, он носил гранату. Пришлось дать из автомата длинную очередь. Когда подоспевшие с Иваном Васильевичем товарищи перевернули Джо на спину, он уже не дышал, а в руке была граната, которую не успел бросить.

Так и этой группе вражеских разведчиков наступил конец. Выполнить порученные им задания они не успели.

Восемнадцатилетним парнем начал Иван Васильевич Габа свой путь в отряде прославленного партизанского генерала В.З. Коржа, а теперь ему за пятьдесят. Не раз за эти годы чекист проводил опасные операции против коварного врага. Уже после войны он принимал участие в ликвидации бандитской группы. Дело оставалось за тем, чтобы арестовать засевших в доме бандитов. Но это всегда весьма рискованное и трудное дело. На предложение сдаться бандиты ответили усиленной беспорядочной стрельбой. Они рассчитывали продержаться в хате дотемна.

Когда завязалась перестрелка, вдруг раскрылось окно, и в нем появилась девочка, дочь хозяйки — пособницы бандитов. Бандиты продолжали стрелять, но отвечать им тем же — значило подвергать жизнь ребёнка опасности.

Чекисты решили спасти девочку, и самое трудное взял на себя Иван Васильевич. Окольным путём ползком он добрался до открытого окна, дотянулся до подоконника, и, когда девочка снова появилась в окне, он схватил её и вместе с ней выбежал за угол глухой стены хаты, а затем под прикрытием огня товарищей переправил девочку в безопасное место.

Бандиты на время прекратили стрельбу. Им вновь было предложено сдаться, в ответ опять стрельба. Тогда в хату полетела граната. Оставшиеся в живых бандиты попробовали прорваться, но эта попытка им не удалась. Бандиты были ликвидированы. А девочка? Она уже несколько лет, как замужем, воспитывает своих детей и знает, что она обязана своей жизнью чекисту Ивану Васильевичу Габе…»

Как рассказал Валерий Иванович, в последний период его работы в розыскном отделении Иван Васильевич Габа был назначен заместителем начальника 2‑го управления (контрразведка) КГБ при СМ БССР: «Он забрал меня из розыскного отделения и перевёл в отделение по борьбе со шпионажем противника. И вот там были ЗУБРЫ контршпионажа. Просто ЗУБРЫ — иного слова не подберёшь. Я когда вошёл первый раз в кабинет — за столом сидит старший оперуполномоченный и молча так смотрит на меня исподлобья. Так что даже мурашки по коже. Хотя надо сказать, я был не из пугливых и уже имел немалый опыт работы в органах. Первые два-три дня он со мной не разговаривал. Потом я потихоньку начал задавать Алексею Ивановичу вопросы, и мы нашли точки соприкосновения, хотя направления работы у нас были разные и никак не пересекались. Скоро он уже даже на обед без меня не ходил: “Валерий, ну ты ж не опаздывай, надо же вовремя питаться!” После этого я вечером приношу бутылку и закуску со словами: “Давайте будем знакомиться поближе”. Глаза у него загорелись, и он говорит: “Давай!” Выпили мы с ним эту бутылку, и на следующий день появился другой человек: заботливый, обаятельный, интересный рассказчик. Он был намного старше меня, фронтовик, и я просто таял от его внимания ко мне.

Я в какой-то момент вообще влюбился в этих фронтовиков. И особенно розыскников, ветеранов контрразведки “Смерш”. Ведь я к тому времени уже почувствовал, что такое розыск. Там все живут одной семьёй. Но это совершенно специфическая атмосфера. Приходит, скажем, Витя и просит: “Мужики, налейте-ка чайку!” А ему: “Вот же ты б… какая, су-у-ка, чайку ему!” Матом ругаются по-чёрному. Ведь все они побывали в “боёвках”. Все до единого — кто полгода, кто два месяца, кто три. Но побывали все. Что им можно рассказать про “боёвку”? Это просто смешно. И когда приходит какой-нибудь новый начальник и начинает разговаривать с этими “зубрами”, он просто позорится. Потому что первое, что нужно сделать — это поднять руки и сказать: “Ребята, я с вами, я к вам никаких претензий не имею, давайте дружить”.

В отделении я был самым молодым. Следующий по возрасту после меня был лет на пятнадцать старше. А остальные вообще старше лет на двадцать — в то время их не увольняли по достижении предельного возраста службы, как сейчас. Ему, например, 65 или 70, он целый день сидит и молчит. Вызывает меня к себе Габа и спрашивает: “Ну как там Алексей Иванович?” — “Алексей Иванович сидит, курит целый день, ничего не делает”. Тогда Габа говорит: “Понимаешь в чём дело, по большому счёту он заслужил себе право так сидеть”. И начинает перечислять: дело в Гродно — это его дело, в Бресте — его дело, в Витебске по его разработке накрыли целую банду. “Поэтому он просто сидит на своих делах, которые он реализовал. И ему претензии предъявлять никто не будет. И я не буду — он не поймёт”.

Алексей Иванович молча сидит день, два, три, покуривает. Ничего не делает. А я всё думаю: “Что же он дальше-то делать будет?” И вдруг этот “Дед Мороз” вскакивает — откуда что берётся. Я только чувствую, что он на кого-то вышел, взял след. Теперь у него всё горит, стол в идеальном рабочем состоянии, на нём разложены все его записи. Если ему нужно выйти, то он поглядывает на меня: спрятать бумаги или нет? Я говорю: “Да ладно, Алексей Иванович. Я не буду смотреть”. Он пальцем мне погрозит — мол, не лезь в мои бумаги, не смотри туда. И только потом выходит.

Это была такая своеобразная элита, которая, как хищный зверь, живёт только тогда, когда чувствует добычу, охотничий азарт, идёт по следу. Однажды я что-то забыл в сейфе и прихожу в одиннадцать вечера в кабинет — а он сидит. При этом мне ничего не говорит. Я его спрашиваю: “Алексей Иванович, а Вы что, домой не собираетесь?” — “Валерий, иди домой. Не мешай мне работать”. А сам сидит и ничего не делает. “Не мешай мне работать. Я получил такой сигнал, который обрадует всё руководство. Но спрашивать меня не вздумай”. И вот так мы сидим напротив друг друга. Пьём кофе, пьём чай, иногда и что покрепче. Но никогда ни слова. Он просто не может. Вот это была старая школа НКВД. Ведь они досконально знали психологию и уловки противника. Они постоянно прокручивали в голове варианты. Один из них просидел в “боёвке” 60 дней — два месяца в норе. Он мне сказал: “Ты просто не представляешь, что это такое. Ну хорошо, если в карты играем. Потом подерёмся. Хорошо, если какую-нибудь кашу сварим. А то бывает обложат, огонь разжигать нельзя, пожрать не приготовить, одежда отсыреет, кожа гниёт, запах хоть святых выноси”. И вот он мне все эти ужасы рассказывает. Два месяца в этом аду — всё равно, что на Луну слетать».

В память сотен белорусских деревень, уничтоженных нацистами в годы Великой Отечественной войны, в январе 1966 года было принято решение о создании мемориального комплекса «Хатынь». Один из организаторов партизанского движения в Белоруссии, Герой Советского Союза Пётр Миронович Машеров, незадолго до этого ставший первым секретарём ЦК Компартии Белоруссии, приложил для реализации этого проекта огромные усилия и добился своего, несмотря на то что Суслов и Подгорный были против. Но денег было выделено очень мало. По мнению Валерия Ивановича, это сделали специально, чтобы сорвать строительство мемориала. А причина всё та же: белорусы выглядели намного интереснее, чем украинцы. Первые всем миром поднялись на борьбу с нацистами, а вторые активно пособничали оккупантам: «Поскольку я занимался розыском нацистских преступников, то был в курсе этой ситуации. Когда на партсобрании, на котором обсуждались методы работы, я выступил и заявил о том, что Хатынь сожгли украинские националисты и что надо открыть глаза и посмотреть, кто наши друзья, а кто — враги, у меня были большие неприятности. В зале была мёртвая тишина. Потом меня вызвал секретарь парторганизации и сказал: “Забудь об этом”. Я ему говорю, что все эти факты нашёл в архивных документах. На 95 % это были украинцы, и остальные деревни тоже они сожгли. Но он всё равно возразил: “Стой, стой! Другие не трогай”. Большинство этих материалов были закрыты даже для сотрудников КГБ, где-то на уровне ЦК. Потом у меня был разговор с председателем, который мне сказал: “Валерий, я понимаю, что ты хочешь добиться правды. Но учти, что правда иногда хуже, чем ложь. Поэтому будь внимателен и не допускай таких вещей, какие ты допустил на партсобрании”.

Пётр Миронович Машеров привозил в Хатынь всех, кто приезжал из Москвы. И я тоже привозил туда всех чекистов, которые приезжали из Москвы и других городов. От Минска это 60 км, трасса прекрасная, 40 минут езды. И у всех оставалось потрясающее впечатление. Я не видел ни одного человека, которые остался бы к этому равнодушным.

Когда 5 июля 1969 года проходило открытие мемориального комплекса, я отвечал за безопасность этого мероприятия. Стояла 30‑градусная жара. Первым выступал Пётр Миронович. После него выступил Иосиф Каминский — тот самый единственный выживший взрослый житель села, теперь уже глубокий старик, запечатлённый в скульптуре “Непокорённый человек” с мёртвым сыном Адамом на руках.

Каминский выходит к микрофону. Стоит минуту. Стоит две минуты — мёртвая тишина. А жара тридцать градусов, всё буквально плавится. Народу было тысяч десять, приехали представители всех областей Белоруссии, секретари райкомов, участники войны, бывшие партизаны, ветераны труда. И вдруг он начинает рыдать. Хотя речь ему подготовили и дали бумагу. Но он о ней даже не вспомнил и обратился ко всем со словами: “Люди!” — А сам рыдает. — “Люди! Прошу вас, сделайте так, чтоб больше не было войны”. И на этом его речь закончилась. Но он сказал это с такой эмоциональностью, с такой проникновенностью, что многие буквально падали в обморок.

Потом начали обходить Хатынь. Дошли до “Кладбища деревень”. И тут некоторые секретари райкомов заявили, что их деревень здесь не хватает. Чуть не возник скандал. Машерову пришлось лично вмешаться и сказать, что извините, мол, никакого умысла кого-то обойти здесь не было, мы разберемся и добавим. И действительно, потом добавили ещё около двух десятков деревень. На сегодняшний день вместе с Хатынью это 186 сожжённых и не возрожденных деревень и 433 сожжённые также вместе с жителями, но потом восстановленные. Таким образом, всего 619 сожжённых белорусских деревень.

Иосиф Иосифович Каминский ушел из жизни в 1973 году. Я всех приезжавших из Москвы возил к нему, и он рассказывал, как это было. Он жил там рядом в другой деревне. И воплотить в памятнике эту ситуацию, когда он держит на руках собственного сына, было колоссальным замыслом.

18 августа 1966 года было решено утвердить предложение Минского обкома партии о сооружении монументальной скульптурной композиции в Минском районе. Соответствующее постановление Бюро ЦК Компартии Белоруссии подписал Пётр Миронович Машеров. Ему же принадлежит и сам архитектурный эскиз Кургана Славы, который был возведен в 21 км от Минска в том месте, где в июле 1944 года в ходе наступательной операции “Багратион” в окружение попала 150‑тысячная группировка немецких войск группы армий “Центр”. Разгром этой группировки завершился 11 июля при участии партизан.

Сооружение Кургана Славы высотой 70,6 м, увенчанного скульптурой из четырёх штыков высотой 35,6 метра каждый, началось в ноябре 1967 года буквально на равном месте и стало всенародным делом. Тысячи людей приезжали и вёдрами носили землю. В 1969 году Курган Славы был торжественно открыт.

Когда сюда приезжал Фидель Кастро, я тоже обеспечивал безопасность. От подножия кургана, опоясывая его, к вершине ведут две бетонные лестницы, каждая из которых имеет 241 ступень. Фидель вместе с Петром Мироновичем по ступенькам поднялись на самый верх кургана. Но спускаться Фидель решил не по ступенькам, а прямо вниз по косогору. На нём были ботинки военного образца с рифлёной подошвой. Пётр Миронович, такой же высокий, не отставал от него, хотя на нём были обычные ботинки. А все остальные, одетые для банкета, буквально катились вниз по траве. Пётр Миронович, тоже в костюме, спокойно спустился, ни разу не поскользнувшись.

Вообще надо сказать, что второго такого человека с таким потенциалом, как у Машерова, больше не было. Он никогда ни на кого не повышал голос. Но все знали, что если не устранить недоработки, он примет решение. И все чувствовали себя за его спиной как за глыбой».

Машеров проявлял высочайшую требовательность, даже известную жёсткость к чиновникам, особенно если это были работники высшего эшелона власти — ведь они были на виду всего народа, по ним люди судили о партии, её деятелях и рядовых коммунистах. Он не терпел и пресекал недобросовестное отношение к своим обязанностям, невыполнение обязательств и нарушение морально-этических норм. Малейшее нарушение закона и законности встречало с его стороны суровую реакцию. Так, по требованию Машерова лишились занимаемых должностей прокурор республики, первый секретарь ЦК ЛКСМ Белоруссии, секретарь Минского обкома партии. Были сняты с работы председатель одного из райисполкомов Минска, ряд сотрудников Мингорисполкома. В Витебской области первый секретарь райкома партии решил сменить себе хорошую квартиру на еще лучшую, за что лишился должности. Ещё один нашумевший эпизод — уголовное дело на директора Минской плодоовощной фабрики и по факту махинаций с металлом и овощами.

«Пётр Миронович очень большое внимание уделял работе правоохранительных органов, — считает генерал-майор Красновский. — Он постоянно вызывал к себе и министра внутренних дел, и начальника минского управления КГБ. А я уже был его заместителем. Поэтому периодически и меня приглашали на эти совещания, на которых Пётр Миронович прямо и без обиняков высказывался по наиболее больным вопросам: “Ребята, у нас начинает появляться организованная преступность. И я прошу вас навести порядок. В противном случае я сам буду вмешиваться”. А это был тот период 70‑х годов, когда Председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов начинал борьбу с коррупцией. То есть Пётр Миронович все время держал руку на пульсе, особенно в работе с МВД и УВД. Я это хорошо знаю, потому что сын начальника УВД Минского горисполкома генерал-майора Пискарёва Виктора Алексеевича (с 1983 года генерал-лейтенанта, начальника ГАИ МВД СССР, с 1984 года министра внутренних дел Белорусской ССР) работал у меня. Генерал Пискарёв был очень жёстким человеком, и Пётр Миронович поддерживал эту жёсткую линию. Ведь по всей стране начались проявления взяточничества, местничества, халатности, появились “цеховики” и оргпреступность. А в Белоруссии этого не было — ни одного крупного дела. Потому что Пётр Миронович интересовался каждую неделю состоянием дел в сфере борьбы с организованной преступностью».

У Брежнева, в ближний круг которого входили Щёлоков и Чурбанов, возглавлявшие всю довольно коррумпированную систему МВД, к Машерову было довольно хорошее отношение. Брежнев часто звонил ему, советовался с ним, общался с ним, приглашал на охоту в Завидово. Но при этом в фаворитах у Брежнева были Узбекистан, Казахстан и Краснодарский край. Особенно Медунов, первый секретарь Краснодарского крайкома партии. Сказывалось и влияние украинской группировки в ЦК КПСС, косо смотревшей на белорусских коллег.

Были в ЦК КПСС и те, кто откровенно не любил Машерова. Ходили слухи, что у Михаила Андреевича Суслова был помощник, который отслеживал все шаги Петра Мироновича, анализировал его выступления, доклады, искал неточности, нестыковки. Глубокие, тщательно продуманные, во многом новационные и смелые взгляды Машерова, его авторитет и популярность в народе вызывали раздражение, а то и недоброжелательность главного идеолога страны, а его советники частенько подчеркивали наиболее нетривиальные, а потому и спорные положения речей Петра Мироновича красным карандашом и клали Суслову на стол.

Почти десять лет добивался Машеров для столицы Белоруссии заслуженного статуса «Города-героя», против чего категорически выступал Подгорный. И только в июне 1974 года появился соответствующий указ. Но вручать Золотую Звезду Брежнев приехал в Минск спустя ещё четыре года.

«После торжественного собрания Брежнев всё время был чем-то недоволен, — вспоминает Красновский. — На праздничном ужине он не выступал, через 15 минут поднялся и уехал на вокзал. Вся элита вынуждена была поехать за ним. На вокзале, ни с кем не прощаясь, в том числе и с Машеровым, он поднялся в вагон и больше не появлялся. Всё руководство Белоруссии в полном составе стояло около получаса, пока поезд не тронулся. Я очень хорошо помню, что подошел к Машерову и спросил его: “Пётр Миронович, как это понимать?” На что он ответил: “Валерий, не забивай голову”.

По своей натуре Машеров был бессребреником. И по этой причине сблизился с Андроповым, с которым они стали единомышленниками. Я помню, как к Машерову первый раз приехал заместитель Андропова, начальник Второго Главка (контрразведка) Григорий Фёдорович Григоренко. Я организовывал их встречу с Машеровым и сопровождал Григория Фёдоровича к Петру Мироновичу. Он зашёл к Машерову и пять часов оттуда не выходил. Они оба прошли войну, Григоренко был сотрудником “Смерш”, мастером радиоигр, поэтому они быстро нашли точки соприкосновения. Григорий Фёдорович был решительным позитивным человеком, который возглавлял контрразведку Советского Союза с 1970 года. И когда он увидел Петра Мироновича в качестве энергичного руководителя, болеющего за свой народ, он был просто очарован. Они стали часто созваниваться. И когда Пётр Миронович бывал в Москве, они обязательно встречались. А если Григоренко приезжал в Минск, мы каждый раз шли к Машерову.

Ситуация была такова, что когда Пётр Миронович явно пошёл на премьера вместо Косыгина, то он потихоньку начал сдавать дела и для этого встречался с людьми. Но когда приезжал Григоренко, помощники вынуждены были отменять эти встречи, потому что никто не знал, когда Григоренко выйдет. Уже позднее в Москве, когда Григорий Фёдорович лежал в больнице и я каждый день бывал у него, он мне рассказал о своих беседах с Петром Мироновичем во всех деталях. Машеров открыл руководителю контрразведки страны целый пласт тайной борьбы с засылаемой в партизанские отряды агентурой абвера, СД, полевой жандармерии и тайной полевой полиции, которая готовилась в различных “школах гестапо” на оккупированной территории Белоруссии. Григоренко говорил о Машерове, что это был “золотой человек”. Необыкновенно коммуникабельный, очень серьёзный, необычайно глубокий. А Григорий Фёдорович редко ошибался в людях.

Что касается Андропова, то Пётр Миронович и Юрий Владимирович нашли друг друга, тем более что их обоих в своё время выдвигал один и тот же человек — Николай Семёнович Патоличев. Они во многом были похожи: интеллигентны, образованы, оба руководили партизанским движением, были комсомольскими вожаками, отличались последовательностью и непримиримостью к любым нарушениям социалистической законности, были безупречны в личном плане и нацелены на укрепление и совершенствование экономического блока в социалистическом государстве. Машерову дали десять дней на переезд в Москву, учитывая возможное противодействие со стороны Щёлокова, который был очень близок к Брежневу. И когда произошла эта катастрофа под Минском 4 октября 1980 года, то мотив возможного теракта связывали именно с этим».

Узнав о случившемся, Григоренко сразу вызвал генерал-майора Удилова: «Немедленно вылетай в Минск, возьми с собой лучших оперативников — надо до мельчайших деталей разобраться в том, что случилось. Лично опроси всех очевидцев и полностью восстанови всю картину происшествия. В первую очередь определи, были ли допущены нарушения действующих приказов и инструкций. Особое внимание обрати на то, на каком расстоянии от охраняемого лица находились машины сопровождения. Все документы технического состояния автомобилей изъять, собрать полные данные на водителя охраняемой машины. Выясни, были ли по маршруту движения задействованы посты милиции Минской области и УКГБ. Розыскной группе проверить водителя, совершившего ДТП, и все его связи. Он сейчас в больнице, надо обеспечить его надежную охрану: вход в палату только с твоей личной санкции, вход по одному запретить даже лечащим врачам. Все шприцы после инъекций изымать и хранить отдельно. Вадим! Действовать надо максимально оперативно и жёстко. Вылетай немедленно и информируй меня о ходе расследования в любое время суток».

Когда поступило экстренное сообщение о ДТП, Красновский двигался в служебной машине по той же трассе, но в противоположном направлении. Он резко развернул машину и прибыл к месту аварии практически одновременно с заместителем начальника УВД Минска — это был Николай Иванович Чергинец. Через два часа из Москвы прилетел генерал-майор Вадим Николаевич Удилов. Он провел короткую встречу с руководством КГБ Белоруссии и затем отправился в УКГБ по Минской области, где был создан штаб по расследованию чрезвычайного происшествия во главе с Валерием Ивановичем Красновским. Весь оперативный состав УКГБ был уже разделен на группы, перед каждой из которых ставились конкретные задачи. Аналитики обрабатывали всю поступающую информацию, уточняли детали. По каждой версии готовили подробные сведения, устанавливались все причастные лица, проводились дополнительные проверки.

Оперативно-следственные действия на трассе были уже закончены и составлен протокол, но все же генерал-майор Удилов решил сам осмотреть участок, где произошла трагедия. Управлял «Чайкой» с номерным знаком 10–09 МИП водитель Евгений Зайцев, который возил Машерова с 1963 года. В свои 60 лет он дорабатывал последний месяц, испытывал проблемы со здоровьем и со зрением, и после 7 ноября собирался уйти на пенсию. Машеров сидел рядом с ним, сзади — офицер охраны майор В.Ф. Чесноков. Вопреки существующим инструкциям, впереди шла не машина ГАИ с соответствующей раскраской и мигалками, а милицейская белая «Волга» номер 01–30 МИК с сигнально-громкоговорящей установкой, но без мигалок. Замыкала колонну спецмашина «Волга» 01–83 МИГ.

При подъезде к повороту на птицефабрику, рядом со Смолевичами, навстречу кортежу двигался МАЗ, которому была дана команда остановиться. Он резко ударил по тормозам и принял вправо, но не съехал полностью на обочину. Водитель ехавшего за ним самосвала ГАЗ-53Б, груженого картошкой, Николай Пустовит, боясь врезаться в МАЗ, повернул влево. Передняя милицейская «Волга», увеличив скорость, пролетела буквально в нескольких метрах от него, а «Чайка» на скорости около 84 км/час врезалась в ГАЗ-53Б, двигавшийся со скоростью 50 км/час. Все находившиеся в «Чайке» погибли, салон «Чайки» засыпало картошкой.

Виновным в ДТП был признан Николай Пустовит. Автомобиль ГАЗ-53Б выехал на встречную полосу и врезался в «Чайку» на правой стороне трассы на расстоянии 1,5–1,8 м от разделительной полосы. Удилов совместно с Красновским подготовили докладную записку на имя заместителя председателя КГБ СССР генерал-лейтенанта Григория Фёдоровича Григоренко. В ней указывалось, что в нарушение установленных норм окраска передней машины сопровождения была светлого цвета, световая сигнализация не соответствовала требованиям ГОСТа. Один из спецавтомобилей сопровождения вообще был удален из кортежа, в силу чего оставшийся сам принимал решение, на каком удалении от охраняемой машины ему находиться. Привязные ремни в «Чайке» были, но ими никто не пристегнулся. В совокупности это были грубейшие нарушения, влекущие за собой уголовную ответственность. Все эти вопросы в соответствии с действующими приказами возлагались на подразделения ГАИ и МВД Белоруссии. Их вина была очевидной, требовала применения жёстких мер и тяжёлым бременем ложилась на авторитет силовых структур всей страны. В то же время многие осознавали, что ожидать каких-то организационно-штатных мер и взысканий вряд ли следовало: министр внутренних дел СССР Щёлоков пользовался особым расположением Брежнева. Более того, министр внутренних дел Белоруссии генерал-лейтенант Геннадий Николаевич Жабицкий через несколько месяцев был представлен к награде — ордену Трудового Красного Знамени.

Григорий Фёдорович Григоренко тяжело переживал уход из жизни Петра Мироновича. Складывалось впечатление, что он потерял одного из самых близких, самых дорогих людей. Находясь в Минске, он всегда приходил на могилу, чтобы поклониться памяти этого выдающегося человека. Машеров для него всегда был великим патриотом, мужественным бойцом, который создавал вокруг себя мир созидания, прогресса, порядочности, культуры и глубокого уважения к человеческому достоинству. В последние годы своей жизни Григоренко часто говорил, что с Машеровым страна могла бы пойти по совсем иному пути.

Говоря об Удилове, Красновский отмечает: «Вадим Николаевич Удилов был моим личным другом, с которым мы близко познакомились в ходе расследования гибели Петра Мироновича Машерова и с тех пор постоянно поддерживали служебные и дружеские отношения. Генерал-майор Удилов был потомственным чекистом, участником Великой Отечественной войны, профессиональным сыщиком и талантливым аналитиком, внесшим немалый вклад в совершенствование контрразведывательного искусства. В жизни это был человек твердых правил и неукоснительной пунктуальности, которые проявлялись даже во время летнего отдыха в Крыму. Ежедневно ровно в полдень он выпивал сто грамм, затем обедал и ложился отдыхать. Ровно в пять вечера мы шли на волейбольную площадку, где нашим с Удиловым партнером по команде обычно был Гений Евгеньевич Агеев. И он, и Удилов отдавались игре со всей страстью, не прощая малейшей небрежности в распасовке или завершении атаки. Мне особенно запомнились наши прогулки на корабле, когда вся команда во главе с капитаном корабля в белой парадной форме выстраивалась и докладывала генералу Удилову о своей готовности. Вадим Николаевич умел отдохнуть, любил рыбалку, прекрасно играл на гитаре, обладал хорошим голосом и пользовался неизменным успехом у женщин».

10 сентября 1981 года приказом КГБ СССР № 00170 на базе Управления «Т» Второго Главка КГБ СССР было образовано новое 4‑е управление КГБ СССР — контрразведывательное обеспечение объектов транспорта и связи. Через некоторое время Председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов поинтересовался у своего заместителя Григория Фёдоровича Григоренко, который курировал контрразведку: «Когда появится начальник железнодорожного отдела?» По штату это был 1‑й отдел 4‑го управления КГБ СССР. Григоренко ответил, что мы хотим взять человека из Минска: «У него железнодорожное образование, начальник управления». Андропов говорит: «Ну давайте». И Валерия Ивановича Красновского вызвали в Москву.

Дальше происходит невероятное. Как рассказывает сам Валерий Иванович: «Я приезжаю и отказываюсь. Конечно, тем самым я поставил Григория Фёдоровича в неловкое положение. Понятно, что он обиделся — хотя и ненадолго. Ведь у меня в Минске всё складывалось замечательно. Я был членом горкома партии, который находился через дорогу от КГБ. А в то время горком, да ещё минский, был важнейшим фактором. Я там знал всех. Все вопросы я решал через заведующего отделом пропаганды Вячеслава Яськова. Он вообще был очень жёстким. Однажды приехал Владимир Высоцкий и решил спеть без ведома Славы — так и уехал ни с чем. Но со мной Слава был милейшим человеком. Бывало, звонит мне и спрашивает: “Валера, как ты считаешь — мы можем с тобой сегодня по рюмке выпить?” Я отвечаю: “Конечно можем”. — “Тогда на старом месте!” Мы выезжаем за город, сворачиваем к даче Сударикова, накрываем на капоте — выпили и разъехались».

Валентин Михайлович Судариков был, как и Валерий Иванович Красновский, заместителем начальника Управления КГБ по Минской области. Первого зама не было — было два заместителя. И когда начальник управления уходил в отпуск, то либо Красновский, либо Судариков исполняли обязанности начальника управления. При этом жена Сударикова была дочерью Председателя Президиума Верховного Совета БССР Ивана Петровича Шамякина — главы высшего органа власти Белоруссии, крупнейшего писателя, автора романов о белорусских партизанах.

«Жена и тёща Сударикова соответственно тоже входили в элиту. Но когда приходили гости, они накрывали стол с бешеной скоростью и очень вкусно. Жена Сударикова преподавала филологию в университете, и я её спрашивал: “Вы не устали?” На что она неизменно отвечала: “Как устали? Ему же это надо”. Тёща была очень хозяйственной и сажала на даче картошку, капусту и другие овощи. А дача у них была сразу на выезде из Минска, метров через пятьсот.

Валентин Михайлович Судариков, с которым у нас были прекрасные отношения, тоже помогал по хозяйству по мере сил. Он вообще был очень душевным человеком. И вот однажды он приглашает меня поехать за грибами. Садимся в машину и едем. Приезжаем в район, который во время войны был партизанской зоной. Подходим к захоронению расстрелянных партизан, обнесённому заборчиком. А сами могилы заросли сорняком. Валентин Михайлович снимает куртку, закатывает рукава и говорит: “Валерий, давай поработаем”. И за полтора часа мы отчистили и привели братские могилы в полный порядок, причём буквально голыми руками.

Потом мы, как и собирались, отправились собирать грибы. Через некоторое время нам встречается женщина с детьми. Она смотрит на Сударикова, и вдруг говорит: “Вы не Валентин Михайлович?” Когда он кивнул, она зовёт своих детей, и они начинают высыпать свои грибы в наши корзины. А грибы хорошие, белые. Ну и поскольку наши корзины уже были с верхом, он и говорит: “Сейчас пойдём к моим родственникам”. Приходим, а там уже стол накрыт человек на двадцать — и это в половине седьмого утра! Народ прямо валом пошёл, и все с поклоном, высказать Валентину Михайловичу своё уважение. Оказалось, что он всех детей из близлежащих деревень устраивал в институт и обо всех заботился. Начались тосты, и Валентину Михайловичу такие дифирамбы пели — закачаешься!

Если у кого какие проблемы — все шли к нему. Тем более, что в Белорусском государственном институте народного хозяйства имени Куйбышева ректором был его друг. Так что все дети селян — бывших партизан — учились в Минске в институте народного хозяйства. Он как-то сюда и тестя привез — Председателя Президиума Верховного Совета. А тот был очень скромный мужик, порядочный, душевный. Настоящий народный интеллигент, как Шолохов. Ну и люди пошли к нему с просьбами. А он по характеру был человек безотказный. Вот с этого и началось. А потом вопрос курировал Валентин Михайлович. Даже трудно передать словами, как к нему селяне относились. Просто на руках носили. Готовы были всё отдать. Такова была тогда у людей тяга к образованию.

Когда мы собрались уезжать, вся деревня понесла нам грибы, соления, помидоры, огурцы — мы еле уложили всё это в багажник и на заднее сиденье. Он уже стал меня за рукав тянуть — мол, поехали: “Если ты будешь всех слушать, то ты до утра не уедешь. Они тебя здесь и напоят, и накормят, и спать уложат. Они очень гостеприимные люди”. И вот когда мы уже собрались ехать, Валентин Михайлович говорит: “Валерий, тут у меня есть ещё один друг. Фамилию его ты знаешь, но в лицо наверняка не видел. Это Ваупшасов”. Мы заезжаем в другую деревню, и минуты через три нам навстречу бежит Герой Советского Союза полковник Станислав Алексеевич Ваупшасов, легендарный чекист и партизанский командир, сотрудник Павла Анатольевича Судоплатова. Они обнимаются, целуются, и Валентин Михайлович знакомит меня с ним. У нас сразу завязался интересный разговор. Ваупшасов как-то сразу расположил к себе, обращался ко мне непринужденно, как к старому знакомому. А он приезжал туда и подолгу там жил. Условия ведь в этих местах сказочные, настоящая лесная сказка. Он стал приглашать нас к себе в дом: “Что мы тут стоим, пойдемте хоть по рюмке выпьем!” Но Валентин Михайлович сослался на то, что у него будут гости, и нам нужно ехать, со всеми подарками. Тогда Ваупшасов говорит: “Подождите!” И несмотря на возраст — а ему было уже за семьдесят — не пошёл, а побежал к калитке. Мы ждём. Буквально минут через пять-семь он бежит, держа в обеих руках по кругу колбасы — это особый деликатес, белорусские хозяйки называют её “белорусская пальцем пиханная сыровяленая колбаса”, или просто “пальцем пханая”, и подаёт нам со словами: “Хлопцы, найдите время, приедте!” Меня еще поразило, что он, несмотря на возраст, шустрый такой был. Роста невысокого, худощавый, голова абсолютно лысая — но очень крепкий. И что самое интересное, на нём были простые спортивные трико, какие тогда носили в СССР, с характерными пузырями на коленках. Валентин Михайлович периодически созванивался с ним и нередко заходил ко мне со словами: “Тебе привет от Ваупшасова! Зовёт в гости”.

Первым секретарём Минского горкома партии был Геннадий Георгиевич Бартошевич — минчанин, 1934 года рождения, работал на Белорусском республиканском радио, на Минском станкостроительном заводе им. Октябрьской революции, был председателем минского горисполкома. И вот Слава ему в уши ввёл, что надо Красновского рекомендовать. А я в тот момент был заместителем начальника управления. Но главное — членом горкома. И решал любой вопрос, абсолютно любой — от самого большого до самого маленького. Я со всеми был в хороших отношениях. Когда проходили Первомайские праздники, День Победы, Ноябрьские праздники, я как замначальника управления всегда отвечал за демонстрацию и парад. А это были важнейшие, в том числе партийные мероприятия. Потом через час после парада собирались секретари райкомов партии — их было девять, десятым был Яськов, я одиннадцатым и двенадцатым Бартошевич. Почти как тайная вечеря. Бартошевич приходит с женой и говорит: “Тоже удумали, встречаться с Красновским. Он вас всех заложит”. А я ему: “Геннадий Георгиевич, не волнуйтесь, кроме Вас никого закладывать не буду”. — “Ну что у тебя за язык!” — а сам меня подкалывает.

Характер у меня был действительно непростой, и я периодически ссорился с большими начальниками. И ссорился не потому, что был занудой, а потому, что был на сто процентов уверен, что я прав. И высказал одному зампреду, который с партийных органов пришёл, а не наоборот, как я. Как сказал один умный мужик: “Инженер может стать чиновником, но чиновник никогда не станет инженером”. Тем более в нашей специфической деятельности, где надо хорошо соображать. А тот зам хоть и был первым, но соображал слабо. Он мне замечание делает, а я ему говорю: “Вы мне неправильно замечание сделали”. Ну и дело дошло до конфликта. Другой зам председателя тоже был весь из себя вальяжный, важный такой, очень любил, чтобы его слушали. А я его не слушал. Тоже конфликт получился. И третий конфликт произошел с начальником отдела кадров. Он когда-то был начальником оперативного управления, а я был у него замом. Потом он ушёл на зампреда по кадрам. Конечно, я ему дерзил, потому что был уверен в том, что делаю. В тот момент председатель выбил в Москве новое управление “Т” КГБ Белоруссии, и меня поставили начальником управления. Я за полгода укомплектовал всё управление, поскольку хорошо знал оперативные кадры. И оно у меня заработало, стало давать хорошие результаты. А там, где результатов не было, я об этом прямо говорил. И все начальники меня не любили. Все зампреды, многие начальники управлений. А ситуация была такова, что надо было говорить правду. Ну и я всегда говорил то, что думаю, ни под кого не подстраиваясь. И на коллегиях, и на совещаниях.

Дело в том, что я хорошо знал тему. Мне было известно всё, что творилось на транспорте. Я знал организацию работы и в центре, и на периферии. И когда я подготовил материалы для коллегии по транспорту, зампред говорит, что нельзя проводить такую коллегию, поскольку мы сами себя уничтожаем, признав, что допустили такие вещи. А я гнул свою линию. В результате почти все зампреды и начальники управлений меня не переваривали. Единственным, кто ко мне хорошо относился, был генерал-майор Иван Леопольдович Лысаковский. А это был человек легендарный».

Почётный сотрудник госбезопасности Иван Леопольдович Лысаковский родился 23 октября 1921 года в деревне Талька Пуховичского района Минской области в семье железнодорожника. После окончания десятилетки в 1939 году он поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта, однако в том же году был призван в РККА. Службу начал в Монголии, с началом Великой Отечественной войны был в действующей армии. После демобилизации в 1946 году он вернулся в родную деревню, работал заведующим библиотекой. В 1937 году его пригласили в органы госбезопасности, работал в подразделениях по борьбе с бандитизмом МВД-МГБ Белорусской ССР, с 1954 года — во 2‑м управлении (контрразведка), затем в 1‑м управлении (внешняя разведка) КГБ при СМ Белорусской ССР. Иван Леопольдович выезжал в командировки за границу: в США, ГДР, Польшу, Бельгию, Японию (1975). С начала 1960‑х годов и до 1966 года Иван Леопольдович Лысаковский был начальником 1‑го управления (внешняя разведка) КГБ при СМ БССР, с 1966 года по 1976 год — заместителем Председателя, с 1976 по 1979 год — первым заместителем Председателя КГБ БССР, в 1979–1988 годах — начальником Высших курсов КГБ в Минске.

Автор этой книги тоже знал Ивана Леопольдовича, потому что после его отставки в 1988 году на его место начальника Высших курсов КГБ в Минске заместитель Председателя КГБ СССР генерал-полковник Гений Евгеньевич Агеев хотел назначить моего отца, Юрия Андреевича Ведяева, и у них по этому поводу состоялся длинный разговор. Когда от Валерия Ивановича я узнал, что Иван Леопольдович жив и ему вот-вот исполнится 100 лет, я попросил его позвонить в Минск, чтобы поздравить долгожителя госбезопасности. Каково же было моё разочарование, когда я узнал, что Иван Леопольдович умер в Минске 12 октября 2021 года, не дожив до своего 100‑летнего юбилея 10 дней.

Несколько лет назад на сайте КГБ Республики Беларусь было опубликовано интервью корреспондента газеты «Белорусская Нива» Константина Ковалева с легендарным чекистом:

— Ориентиры в жизни всегда выбирал самостоятельно, ставил перед собой цели, стремился достичь их, ни на кого не надеялся, — рассказывает Иван Леопольдович. — Стремление к знаниям у меня с детства. Именно поэтому в 1939 году легко поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта. Хотел пойти по стопам отца-железнодорожника. В армии получил специальность военного водителя. Управлять доверили грузовой машиной. На ней исколесил тысячи километров, сотни населенных пунктов. В кузове автомобиля возил взрывоопасные грузы — артснаряды.

В июне 1946 года демобилизовался и уехал домой. Родная деревня встретила неприветливо: все домашнее хозяйство разграбили полицаи. В отместку за то, что семья ушла к партизанам. К счастью, родительский дом уцелел. Иван Леопольдович принялся за восстановление хозяйства. Одновременно устроился заведующим библиотекой. В мае 1947 года его пригласили на службу в органы госбезопасности. Чекистам приглянулся достаточно образованный, простой и откровенный парень, к тому же фронтовик. В первые послевоенные годы одной из задач спецслужб было уничтожение бандформирований. Именно на этот непростой участок работы и направили молодого сотрудника.

— Бандиты получали подкрепление из-за границы. Решение о передаче функций борьбы с ними принималось органами госбезопасности на уровне правительства, — вспоминает Иван Леопольдович.

Премудрости чекистской работы молодому сотруднику пришлось осваивать буквально на ходу. Помогали природная смекалка, обстоятельность и стремление честно и добросовестно выполнять задания. Спустя некоторое время молодой сотрудник идёт на повышение. Его назначают оперуполномоченным и направляют на борьбу с вооруженными бандформированиями из Украины и Польши.

— Появилась «мода» забрасывать в Советский Союз агентов, — рассказывает Иван Леопольдович. — В основном это были выходцы из СССР, которые после войны по разным причинам оказались за границей. Вербовали их английские или американские спецслужбы.

В 1952 году чекисты уже несколько месяцев охотились за агентом из США. Он успел передать данные о стране, связался с бандой, вместе с которой грабил. Банда наконец попадает в окружение, но лазутчику удается уйти. Чекисты, догадываясь, куда пойдёт агент, прибегают к хитрости. В водку, которую передали главарю для угощения, подсыпали снотворное. Преступник выпил ее и, ни о чем не подозревая, уснул. Так его сонного и привезли в МГБ Белоруссии.

— Иван Леопольдович, как удавалось узнавать о задумках и действиях шпионов? — спрашивает корреспондент генерала.

— Работали на упреждение, о грядущих «подвигах» на белорусской земле разного рода иностранных лазутчиков узнавали раньше, чем они могли натворить бед, — рассказывает Лысаковский. — Мы установили места нахождения многих главарей белорусского националистического подполья — активных пособников нацистских оккупантов. В те годы, встав на довольствие американской спецслужбы, так называемый президент БНР Николай Абрамчик и его подручный Борис Рогуля выступили в роли активных поставщиков агентуры.

В 1950–1953 годах благодаря усилиям белорусских чекистов были выявлены и обезврежены американские агенты Филистович, Дикий, Морелли, Козлов, Джо, Карл, Фин, Бен, Хмельницкий, Новиков, Лысенко. Некоторых из них затем привлекали к радиоиграм с американской разведкой.

В 1954 году Иван Лысаковский сменил военный мундир на пиджак и галстук, которые не снимал даже под палящим солнцем — стал вначале контрразведчиком, затем разведчиком. С различными заданиями он побывал в США, Германии, Польше, Бельгии. Чаще всего задания были связаны с поиском и приобретением источников информации, сбором сведений о возможных внешних угрозах стране. О многих из них еще не пришло время рассказывать… В 1971 году Иван Леопольдович получил телеграмму, из которой узнал, что теперь он генерал-майор: «Уважаемый Иван Леопольдович! От имени коллегии Комитета госбезопасности при Совете Министров СССР сердечно поздравляю вас с присвоением воинского звания генерал-майора. Выражаю твердую уверенность в том, что вы оправдаете это высокое доверие партии и правительства. Андропов».

Очень скоро последовало новое ответственное задание. В Японии на острове Окинава проходила всемирная выставка, посвященная защите Мирового океана, в которой участвовали более сотни государств, в том числе был открыт и большой советский павильон. КГБ использовал выставку для сбора информации. Возглавил группу разведчиков генерал-майор Лысаковский.

— Мы работали под прикрытием гидов-переводчиков, — вспоминает Иван Леопольдович. — Удалось установить очень хорошие дружеские отношения с генеральным комиссаром павильона США. Использовали своё пребывание там для получения сведений, которые интересовали нашу науку. Это, в первую очередь, вопросы, связанные с проблемами исследования Мирового океана с использованием глубоководных аппаратов. И нам удалось получить хорошие материалы.

В 1976 году Ивана Леопольдовича назначают первым заместителем председателя КГБ Белоруссии. А через три года он становится начальником Минских высших курсов, где чекисты получают дополнительные навыки. Без малого десять лет почётный сотрудник госбезопасности, генерал-майор Лысаковский занимался воспитанием молодых сотрудников для территориальных управлений госбезопасности и вышел в отставку в возрасте 67 лет.

Как уже говорилось выше, Иван Леопольдович был единственным в руководстве КГБ Белоруссии, кто поддержал Красновского в его конфликте с начальством. Сам Валерий Иванович рассказывает об этом так: «”Валера, посылай ты их всех куда подальше, — сказал он мне. — Ты всё правильно делаешь, не стесняйся”. И в этот момент приходит бумага, по которой мне было предписано выехать в Москву. Ну и Председатель КГБ Белоруссии, генерал-лейтенант Вениамин Георгиевич Балуев, у которого я когда-то начинал свою службу в Сыктывкаре, вызвал меня и говорит: “Наверное, правильно будет, чтобы ты уехал. Ты перессорился со всеми начальниками уже здесь. И не знаю, чем дело закончится. Поэтому давай, поработай там определённый промежуток времени, и годика через полтора вернёшься назад сюда — уже с другими знаниями, с другим опытом, с другим качеством”.

Ну я и уехал в Москву. Это был 1984 год. Прошло какое-то время, и я уже несколько раз собирался возвращаться в Минск. Кстати, я и в 90‑е годы хотел вернуться. Но тогда к власти в Беларуси пришёл Лукашенко. А я его не переносил и сейчас не переношу. И он меня не переносит, потому что знает моё отношение к себе. Он пришёл на Коллегию КГБ Беларуси и стал говорить: “Я знаю, что в Москве есть один кандидат — не буду скрывать, его фамилия Красновский, который хочет сесть на моё место, стать президентом Беларуси. Но ему это не удастся”. После этого разговора все, кто меня знал, стали от меня шарахаться. Боялись, что их обвинят в пособничестве антилукашенковцу. Он что только не пытался сделать со мной. Лукашенко заявлял, что “Красновский в Москве открывает ногой двери во все кабинеты и собирается приехать в Минск. Но я ему не уступлю место”. Всё это он заявил открытым текстом на Коллегии КГБ. А я написал в ответ короткую записку, что Лукашенко пытается стереть память о Машерове, чтобы стать фигурой номер один в истории Белоруссии. Но ему это сделать не удастся. Пётр Миронович Машеров был всенародно любимый вождь, его заслуги перед белорусским народом несопоставимы ни с чьими другими».

Когда Валерий Иванович Красновский в 1984 году переехал в Москву и был назначен начальником 1‑го отдела 4‑го управления КГБ СССР, тогда управление курировал заместитель Председателя КГБ СССР — начальник Управления кадров КГБ СССР Гений Евгеньевич Агеев — выдающийся деятель советских органов госбезопасности, человек исключительно грамотный, порядочный и пунктуальный, никогда не поступавшийся своими принципами и пользовавшийся в органах огромным уважением. Он родился в семье крестьянина 30 октября 1929 года в селе Усть-Уда Иркутской области. Эти места известны как один из центров шаманизма. В Усть-Удинском районе в 40 км от Усть-Уды находится Новая Уда, где с 27 ноября 1903 года до 5 января 1904 года в ссылке находился Иосиф Виссарионович Сталин. Сейчас там расположен мемориальный музей Сталина. В 1937 году Гений Евгеньевич вместе с семьей переехал в Иркутск, в 1947 году окончил школу и поступил в Московский авиационный институт, но после первого курса перевёлся в Иркутский горно-металлургический институт, который окончил в 1952 году. Затем он находился на комсомольской и партийной работе, с сентября 1955 года по март 1961 года был заместителем секретаря парткома строительства Братской ГЭС, с 1961 года — заведующим промышленно-транспортным отделом Иркутского горкома партии, затем 1‑м секретарем Кировского райкома партии Иркутска, с декабря 1963 года — 2‑м секретарем Иркутского горкома партии. С 1965 года Гений Евгеньевич Агеев работал в органах госбезопасности, сначала заместителем начальника, затем начальником Управления КГБ при СМ СССР по Иркутской области. 11 января 1973 года в его карьере происходит резкий взлёт — его назначают начальником Управления кадров и членом Коллегии КГБ при СМ СССР. 17 декабря 1973 года ему присваивают звание генерал-майора. С 11 июля 1974 года по сентябрь 1981 года Гений Евгеньевич являлся секретарем парткома КГБ СССР — дольше, чем кто-либо другой в истории госбезопасности, что само по себе сделало его фигурой легендарной среди чекистов. После создания 4‑го управления (контрразведывательное обеспечение объектов транспорта и связи) КГБ СССР 10 сентября 1981 года генерал-лейтенант Агеев становится его начальником, а 15 февраля 1983 года возвращается на свою предыдущую должность начальника Управления кадров КГБ СССР, но уже в ранге заместителя Председателя КГБ СССР. В 1986 году ему присваивают звание генерал-полковника, а в 1990 году Гений Евгеньевич Агеев становится первым заместителем Председателя КГБ СССР.

С марта 1983 года и до 1991 года начальником 4‑го управления КГБ СССР был генерал-лейтенант Юрий Васильевич Сторожев, который родился в 1928 году в деревне Емановка Донского района Тульской области, с 1951 года работал горным инженером на предприятиях Кемеровской и Омской областей, а с 1955 года — на руководящих должностях в хозяйственных, советских и партийных органах Кемеровской области. В 1962–1967 годах Юрий Васильевич был заместителем начальника Управления КГБ при СМ СССР по Кемеровской области, в 1967–1970 годах — начальником Управления КГБ при СМ СССР по Амурской области, в 1970–1971 годах — начальником 2‑го отдела Управления кадров, в 1971–1973 года — заместителем начальника Управления кадров КГБ при СМ СССР, в 1973–1974 годах — начальником Хозяйственного управления (ХОЗУ) КГБ при СМ СССР. Затем в карьере Сторожева происходит знаковое событие — 19 августа 1974 года он становится начальником 9‑го управления (охрана руководителей партии и правительства) КГБ СССР, расположенного в корпусе № 14 Московского Кремля, и остаётся в этой должности до своего назначения начальником 4‑го управления КГБ СССР 24 марта 1983 года. По словам Красновского, Сторожев любил ударить кулаком по столу и отрезать: «Работу работать надо!» Это было его любимое выражение.

На 1988 год первым заместителем Сторожева был полковник Валерий Иванович Красновский. Заместителями начальника управления были также генерал-майор Горбань Василий Иванович и генерал-майор Якушев Иван Иванович. Секретарём парткома был полковник Попов Геннадий Рубенович.

В структуру 4‑го управления КГБ СССР входило шесть отделов. Среди них 1‑й отдел — железнодорожный транспорт (начальник полковник Валерий Иванович Красновский), 2‑й отдел — морской флот (начальник полковник Валерий Иванович Безлепкин), 3‑й отдел — гражданская авиация (начальник Рево Сафиевич Ишмияров, затем полковник Николай Валентинович Налобин), 4‑й отдел — кабельные линии связи (начальник полковник Анатолий Алексеевич Стройкин, который 1 июля 1991 года в звании генерал-майора был назначен председателем КГБ Таджикской ССР).

Предшественником Красновского в должности первого заместителя начальника 4‑го управления КГБ СССР был генерал-майор Александр Иванович Архипов, 1925 года рождения, который учился в Ростовском мореходном училище, службу в органах госбезопасности начал в должности оперуполномоченного отдела охраны МГБ СССР на Южно-Черноморском бассейне, затем работал старшим оперуполномоченным 3‑го управления — Главного управления охраны МГБ на железнодорожном и водном транспорте (начальниками этого управления были такие выдающиеся чекисты, как генерал-лейтенант Соломон Рафаилович Мильштейн, генерал-лейтенант Александр Анатольевич Вадис, генерал-полковник Сергей Арсеньевич Гоглидзе), 3‑го отдела (водный транспорт) 6‑го управления (контрразведывательная работа на транспорте) КГБ при СМ СССР (в 1958–1959 годах это управление возглавлял первый заместитель Председателя КГБ СССР, с 1963 по 1987 год бессменный начальник ГРУ Генштаба ВС СССР генерал-полковник, с 1971 года генерал армии Пётр Иванович Ивашутин), начальником 3‑го отделения 14‑го отдела 2‑го Главного управления (контрразведка) КГБ при СМ СССР). Напомним, что в годы хрущёвщины Постановлением Совета Министров СССР № 134—46 от 5 февраля 1960 года «О внесении изменений в структуру КГБ при СМ СССР и его органов на местах и сокращении их штатной численности» (объявлено 11 февраля приказом КГБ № 0026) 6‑е управление (вместе с 4‑м и 5‑м) было упразднено, а его функции и кадры переданы в 14‑й отдел 2‑го Главного управления КГБ при СМ СССР. В 70‑е годы Александр Иванович Архипов был начальником Управления «Т» (контрразведка на транспорте) — заместителем начальника Второго Главного управления (контрразведка) КГБ СССР, с 1978 по 1980 год — первым заместителем Председателя КГБ Грузинской ССР и с 1981 года — первым заместителем начальника вновь образованного 4‑го управления КГБ СССР. В последующие годы Александр Иванович Архипов работал профессором в Высшей Школе им. Ф.Э. Дзержинского КГБ СССР — Академии ФСБ России.

«С самого начала работы в Москве, — рассказывает Валерий Иванович Красновский, — меня поддерживали заместитель начальника управления генерал-майор Горбань Василий Иванович, курировавший авиацию, и заместитель начальника управления генерал-майор Якушев Иван Иванович, курировавший железнодорожный транспорт. Дело в том, что все они в своё время приезжали в Минск на различные совещания, и я всех их встречал и ими занимался. Поэтому, когда я приехал в Москву, у меня особых проблем с адаптацией на новом месте не было и уже через пару месяцев я себя чувствовал вполне нормально.

Вскоре мы стали тесно общаться с генерал-полковником Гением Евгеньевичем Агеевым, который курировал наше управление. Он стал брать меня с собой в командировки, так что все понимали, что я его протеже. Он был безусловно очень крупной фигурой, одним из первых лиц в КГБ. При этом он был человеком очень замкнутым. Несмотря на то, что я постоянно с ним ездил — примерно три командировки в год, — я не могу сказать, что много о нём узнал. Он спокойно мог отвечать на второстепенные вопросы. Но вопросы, имеющие значение, он не любил обсуждать, сразу уходил в сторону. Человеком он был очень порядочным, чистоплотным. Мне он очень нравился. Правда, партийная нотка чувствовалась у него во всём. Но у меня с ним были прекрасные отношения.

В командировках мы с ним каждый вечер играли в шахматы. Обычно приходили местные руководители, мы вместе смотрели программу “Время” и комментировали её. Потом они уходили, а мы с Агеевым садились играть в шахматы. Он очень серьёзно к этому вопросу относился. Однажды, это было в Благовещенске, я расслабился и подставил под пешку ферзя. Как он врезал по столу кулаком, как начал меня полоскать: “Да что ты собой представляешь, как тебе не стыдно!” Я говорю: “Гений Евгеньевич, Вы меня извините, я просто уставший. Мы каждый день играем с Вами до трёх часов ночи, я просто не выспавшийся”. Он так поулыбался, ладно, мол, иди спать. Утром идём завтракать, и он говорит: “Кстати, Валерий, сегодня должно быть наше выступление в горкоме партии. Я думаю, что ты сходишь и выступишь, расскажешь, что происходит по четвертой линии”. — “Гений Евгеньевич, у меня же материалов никаких нет”. — “Ну ты же писал справку об оперативной обстановке в авиации, на железной дороге, водном транспорте и связи — вот и вспомни, или позвони, чтобы тебе её прислали”. И при этом такой равнодушный, спокойный. А выступление было назначено на 16 часов. Я все это время готовился. Захожу в зал — а там сидят человек двести. Выхожу на трибуну и начинаю с того, что всего я не могу доложить, но о некоторых нюансах текущей обстановки хотелось бы поговорить. Вместо сорока минут я выступал один час десять минут. Потом начались вопросы — не меньше тридцати. Вечером к нам приезжает секретарь обкома и начинает меня хвалить: какое прекрасное выступление, все только и говорят об этом. Неужели КГБ так разбирается во всех вопросах? Агеев всё внимательно выслушал, а потом вечером мне говорит: “Это тебе урок. Будешь выпендриваться — будешь получать такие сюрпризы”. Эти люди никогда ничего не забывали и ничего не прощали.

Мы вместе с ним отдыхали на юге, каждый день играли в волейбол. До этого я всегда был разыгрывающим. А теперь Агеев постоянно выводил меня своей подачей. Удилов даже обижался на меня по этому вопросу — что, мол, ты там с Агеевым возишься? А как я мог отказать Агееву? И Удилов против него тоже ничего не мог сказать. Удилов был замначальника Главка, а Агеев — зампредом. Разница есть. Но при этом я был и с одним, и с другим в хороших отношениях. Агеев говорит: “Ну что, ты опять с Удиловым пьёшь?” Я отвечаю: “Да нет, мы только выпиваем”. Сколько раз я был в Сочи, Удилов меня всегда приглашал, в том числе на корабль. Он был необыкновенно одарённым грамотным чекистом, причём потомственным, прошёл войну, знал миллион анекдотов, подкалывал всех, хорошо играл на гитаре и отлично пел. Это был просто уникальный человек.

Каждый год 26 августа я уезжал в Сочи. Так завелось с Минска. Однажды я остался в Минске 27 августа — в свой день рождения. И вышла такая картина: Председатель едет на машине и видит, что в бюро пропусков стоит очередь. Он приезжает и спрашивает, а что там за очередь. Ему говорят, что у Красновского день рождения. Приехали все директора заводов, секретари парткомов, завмаги и т. д. А я всегда всех защищал — особенно директоров. Это были уважаемые люди Советской страны. К тому же мы были закадычными друзьями с Яськовыми, с Бартошевичем — первым секретарём горкома партии. Поэтому я всех их вытаскивал, иногда буквально из верёвки. Если что-то случалось, Бартошевич звонил мне: “Валера, зайди!” — а там было метров триста пройти от КГБ до горкома партии. — “Займись этим делом”. Я говорю: “Хорошо, нет проблем”. Когда я был председателем комиссии по жилью, у нас в управлении на очереди стояло только два человека. У евреев, которые выезжали за границу, я позабирал все квартиры. А дело было так. Однажды меня вызывает начальник минского управления и говорит: “Ты пьёшь с первыми секретарями, а квартиры кто выбивать будет?” Я отвечаю: “Вы знаете, сколько у нас в очереди стоит?” — “Но стоят!” — “Звоните хозяйственнику”. Он звонит, а тот ему говорит: “У нас всего два человека в очереди на получение жилья”. Начальник только рот открыл от удивления. А я всех секретарей райкомов партии знал и периодически навещал их. Под каждым из них сидел начальник райотдела КГБ, который знал всю их поднаготную. И мне кое-что рассказывал. Ну, например, один из секретарей в обеденный перерыв закрывался в кабинете со своей секретаршей и занимался любовью. Я ему один раз сказал, другой: “Валя, я тебя выгораживать не буду!” Но поскольку я их всё время защищал, а они понимали, что я про них много чего знаю, но ни разу не подставил никого из них, то они были мне благодарны. Собираются девять секретарей райкомов, первый вопрос — а где Красновский? Я у них всё время был десятым. Пили, конечно, безбожно. Но отношения были замечательные — поэтому я и не хотел ехать в Москву.

Это не говоря уж о директорах заводов. А заводы-то были будь здоров! Минский тракторный завод входит в восьмёрку крупнейших производителей колёсных тракторов в мире (около 10 % мирового рынка). В СССР трактор “Беларусь” был в каждой деревне, в каждом совхозе. Да и сейчас по России доля тракторов “Беларус” достигает 90 %. Я говорю Яськову: “Позвони директору завода и скажи, что я к нему приеду, чтобы он ко мне отнёсся гуманно”. Тот поднимает трубку и начинает орать на директора. Потом говорит ему: “Ну ладно, сейчас к вам Красновский приедет. Вы там поосторожнее с ним, он очень опасный человек”. А у этого директора Минского тракторного завода были проблемы. Я приехал к нему — и мы все их решили. Вот они все и пришли ко мне на день рождения. А уж если я чего-то просил — вообще вопросов не было. Сколько я людей поустраивал — родственников друзей, приятелей, знакомых. Всех не сосчитать. И все хорошо работали. Поэтому в горкоме партии я был свой человек.

Председатель Совета министров Белорусской ССР в 1985–1991 годах, затем председатель Совета министров Республики Беларусь в 1991–1994 годах Вячеслав Францевич Кебич в 1970‑е годы работал директором Минского станкостроительного завода им. С.М. Кирова, потом секретарём райкома. Затем он уехал в Москву и после возвращения в 1980–1985 годах стал вторым секретарём Минского горкома партии, потом заведующим отделом ЦК КПБ. Когда он был директором завода, он счёл за честь, когда я приезжал к нему на завод попариться в сауне — разве что не кланялся. А потом, когда стал вторым секретарём, повёл себя не очень хорошо. В 1991 году он вместе с Шушкевичем подписал Беловежские соглашения. А потом вообще взял и заложил меня Лукашенко. Этого я ему никогда не прощу. Я ему в глаза об этом сказал: “Зачем ты меня сдал?” Он конечно пытался выкручиваться, но это факт.

А дело было так. Когда решался вопрос об избрании Президента Беларуси, меня вызвал Черномырдин и попросил съездить и поговорить с Кебичем. Мол, Кебич поддаёт много, говорит много, но он является главным конкурентом Лукашенко. А Лукашенко, со своей стороны, задействовал весь аппарат, чтобы скомпрометировать Кебича. Я приезжаю в Минск, прошу ребят, чтобы сняли столик где-нибудь за городом, чтобы не было прослушки, и поехали туда: Кебич, его зам, я и еще один парень. Я говорю Кебичу: “Вячеслав, ты не соображаешь, что проигрываешь? Ты должен изменить свою линию поведения. Ты не дорабатываешь, тебе нужно совсем по-другому выстроить свою тактику”. — “Валера, брось, давай выпьем. Ты там в Москве, здесь обстановку не знаешь”. — “Вячеслав, ты проигрываешь выборы! Меня специально прислали сюда, чтобы я с тобой поговорил”. Выборы заканчиваются, он мне звонит. Я приезжаю к нему домой, вхожу — и сразу понимаю, что квартира напичкана спецтехникой. Тогда я говорю: “Поехали на дачу”. Приезжаем на дачу. Только стали с ним разговаривать, как через пять минут приходит сосед. Я понял, что нужно уносить ноги. Там были явно завербованные люди, которые работали против Кебича. Но оказалось, что это было только начало. После этого за мной началась настоящая охота.

Я знал, что в Минске в гостинице мне останавливаться нельзя. Меня там накроют. Пришлось ехать за город в правительственную резиденцию. Зашёл в свою комнату, потом спускаюсь вниз — а там кругом антилукашенковская литература. Я чувствую, что-то здесь не так. Зачем они меня сюда привезли — а если это провокация? Я стал собираться, а в это время звонит Козырицкий из аппарата министра МВД и говорит: “Валера, уходи. За тобой поехали”. Я выхожу, а там всего одна дорога, которая ведет к КПП. Во дворе малинник — и я прыгаю прямо туда. Минут через пятнадцать они приезжают, переворачивают дом вверх дном. Слышу, говорят: “Нет никого, поехали”. Садятся в машину и уезжают. Я перелез через забор, ушёл в лес, за лесом вышел на дорогу и приехал к двоюродному брату. Переночевал у него и на машине уехал в направлении Смоленска в сторону границы с Россией. За два километра до границы я вышел, прошёл через лес, добрался до железнодорожной станции, купил билет на поезд и приехал в Москву. Прихожу к Черномырдину и говорю: “Виктор Степанович, так и так”. Он вначале очень тепло ко мне относился. А потом вдруг как отрезало. Ну и я не стал ему больше звонить».

После создания российской контрразведки — сначала ФСК под руководством Николая Михайловича Голушко, затем ФСБ, первым директором которого стал Сергей Вадимович Степашин, Валерий Иванович Красновский стал начальником соответствующего своей предыдущей работе управления. В этом управлении была сосредоточена вся работа по контрразведывательному обслуживанию боевого железнодорожного ракетного комплекса (БЖРК) — самого грозного оружия, созданного в Советском Союзе и стоявшего на боевом дежурстве в России. Оно было настоящим кошмаром для американцев, и они прикладывали максимум усилий, чтобы проникнуть в его секреты. Они так и называли его — «поезд-призрак».

В 1983 году американская администрация Рейгана развязала беспрецедентную кампанию давления на Советский Союз. Как рассказал знаменитый восточногерманский разведчик Райнер Рупп (оперативный псевдоним Топаз), который занимал высокую должность в штаб-квартире НАТО в Брюсселе, на всех границах, контролируемых НАТО, началось некое бурление. Войска пришли в движение. Дороги, словно намеренно, забила военная техника. Американские самолёты появлялись на самых северных окраинах Советского Союза. Турецкая граница кишела диверсантами. Всё это делалось единым скоординированным усилием, узлы затягивались всё туже. В печати поднялась бешеная русофобская кампания. С помощью учений «Опытный лучник» Советскому Союзу стремились внушить, что силы альянса готовы нанести ядерный удар без всякого предупреждения.

В Брюсселе создали две группы: постоянной разведки и постоянных оперативных действий. Обе возглавил Райнер Рупп. Перед этими группами ставилась задача быть в курсе передвижения всех войск Варшавского Договора, местонахождения советских подводных лодок и пусковых ракетных комплексов. Информация, поставляемая натовской разведкой, постоянно взвешивалась и оценивалась. Разведчики и военные действовали в полном контакте.

Однако, по сведениям Райнера Руппа, в НАТО многого не знали, например, не располагали данными о нахождении командных пунктов советских Вооруженных Сил. Поэтому натовцы, балансируя на грани войны, «выясняли возможности гибкого ответа» со стороны противника. По словам Руппа, «они выясняли возможность “победы в ограниченной ядерной войне”. Для этого, считали они, надо “обезглавить командные пункты противника”, что парализует сопротивление армии врага, то есть Советского Союза. Советы даже не успеют направить свои ядерные ракеты в сторону США: приказы отдавать будет некому. Разрушив коммуникации, сразу уничтожив командный состав и партийную верхушку, они вынудят СССР капитулировать, перережут еще оказывающих сопротивление, как цыплят в курятнике. В Вашингтоне пытались убедить меня: в случае неожиданного нападения с конкретно обозначенными целями и точечными бомбардировками НАТО сумеет избежать крупных потерь».

В штаб-квартире НАТО в Брюсселе в закрытом помещении была установлена сотня специальных щитов. На них отражались три цвета — зелёный, жёлтый и красно-оранжевый. Каждый цвет соответствовал ситуации, сложившейся на том или ином участке расположения сил противника. Например, красный обозначал, что, по данным разведки, ядерные ракеты, скажем, в Восточной Германии, приведены в положение боевой готовности к пуску. Или около штаба, где заседают руководители Варшавского Договора, даже ночью припаркованы два десятка лимузинов и почти во всех окнах горит свет. В этом случае на щите — жёлтый. И чем больше красного и оранжевого цветов, тем выше степень угрозы. Американские баллистические ракеты «Першинг-2», расположенные в Европе, были выведены из укрытий и отправлены для развертывания в боевых условиях. В Советском Союзе положение сравнивали с Карибским кризисом 1962 года и ждали войны.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов занял жёсткую линию в отношении провокационных действий Запада. Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 768–247 от 9 августа 1983 года были предусмотрены ответные меры, в том числе создание единой ракеты для трёх вариантов базирования: стационарного (в шахте) и мобильных (железнодорожного и грунтового). Также была определена очерёдность разработки — сначала мобильные комплексы, затем — стационарный.

Разработка боевого железнодорожного ракетного комплекса была возложена на дважды Героя Социалистического Труда Владимира Фёдоровича Уткина — главного конструктора и начальника КБ «Южное» им. М.К. Янгеля (Днепропетровск, Украина), и его брата Алексея Фёдоровича Уткина, лауреата Ленинской премии, заместителя главного конструктора КБ «Южное». Владимир Фёдорович, специалист по твердотопливной тематике, проектировал ракету, а Алексей Фёдорович проектировал стартовый комплекс, а также вагоны для поезда-ракетоносца.

«Задача, которую поставило перед нами советское правительство, — писал Владимир Фёдрович Уткин, — поражала своей грандиозностью. В отечественной и мировой практике никто никогда не сталкивался с таким количеством проблем. Мы должны были разместить межконтинентальную баллистическую ракету в железнодорожном вагоне, а ведь ракета с пусковой установкой весит более 150 тонн. Как это сделать? Ведь железнодорожный состав с таким огромным грузом должен ходить по общегосударственным путям Министерства путей сообщения. Как вообще перевозить стратегическую ракету с ядерной боеголовкой, как обеспечить абсолютную безопасность в пути, ведь нам была задана расчётная скорость состава до 120 км/ч. Выдержат ли мосты, не разрушится ли полотно, да и сам старт, как передать нагрузку на железнодорожное полотно при старте ракеты, устоит ли поезд на рельсах во время старта, как максимально быстро после остановки поезда поднять ракету в вертикальное положение?»

В результате выполненных проектно-конструкторских работ комплекс БЖРК стал дальнейшим развитием комплекса 15П952 на основе твердотопливной межконтинентальной баллистической ракеты РТ-23 (15Ж52). Для нового комплекса была разработана модификация ракеты РТ-23 УТТХ 15Ж61 (в обозначениях НАТО: SS-24 «Sсаlреl» Моd 3 (РL-4), СНВ-1: РС-22В), а сам комплекс получил индекс 15П961 «Молодец».

Ракета РТ-23 УТТХ была оснащена разделяющейся головной частью с блоками индивидуального наведения. В процессе создания железнодорожного стартового комплекса были проведены новейшие научные разработки по исследованию несущей способности и деформируемости податливого грунтового основания при больших динамических нагрузках. Результаты натурных экспериментальных исследований с помощью специального динамического стенда легли в основу теоретических исследований и разработки экспресс-метода по прогнозу несущей способности и деформируемости грунтовых оснований на неподготовленных в инженерном отношении площадках. Была решена проблема передачи больших массовых нагрузок на железнодорожное полотно в процессе эксплуатации машин, а с использованием имеющихся экспериментальных данных по воздействию железнодорожного полотна на буксы подвагонных тележек была решена фундаментальная задача по динамике нагружения агрегатов комплекса.

В состав одного БЖРК входили три тепловоза ДМ62, командный пункт в составе 7 вагонов, вагон-цистерна с запасами горюче-смазочных материалов и три пусковые установки (ПУ) с ракетами. Подвижной состав для БЖРК производился на Калининском вагоностроительном заводе (ныне Тверь). Единственное в СССР место производства ракет для БЖРК — Павлоградский механический завод (ПО «Южмаш»). Лётные испытания ракет проводились в 1985–1987 годах на космодроме «Плесецк» (НИИП-53). Всего было произведено 32 пуска. Было осуществлено 18 выходов БЖРК на железные дороги страны (пройдено более 400 тыс. километров). Испытания проводились в различных климатических зонах страны от тундры до пустыни. В поезде, заступившем на боевое дежурство, находилось более 70 военнослужащих, включая несколько десятков офицеров. В кабинах локомотивов, на местах машинистов и их помощников находились только военные — офицеры и прапорщики.

Первый ракетный комплекс 15П961 «Молодец» в составе полка РВСН встал на боевое дежурство в октябре 1987 года, а к середине 1988 года было развернуто пять полков (четыре в районе Костромы и один в Пермской области, всего 15 пусковых установок). Составы дислоцировались на расстоянии около четырёх километров друг от друга в стационарных сооружениях, а при заступлении на боевое дежурство рассредотачивались. Выглядел БЖРК как обычный состав из рефрижераторных, почтово-багажных и пассажирских вагонов. Четырнадцать вагонов имели по восемь колёсных пар, они были замаскированы под «рефрижераторы». Три вагона имели по четыре колёсные пары и маскировку под пассажирские вагоны. Благодаря имеющимся запасам на борту комплекс мог работать автономно до 28 суток.

Вагон — пусковая установка был оборудован открывающейся крышей и устройством для отвода контактной сети. Вес ракеты составлял около 104 тонн, с пусковым контейнером — 126 т. Дальность стрельбы — 10 100 км, длина ракеты — 23,0 м, длина пускового контейнера — 21 м, максимальный диаметр корпуса ракеты — 2,4 м. Ракета имеет оригинальный раскладной обтекатель головной части для уменьшения длины ракеты при её размещении в вагоне. Для решения проблемы перегруза пускового вагона были применены специальные разгрузочные устройства, перераспределяющие часть веса на соседние вагоны.

К 1991 году было развёрнуто три ракетные дивизии, вооружённые БЖРК с МБР РТ-23УТТХ:

 10‑я гвардейская ракетная дивизия в Костромской области

 52‑я ракетная дивизия в закрытом посёлке Звёздный (Пермский край)

 36‑я ракетная дивизия в закрытом посёлке Кедровый (Красноярский край)

В каждой из дивизий имелось управление и четыре ракетных полка — соответственно четыре состава БЖРК, по три пусковых установки в каждом. В радиусе 1500 км от мест базирования БЖРК были проведены совместные с Министерством путей сообщения мероприятия по замене изношенного железнодорожного полотна — уложены более тяжёлые рельсы, деревянные шпалы заменены на железобетонные, выполнено укрепление насыпей более плотной щебенкой.

В случае угрозы ядерной войны БЖРК выходил на маршруты патрулирования и сливался с потоком других железнодорожных составов. После приказа о боевом применении поезд останавливался и готовился атаковать. Пуск ракет мог осуществляться из любой точки маршрута. Алгоритм запуска был следующим: состав останавливается, створки на крышах трёх вагонов разъезжаются в стороны, специальное устройство отводит вбок и закорачивает на землю контактную сеть, пусковой контейнер принимает вертикальное положение. После этого может быть осуществлён миномётный старт ракеты. Уже в воздухе ракета отклоняется с помощью порохового ускорителя и только после этого запускается маршевый двигатель. Отклонение ракеты позволяло отвести струю маршевого двигателя от пускового комплекса и железнодорожного пути, избежав их повреждений. Время на все эти операции от получения команды из Генштаба до пуска ракеты составляло до трёх минут.

К числу уникальных боевых характеристик БЖРК относились такие, как способность уверенно преодолевать зоны противоракетной обороны противника. Платформа разведения, как подтвердили лётные испытания, доставляла боевые блоки цельной или суммарной массой 4 тонны на расстояние 11 000 км. Одного изделия, содержащего 10 боевых блоков мощностью 550 кТ каждый, хватало, чтобы поразить целое европейское государство. В прессе отмечалась также высокая подвижность поездов, способных перемещаться по железнодорожной сети страны, что позволяло оперативно менять дислокацию стартовой позиции в диапазоне свыше тысячи километров в сутки — в отличие от тягачей, действующих в сравнительно небольшом радиусе вокруг базы (десятки км).

Для Пентагона появление «ядерных поездов» было шоком, поскольку практически невозможно было понять, какой из составов, передвигающихся по одной шестой части суши, должен стать целью для превентивного удара. Соединенные Штаты были вынуждены постоянно держать над СССР группировку из 18 спутников-шпионов, чтобы хоть как-то отслеживать движение поездов, однако и это не гарантировало эффективное обнаружение «поездов-призраков». Можно было попытаться определить регионы, в которых курсировали БЖРК, по дополнительному усилению полотна, поскольку понятно, что укрепить все рельсовые пути по всей стране невозможно. Противодействием этим разведывательным устремлениям противника как раз и занималось 4‑е (транспортное) управление КГБ СССР.

Курировал контрразведывательное обеспечение БЖРК генерал-полковник Гений Евгеньевич Агеев. По мнению Валерия Ивановича Красновского, «это был на редкость грамотный руководитель, который знал параметры всех используемых технических средств. И очень строгий. Как мне кажется, я был его любимым учеником. Под его руководством мы усиливали оперативные позиции по всем трассам, по которым двигались БЖРК, то есть резко увеличивали на определённых участках количество своей агентуры. Выявлялись лица, проявляющие интерес к этим объектам. Но ещё важнее было создать такие же оперативные позиции внутри научно-производственных объединений, работающих по данной тематике. Мы вместе с Особым отделом все эти институты и предприятия перекрыли. Так что у американцев против БЖРК не было никаких возможностей, и в случае превентивного удара они получали гарантированный сокрушительный ответ.

Первые разработки БЖРК появились в СССР еще в шестидесятые годы. Соответствующий приказ на их проектирование был подписан 13 января 1969 года. Первый пилотный комплекс появился в Гомельской области Белорусской ССР, так что я об этом хорошо знаю. В то время он был весьма капризным в смысле подбора грунта и других условий. Поэтому первоначально пусковые установки двигались параллельно и по рельсам, и на автомобильном транспорте. В Гомельской области были созданы специальные площадки. Снимали грунт, выравнивали основание, укрепляли его с помощью металлической арматуры и затем снова засыпали грунт. Время подъезда комплекса к такой площадке составляло 8—10 минут.

С самого начала наша агентура доносила о подозрительных объектах в лесу. Грибники натыкались на установленную в грунт металлическую арматуру. Некоторые сразу приходили в КГБ и сообщали о том, что в лесу появились какие-то странные поляны. Причем что интересно — расписание движения БЖРК не было известно никому, в том числе и нам. БЖРК прошёл — мы бежим к сторожам, грибникам, стрелочникам, обходчикам собирать информацию, не видели ли они вблизи что-нибудь подозрительного.

Потом американцы стали изыскивать возможность установить шпионскую контрольно-измерительную аппаратуру, фиксирующую наличие радиоактивного излучения, вдоль основных магистралей, например, БАМа, чтобы научиться распознавать проходящий БЖРК. Мы исходили из того, что на железных дорогах должны появиться разведывательно-диверсионные группы противника, нацеленные на подрыв железнодорожного полотна после получения соответствующего сигнала шпионской аппаратуры».

Как будто подтверждая эту версию, в 1986–1989 годах на страну обрушился целый вал техногенных катастроф, в том числе и на железных дорогах. В Советском Союзе они случались и раньше, но теперь их концентрация и масштабы стали беспрецедентными. 12 марта 1986 года на станции Судженка на Транссибе в Кемеровской области грузовой состав, двигаясь под уклон, на огромной скорости врезался в хвост стоящего почтово-багажного поезда № 935 Красноярск — Киев, при этом погибло 19 человек.

По тем же причинам 6 ноября 1986 года в 3 часа 02 минуты по московскому времени на станции Користовка в Кировоградской области Украины произошло крушение пассажирских поездов № 635 Кривой Рог — Киев и № 38 Киев — Донецк. Машинист поезда № 635 не реагировал на запрещающие сигналы светофора, в результате лобового столкновения с шедшим навстречу поездом № 38 погибло 44 человека, 100 человек было ранено, из них 27 тяжело.

В следующем, 1987 году крушения поездов приобрели ещё больший масштаб. В ночь на 7 августа 1987 года на станции Каменская в Ростовской области произошла одна из крупнейших в СССР железнодорожных катастроф. У тяжелого грузового состава № 2035 общим весом более 5,5 тыс. тонн на затяжном спуске в долину реки Северский Донец к центральной части города Каменска-Шахтинского отказали тормоза. Грузовой состав въехал на станцию на скорости около 140 км/ч. На стрелке произошёл разрыв автосцепки между первым и вторым вагонами, однако электровоз с одним вагоном-зерновозом общей массой 288 т на скорости свыше 100 км/ ч врезался в хвост пассажирского поезда № 335. В результате крушения у пассажирского поезда третий с хвоста вагон (№ 13) оказался серьёзно повреждён, а два последних (14‑й и 15‑й) были практически полностью разрушены, на них сверху лежал разбитый электровоз. Погибли 107 человек, 114 человек были ранены, в том числе члены локомотивной бригады поезда № 2035. Машиниста при ударе выбросило из кабины через лобовое стекло, и он упал на ветки стоящих рядом деревьев.

4 июня 1988 года через Арзамас из Дзержинска следовал железнодорожный состав № 3115, в котором находились три вагона со 120 т взрывчатки для горных предприятий Казахстана. В 09.32 на железнодорожном переезде в районе станции Арзамас I вагоны с взрывчаткой взлетели на воздух. В 70 % домов во всём Арзамасе вылетели стёкла. По официальным данным, погиб 91 человек, из них 14 детей, 47 детей остались сиротами, 7 — круглыми. Ранения той или иной степени тяжести получили более 1,5 тыс. жителей Арзамаса. Причем при ином стечении обстоятельств последствия могли быть хуже — город мог быть уничтожен практически полностью. А ведь совсем рядом, в 60 км, в городе Арзамас-16 находится завод по производству атомных бомб в составе КБ-11 (ныне Российский федеральный ядерный центр). Именно это обстоятельство сразу натолкнуло на версию теракта, которая до сих пор остаётся основной.

16 августа 1988 года в Калининской области на перегоне Березайка — Поплавенец Бологовского отделения Октябрьской железной дороги на 307–308‑м км магистрали сошёл с рельсов скоростной пассажирский поезд № 159 «Аврора». Просадка пути была настолько большой, что привела к саморасцепу первого вагона и локомотива поезда, следовавшего со скоростью 155 км/ч. В результате схода и опрокидывания всех вагонов в вагоне-ресторане возник пожар, который перекинулся на другие вагоны. Погиб 31 человек, и более 100 получили телесные повреждения различной степени тяжести.

Рано утром 4 октября 1988 года — ровно через четыре месяца после взрыва в Арзамасе — на станции Свердловск-Сортировочный железнодорожный состав, перевозивший взрывчатые вещества (46,8 тонн тротила и 40 тонн гексогена), покатился под уклон и врезался в стоящий на путях товарный поезд с углем. В результате взрыва погибло 4 человека на станции и было ранено более 500 человек. Серьёзно пострадали около 600 домов. Взрыв был такой силы, что колёсные пары находили в нескольких километрах от места взрыва, во дворах жилых домов. Ударной волной выбило стёкла в Центральном гастрономе, магазине «Океан» и в театре Музыкальной комедии. Небо над Свердловском (ныне Екатеринбург) заволокло черным дымом.

Ну и кульминацией железнодорожного апокалипсиса времён «гласности» и «нового мышления» стала крупнейшая в истории СССР и России железнодорожная катастрофа 4 июня (3 июня по Московскому времени) 1989 года в Иглинском районе Башкирии в 11 км от города Аши Челябинской области на перегоне Аша — Улу-Теляк. В момент встречного прохождения двух пассажирских поездов № 211 Новосибирск — Адлер и № 212 Адлер — Новосибирск раздался мощный объёмный взрыв облака лёгких углеводородов, образовавшегося в результате трещины длиной 1,7 м на проходившем рядом трубопроводе Сибирь — Урал — Поволжье. Мощность взрыва могла достигать 12 килотонн в тротиловом эквиваленте, что сопоставимо с мощностью ядерного взрыва в Хиросиме. Кратковременный подъём температуры в районе взрыва превышал 1000 °C. Столб пламени был виден более чем за 100 км. Возникший при взрыве пожар охватил территорию около 250 га. На месте трагедии было обнаружено 258 трупов, 806 человек получили ожоги и травмы различной степени тяжести, из них 317 умерли в больницах. По официальным данным, погибли 575 человек, 623 были травмированы. Однако пассажиров, по всей видимости, было больше, так как поезда были переполнены курортниками. На мемориале на месте катастрофы выбиты 675 имен, а по неофициальным данным, погибли около 780 человек. Настораживает тот факт, что этот взрыв произошел точно через год — день в день — после мощнейшего взрыва в Арзамасе.

«В конце концов американцы поняли, что агентурным путём получить подход к БЖРК им не удастся, — продолжает Валерий Иванович. — Ситуация с обеспечением секретности была столь высока, что даже у нас в управлении ни на одном совещании не употребляли слово “БЖРК”. И далеко не все знали о его существовании.

Тогда западные “партнёры” стали оказывать давление на своих ставленников в российском руководстве. Уже в 1991 году, после встречи Горбачёва и Маргарет Тэтчер, были введены ограничения на маршруты патрулирования БЖРК, они несли боевое дежурство в пункте постоянной дислокации без выезда на железнодорожную сеть страны. Затем с помощью вечно пьяного Ельцина удалось достичь соглашения, что на все БЖРК будут поставлены радиомаячки, которые сигнализировали, где тот или иной комплекс находится. Ельцин опустился до такой степени предательства, что лично занимался этим вопросом и давал соответствующие команды по установке радиомаячков. Потом он отчитывался перед американцами, что “задание выполнено, маячки установлены”.

Следующий этап сдачи позиций состоял в том, что БЖРК начали уничтожать. Согласно договору СНВ-2 (1993 год) Россия должна была снять с вооружения все ракеты РТ-23УТТХ до 2003 года. На время снятия с вооружения у России имелось 12 поездов с 36 пусковыми установками. Для утилизации “ядерных поездов” на Брянском ремонтном заводе РВСН была смонтирована специальная “разделочная” линия. Несмотря на выход России из договора СНВ-2 в 2002 году, на протяжении 2003–2007 годов были уничтожены все поезда и пусковые установки, кроме двух, установленных в качестве экспонатов в музее железнодорожной техники на Балтийском вокзале Санкт-Петербурга и в Техническом музее АвтоВАЗа.

Но мало кто знает, что остался ещё один БЖРК, который просто-напросто спрятали. Он не проходил ни по каким документам, потому что был построен людьми, не имеющими никакого отношения ни к ВПК России, ни к администрации Президента России. И вот этот БЖРК, на котором не было никаких маячков, продолжал ходить по железным дорогам страны. И я лично им занимался. Это была очень интересная ситуация. “Поезд-призрак”, который за несколько минут мог накрыть, например, Англию».

Во многом благодаря этому спрятанному «поезду-призраку» работа по возрождению БЖРК в последующие годы была продолжена. 23 апреля 2013 года заместитель председателя Правительства России по вопросам оборонно-промышленного комплекса Юрий Иванович Борисов заявил о возобновлении Московским институтом теплотехники опытно-конструкторских работ по созданию железнодорожных ракетных комплексов нового поколения. Новый комплекс БЖРК, оснащенный межконтинентальными баллистическими ракетами с разделяющейся головной частью, созданными на базе «Ярса», будет замаскирован под стандартный вагон-рефрижератор, длина которого составляет 24 метра при длине ракеты 22,5 метра. Новая модель БЖРК получила название «Баргузин».

«До своего переезда в Москву я внедрил в Белоруссии очень много новинок, — говорит Валерий Иванович. — Например, работу по грузоперевозчикам. Дело в том, что через Белоруссию шел основной поток экспорта-импорта. С другой стороны, на территории Белоруссии было размещено наибольшее количество военной и специальной техники, предназначенной для отражения нападения Запада. Возникала задача по её контрразведывательному обслуживанию. Я так организовал эту работу, что она была лучшей в Союзе. Все милиционеры, которые стояли на трассе, были нашими доверенными лицами. Я лично ездил устанавливать с ними контакт, мы дружили, вместе отмечали дни рождения и т. д. Они в нас просто души не чаяли, потому что понимали, что участвуют в ответственном деле. И в рамках этой работы они выполняли все наши указания, останавливали и досматривали любую машину. Но главное, они оперативно сообщали, с какими интервалами идут фуры. У нас эту работу курировал всего один сотрудник. И человек десять наших агентов было среди грузоперевозчиков. Трое с Франции, трое с Австрии и четверо с Англии.

Активность западных спецслужб на нашем направлении была очень высокой. Прежде всего, они искали пусковые ракетные комплексы, такие как БЖРК. Для этого они устанавливали аппаратуру в пеньки вдоль трассы. Её было очень сложно обнаружить. Однако благодаря тому, что периодически ей требовалась замена питания, мы их засекали. Для этого мы организовали такую систему — как только фура останавливается на трассе, её сразу берут под наружное наблюдение. Поступает, скажем, сообщение с линейного поста ГАИ, что такая-то фура остановилась на таком-то километре и водитель на 20 минут ходил в лес. Для нас это был сигнал. Сначала мы всё перешерстили в лесу. Потом один из сотрудников говорит: “А вдруг он заложил аппаратуру в пенёк?” Я в субботу всё управление собрал, и мы поехали проверять все пеньки в том радиусе, куда по времени мог добраться предполагаемый агент-маршрутник. И мы нашли этот пенёк. Сразу вынимать аппаратуру мы не стали, поскольку она могла быть установлена на самоуничтожение. Приехали ребята из Москвы. Оказалось, что аппаратура фиксировала всё, что идёт по трассе — в особенности при наличии излучения, и периодически передавала эти данные на спутник. Найти это дело было невероятно сложно. И только благодаря моей дотошности нам удалось это сделать. Потом такие пеньки стали находить и вдоль железной дороги. Успех был колоссальный.

Нередко шпионская аппаратура устанавливалась в контейнеры или вагоны, идущие транзитом через всю территорию Советского Союза. Иногда она занимала с полвагона. Кроме того, по трассе постоянно ездили дипломаты. Их машины также оборудовались шпионской аппаратурой. Она была запрятана очень умело и моментально отключалась, если машину останавливала милиция. Так что попробуй её найди. Особенно много посольских машин фиксировалось накануне крупных учений, таких как “Запад-81”, “Щит-83” и т. д. Они изучали обстановку в районах учений и готовили соответствующую аппаратуру. Но и к ним мы находили подход. Например, с помощью красивых женщин, которые знакомились с иностранцами и развлекались, а мы в это время вскрывали машины, осматривали их и фиксировали наличие аппаратуры. Иногда даже удавалось находить коды и шифровальные машины.

Одну такую “ласточку” мы подставили австрийскому бизнесмену. Вообще она работала по туристическим группам, на этом мы её и завербовали. Она так обольстила этого австрийца, что он на ней женился. Через некоторое время он умер и оставил ей в наследство несколько миллионов долларов. Так она нам была так благодарна, что ещё долго присылала подарки и передавала ценную информацию о следующих в Союз грузах.

Вообще надо сказать, что в системе 4‑го управления КГБ работали такие специалисты, такие доки, каких свет не видел. Ни на железной дороге, ни на других видах транспорта таких специалистов не было. Например, по водному транспорту у нас был генерал-майор Архипов Александр Иванович. Он начинал службу оперуполномоченным на черноморском транспорте ещё при Берии и Гоглидзе. Где что случись — он летит туда, совершенно спокойно. Приехав на место, начинает не спеша, по крупицам разбираться. Смотрит, пошли нестыковки. Тогда он: “Вы что, хотите меня обмануть? Посажу! Почему вы уклоняетесь?” И те сразу лапки кверху и начинают рассказывать, как дело было.

Все железнодорожники, авиационщики, морфлотовцы, речники боялись КГБ как огня. Потому что, где бы что ни случись, КГБ даёт свою справку. Меня её учил писать Агеев. Он так говорил: “Никогда не неси её сразу начальнику. Подготовил справку — оставь её на ночь у себя в сейфе. Утром придёшь, почитай на свежую голову. И удивишься, какую ты написал глупость”.

Любая авария является очень сложной ситуацией. Поэтому и в обкоме партии, и в министерстве старались сделать всё, чтобы правда не всплыла наружу. Потому что это и их недоработка. И если бы не Агеев, нам бы с ними не справиться. В нашем 1‑м (железнодорожном) отделе было специальное отделение для срочного выезда на место аварии. В нём было четыре сотрудника высочайшего уровня. Например, после одного крушения мы предположили, что лопнула колёсная пара. А смысл такой, что, когда на станке вытачивается колесо, допуск составляет 0,1–0,2 мм. А там был станок, который давал ошибку 0,7 мм. В итоге при движении каждое колесо проходит разное расстояние по окружности, и это влияет на шейку колёсной пары. В итоге она может не выдержать. Начинаем разбираться, Руководство железной дороги ссылается на то, что причиной аварии стали случайные дефекты металла. Мы приехали на место, посмотрели, и оказалось, что именно шейка и лопнула. Я прихожу к заместителю министра путей сообщения СССР. Это был Геннадий Матвеевич Фадеев, впоследствии министр путей сообщения России, с 2003 года первый президент ОАО “РЖД”. Ну и говорю ему: “Тяжёлая ситуация”. Он, конечно, с ходу заявляет, что это, мол, всё технические вопросы. “Нет, — говорю я, — это не просто технические вопросы. Это вопросы, связанные с контролем. При приёмке готовой продукции была допущена халатность”. И раскладываю ему по полочкам, как что было. Он поднимается и начинает ходить и курить. Потом обращается ко мне: “Может быть, мы как-нибудь по-другому?” Я говорю: “Нет. Со мной бесполезно разговаривать. Я должен доложить Агееву. Если с Агеевым договоритесь, то пожалуйста”. — “Хорошо. Позвоните Агееву и скажите, что я хочу к нему приехать”. Я звоню: “Гений Евгеньевич, я нахожусь у замминистра. Есть вопросы по крушению, не могли бы Вы его принять?”. Он делает паузу, потом говорит: “Пусть приезжает”. Мы садимся в машину Фадеева и едем на Лубянку. Заходим к Агееву и начинаем рассказывать, причем Фадеев пытается сгладить все углы. Тогда я говорю: “Гений Евгеньевич, давайте я расскажу, как на самом деле было”. Агеев выслушал, и говорит: “Что в ЦК будем докладывать?” А у нас к Фадееву в принципе было хорошее отношение. Агеев говорит: “Давайте чуть-чуть сгладим”. Ну и в таком слегка сглаженном виде отправили бумагу в ЦК. То есть без указания главной причины крушения состава. После этого Фадеев был обязан мне как говорится “по гроб жизни”. Он пригласил меня на свой день рождения и в задней комнате накрыл стол. В какой-то момент он поднимается и говорит: “Мы здесь посовещались и решили сделать тебя почётным железнодорожником”. И награждает меня знаком “Почётному железнодорожнику” с изображением электровоза ВЛ85.

С самого начала у нас сложились прекрасные отношения с Якуниным Владимиром Ивановичем. Он окончил Краснознамённый институт КГБ СССР (сейчас Академия внешней разведки) и 22 года проработал в научно-технической разведке ПГУ КГБ СССР. Потом сменил Фадеева на посту президента ОАО “РЖД”. А у Фадеева в бытность его министром путей сообщения России замом был Морозов Вадим Николаевич, потом первый вице-президент ОАО “РЖД”. Он был немного строптивым. Ну я дважды ему так врезал, что после этого он как увидит меня на футболе, бежит здороваться. А я был заместителем председателя Совета директоров “Локомотива”. На футбол всегда приходил Геннадий Матвеевич Фадеев с супругой. Якунин приходил без жены и до конца, как правило, не досиживал. Мы сидели в одной ложе. Смотрю Якунин поднялся — мне тоже приходится подниматься и идти его провожать. По пути решали вопросы. Вообще у нас с Якуниным были очень близкие отношения.

То же самое и с другими ведомствами. Например, заместителем министра, а затем министром гражданской авиации СССР был Борис Егорович Панюков. Не проходило и недели, чтобы он не позвонил: “Валера, тут проблемка одна. Подъедь пожалуйста”. Подъезжаю, а там проблемка — бутылка на столе. “Давай, Валера, выпьем. А потом проблемы обсудим”. Борис Егорович бывал у нас на всех мероприятиях — и в Клубе Дзержинского, и у нас в отделе на праздниках и днях рождения. Мы всегда его приглашали. Это был один из самых сильных руководителей и один из самых порядочных людей, при этом добрейший. С ним было приятно работать. Например, собирает совещание со своими замами и говорит: “Вы что, хотите, чтобы КГБ пришло сюда? Я сейчас позвоню, и они придут. И тогда вам не поздоровится”. А мы могли убрать любого руководителя. Пошли недостатки, написали бумагу, что виновато руководство — и до свидания. Но мы всегда сохраняли паритет, уважение, и они к нам относились хорошо. Мы поддерживали добрые отношения».

После попытки ГКЧП в августе 1991 года многие из них были либо арестованы, либо уволены, либо ушли сами, не желая иметь ничего общего с новой властью. Но особенно это коснулось руководства КГБ СССР. За активную поддержку ГКЧП первый заместитель Председателя КГБ СССР Гений Евгеньевич Агеев был уволен из органов на основании следующего указа:

УКАЗ

Президента Союза Советских Социалистических Республик об освобождении Агеева Г.Е. от обязанностей первого заместителя председателя Комитета государственной безопасности СССР

Освободить генерал-полковника Агеева Гения Евгеньевича от обязанностей первого заместителя председателя Комитета государственной безопасности СССР.

Президент Союза Советских

Социалистических Республик

М. ГОРБАЧЁВ.

Москва, Кремль,

28 августа 1991 года.

№ УП-2479.

23 августа 1991 года по настоянию Ельцина Президент СССР Горбачёв и президенты союзных республик в ходе встречи в Кремле предложили возглавить КГБ СССР бывшему первому секретарю Кемеровского обкома партии Вадиму Бакатину. Позже в своих «мемуарах» Ельцин пояснил цель этого назначения: «Перед ним стояла задача разрушить эту страшную систему подавления, которая сохранялась ещё со сталинских времён». Тут же в присутствии Бакатина Горбачёв подписал указ о его назначении и внёс данное решение на рассмотрение сессии Верховного Совета СССР. 29 августа 1991 года Верховный Совет СССР утвердил назначение Бакатина Председателем КГБ.

В своих мемуарах Бакатин упоминает и о неких принципах, которыми он руководствовался при реформировании КГБ СССР. Как видно из текста, главным из них являлся «принцип дезинтеграции», то есть развал созданной не им системы, противостоявшей внутренним и внешним угрозам национальной безопасности.

Прежде всего, из подчинения КГБ были выведены подразделения спецназа госбезопасности. 9‑е управление КГБ СССР, отвечавшее за охрану первых лиц государства, было передано в непосредственное подчинение Президенту СССР и стало Управлением охраны при аппарате Президента СССР. Из состава КГБ был выведен комплекс управлений, отвечавших за правительственную связь, шифровку и радиоэлектронную разведку. На их базе был создан Комитет правительственной связи при Президенте СССР. Управление КГБ СССР по Москве и Московской области было выведено из центрального аппарата и переподчинено КГБ РСФСР. Самостоятельным ведомством стало ПГУ КГБ СССР (внешняя разведка) под названием Центральная служба разведки СССР, в дальнейшем переименованное в Службу внешней разведки России. Пограничные войска СССР также были выведены из подчинения КГБ и стали самостоятельной структурой — Комитетом по охране государственной границы СССР. К концу 1991 года Комитет государственной безопасности СССР прекратил своё существование. На его руинах была создана Межреспубликанская служба безопасности.

5 декабря 1991 года во время приёма в посольстве США на Новинском бульваре председатель Межреспубликанской службы безопасности Бакатин передал американскому послу Роберту Страуссу схему прослушки в новом здании посольского комплекса — пакет совершенно секретной документации (не менее 70 листов). Иначе говоря, Бакатин поступил как крот враждебного государства, зарывшийся в верхах российской власти. Такого прецедента в истории спецслужб ещё не было.

Система прослушки американского посольства в Москве была настолько совершенна, что американцам понадобился бы не один десяток лет, чтобы полностью вычислить всю схему и понять смысл её работы. Суть этой уникальной системы заключалась в том, что роль прослушивающего устройства выполняли сами материалы и конструкции, из которых строилось новое здание американской дипломатической миссии. Один из авторов и разработчиков этой уникальной системы был майор Вячеслав Асташин. Под его руководством уже на стадии проектирования и строительства посольское здание планомерно начинало походить на гигантский микрофон. Причём в качестве подпитывающей энергии использовались естественные процессы, идущие в любой строительной конструкции: вибрация, циркуляция тепла и водяных паров внутри стен и т. д. Неудивительно, что специальная комиссия сената США, которая анализировала техническую документацию, заботливо переданную Бакатиным, пришла к выводу, что система прослушивающих устройств, установленная КГБ СССР в новом здании американского посольства в Москве, является «самой сложной и умело проведенной разведывательной операцией в истории».

Поэтому подарок Бакатина американцам все нормальные соотечественники расценили как беспрецедентное по своему масштабу и цинизму предательство своей страны. Майор Вячеслав Асташин вскоре умер при невыясненных обстоятельствах. Незадолго до его внезапной смерти его навещали некие представители посольства США в Москве, которые предлагали ему огромные деньги и работу в США.

«Надо мной Бакатин просто издевался — иначе это и не назовёшь, — завершает свой рассказ Валерий Иванович Красновский. — Он, конечно, знал, что я был ближайшим сотрудником Агеева. Поэтому он вызывал меня и никогда не разрешал садиться. Сам сидит развалившись, закинув нога на ногу, и швыряет на стол мои материалы: “Это херня! Это тоже херня!” А этим материалам цены не было. Например, мы получаем тайнописное послание от агента-двойника, на двух листах. Американцы ставят ему задачу по транспорту. Такая информация поступает крайне редко. Я снимаю копию с этого документа и звоню Бакатину, что у меня секретная информация, которую я хотел бы доложить. Он заявляет: “Я сейчас занят”. Часа через три мне звонят из приёмной председателя и говорят, что он меня ждёт. Я прихожу к нему. “Ну что там у тебя?” Я отвечаю, что мы получили информацию об устремлениях спецслужб противника, нацеленных на транспорт. Он посмотрел: “Х…ня, мелочёвка!” И бросает бумагу мне. Но я-то знал, что если бы эту бумагу увидели Крючков или Агеев, они бы её расцеловали. Но я стою. Минуту стою, другую. И смотрю на него. “Ну что, сказать что-нибудь хочешь?” Я говорю: “Да. Вы избрали самую лучшую профессию, но на сегодняшний день Вы напоминаете мне терминатора с ярко выраженными плебейскими наклонностями и с пещерной культурой”. Он аж подскочил: “Иди на х…отсюда!” Я говорю: “Пошёл”. Повернулся и вышел. Иду, а сам думаю: “Ну почему я пистолет не взял с собой, надо было застрелить его”.

Захожу к себе в кабинет. Конфликт с председателем означает увольнение. Я зачистил сейф, оставил в нём только именной пистолет. Потом собрал всех начальников отделов и рассказал, что произошло. Мол, не обижайтесь, скорее всего меня на этой неделе уволят. И строго-настрого приказал спрятать все материалы по железнодорожному ракетному комплексу БЖРК, потому что я знал, что Бакатин к ним подбирается. Он хотел их тоже сдать американцам — так же, как он сдал им систему прослушки их посольства в Москве. На этом и разошлись.

А на следующее утро, 15 января 1992 года, Бакатина указом Ельцина отстраняют от занимаемой должности. Он просто не успел подписать приказ на меня. Это было какое-то чудо свыше. Спасение в последнюю минуту.

Гений Евгеньевич Агеев, несмотря на проведенную ему операцию по аортокоронарному шунтированию сердца, скончался 11 января 1994 года. Последнее время мы много с ним общались. Наши дачи в Новогорске находились через дорогу. Я приглашал его к себе по разному поводу, на день рождения, и он приходил, несмотря на то, что неважно себя чувствовал. Спрашивал, как у меня дела. “Ничего, Гений Евгеньевич. Нормально, всё в порядке, давайте выпьем!” — “Нет, Валера, я не могу”. Мы гуляли, беседовали. У него было очень негативное мнение о тех событиях, которые разворачивались в стране. Он мне говорил: “Это погубит Комитет”. А там начали назначать руководителями тёмных личностей. По какому принципу — непонятно. Наверное, по принципу личной преданности Ельцину и демократам, то есть ставленникам американцев. Я помню, мы идём с Агеевым по дорожке, и он мне говорит: “Ты знаешь, обидно не это. Обидно то, что никто ничего не хочет слушать. И никто не хочет ничего делать. Всё в запущенном состоянии”. Я пытаюсь ему возразить, мол, Гений Евгеньевич, не всё так плохо. Он повернулся ко мне, как-то по-особенному посмотрел мне в глаза: “Валерий, сколько мероприятий мы с тобой провели?” Потом хотел что-то добавить — но лишь махнул рукой…»

Театр одного шпиона

Вошёл же сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа двенадцати…

Лк. 22: 3

Поступок Иуды, предавшего своего учителя, настолько поражает своей низменностью и одновременно вероломством, что не имеет никаких оправданий и стал символом измены на все времена. Однако и Иуда в этом качестве был не первым. На самом деле, первым был Люцифер, отпавший ангел, начавший войну против своего Творца и Владыки мира и удалённый от Света Правды — низринутый в бездну с первозданной высоты. Согласно Николаю Яковлевичу Никифоровскому («Нечистики: Свод простонародных в Витебской Белоруссии сказаний о нечистой силе». Вильна, 1907), Люцы́пыр (он же — «Анчи́пыр», «Сато́н дъябольский») — глава бесовской силы, распорядитель злых деяний в мире, сатанинский исполин, с крупными формами и выразительностью, которой страшатся даже подвластные ему бесы. Как и следует ожидать, Люцыпыр имеет видимые отличия своего достоинства — железную корону, прибитую к черепу проходящими насквозь гвоздями, и нечто вроде железных вил в правой, с мощными когтями, лапе. Вот уже несколько веков этот первый человеконенавистник заперт в мрачном аду, за двенадцатью дверями, за двенадцатью замками, прикован двенадцатью железными цепями. Томительная неволя отделяет Люцыпыра от людей, которых он давно не видит и о которых знает по сообщениям подчинённых ему бесов. Но и сами бесы сносятся со своим властелином заочно, чрез двери, и только немногим из них удаётся видеть Люцыпыра. Бесстрашные повсюду, бесы никогда не забывают обаяния страха от скоротечного созерцания своего повелителя. Быть может, это обстоятельство, или же особое на то попущение, не позволяет бесам подступиться к Люцыпыру с помощью, для освобождения от неволи. При всём том, без воли и указаний Люцыпыра, не творится ни одно бесовское дело, начиная от распорядка напастей на людей и кончая распорядком в бесовских расправах. То же и в отношении адских мук грешных душ, воплем и стоном которых Люцыпыр обыкновенно отчасти услаждает свою томительную неволю. В нужных случаях Люцыпыр сзывает бесов особым стуком в дверь, рёвом и свистом, или (по солдатскому сообщению) барабанным боем…

В один из майских дней в начале 80‑х годов, накануне Дня Победы, во дворе ничем не приметной подмосковной дачи жена настойчиво пыталась докричаться до супруга, занятого в доме своими делами.

— Адик! Ааааааадик! — Резкий голос жены оторвал его от тягучих мыслей. Он поморщился, но продолжал молча сидеть, наблюдая за бегущими по сухим дровам языками пламени. Промерзшая за зиму печка долго не хотела разгораться, дымила, гасла несколько раз. От старых газет комната не согрелась, но наполнилась дымом, пришлось открыть настежь окна и двери. Но вот наконец дрова взялись, загудели. Можно было закрывать дверцу, но он не мог оторвать взгляда от огня.

— Адольф! — снова раздался голос жены. — Где ты там? Время-то уходит!!

«Время — деньги», — подумал Толкачёв и крикнул в ответ:

— Что там у тебя — горит, что ли?

— Конечно горит! Если сегодня не посадим картошку, то выберемся сюда только через неделю — тогда уже будет поздно.

«Боже мой, — подумал Толкачёв, — о чем она говорит? Ведь я могу, — он сделал в уме несложный расчёт, — могу купить столько картошки, что можно будет накормить всю Москву».

— Ну, скоро ты там? — не унималась жена.

— Отвяжись! — заорал он в ответ и тихо добавил: «Горит там у неё. Вот у меня действительно горит»…

Он открыл стоящую у ног сумку, достал оттуда пачку денег в банковской упаковке и, злорадно подумав: «Пусть и ей не достанутся», — швырнул деньги в огонь. Купюры нехотя, по одной занимались с боков, скручивались, вспыхивали и исчезали в пламени, но пачка по-прежнему держалась, и он даже забеспокоился, что жена войдет и увидит. Взяв кочергу, он пошуровал ей. Потом достал вторую пачку, третью… и швырнул их в печь. Он молча смотрел, как горели деньги, его деньги, и лишь одна мысль сверлила голову: «…Пусть и ей не достанутся»…

Потом Толкачёв вышел в огород. Жена подняла голову, посмотрела снизу вверх:

— Явился — не запылился. Помог бы раньше — глядишь, и в город успели бы. Люди сегодня День Победы празднуют, а мы до ночи будем в земле копаться.

— Охота тебе…

— Что значит охота — на рынке сейчас по восемьдесят копеек, а то и по рублю. А соберем мешка четыре — до будущей весны хватит.

— Хватит, хватит, — поддакнул муж, а сам подумал: «А доживу ли я до будущей весны? — Откуда-то из памяти всплыли слова: “Не для меня придёт весна…” — Эх, как певали когда-то на День Победы, с ветеранами, друзьями и родными. Где они сейчас? И где я? Что со мной? А может, обойдётся?» — услужливо выскочила откуда-то спасительная мыслишка…

К началу 1980‑х годов советская контрразведка в лице Второго Главного управления КГБ СССР во главе с асом контрразведывательных игр генерал-полковником Григорием Фёдоровичем Григоренко находилась на пике своего успеха. В результате разработанной под руководством Григоренко «Системы комплексных взаимосвязанных оперативных мер управления всеми элементами контрразведывательного процесса», которая в основных чертах используется и в наше время, разоблачалось по несколько агентов иностранных разведок в год, как правило, глубоко законспирированных. Среди них высокопоставленный сотрудник МИД СССР Александр Огородник (псевдонимы Trianon и Trigon), инженер кафедры физики одного из вузов Москвы А. Нилов, техник одного из научно-производственных объединений Ленинграда В. Калинин, сотрудники ГРУ Генштаба А. Филатов и Иванов, работник авиационной промышленности Петров, сотрудник КГБ Армянской ССР Норайр Григорян, сотрудник Аэрофлота Каноян, представитель Минхимпрома Московцев, научный сотрудник Бумейстер, работник Внешторгбанка СССР Крючков и другие. Были захвачены с поличным и выдворены из СССР сотрудники ЦРУ супруги Крокетт, Марта Петерсон и Ричард Осборн, работавшие в Москве под дипломатическим прикрытием.

Оперуполномоченный одного из подразделений внешней разведки КГБ Армянской ССР Норайр Григорян инициативно установил контакт с ЦРУ в 1974 году и два года снабжал американскую разведку секретными сведениями, после чего был разоблачен и осужден на 12 лет. По данным издания Sputnik Армения, в 1997 году он работал шашлычником и пытался судиться с ЦРУ за нанесенный ему моральный ущерб.

«…За время работы с американцами у меня было несколько каналов оперативной связи. Но на первой встрече я сразу забраковал один из них. Целый час пытался втолковать, чтобы отбросили вариант тайнописных писем. Но американцы были убеждены, что их новейшие технологии русскими не выявляются… Провожу контрольный запуск письма через город Сухуми, где работает моя подружка… Она проговаривается, что именно вчера обнаружено и отправлено шифровальщикам тайнописное письмо.

Мне приходиться возобновить старую дружбу с ростовским парнем из 2‑го управления (контрразведка). Когда-то с ним я познакомился в одном из санаториев КГБ. После нескольких серьезных застолий он развязал язык. Оказалось, выделена спецгруппа из оперативников, которые занимаются фильтровкой всех Григорянов по всей территории СССР… Нашлось около 1020 Григорянов, которые имели доступ к более или менее секретной информации. В месяц контрразведчикам удавалось отфильтровать около 120–150 человек. Я понял, что у меня остались считанные месяцы. Круг сужался неумолимо.

И во время очередной коньячной беседы приятель сообщает, что наконец-то дали отбой и прекратили поиски. Это плохо, это очень плохо, так как означает, что “объект” обнаружен. Проверяю свои квартиры, и спецаппаратура показывает наличие прослушки. Значит, точка, приехали…

Захожу к начальнику отдела подписать документ. Дверь была приоткрыта, и я беззвучно зашел в кабинет, когда он изучал какие-то документы, поднял глаза, увидел меня и от неожиданности вздрогнул, испугался, как будто увидел привидение. Этот момент меня насторожил — откуда могла произойти утечка информации? Это могло произойти исключительно из Вашингтона, исключительно из Ленгли, хотя меня уверяли, что конспирация будет на высшем уровне и даже временами спецсвязью не пользовались, а конкретный человек летал в США и обратно. Всю эту мозаику складывал в единое целое и получалась печальная картина провала…

…В последние месяцы, тоже “случайно”, как из рога изобилия на меня сыпалась совершенно секретная информация, которой я в принципе не должен был владеть. Это тоже настораживало. Где-то далеко в подсознании стреляло — идёт дезинформация.

И вот направляюсь к центру города. Навстречу, как из-под земли появляется непосредственный мой начальник полковник Аваков, почетный чекист СССР, который пару часов назад был со мной на конспиративной квартире. Он был бледнее смерти, как будто его самого должны были арестовать. Подошел и говорит: “Нам необходимо поговорить, садитесь в машину”. Как только он оказался рядом со мной, несколько парней славянской наружности сразу же окружили и молча стоят. Мы сели в одну из машин и поехали на правительственную дачу… Давно настроил себя на худшее, и это задержание не ввергло меня в шок, худший час настал. Хотя можно было перестрелять их уже в машине и уйти за кордон, но семья тяжеленной гирей тянула за ноги, а с гирями на ногах далеко не уплывешь.

— Вы, наверно, хотите говорить об американцах, — проговорил я, — и о ЦРУ?

— Да, да, да! — был его взволнованный ответ. — Именно об этом хочет говорить с тобой московское начальство из Центра.

Приехали на дачу Совмина, а там ожидал сам начальник контрразведки КГБ СССР генерал Григоренко вместе с начальником американского отдела. Я еще неудачно пошутил: почти как Григорян, но на украинский лад. Он сказал:

— Это хорошо, что не теряешь бодрость духа и шутки шутишь, видимо не совсем понимаешь, что тебя ожидает.

И вылетели в Москву. Встречавшие нас черные машины, игнорируя светофоры, привезли прямиком на Лубянку… Мне говорят: начинаем игру с ЦРУ, и ты должен по графику своей оперативной связи появиться, как и договорено, у Библиотеки Ленина, чтобы цэрэушники видели тебя и воочию убедились, что все в порядке.

Приехали в Лефортово с Лубянки, переодев меня в мою одежду. Документы все в карманах (несколько удостоверений прикрытия). Привели двух понятых уже под утро, стали оформлять по закону. Показали санкцию на арест за подписью первого зампредседателя Верховного суда СССР Малярова.

Понятые с вытаращенными глазами смотрели на всю эту процедуру. Привели в нормальную камеру на первом этаже, накормили борщом, но снова переодели, врач осмотрела очень внимательно, позавидовала моим зубам. Дали номер 24, чтобы мою фамилию надзиратели не знали и не употребляли — опасались утечки информации в ЦРУ.

Началась оперативная игра с американцами, радиоигра, в результате которой ЦРУшники провели тайниковую операцию и были выдворены из СССР.

Это было время совместного полета космического корабля “Союз-Аполлон”, первое время улучшения советско-американских отношений, и это мне очень сильно помогло. Потому и со мной “церемонились”, а в другое время сразу же размолотили кости… Потому и в Политбюро настроение стариков было хорошее, а моя судьба решалась на коллегии КГБ СССР. Девять месяцев пролетело в незримой борьбе со следователями и оперативниками главного управления КГБ — неправильный ход и получишь мат — смерть».

Выйдя на свободу, Григорян уже в постперестроечное время отбыл в США, где стал домогаться «компенсации» за свою службу от ЦРУ. Однако там, вместо вознаграждения, ему было предложено работать теперь против суверенной Армении, от чего он якобы отказался и потребовал материально компенсировать пребывание в советских лагерях. В ответ на это ЦРУ обвинило его в вымогательстве, после чего Григоряну пришлось отсидеть 19 месяцев теперь уже в американской тюрьме. Отбыв наказание в США, он вернулся в Армению и пришел к выводу, что «американская демократия хуже советского коммунизма»…

Первым заместителем Григория Фёдоровича Григоренко был «патриарх» советской контрразведки генерал-лейтенант Фёдор Алексеевич Щербак, который так же, как и Григоренко, с первых дней Великой Отечественной войны находился в органах военной контрразведки, с 1943 года — в органах Смерш. Уже в 1955 году Щербак был назначен заместителем начальника Второго Главка (контрразведка) КГБ при СМ СССР, 18 февраля 1958 года получил звание генерал-майора, а в 1963 году стал первым заместителем Второго Главка. Эту должность он занимал и после того, как Второй Главк в 1970 году возглавил Григоренко. Оба они прекрасно понимали друг друга и работали, если можно так выразиться, в одной упряжке.

25 октября 1982 года на базе Управления «П» Второго Главка было образовано 6‑е управление КГБ СССР — контрразведывательное обеспечение экономики. Его начальником был назначен Фёдор Алексеевич Щербак.

Вскоре в его кабинете на Лубянке шло совещание. Докладывал заместитель начальника управления полковник Виталий Михайлович Прилуков. В начале 70‑х годов он работал начальником сборочного цеха Пермского электроприборного завода, в 1975 году окончил двухгодичные курсы подготовки руководящего состава при Высшей Школе КГБ им. Ф.Э. Дзержинского, в 1977–1980 годах был заместителем начальника 10‑го отдела (контрразведка в атомной промышленности) Второго Главка КГБ СССР, так что хорошо владел данным вопросом.

— Анализ открытых американских публикаций, — начал Виталий Михайлович, — а также некоторых закрытых изданий, поступивших по каналам разведки, свидетельствуют о том, что в США стало известно о направлениях научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, затрагивающих вопросы радиоэлектронной оснащенности современных советских боевых самолетов. В этих документах приводятся некоторые тактико-технические характеристики их радиоэлектронного оборудования и вооружения. Это показывает, что их авторы хорошо осведомлены о ведущихся в СССР закрытых работах по указанной тематике. Кроме того, в докладе одного из крупных военных специалистов Пентагона дана оценка перспектив развития радиоэлектронных систем военной авиации СССР и предлагается программа соответствующей модернизации истребителей ВВС США.

— Ваши выводы и предложения? — в свойственной ему жёсткой манере спросил Щербак.

— Значительный объём информации американцы могли получить посредством ведущегося с территории сопредельных стран контроля за электромагнитным излучением, с помощью спутников, перехвата служебных переговоров по радиорелейным линиям связи. Однако, по нашему мнению, некоторые тактико-технические характеристики новейших модификаций истребителей-перехватчиков не могли быть получены техническими средствами разведки…

— И следовательно…

— Следовательно, с высокой степенью вероятности можно сделать вывод, что утечка таких сведений могла произойти только агентурным путем через конкретное лицо.

— И наша задача — во что бы то ни стало его найти, — подвел итог генерал-лейтенант Щербак.

Но в создании современных систем вооружений участвуют сотни смежных предприятий, тысячи и тысячи людей. Как найти среди них источник утечки секретных сведений?

Первая зацепка состояла в том, что американцы были осведомлены о тех образцах радиоэлектронной аппаратуры, которые ещё не поступили на вооружение. Во все научные и конструкторские объединения отрасли были направлены оперативные группы, которые прежде всего интересовались порядком работы с секретными документами. По результатам проверок каждую неделю в управлении проводились совещания. Вскоре в поле зрения чекистов попал НИИ радиостроения (НИИР), где создавались радары практически для всех истребителей-перехватчиков и истребителей фронтовой авиации — от Як‑25, МиГ‑17 и Су‑11 до МиГ‑29, МиГ‑31 и Су‑27, а также не имеющие аналогов в мире бортовые радиолокационные станции (БРЛС), предназначенные для обнаружения атакующих летательных аппаратов противника, зенитных ракет и ракет класса «воздух — воздух». Но в институте трудились сотни и сотни специалистов. Вот они — улыбающиеся и грустные, разговорчивые и молчаливые, спешат в стеклянные двери проходной. Кто из них? Кто? Кого взять в разработку?

Спустя несколько дней в канцелярской тиши 1‑го отдела, коллектив которого сугубо женский, появился улыбчивый молодой человек «из органов», принес пирожные к чаю. Оказывается, он ничего не ищет — просто изучает практику делопроизводства, хочет написать научную статью. А тем временем на режимном объекте шла обычная жизнь, и, кропотливо сидя за бумагами в 1‑м отделе, Сергей — так звали приятного молодого человека «из госбезопасности» — невольно становился свидетелем разговоров у окошка:

— Мария Петровна, мне, пожалуйста, эти номера…

— Машенька, срочно…

— У Вас карточка закончилась, надо новую заводить.

— Тогда мне, пожалуйста…

— А где Ваш пропуск?

— Да я во второй библиотеке под пропуск тоже взял литературу, так что мне уж под расписку, пожалуйста.

— Не положено, нужен пропуск.

— Ну вот, бюрократию развели, я же не для себя, для дела…

Уже в ходе следствия Толкачёв рассказал о том, какие методы он применял для сбора совершенно секретных и секретных материалов и их передачи американской разведке: «В НИИ Радиостроения имеются два филиала первого отдела, находящиеся в разных корпусах. Я обращался в филиал № 2 или в библиотеку спецфонда института и получал какой-либо документ, оставляя взамен пропуск. Затем я обращался в филиал № 1 и просил выдать мне необходимые материалы без пропуска, поясняя, что пропуск оставил в филиале № 2. Доверяя мне, инспекторы филиала № 1 шли навстречу и под расписку выдавали материалы. После этого я вторично шел в филиал № 2 или библиотеку, возвращал ненужные документы и получал пропуск. Спрятав под одеждой совершенно секретные материалы, полученные в филиале № 1, я через проходную выносил их домой (в обеденный перерыв. — А.В.) и фотографировал».

Толкачёв использовал любые бреши в работе режимных органов института. Документы, которые он получал в 1‑м отделе, фиксировались в его карточке, именуемой «Разрешение на право пользования технической документацией». Когда его карточка оказалась заполненной, он обманным путем получил чистый бланк «Разрешения», заполнил его лицевую сторону, внес туда лишь небольшую часть инвентарных номеров документов, которые брал в 1 отделе, и на очередной встрече с американским куратором передал карточку вместе с фотоснимком подлинного «Разрешения» и описанием цвета чернил подписей должностных лиц для их подделки на новом бланке. Этот трюк он проделывал как минимум дважды — в декабре 1979 и в декабре 1980 года.

Рабочее место для съемки совершенно секретных материалов Толкачёв, действуя с маниакальной осторожностью, оборудовал у себя дома, в сталинской высотке на площади Восстания, прямо напротив американского посольства, используя для этого чертежные доски, деревянные бруски и полученную от американцев струбцину со сферическим шарниром, с помощью которой он крепил фотоаппарат «Пентакс».

Тучи над ним стали сгущаться, когда одна из сотрудниц 1‑го отдела, Анна Владимировна, сообщила Сергею об имевших место нарушениях установленного порядка получения и обращения с секретными документами. В числе нарушителей она назвала и ведущего конструктора одного из отделов Толкачёва: «Однажды я видала, как Толкачёв, получив перед обеденным перерывом в первом отделе под расписку документ и не возвратив его, выходил за пределы предприятия». Когда она вышла на улицу, ей показалось, что она увидела там отъезжающего на своей автомашине Толкачёва. Возвратившись в отдел, она проверила наличие документа — его на месте не оказалось…

Проведенная в библиотеке спецфонда проверка показала, что Толкачёв, как правило, брал ненужные ему для работы секретные издания сразу после начала рабочего дня, а после того, как получал совершенно секретные документы под расписку, книги сдавал обратно в библиотеку. Таким образом, к обеденному перерыву у Толкачёва на руках оставались и пропуск в институт и совершенно секретные материалы.

Подозрения чекистов в отношении Толкачёва еще более укрепились, когда выяснилось, что в его карточку внесены далеко не все инвентарные номера документов. Библиотекарь чисто визуально запомнила, что год назад в его карточке уже не оставалось места для записи, а настоящая карточка заполнена лишь наполовину. Проведенная в лаборатории КГБ экспертиза установила, что подписи должностных лиц в карточке Толкачёва являются поддельными.

С этого момента начался новый этап разработки Толкачёва. Контрразведчики выяснили, что он считался высококвалифицированным инженером, хотя ранее злоупотреблял алкоголем и лечился у нарколога. При этом недавно им приобретены дача и машина «Жигули» первой модели. Любовь к обогащению, завышенные представления о своей личности и способностях толкнули его на преступление. Уже будучи арестованным, Толкачёв на первом же допросе дал подробные показания о своей шпионской деятельности: «Мысль о возможности установления связи с сотрудниками американской разведки и передачи им за соответствующее вознаграждение секретной информации, которой я располагал по роду своей работы в НИИ радиостроения, появилась у меня несколько лет назад (а точнее — в 1977 году. — А.В.). В начале января (1978 года. — А.В.) я подготовил своё первое письмо-обращение к сотруднику американского посольства. В письме я просил о встрече со мною, указывал день, время, место и условный сигнал. Это письмо я вручил мужчине, сидевшему за рулем автомашины (посольства США. — А.В.), подъехавшей к бензоколонке на улице Красина. Однако в назначенное мною место и время на встречу со мной никто не пришел».

Проявляя высочайшую осторожность и хитрость, Толкачёв продолжал передавать американцам записки с предложением своих услуг — соответственно в феврале, мае и июне 1978 года в Девятинском переулке у здания посольства США. В двух последних записках он сообщал данные о своём месте работы, номер квартирного телефона и сведения о РЛС к МиГ‑23. Несколько дней спустя Толкачёву позвонил незнакомый мужчина и на подчёркнуто правильном русском языке сообщил:

— Через 10–15 минут, пожалуйста, выйдите из дома и заберите материалы, которые находятся в старой рукавице, спрятанной за будкой телефона-автомата у магазина «Башмачок» в Трехгорном переулке.

Упаковка в виде старой грязной рукавицы содержала письмо с предложением ответить на вопросы, уточняющие ранее сообщенные сведения о РЛС к МиГ‑23, шифроблокнот, инструкции по пользованию шифроблокнотом и тайнописной копиркой, два листа ТП-копирки, два письма-прикрытия от имени американских туристов и 500 рублей — в то время зарплата директора.

Так началось сотрудничество Толкачёва с ЦРУ. От радиосвязи он практически сразу отказался и от тайников тоже — видимо, насмотревшись шпионских фильмов. Оставались личные встречи с сотрудниками американской резидентуры. Всего в 1979–1985 годах им было осуществлено 19 конспиративных встреч с пятью сотрудниками ЦРУ. Встречи проводились очередные и внеочередные. В переданных Толкачёву инструкциях указывались условные обозначения мест встречи, например, «Нина», «Ольга», «Анна», «Шмит» и «Саша» — в Краснопресненском районе, «Пётр» и «Трубка» — в Киевском районе, детально описаны их местонахождение, маршруты подхода, время ожидания на месте, условности опознания.

Сигналом о готовности Толкачёва выйти на очередную встречу являлась открытая форточка одного из окон его квартиры в обусловленное время. При экстренном вызове Толкачёва на внеочередную встречу американцы звонили ему на квартиру. На фразу разведчика «Позовите, пожалуйста, Ольгу» Толкачёву надлежало ответить «Вы ошиблись, у нас таких нет» в случае готовности через час быть на месте встречи и «Вы не туда попали» в случае отсутствия у него такой возможности.

В случае возникновения у агента необходимости в экстренной встрече ему надлежало в одном из определенных мест поставить условную метку мелом в виде знака «0», а затем убедиться в готовности американцев к этой встрече, о чем должен был свидетельствовать зажженный в обусловленное время свет в известных Толкачёву окнах здания посольства США.

В ходе этих конспиративных встреч Толкачёв передал американцам фотопленки с 35 совершенно секретными документами, полученными в 1‑м отделе НИИР, и несколько объемных письменных справок на основании материалов НИИР. Эти справки, после снятия с них копий, были возвращены американцами Толкачёву для продолжения работы по данной тематике. Они были изъяты при обыске вместе с подготовленными для передачи фотопленками, на которых свыше 220 снимков с четырех совершенно секретных документов НИИР.

В переданных и подготовленных к передаче совершенно секретных материалах содержится следующая секретная информация:

• лётно-технические характеристики самолётов-перехватчиков МиГ‑23, МиГ‑29, Су‑27 и других

• технические параметры РЛС для самолётов МиГ‑23, МиГ‑29, Як‑41 и других

• допустимые экстремальные условия, в которых сохраняется работоспособность РЛС

• подробное описание режимов работы РЛС Н003 (Н006) и Н019

• данные о номиналах радиочастот мирного и военного времени для РЛС самолётов МиГ‑29 и Су‑27 и для радиолокационных головок самонаведения к ракете К-27 класса «воздух-воздух»

• характеристики сигналов, обеспечивающих сопряжение бортовых РЛС с другими бортовыми системами самолётов-перехватчиков, в том числе с системой государственного опознавания самолетов «свой-чужой»

• новые перспективные разработки: комплексная целевая программа научно-исследовательских, экспериментальных и опытно-конструкторских работ в обеспечение создания фронтовых истребителей и истребителя ПВО 1990‑х годов

• план повышения эффективности боевой авиации и другие сведения.

Давая оценку полученной от Толкачёва информации, ЦРУ в одном из писем на его имя отмечает: «Передаваемая вами информация, попросту говоря, считается бесценной. Ее значимость была доведена до внимания высших уровней нашего правительства… Ваши заслуги были признаны не только теми, кто понимает техническую ценность вашей работы, но также и теми, кто ответствен за определение курса нашей государственной безопасности».

За свои услуги Толкачёв получил от ЦРУ свыше 600 тыс. рублей и ювелирные изделия из золота стоимостью 80 тыс. рублей. Для сравнения, зарплата Толкачёва составляла 350 руб. в месяц и считалась по тем временам высокой. Еще 100 тыс. рублей, предназначавшихся Толкачёву, были изъяты у его американского куратора Стомбауха в момент задержания последнего. Помимо этого, в одном из писем на имя Толкачёва ЦРУ указывает: «В данное время на вашем счету у нас находится 1 990 729,85 доллара или 5 972 189,55 рубля».

В конце апреля 1983 года в НИИР началось составление списков сотрудников, допущенных к материалам по системе государственного опознавания самолетов «свой — чужой», с включением сведений о домашних адресах и номерах телефонов. Вот тогда Толкачёва впервые охватил страх — ведь как раз накануне он передал американцам ряд сведений по этой системе. Опасаясь провала, он лихорадочно начал уничтожать шпионские материалы и деньги — именно тогда на даче он сжёг более 200 тыс. рублей. После этого, около года, проявляя недюжинные ум и хитрость, он изучал складывающуюся вокруг него обстановку, и лишь спустя полтора года, не обнаружив ничего подозрительного, продолжил свою преступную деятельность.

При этом он был вынужден постоянно хитрить и изворачиваться, скрывать своё истинное лицо не только от сослуживцев, но и от жены и сына, вести нарочито скромную жизнь, не решаясь потратить сотню-другую рублей. Но час расплаты неизбежно приближался. Толкачёв уже был взят в тщательную оперативную проверку, в ходе которой его поведение сопоставлялось с действиями установленных сотрудников посольской резидентуры ЦРУ. В результате проведенных мероприятий контрразведчики получили неопровержимые свидетельства о вербовке Толкачёва американской разведкой.

Поведение Толкачёва накануне своего ареста 9 июня 1985 года свидетельствовало о его подготовке к очередной встрече с американцами, что давало шанс захватить с поличным американского разведчика. Поэтому факт задержания Толкачёва необходимо было сохранить в строжайшей тайне. Его машину остановили по пути с дачи на 21‑м километре Рогачевского шоссе под предлогом проверки водительских документов. В следующий момент он был задержан сотрудниками группы «А» (спецподразделение «Альфа») 7‑го управления КГБ СССР под руководством полковника Владимира Николаевича Зайцева.

Доставленный в Лефортово, Толкачёв предстал перед председателем КГБ СССР Виктором Михайловичем Чебриковым. Бывший в ту пору начальником следственного изолятора полковник А.М. Петренко вспоминал: «Я успел сказать Толкачёву перед тем, как его повели на допрос: “Вы подумайте хорошенько. Начнется следствие, вы будете общаться с людьми в звании майоров, в крайнем случае, полковников. А генерала армии, члена правительства не увидите больше в глаза. Не лучше ли вам именно сейчас очистить душу и совесть. Исповедоваться. Лучше будет самому же…»

Психологически расчёт оказался верным. Взяв руки за спину, Толкачёв по крутой лестнице поднялся в кабинет, хмурый и сосредоточенный. Вскоре он выложил всё. Признавая себя виновным, на допросе у следователя он сам подвел итог своей шпионской деятельности: «За указанный период я передал американской разведке большое количество различной информации на 236 фотокассетах и 5 миниаппаратах с заснятыми мною 54 секретными и совершенно секретными научно-исследовательскими работами и документами НИИ радиостроения и НИИ приборостроения общим объемом 8094 листа. Эти материалы я передал пяти различным сотрудникам американской разведки в процессе 19 конспиративных встреч с ними в Москве. Помимо фотопленок я передал американским спецорганам ряд письменных сообщений с совершенно секретной информацией по ряду вопросов военного характера».

На основании его показаний контрразведчики провели с посольской резидентурой ЦРУ оперативную игру, итогом которой стал захват 13 июня в районе Кастанаевской улицы недалеко от станции метро «Пионерская» пришедшего на конспиративную встречу со своим агентом второго секретаря посольства США в Москве Пола Стомбауха. Роль Толкачёва мастерски исполнил загримированный под него сотрудник КГБ. Стомбаух был захвачен с поличным в виде шпионских принадлежностей и предназначавшейся для Толкачёва огромной суммой денег в 100 тыс. рублей.

Вскоре американский разведчик был объявлен персоной нон грата и выслан из страны, а Толкачёв предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР, приговор которой был суров — высшая мера наказания.

И хотя в деле Толкачёва тем самым была поставлена точка и занавес опущен, многие вопросы остались. По мнению ряда авторитетных контрразведчиков, в том числе специалистов в области теории контрразведывательного искусства, в деле разоблачения шпионажа предателей Полякова, Гордиевского и Калугина советская контрразведка заметно подкачала. Как ни печально осознавать, но к этой ситуации следует добавить еще и дело Толкачёва, который более семи лет безнаказанно собирал, обрабатывал и передавал ЦРУ исключительно ценную информацию из святая святых советской оборонной промышленности. При этом делал он это путем личных встреч с сотрудниками посольства США в Москве, закладывал и изымал тайники, звонил и принимал условные телефонные звонки. А это именно те каналы, которые, согласно системе мер, разработанной под руководством Григоренко, должны вскрываться в первую очередь.

Так это или нет, но в 1982 году, после перехода Юрия Владимировича Андропова на работу в ЦК КПСС на место Михаила Андреевича Суслова, со стороны нового руководства КГБ по отношению к начальнику Второго Главка генерал-полковнику Григоренко почувствовался некоторый холодок. В 1983 году его вызвал к себе Председатель КГБ СССР Виктор Михайлович Чебриков и объявил ему, что есть мнение перевести его на другое место работы под предлогом того, что Григоренко руководит Вторым Главком уже 13 лет и до него контрразведку так долго никто не возглавлял. Из девяти оборонных министерств Григоренко выбрал Министерство общего машиностроения СССР, то есть ракетно-космическую отрасль в период максимального со времени Карибского кризиса ядерного противостояния с США, которые объявили о создании Стратегической оборонной инициативы (СОИ). Министром общего машиностроения СССР был Олег Дмитриевич Бакланов. Под его руководством Григорий Фёдорович продолжил реализацию своего системного взгляда на безопасность и создание систем защиты и противодействия американским спецслужбам. После развала Союза, работая советником генерального директора АО «Рособщемаш», а затем в ОАО «Корпорация Рособщемаш» с 1992 года Григорий Фёдорович реализовал целый комплекс мер, направленных на предотвращение расхищения и вывоза за рубеж государственных секретов.

В 1985 году КГБ довольно неожиданно покидает первый заместитель начальника Второго Главка генерал-лейтенант Виталий Константинович Бояров. Его назначают первым заместителем, а потом начальником Главного управления государственного таможенного контроля при СМ СССР. Сам он вспоминает об этом так: «По крупицам собирайте и приносите всё, что касается коррупции, — сказал мне однажды Андропов, — скоро эта проблема станет для нас первостепенной». Под руководством Боярова был принят Таможенный кодекс СССР. Однако и здесь в его судьбе возникли проблемы, о которых он говорит с горечью: «В соответствии с новым кодексом руководящий орган нашей таможенной службы должен был называться Таможенным комитетом СССР. Дело моего переназначения казалось чистой формальностью, но все же требовало официального решения руководства страны. Бывший тогда премьер-министром Валентин Павлов сказал мне, что дело это решенное и он уже письменно представил меня Горбачеву как единственно возможную кандидатуру. А через пару дней премьер смущенно показал мне полученный им ответ: “От назначения воздержаться”. Сказал, что на вопрос “почему” Горбачёв ответил ему: “Возражает Крючков”. Вот так!»

По мнению Виталия Константиновича, «назначенный руководителем КГБ Крючков помимо традиционно предвзятого отношения к контрразведчикам чувствовал, мне кажется, что профессионалы не считали его достойным занимать кресло, в котором ранее сидел Юрий Владимирович. Не было у него государственного размаха Андропова. Не могла пройти бесследно и наша острая стычка с Крючковым “на ковре” у председателя КГБ Чебрикова, строго спросившего, как могли позволить убежать сотруднику КГБ Гордиевскому, отозванному в Москву из-за границы по подозрению в измене Родине. Все молчали. А я встал и сказал, что причиной является “бардак” в отношениях 1‑го и 2‑го главных управлений КГБ. Вывезя Гордиевского в Москву, ПГУ, руководимое тогда Крючковым, в нарушение правил не передало его “под опеку” контрразведке, которая и не подозревала о том, что предатель свободно гулял по городу».

Никто не подозревал, что по городу гулял Сатана. Когда-то он был Ангелом, «который был у власти перед Богом». Но в предземной жизни, во время Совета на Небесах, Люцифер, как звали в то время Сатану, восстал против Бога. С того времени он стремился уничтожить детей Бога на Земле и сделать их несчастными.

Комитет обречённых

Мы не сделали скандала —

Нам вождя недоставало:

Настоящих буйных мало —

Вот и нету вожаков.

Владимир Высоцкий

Как-то незаметно пролетели тридцать лет с момента ГКЧП — Государственного Комитета по чрезвычайному положению, который предпринял отчаянную попытку спасти Советский Союз ввиду назначенного на 20 августа 1991 года подписания нового Союзного договора и преобразования СССР в конфедеративный Союз Суверенных Государств. И хотя ГКЧП был неконституционным органом, не может не вызывать симпатии само благородство тех целей, которые преследовали его участники. Это особенно очевидно на фоне последовавшего в 1993 году уж тем более неконституционного захвата власти Ельциным, подписавшим пресловутый Указ № 1400 о прекращении деятельности Верховного Совета и Съезда народных депутатов — высшего органа государственной власти в Российской Федерации. В итоге в стране установился демократический режим, означающий, по мнению его апологетов, защиту прав меньшинства — именно так определял демократию диссидент-правозащитник и один из создателей российской Конституции Сергей Ковалёв. Но этим меньшинством может быть любая группировка, провозгласившая в качестве своей цели ту или иную человеконенавистническую идею — будь то расовая (нацизм), экологическая («зелёные») или гендерная (ЛГБТ) чистота. А при условии, что власть — это деньги, а деньги — это власть, вопрос узурпации политической власти данной группировкой становится лишь вопросом времени. Это и означает демократический фашизм, когда от имени демократии правит меньшинство — но меньшинство, имеющее власть и деньги и обуреваемое чувством превосходства по отношению ко всем прочим «недочеловекам». Вот против этого бесчеловечного подавления воли большинства населения и навязывания воли новоявленной тоталитарной секты и выступил ГКЧП.

За месяц до его тридцатилетия под Москвой умер последний его участник, бывший министр общего машиностроения СССР, глава ракетно-космической отрасли Советского Союза, Герой Социалистического Труда Олег Дмитриевич Бакланов. Мне не раз приходилось встречаться с Олегом Дмитриевичем, поскольку с 1983 года его заместителем был бывший начальник Второго Главка (контрразведка) КГБ СССР генерал-полковник Григорий Фёдорович Григоренко. Нет никакого сомнения, что среди всех участников ГКЧП Бакланов как глава советской оборонки был настроен наиболее решительно и смог бы защитить страну. Вот что он сказал ровно за десять лет до этого в интервью изданию Фонтанка. ру: «Мы проявили мягкотелость. Советская власть в конечном счёте погибла из-за своей гуманности. Мы хотели только не дать подписать Союзный договор и привести ситуацию в соответствие с Конституцией. Думали, что после этого всё наладится само собой. Непростительная наивность! Надо было на всё наплевать. И, вопреки Конституции, арестовать 20–30 человек. Собрать Верховный Совет. Обсудить там ситуацию. И предать этих людей суду. И это было бы однозначно правильное решение. Поначалу был бы, конечно, шум. Но потом бы он стих. А страна осталась».

После провала ГКЧП 23 августа 1991 года Бакланов был арестован. Поскольку он являлся народным депутатом СССР, для его ареста потребовалось согласие Президиума Верховного Совета СССР — и оно было получено. В тот же день Бакланов был исключен из партии. Его уголовное дело вел старший следователь Генеральной прокуратуры Союза ССР Леонид Георгиевич Прошкин, который допрашивал также Раису Максимовну — супругу президента СССР Горбачёва, начальника 9‑го управления (с февраля 1990 года — Службы охраны) КГБ СССР генерал-лейтенанта Юрия Сергеевича Плеханова и его заместителя генерал-майора Вячеслава Владимировича Генералова.

Поскольку мы давно дружим с Леонидом Георгиевичем, мы ещё раз встретились с ним накануне этой важной даты у него дома. В разговоре также принял участие бывший начальник штаба следственной бригады Гдляна — Иванова Виктор Иванович Идоленко, старый знакомый Леонида Георгиевича на протяжении уже более сорока лет.

— Леонид Георгиевич, 28 июля ушел из жизни Олег Дмитриевич Бакланов, которого Вы хорошо знали.

— Дело в том, что я Бакланову предъявлял обвинение в измене Родине в форме захвата власти. Я Бакланова допрашивал, и я Бакланова освобождал по амнистии. И тем не менее мы с ним расстались в хороших отношениях. Несмотря на то что я предъявил ему самое тяжелое обвинение в Уголовном кодексе того времени. Всё время следствия, да и после его окончания он вел себя очень достойно. А когда мы впоследствии говорили с Олегом Дмитриевичем о ГКЧП, он практически всегда вспоминал строки из знаменитой песни Владимира Высоцкого: «Мы не сделали скандала, нам вождя не доставало». Причем эти слова Бакланов впервые мне сказал ещё в начале следствия. И, естественно, он их упоминал, когда его освобождали. Так вот, по моему мнению, вождем у ГКЧП мог быть именно Бакланов. Но он на тот момент был секретарем ЦК по оборонке. Реальной силы у него не было. Сила была у министра внутренних дел СССР Пуго, у Председателя КГБ СССР Крючкова, у министра обороны СССР Язова. А у Бакланова не было ничего. И вот они вдвоем с Тизяковым настаивали на том, чтобы взять Белый дом штурмом и всех оттуда выкурить. Но ничего этого сделано не было. Я ему предъявлял обвинение, он давал показания — причем другие давать показания отказывались. И хотя он давал показания, по существу серьезного он ничего не говорил. Хотя мы с ним очень хорошо разговаривали. Более того, мы с ним расстались друзьями. И потом, когда встречались на мероприятиях и телепередачах, всегда обнимались.

— Леонид Георгиевич, обвинение основным фигурантам уголовного дела ГКЧП было предъявлено по пункту «а» статьи 64 УК РСФСР — «Измена Родине в форме захвата власти». Этот состав подразумевал «деяние, умышленно совершенное гражданином СССР в ущерб суверенитету, территориальной неприкосновенности или государственной безопасности и обороноспособности СССР» и предусматривал наказание в виде смертной казни с конфискацией имущества. Однако адвокаты в ходе следствия и процесса подчеркивали, что их подзащитные выступали как раз за сохранение суверенитета и территориальной целостности Союза — а значит, об измене не может быть и речи.

— Вы понимаете, здесь надо иметь в виду, что обвинение предъявлялось через три дня после их задержания. Это согласно Уголовно-процессуальному кодексу (УПК). Насильственный захват власти как отдельный состав преступления появился позднее, а на тот момент этот состав был включен в статью 64 (измена Родине). Поэтому я и сейчас считаю, да и тогда считал, что Родине они не изменяли. А вот власть они захватывали. Так что, как ни вертись, получалась статья 64 пункт «а».

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ. Геннадий Иванович Янаев утверждал, что документы ГКЧП были разработаны по поручению Горбачёва. По словам Председателя Верховного Совета СССР Анатолия Ивановича Лукьянова комиссия по ЧП была создана на совещании у Горбачёва 28 марта 1991 года и даже имела собственную печать. С 7 по 15 августа 1991 года начальник Секретариата КГБ СССР, на тот момент заместитель начальника ПГУ (внешняя разведка) КГБ СССР, генерал-майор Владимир Иванович Жижин провел по указанию Крючкова корректировку документов по введению в стране чрезвычайного положения. Содержание этих документов нашло отражение в официальных указах, обращениях и распоряжениях ГКЧП.

— Леонид Георгиевич, не свидетельствуют ли эти факты, что ГКЧП действовал в рамках закона?

— Задержать президента страны, ограничить его выезд и отключить связь? Куда уж дальше? Янаев начал исполнять обязанности президента. Премьер Павлов ушел в запой. Кстати, Бакланов был одним из трех, кто 18 августа летал к Горбачёву в Форос. И Горбачёв — об этом мне рассказал сам Бакланов, а потом и Раиса Максимовна, — когда они от него уходили, послал их на три буквы. Всех трёх и на три буквы. К тому же мы обнаружили, и это практически нигде не упоминается, что были подготовлены документы о здоровье Горбачёва, связанные в том числе и с его психикой. И что он по этой причине не мог управлять страной.

— То есть измена в виде захвата власти была, и отрицать это невозможно. Но давайте еще раз вернемся к мотивам членов ГКЧП, что немаловажно при расследовании преступления.

— О Бакланове я могу сказать, что это был человек, который совершенно искренне верил в то, что он делал. И Тизяков. Никаких личных мотивов у них не было.

— Леонид Георгиевич, давайте вспомним, что на референдуме 17 марта того же 1991 года 76,43 % граждан СССР (113,5 млн) проголосовали за сохранение Союза ССР. И вот люди, которые поддержали волю народа, оказались на скамье подсудимых. А Горбачёв и Ельцин, которые в конечном итоге привели страну к развалу, до сих пор ходят в героях.

— Я думаю, что для развала больше других сделал Борис Николаевич. А что хотел сделать Горбачёв, на тот момент ни я, ни Вы не знали — давайте говорить честно.

— Леонид Георгиевич, по моему мнению, Горбачёв вел дело к развалу партии, чтобы не предстать перед партийным судом. Для него на тот момент именно это было главным. А вот Ельцин действительно изначально ставил своей целью слом страны и устранение русского народа с политической и экономической арены. Не будем забывать, что на Референдуме 17 марта Свердловская область — единственной среди всех областей и республик — проголосовала против сохранения СССР. Причем в Свердловске (ныне Екатеринбурге) результат был вообще самым низким по стране — 34,17 %. Не случайно именно здесь построили Ельцин-центр. Но теперь возникает вопрос — а были ли у ГКЧП шансы победить?

— Я думаю, что были. Поэтому я и привел слова: «Мы не сделали скандала, нам вождя не доставало». Был бы Бакланов министром обороны или председателем КГБ — все бы развивалось совсем по-другому. А вот теперь я вас спрошу: долго ли Крючков возглавлял КГБ?

— Крючков был назначен Председателем КГБ СССР 1 октября 1988 года. То есть он возглавлял союзное ведомство менее трех лет.

— Вот видите. Язов стал министром в 1987 году, Пуго вообще 1 декабря 1990 года. А Бакланов уже в 1976 году был замминистра, в 1981 году — первым замминистра, а в 1983 году — министром. Так что наибольший опыт руководителя союзного уровня был у Бакланова. Для сравнения, я в Форосе допрашивал одного прапорщика — из тамошней постоянной охраны. И он мне с ухмылкой рассказал, что, когда 21 августа прилетели сдаваться, «смотрю, идёт маршал, министр обороны. Но китель на нем висит и болтается, как на нас, на прапорщиках. Когда мы там территорию убираем. Ну какой это министр?» По его мнению, это шел «никакой» человек. И что же мог такой министр обороны сделать?

— Вы ведь выезжали на место самоубийства маршала Ахромеева?

— Да, я его вынимал своими руками из петли. Он повесился на шпагате от почтовой посылки. Первый раз шпагат оборвался, он 20 минут полежал, пришел в себя, написал записку и снова повесился. А незадолго перед этими событиями Ахромеев отдыхал в Краснодарском крае. Увидев по телевизору «Лебединое озеро», он оставил там жену, срочно добрался до Москвы, пришел в ГКЧП и возглавил их штаб. Он же был пожизненный штабист. И вот только после этого у них начало хоть что-то получаться. Но самой реальной фигурой, тем руководителем, который мог бы действительно что-то сделать, был Бакланов. Он категорически хотел сохранить СССР. Но у него не было ничего. Интересный факт — когда я допрашивал жену Бакланова, она показала, что они незадолго до этого купили участок, на котором хотели построить дачу. После его ареста у них все это отобрали. Я наехал на председателя этого товарищества и добился, чтобы участок вернули. Причем Бакланов меня об этом не просил. То есть это не был человек, который грабил под себя. Про таких говорят — бессребреник. А сколько полезного он сделал для страны? Требовалось только отдать команду — и всю эту демократию разогнали бы в пять минут. Но увы, этого не случилось. Бакланову такую команду отдать было некому. Был бы в то время такой человек, как Сталин — всё было бы по-другому.

— Вы ведь выезжали и на самоубийство Пуго?

— Да, выезжал. Там тоже факт самоубийства не вызывал сомнений. А я столько этих самоубийств видел, когда работал в Кемеровской прокуратуре — кстати, вот вместе с Виктором Ивановичем, который не даст соврать. Дежуришь по городу — и за ночь бывало два-три самоубийства. А Пуго сначала выстрелил в жену. И что интересно: рядом с его телом на тумбочке лежал раскрытый толстый журнал с очень жесткой статьей о том, как дали пинка Хрущёву. Они явно не захотели дожидаться ареста — как и Ахромеев. Кстати, труп Пуго обнаружили, когда приехали его арестовывать. Кроме того, в квартире был тесть Пуго — отец его жены. Так вот, он и подтвердил, что это было самоубийство.

— Ну что же, Леонид Георгиевич, подводя итоги, можно сказать, что в критический момент истории людей, способных действовать быстро и решительно, в нашем руководстве не нашлось. А вот если бы нашлось — что бы тогда могло быть?

— Ну что бы могло быть? Мы бы жили сейчас немножко в другой стране. Я спрашивал об этом Бакланова — и он отвечал, что его целью было сохранение СССР. При этом он не был доволен ни Язовым, ни Крючковым. Особенно Крючковым.

И здесь вырисовывается интересная закономерность — в команде Андропова почти не было разведчиков из ПГУ. В т. н. малую Коллегию на уровне зампредов входили главным образом контрразведчики. После того как председателем КГБ СССР стал Крючков, все важнейшие места в Коллегии стали занимать разведчики. Даже начальником Второго Главка, то есть контрразведки, стал профессиональный разведчик Грушко Виктор Фёдорович.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ. 17 июня 1991 года на закрытом заседании Верховного Совета СССР Крючков озвучил секретную записку Андропова «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан», датированную 1977 годом. В записке говорилось, что «американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентуры влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза. ЦРУ разработало программу индивидуальной подготовки агентов влияния, предусматривающую приобретение ими навыков шпионской деятельности, а также их концентрированную политическую и идеологическую обработку». В записке подчеркивалось, что основное внимание ЦРУ будет обращено на советских граждан, «способных по своим личностным и деловым качествам в перспективе занять важные административные должности в партийном и советском аппаратах».

Существовал и список агентов влияния — это так называемый «Список 2200» или «Список Крючкова». Именно столько в нем фигурировало фамилий. Во главе списка, о чем можно догадаться по свидетельствам генерал-лейтенанта госбезопасности Николая Сергеевича Леонова и генерал-майора госбезопасности Юрия Ивановича Дроздова, находились имена А.Н. Яковлева и Э.А. Шеварднадзе. Оставалось «огласить весь список» и приступить к арестам. Почему этого не произошло?

Ведь ситуация развивалась стремительно, агенты влияния уже действовали открыто. К июлю 1991 года их усилиями в стране был создан искусственный дефицит товаров, особенно в магазинах. Еда, одежда, табак, водка — исчезло всё, и мы это хорошо помним. Зная о ситуации, Горбачёв и Крючков продолжали молчать. Впоследствии Комиссия по рассекречиванию документов КПСС обнаружила в архивах более десяти тысяч гневных телеграмм с выражением недоверия Политбюро и лично Генеральному секретарю ЦК КПСС с требованием проведения внеочередного съезда партии. Этот съезд стал бы для Горбачёва последним, причём простой отставкой он бы не отделался. Поэтому у Горбачёва и его окружения оставался единственный выход — ликвидация КПСС. Для этого и понадобился ГКЧП.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ. Заместитель начальника УКГБ по Москве и Московской области, генерал-майор Виктор Кузьмич Кучеров 19 августа возглавил оперативный штаб. По его указанию в горрайорганы 19 августа была направлена шифротелеграмма «об уточнении наличия печатной базы, кабельного телевидения и взятия на контроль их работы». Группы сотрудников службы «З» УКГБ были направлены для доставки уведомлений в издательства о закрытии некоторых центральных, московских городских и областных изданий. Начальнику отделения Службы «З» А.И. Рязанову были даны указания о локализации деятельности радиостанции «Эхо Москвы». Заместитель начальника УКГБ по Москве и Московской области, генерал-майор Александр Борисович Корсак осуществлял координацию действий с воздушно-десантными войсками по блокированию Моссовета, Останкинского телецентра, Госбанка и Гохрана СССР. Начальник 7‑го управления (наружное наблюдение) КГБ СССР, генерал-лейтенант Евгений Михайлович Расщепов 18 августа в 14 часов лично вручил группе руководителей подразделений наружной разведки списки и дал указание срочно взять под наружное наблюдение 63 человека, среди которых Руцкой, Хасбулатов, Бурбулис, Попов, Лужков, Яковлев, Шеварнадзе, Шахрай, Станкевич. 17 августа перед возвращением президента РСФСР Ельцина из Алма-Аты Расщепов совместно с начальником группы «А» («Альфа») 7‑го управления КГБ СССР, Героем Советского Союза, генерал-майором Виктором Фёдоровичем Карпухиным изучал условия для проведения мероприятий по возможному задержанию Ельцина в аэропорту «Чкаловский». На следующий день аналогичные мероприятия проводились по комплексам «Сосенки-4» и «Архангельское-2».

Однако Крючков не дал команду на задержание Ельцина, позволив ему утром 19 августа выехать с дачи в Архангельском и беспрепятственно добраться до Белого дома. Вот как вспоминает об этом президент Международной Ассоциации ветеранов подразделения антитеррора «Альфа» полковник Сергей Алексеевич Гончаров: «Карпухин сообщил в штаб о том, что мы на месте и готовы выполнить приказ. Последовала команда, и я это отчетливо услышал: “Ждите указаний!” Начало светать. Я говорю Карпухину: “Фёдорыч! Ты доложи в штаб — рассвет скоро”. Опять команда: “Ждите! Свяжитесь позже”. Наш командир взял на себя ответственность: “А что ждать-то!” И мы передислоцировались в деревню, находившуюся рядом с Архангельским. К 7 часам к Архангельскому начали стягиваться служебные машины с охраной. Видим, какие-то большие чины. Ладно, послали нашу разведку. Оказывается, это прибыли Хасбулатов, Полторанин и кто-то еще. Докладываем. Нам опять: “Ждите указаний!” Все! Мы не понимаем, что от нас хотят и как проводить операцию! Где-то около 8 утра разведчики сообщают: “Колонна — два бронированных ЗИЛа, две “Волги” с охраной Ельцина и прибывших туда лиц выдвигается на трассу. Готовьтесь к операции!” Карпухин звонит в очередной раз в штаб и слышит: “Ждите команды!” — “Что ждать, колонна через пять минут проедет!” — “Ждите команды!” Когда мы уже их увидели, Фёдорыч опять сдергивает трубку. Ему опять: “Ждите команды!” После того как кортеж Ельцина на большой скорости проследовал мимо нас, Карпухин снимает трубку: “Что теперь делать?” — “Подождите, мы перезвоним!” Буквально через пять минут: “Возьмите частью ваших офицеров под охрану “Архангельское”. — “Зачем?!” — “Выполняйте, что вам сказали! Остальные — в подразделение!”».

Газета «Бизнес Online» со ссылкой на Telegram-канал «Незыгарь» пишет 8 декабря 2019 года: «Американские спецслужбы находились в активном контакте с высокопоставленными сотрудниками ПГУ; активно в налаживании контактов с окружением самого Ельцина им помогало американское посольство. Вероятно, что об этих контактах знал и председатель КГБ Крючков, сам выходец из ПГУ. Интересно, что в самом ПГУ и в центральном аппарате КГБ произошёл раскол на западников и восточников. Первые были ориентированы на Запад и контакт с Америкой; вторые — на Пекин и на страны Ближнего Востока. <…> Считается, что основным инициатором и разработчиком проекта 19 августа был глава КГБ Крючков. Мало кто из членов ГКЧП понимали смысл проекта. Позднее всю суть провокации осознали министр обороны Язов (который срочно отозвал войска из Москвы) и министр внутренних дел Пуго (он застрелился). Возможно, что точкой начала операции стало 17 июня 1991 года, когда Крючков провёл элементарную операцию прикрытия (заявив о сети агентов влияния) и потребовал особых сверхполномочий для КГБ. С этого момента создавалась вся инфраструктура провокации 19 августа, направленная на слом СССР. При этом Крючков, группа Питовранова-ПГУ явно опасались своих оппонентов из контрразведки и ГРУ. Контрразведка и ГРУ активно пыталась вычищать сторонников переформатирования СССР. Но последние занимали практически основные места в коллегии КГБ СССР. В январе 91‑го произошла чистка сотрудников Бобкова, а самого его отправили в отставку. <…> Контроль за событиями в Москве перехватывали партнеры из ПГУ. Ельцина толкали во власть, хотя он был совершенно не готов для такой миссии».

В 2009 году в программе «В гостях у Дмитрия Гордона» первый мэр Москвы Гавриил Попов рассказал об «интригах консерваторов вокруг Ельцина». По его словам, «Крючков Владимир Александрович хотел, чтобы Ельцин стал президентом». — «Крючков? Хотел заменить Горбачёва на Ельцина?» — «Да, совершенно верно. И это был самый правильный ход, который они могли придумать». — «Так это был план КГБ?» — «Да. Они же Ельцина не тронули, вы же заметили». — «Конечно». — «А почему не тронули? Потому что они должны были его ввести в игру, если у них бы начало не получаться. Но тут под нашим нажимом Ельцин принял решение совершенно, на мой взгляд, блестящее и дальновидное. Он объявил, что он будет бороться за возвращение Горбачёва». — «Коржаков знал, что у Крючкова такой план?» — «Я думаю, да. Я не могу точно сказать конкретно, знал ли лично Коржаков. Но что Борис Николаевич знал — это несомненно. При мне было два разговора». — «С Крючковым?» — «Даже в бункере. Борис Николаевич снял трубку и набрал телефон Владимира Александровича: “Вы нас скоро уничтожите?” А тот сказал: “Что за чушь. Штурма не будет”». — «И после этого Крючкова посадили в тюрьму. Где логика?» — «Какая логика? Его оставили в живых. Всё нормально».

В 2010 году Гордон в той же программе спросил уже самого Горбачёва: «Недавно Гавриил Попов сказал мне, что Крючков намечал Ельцина вместо Вас. И Ельцин об этом знал. Но в последний момент он всё-таки сыграл — и Вы подтверждали это — решающую роль в разгроме ГКЧП. Вероятно ли такое, что Крючков хотел, чтобы Ельцин занял пост Президента Советского Союза?» — «Когда дело дошло до того, что программа есть, Договор уже на подписание 20 августа поставлен, основные направления как бы проработаны и страна движется в этом направлении, на путях демократизации — то в партии самые тогда и разыгрались страсти… Были несколько пленумов, где выдвигали вопрос о том, что Горбачёв должен уйти… Но ничего у них в открытой политической борьбе не получилось. Правда-то была на чьей стороне?» — «Михаил Сергеевич, мог Крючков выставить Ельцина на пост Президента Советского Союза?» — «Он пытался. Логически это: когда с Горбачёвым не получается и реальным лицом, действующим, имеющим власть большую в руках, был Ельцин — то к нему подбрасывали эту идею». — «Это была спецоперация?» — «Слишком это высокое название»…

Но тем не менее совпадение интересов Горбачёва и Крючкова вырисовывается с достаточной очевидностью. Рядовые коммунисты, в том числе сотрудники КГБ, знать об этом, конечно, ничего не могли. Их, как говорил Штирлиц, держали за болванов в старом польском преферансе. При этом для самого Крючкова ситуация вышла из-под контроля, и он нежданно-негаданно оказался в «Матросской тишине» по статье 64 УК РСФСР «Измена Родине». Правда, в отличие от всех предыдущих арестованных руководителей советских органов госбезопасности, Крючкова не расстреляли. В январе 1993 года он был освобожден под подписку о невыезде, а в феврале 1994 года амнистирован. Решили, видимо, что в сравнении с Берией или Абакумовым не та фигура. По словам Маркса, «Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса».

Магия разведки

До сих пор обладает пророческим он талантом,

Он бежал из фашистской Европы в Страну Советов, —

И когда называет Европа страну мою оккупантом,

Бегство Мессинга из Европы — единственный из ответов!

Юнна Мориц

Однажды мы шли с отцом по деревянным тротуарам Тюмени, и он мне рассказывал о чекистах. Стояла золотая осень 1965 года, Тюмень как всегда в это время года была раскрашена яркими осенними красками, под ногами шуршала опавшая жёлтая листва, временами накрапывал мелкий моросящий дождичек. Что может быть романтичнее в такую погоду заросших тропинок и покрытых мхом надгробий старого городского кладбища? Дождь здесь тоже всегда какой-то особенный, совсем бесшумный, будто смывает все следы, сколько бы их сюда ни вело. Кладбищенская тишина кажется временами мистически зловещей, временами доброй, успокаивающей. Да и сам ход времени здесь тоже меняется, минуты становятся столетиями. В центре Тюмени тоже есть такое кладбище, оно называется Текутьевским по имени Андрея Ивановича Текутьева, купца первой гильдии и городского головы Тюмени, вымостившего тюменские улицы деревянными тротуарами и построившего больницу, в которой в 1914 году лечился наш земляк Григорий Ефимовович Распутин, раненый ножом Хионией Гусевой. Здесь на Текутьевском кладбище похоронены мои предки по линии мамы, потомственные дворяне. Здесь же находится могила уездного воинского начальника Тюмени полковника Владимира Яковлевича Куйбышева, отца Валериана Владимировича Куйбышева, знаменитого русского революционера, соратника Феликса Эдмундовича Дзержинского и председателя ВСНХ СССР в 1926–1930 годах.

Свернув с нашей Профсоюзной улицы в сторону Текутьевского кладбища, мы прошли мимо завода «Механик» и вышли на улицу Мельникайте, которая пересекает центральную улицу Республики и ограничивает Текутьевское кладбище с восточной стороны. Я уже тогда знал, что Мария Мельникайте была удостоена звания Героя Советского Союза, и мне очень хотелось услышать рассказ о её подвигах.

Оказалось, что Мария Мельникайте (Marytė Melnikaitė) имела самое прямое отношение к чекистам, была разведчицей и диверсанткой, одной из руководительниц партизанского движения в Литве. Она родилась 18 марта 1923 года в городе Зарасай в семье кузнеца. Её отец Юозас Мельникас был литовцем, а мать Антонина Илларионовна — русской. С семи лет Марите пасла скот, помогала родителям. В четырнадцать лет она начала работать на конфетной фабрике «Avanti». Когда в 1940 году Литва вошла в состав Советского Союза, молодёжь получила возможность учиться и Марите поступила в вечернюю школу. В этом же году она вступила в комсомол и увлеклась общественной работой. После нападения Германии на Советский Союз пришли литовские националисты, которые развернули активные боевые действия против Красной армии. Вместе с другими литовскими комсомольцами Марите была эвакуирована в глубинные районы Советского Союза и в 1941–1942 годах работала токарем на заводе «Механик» в Тюмени — старейшем промышленном предприятии Сибири.

Корни завода восходят к литейной мастерской купца Андрея Григорьевича Заколяпина, открытой в 1899 году и купленной у него в том же году купцом Николаем Дмитриевичем Машаровым. В начале XX века завод Николая Машарова становится крупнейшим в Тюмени промышленным предприятием. В нём были слесарно-механический, эмалировочный, кузнечный, токарно-слесарный цеха и машинное отделение. После установления советской власти завод Николая Машарова был национализирован и получил название «Механик». В 1920‑е годы завод выпускал маслобойки, лесопильные рамы, шпалорезные станки и другое оборудование. В годы индустриализации на заводе освоили выпуск импортных станков: шведского двухпильного обрезного станка «Болиндер», английской ленточной пилы «Гейхарт» и австрийского рейсмусового строгального станка «Россер» при полном сохранении качества выпускаемой продукции. С начала производства отечественных станков в 1928 году заводу удалось сэкономить до 4 млн золотых рублей, тратившихся ранее на закупку импортного оборудования. В годы Великой Отечественной войны завод начал выпуск миномётов, мин калибров 82 мм и 120 мм, реактивных боеголовок для гвардейских миномётов «Катюша» и корпусов снарядов для гаубиц. Рабочих-мужчин, ушедших на фронт, у станков сменяли женщины и подростки. В декабре 1944 года завод начал выполнять и в январе 1945 года выполнил задание особой важности: в рамках Атомного проекта изготовил для НКВД СССР два фуговальных станка, предназначенных для Лаборатории № 2, которой руководил Игорь Васильевич Курчатов. 12 мая 1966 года завод «Механик» переименовали в Тюменский станкостроительный завод, а улицу, на которой он расположен — в улицу Станкостроителей. Началось переселение работников завода в благоустроенные квартиры на улице, которая получила название улицы 50‑летия Октября.

В 1942 году Марите написала заявление в военкомат: «Я хочу своими руками мстить врагу, мстить за все страдания, которые он причинил моей любимой Родине». Просьбу литовской комсомолки удовлетворили и в июне 1942 года она была направлена на курсы при разведотделе штаба 16‑й Литовской стрелковой дивизии. Марите прошла диверсионную подготовку в городе Балахна Горьковской области и в мае 1943 года под именем Она Куосайте была заброшена в партизанский отряд им. Кестутиса. Партизаны пускали под откос вражеские эшелоны с живой силой и военной техникой, совершали налёты на немецкие гарнизоны, сжигали поместья, захваченные немецкими колонистами. Хрупкая 20‑летняя девушка, которую избрали секретарём Зарасайского подпольного уездного комитета ЛКСМ Литвы, стала самым активным бойцом в отряде, отличалась храбростью и находчивостью, ходила в разведку и вела большую разъяснительную работу среди местного населения. Она была также известна под именем Марите Маргите (Marytė Margytė).

Летом 1943 года Марите направили во главе группы партизан в штаб отряда, действовавший в лесах Браславского района Белоруссии. После подрыва вражеского эшелона в районе села Дукштас (Dūkštas) в Игналинском районе Литвы партизаны при отходе наткнулись на немецкий карательный отряд. 8 июля 1943 года в ходе неравного боя с карателями на берегу озера Апварду три партизана погибли, одному удалось спрятаться в прибрежных камышах, а Марите была ранена и захвачена немцами в плен. На допросе она не сказала ни слова и даже дала пощёчину одному из допрашивавших её немцев. Немцы пытали её на протяжении пяти суток: вырывали ей ногти, прижигали огнём подошвы ног, но несмотря на все истязания она никого не выдала. 13 июля 1943 года она была казнена на центральной площади села Дукштас. Могила Марите Мельникайте находится недалеко от её родного города Зарасай на берегу одноимённого озера.

За образцовое выполнение боевых заданий командования в тылу врага Мельникайте Марие Иозовне Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 марта 1944 года посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

В 1947 году на киностудии «Мосфильм» при участии литовских актёров режиссёром Верой Павловной Строевой по сценарию Фёдора Фёдоровича Кнорре был снят художественный фильм «Марите», в котором в небольшой роли дебютировал Донатас Банионис.

5 августа 1986 года в Тюмени был установлен горельеф на углу центральных улиц города: Республики и Мельникайте, который находится на здании по улице Республики, 155. Марите изображена с оружием в руках. Под силуэтом — памятная доска, на одной стороне которой изображена медаль Героя Советского Союза, на другой — текст: «Улица названа именем Марите Мельникайте, славной дочери литовского народа, Героя Советского Союза (1923−1943)».

В 1965 году этого горельефа ещё не было, но улица Мельникайте уже была. Проходя мимо завода «Механик», я спросил папу, нельзя ли придумать такие методы борьбы, чтобы уничтожать врагов, шпионов и предателей на расстоянии, не подвергая угрозе жизни наших людей. Ведь в конце концов именно Тюмень славилась людьми с уникальными способностями. Нашими земляками были начальник советской внешней разведки в 1939–1946 годах генерал-лейтенант Павел Михайлович Фитин и лучший разведчик периода Великой Отечественной войны Герой Советского Союза Николай Иванович Кузнецов. В том же здании Александровского реального училища по адресу улица Республики, 7, в котором учился Кузнецов, с 19 июля 1941 года по март 1945 года на втором этаже в аудитории 15 находилось тело Владимира Ильича Ленина (моя бабушка, которая родилась в одном селе с Николаем Кузнецовым недалеко от станции Талица, жила как раз напротив этого здания — я тоже жил у неё некоторое время, когда родители в 1966 году уехали в Москву). Здесь же недалеко в селе Покровском родился знаменитый старец Григорий Ефимович Распутин, наделённый даром гипноза, исцеления и предвидения. Мы кстати были хорошо знакомы с доктором Станиславом Карнацевичем, у которого работала вначале моя бабушка, с 1922 года, а потом и моя мама в начале 1960‑х годов. Именно Карнацевич оперировал летом 1914 года раненого Распутина и участвовал в его лечении в Текутьевской больнице, а в 1922 году стал первым детским врачом города.

Станислав Карнацевич родился в 1891 году в семье Иосифа (Юзефа) Васильевича Карнацевича, ссыльного участника Польского восстания 1863 года, и Ядвиги Осиповны Рыбинской. Он участник Великой Отечественной войны, участвовал в обороне Москвы и взятии Кёнигсберга, и в 1945 году был назначен главным детским врачом Тюмени. В 1966 году Карнацевичу, который в детстве лечил и меня, было присвоено звание Почётного гражданина Тюмени. В 1977 году доктор Карнацевич умер и был в знак признания и благодарности горожан похоронен на Текутьевском кладбище, расположенном в центре Тюмени по адресу: улица Республики, 96. Кладбище было закрыто в 1962 году и сейчас является объектом культурного наследия. В 1991 году на доме по адресу улица Республики, 58, где Станислав Карнацевич проживал с 1959 по 1977 год, была установлена мемориальная доска.

К моему удивлению, папа достаточно серьёзно отреагировал на мой вопрос. Дело в том, что село Покровское, где родился Распутин, есть не только около Тюмени, но и около Нижнего Тагила. История этого второго села, получившего своё имя по названию церкви Покрова Пресвятой Богородицы, началась в 1806 году, когда Николай Никитич Демидов, наследник колоссального состояния семьи Демидовых, приехал на Урал вместе с супругой, чтобы показать ей свои владения. Во время поездки на Салдинские заводы заводчик «присмотрел весьма угожее место на Салдинской дороге, на реке Салке», где решил выстроить деревню и переселять туда «старых да калечных работных, непригодных к заводам», чтобы те выращивали рожь, овёс и картофель. В 1918 году в селе была установлена советская власть, создан Покровский сельсовет, а после окончания Гражданской войны село было электрифицировано, в нём открыли клуб и начальную школу. В 1929 году в Покровском, на месте заимки купца Шибнева, был создан молочно-племенной совхоз «Тагил», где разводили знаменитых коров «тагильской» породы. В 1952 году за высокие производственные показатели доярки и телятницы совхоза стали участницами ВДНХ, где получили золотую и серебряную медали. В 1966 году доярка совхоза Анастасия Никандровна Грязных была удостоена звания Героя Социалистического Труда.

И вот здесь я услышал от отца очень интересную вещь. Оказалось, что примерно в это же время, в середине 1960‑х годов, село Покровское прославилось не только на весь СССР. Весь мир заговорил о «советском экстрасенсе Розе Кулешовой», которая в 1962 году выступала в Нижнетагильском цирке, читая с завязанными глазами текст и называя цвета изображений.

Роза Алексеевна Бородина родилась 29 мая 1940 года в селе Покровское. Отец Розы погиб на фронте, и она воспитывалась у бабушки. Окончив сельскую семилетку, она продолжила учёбу в школе № 7 в Дзержинском районе Нижнего Тагила, или на Вагонке, как говорят местные жители, поскольку здесь расположен знаменитый «Уралвагонзавод», который в 1980 году был признан крупнейшим танковым заводом мира и внесён в Книгу рекордов Гиннесса.

Чтобы прокормить себя, Роза пошла работать санитаркой в инфекционную больницу Нижнего Тагила, а затем стала руководить драматическим кружком в филиале Всероссийского общества слепых. Дело в том, что у них в семье были слепые, и Роза с 16 лет в совершенстве знала шрифт Брайля. В 1960 году она вышла замуж за Валентина Кулешова, взяла фамилию мужа, а два года спустя обнаружила у себя экстрасенсорные способности. Попав в больницу с ангиной, она стала развлекать соседок по палате чтением книг с завязанными глазами, водя кончиками пальцев по странице. Молва о Розе быстро разнеслась по городу, а затем по области и по всей стране. В 1962 году её пригласили работать в Нижнетагильский цирк, причём представления с её участием каждый раз проходили с аншлагом. Она читала печатный текст книг с помощью пальцев рук, а с помощью пальцев ног и локтя — заголовки статей газет и книг, одновременно называя цвет обложки. Протянув вперёд руки, она на расстоянии 2–3 метров опознавала предметы и угадывала задуманные карты Зенера, используемые для изучения паранормальных способностей человека (например, ясновидения).

Мне неизвестно, ходил ли на выступления Розы Кулешовой будущий президент России Борис Ельцин, но именно в 1961 году начался его путь к власти, потому что в этом году он вступил в КПСС. Ельцин родился в селе Басмановское, что в 45 км к югу от города Талица. Эти места также являются родиной моей бабушки Марии Фёдоровны и легендарного разведчика Героя Советского Союза Николая Ивановича Кузнецова. Бабушка родилась в селе Балаир, а Кузнецов в соседнем селе Зырянка, между которыми два километра. Семилетняя школа находилась в селе Балаир, в ней училась и Бабушка, и Ника Кузнецов, который был на несколько лет младше. До Талицы отсюда около 20 км.

После демонстрации способностей Розы Кулешовой врач-невропатолог городской больницы Нижнего Тагила И.М. Гольдберг направил её для обследования в Свердловск (ныне Екатеринбург). В декабре 1962 года она приехала в Москву, где её изучением занимались М.С. Смирнов и М.М. Бонгард из лаборатории зрения Института биофизики АН СССР (Бонгард М.М., Смирнов М.С. О «кожном зрении» Р. Кулешовой // Биофизика. 1965. Т. 10. Вып. 1. С. 48–54). В итоге Роза Кулешова продемонстрировала свои способности в десятиминутной передаче на советском телевидении. В 1962–1963 годах после публикаций в журнале «Наука и жизнь» появился термин «феномен Розы Кулешовой», поскольку она была первой, чьи способности к кожному зрению были научно зафиксированы (Снова о Тагильской загадке // Наука и жизнь. 1963. № 2. С. 92–96).

В 1963 году Борис Ельцин, на левой руке которого не хватало двух пальцев и фаланги третьего, был назначен главным инженером Свердловского домостроительного комбината, а в 1966 году стал его директором.

В 1964 году о феномене Розы Кулешовой узнали за океаном, и она попала в заголовки мировой печати (Robert K. Plumb. Woman Who Tells Colors by Touch Mystifies Psychologist // New York Times. 1964. 08.01 // 6th Sense Is Hinted in Ability to «See» With Fingers // New York Times. 1964. 26.01). В июньском номере Life Magazine за 1964 год Альберт Розенфельд подробно описал обнаруженный феномен Розы Кулешовой и проведённые исследования её способностей (Rosenfeld Albert. Seeing Color with the Fingers // Life Magazine. New York, 12 June 1964). Это вызвало в США огромный интерес. Американцы долго и настойчиво добивались выезда Розы в США, а когда им отказали, то предложили своё участие в изучении Розы на территории СССР.

Однако светила советской науки не спешили делиться результатами со своими заокеанскими коллегами. Американцы рассудили это по-своему и развернули кампанию по дискредитации «феномена Розы Кулешовой». В 1970 году в The New York Times со ссылками на Associated Press появилась информация о разоблачении Розы Кулешовой. Я, кстати, тоже слышал об этом от отца ещё в 1965 году. Дело в том, что, поскольку он окончил физико-математический факультет Уральского государственного университета в Свердловске, ему было поручено разобраться в этом вопросе по линии госбезопасности. Отец говорил мне, что в некоторых случаях Кулешова подглядывала через неплотную повязку и даже использовала особые трубки с линзами на конце для идентификации цветов и контуров предметов, например, в соседней комнате, если была возможность заранее просунуть туда трубку под плинтусом. Собственно говоря, в Свердловске, под завязку набитом предприятиями военно-промышленного комплекса, изготовить подобные примитивные устройства не составляло никакого труда (Рентген без рентгена // Тюменский комсомолец. 1967. № 126). Разоблачения трюков Кулешовой публиковались также «Литературной газетой», по просьбе которой её обследовали как специалисты-физиологи, так и профессиональные иллюзионисты, которые тоже не смогли прийти к однозначным выводам (Таинственный «феномен»: открытие или просчёт? [выводы комиссии по проверке Р.А. Кулешовой] // Литературная газета. 29.07.1970. С. 12).

В 1965 году Роза Кулешова с семьёй переехала в город Верхняя Пышма — один из четырёх городов-спутников Свердловска. Здесь она устроилась санитаркой в школу-интернат для слепых и слабовидящих детей и стала обучать их читать и ориентироваться в пространстве по своему методу, который сильно отличался от общепринятых, но давал очень хорошие результаты. Примерно с 1967–1968 года они с дочерью Ириной жили в Свердловске в однокомнатной квартире на улице Громова, 136, получая помощь от Свердловского отделения Всесоюзного общества «Знание».

В 1968 году Ельцин был переведён на партийную работу в Свердловский обком партии, где возглавил отдел строительства. В 1975 году он был избран секретарём Свердловского обкома, ответственным за промышленное развитие области. В 1976 году по рекомендации Политбюро его избирают первым секретарём Свердловского обкома — фактическим руководителем Свердловской области.

В это время произошло событие, во многом изменившее судьбы свердловчан и других жителей Земли. 30 июля 1975 года на заседании Политбюро ЦК КПСС по предлжению Юрия Владимировича Андропова единогласно было принято решение о сносе Дома Ипатьева, расположенного в Свердловске на углу улиц Карла Либкнехта и Клары Цеткин (бывших Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка), в подвале которого в ночь с 16 на 17 июля 1918 года был расстрелян вместе с семьёй и прислугой последний Российский император Николай II. Решение Политбюро «О сносе особняка Ипатьева в г. Свердловске» подписал Михаил Андреевич Суслов.

Выплняя это решение вышестоящих органов, Ельцин взялся за дело рьяно — со всей пролетарской ненавистью. Ведь он, будучи строителем, мог подойти к делу так, чтобы предусмотреть возможность восстановления дома в будущем. Вместо этого 21 сентября 1977 года было принято решение о сносе целого исторического квартала, «учитывая неотложную потребность в реконструкции ул. Я. Свердлова и К. Либкнехта…». Перед сносом Дом Ипатьева подвергся разграблению, были похищены исторически ценные детали интерьера (ручки дверей, детали печей, лепнина стен и т. п.). При вскрытии пола в комнате, где в 1918 году жили великие княжны Романовы, обнаружили завёрнутый в газету и засунутый между плинтусом и полом золотой браслет с драгоценными камнями и вензелем «Т».

Снос Дома Ипатьева при помощи «шар-бабы» начался 16 сентября 1977 года и продолжался два дня. Через четыре месяца после этих событий, 31 января 1978 года, Роза Кулешова умерла от кровоизлияния в мозг.

Безусловно убийство царской семьи, как и убийство Распутина, является величайшей трагедией и знаменует собой шаги по разрушению российской государственности, спланированные и задуманные в недрах английской секретной разведывательной службы, созданной в 1909 году именно с этой целью. Об этом русский военный разведчик генерал-майор Алексей Ефимович Вандам предупреждал в своих геополитических работах, написанных в 1910 году. Он считал, что удалённость России от мировых морских торговых путей и её суровый климат обрекают страну на бедность и невозможность развить свою деловую энергию, вследствие чего, «повинуясь законам природы», она «неудержимо стремится к югу, ведя наступление обеими оконечностями своей длинной фронтальной линии». Целью англосаксов является «уничтожить торговый и военный флоты России и, ослабив её до пределов возможного, оттеснить от Тихого океана вглубь Сибири <…> Приступить к овладению всею полосою Южной Азии между 30 и 40 градусами северной широты и с этой базы постепенно оттеснить Русский Народ к северу». По мнению Алексея Ефимовича, «хуже войны с англосаксом может быть только дружба с ним».

В феврале 1966 года папа уехал в Киев на 6‑месячные курсы усовершенствования руководящего и оперативного состава КГБ при СМ СССР. «Однажды на курсы из Москвы приехал начальник Службы “А” (аналитическая служба) Второго Главного управления (контрразведка) КГБ Горбатенко Алексей Михайлович, — пишет отец в своих воспоминаниях. — Во время лекций и бесед А.М. Горбатенко со слушателями я проявлял активность в обсуждении вопросов анализа в контрразведке, задавал вопросы, рассказывал о своих задумках и попытках применения в анализе оперативной обстановки логических и количественных методов. Алексей Михайлович обратил на меня внимание, пожелал встретиться со мной. Наша встреча состоялась, и для меня она оказалась судьбоносной. В дальнейшем я близко познакомился с А.М. Горбатенко, который был не только оперативным работником-агентуристом высокого класса, но и творческим, прогрессивным, большой души человеком, неутомимым тружеником контрразведки. Горбатенко А.М. пригласил меня на обратном пути из Киева в Тюмень встретиться с ним во Втором Главном управлении и конкретно обсудить вопрос о моей дальнейшей работе».

После того как мои родители уехали в Москву, я ещё год жил у бабушки в самом центре Тюмени на улице Семакова, 15, — это всего через дом от знаменитого Александровского реального училища (ныне там расположен Государственный аграрный университет), которое мой прадед Прокопий Степанович Опрокиднев окончил в 1887 году с золотой медалью вместе с будущим соратником Ленина и гениальным инженером Леонидом Борисовичем Красиным, первым наркомом внешней торговли СССР. Это же училище в 1908 году окончил Станислав Иосифович Карнацевич.

Когда я приехал в Москву, то сразу погрузился в интереснейший мир интеллектуалов, чекистов нового поколения, составивших в будущем так называемую команду Андропова. Всех тонкостей чекистской кухни я тогда, конечно, не понимал, но был охвачен романтикой научного поиска и энтузиазмом создателей теоретических основ контрразведывательного искусства, разработка и становление которых происходили на моих глазах. Одним из основоположников теории был «шестидесятник» и невероятный эрудит Андрей Петрович Фролов — в те годы лучший друг моего отца. Это была яркая личность, в какой-то мере даже эксцентричная, с крупными чертами удлиненного несколько грубоватого лица с широкими скулами, темными густыми волосами и роговыми очками. Говорил он всегда медленно, весомо, низким звучным голосом. Смесь южнорусского «ГЭканья» и «мАААсковского» растягивания первых гласных, а также проглатывания последних, выдавали в нем воронежца. В его облике и манере держаться сквозило невероятное самомнение и ощущение превосходства над окружающими. Когда мы ходили на стадион «Динамо» в двух шагах от Высшей школы КГБ — она тогда располагалась на Ленинградке — он неистово болел за «бело-голубых», весь отдаваясь игре и не замечая никого вокруг.

Кибернетическая модель контрразведывательного процесса открывала широкие возможности для внедрения «электронных мозгов» в практику выявления агентурного шпионажа. Через некоторое время начальник спецкафедры № 1 (основы контрразведывательной деятельности) Владимир Иванович Масленников вызвал Фролова и неожиданно предложил ему перевести теоретические наработки в практическую плоскость и продемонстрировать работу системы на экспериментальной ЭВМ ответственным работникам Второго Главка КГБ СССР.

При подготовке эксперимента активные консультации велись на всех уровнях, в том числе и у нас дома. Масленников позвонил в соответствующее подразделение КГБ и договорился о том, чтобы в Высшую школу КГБ были направлены архивные материалы по делу Пеньковского. Поскольку дело было совсем свежим — 1963 года, то требовалось разрешение руководства КГБ. Масленников не остановился и перед этим препятствием и настоял на том, что необходимо именно само дело, а не обзор, потому что оно «богаче», в нём есть все те показатели, которые можно перевести на машинный язык. Я помню, что мы с папой и Фроловым специально посещали какие-то подъезды и места закладок Пеньковским тайников, в том числе и на Ваганьковском кладбище, которое я прекрасно знал, поскольку до 1970 года мы жили рядом с ним в Городке на Беговой. Когда всё было готово, состоялась демонстрация системы, на которой присутствовали большие начальники, в том числе первый заместитель начальника Второго Главка КГБ СССР генерал-лейтенант Фёдор Алексеевич Щербак, которого называли патриархом советской контрразведки.

Как вспоминает отец, после демонстрации компьютерной информационно-поисковой системы Фёдор Алексеевич шутливо заметил: «Надо же, мы работали больше двух лет, а она помигала, помигала и вот тебе — агент Пеньковский! Ребята, дело очень интересное. Надо работать!» По общему мнению, это был настоящий прорыв. «До сих пор эти три человека Григоренко Г.Ф., Горбатенко А.М. и Щербак Ф.А. остаются в памяти чекистов моего поколения как три кита контрразведки», — вспоминал позднее отец.

В 80‑е годы по поручению Юрия Владимировича Андропова генерал-полковник Виталий Федотович Никитченко — в 1954–1970 годах председатель КГБ Украины, а затем начальник Высшей школы КГБ СССР — сформировал группу «мозгового штурма» для обсуждения актуальных вопросов контрразведки и выработки стратегических решений. В группу вошёл и мой отец. С остальными участниками я тоже был знаком. Среди них был Георгий Георгиевич Рогозин, который с 1988 по 1992 год работал в Институте проблем безопасности (НИИ КГБ) учёным консультантом 1‑го отдела, а мой отец был заместителем начальника этого института. В 1992 году Георгий Георгиевич стал первым заместителем начальника Службы безопасности Президента России и на этом посту активно использовал приёмы астрологии, телекинеза и парапсихологии. Позднее о нём наговорили множество злобных домыслов: проводили параллели с Григорием Ефимовичем Распутиным, что скорее можно записать в актив любому приближенному первого лица государства, обвиняли в использовании оккультных практик — что тоже не так уж плохо, если есть соответствующий талант, и называли «Мерлин Кремля» или «Нострадамус в погонах», что многие бы почли за честь.

Как бы то ни было, Георгий Георгиевич прежде всего был профессиональным контрразведчиком. Он родился 7 августа 1942 года во Владивостоке в семье морского офицера Георгия Петровича Рогозина и Марии Григорьевны Рогозиной, в девичестве Локтионовой. В 1959 году он поступил во Владивостокский судостроительный техникум Приморского совнархоза, окончил его в 1962 году по специальности «Судовые силовые установки». С 1962 по 1965 год Рогозин служил в бригаде специального назначения ГРУ Генштаба Вооружённых Сил СССР, в 1969 году окончил 1‑й (контрразведывательный) факультет Высшей школы КГБ при СМ СССР по специальности «военная контрразведка», до 1972 года служил оперуполномоченным на кораблях гидрографической службы Тихоокеанского флота.

В 1972 году Георгий Георгиевич Рогозин поступил в аспирантуру Высшей школы КГБ СССР на спецкафедру № 1, начальником которой был Владимир Иванович Масленников, руководитель диссертации моего отца. К тому времени папа уже защитил диссертацию, которая называлась «Моделирование агентурной деятельности противника (по материалам деятельности английской разведки на территории СССР)» и произвела эффект разорвавшейся бомбы. Как считает он сам, большой удачей было то, что научным консультантом его диссертации был утверждён генерал-майор Алексей Михайлович Горбатенко, в то время консультант Юрия Владимировича Андропова по контрразведке: «Горбатенко А.М. обеспечил мне небывалый до этого доступ к архивным и текущим материалам по теме диссертации. Мне разрешалось просматривать практически все архивные дела на агентов и разведчиков английской разведки, разоблаченных за все годы советской власти. Горбатенко А.М. приглашал меня к себе в кабинет, когда там обсуждались весьма специфические оперативные вопросы». На некоторых из таких совещаний, как мне рассказывал отец, присутствовал Ким Филби, который к своим уникальным наградам добавил знак «Почётный сотрудник госбезопасности». Безусловно, он консультировал отца и по некоторым вопросам, связанным с его диссертацией — кто мог лучше знать о деятельности английской разведки, как не один из её руководителей?

Диссертационная работа Ведяева Юрия Андреевича была доложена лично Председателю КГБ при СМ СССР Юрию Владимировичу Андропову, который, полистав доклад, сказал: «Думаю, это нужно передать во Второй Главк товарищу Цинёву для ознакомления и возможного использования».

«Георгий Карпович был в военной форме, — пишет отец. — Встретил меня с улыбкой, жёстко пожал руку, пригласил сесть и без лишних слов сказал: “Я ознакомился с вашим докладом. Интересно. Хочу, чтобы вы провели по содержанию своего доклада чекистскую учёбу часа на полтора-два с генералами Второго Главка в моём кабинете”. Взял календарь и наметил дату. Это была моя первая встреча с Г.К. Цинёвым. Предложение было неожиданным не только для меня, но и для руководства школы. Такого характера предложения в ВШ КГБ никто не только из аспирантов, но и преподавателей до этого не получал».

«В назначенное время я прибыл в кабинет Цинёва, — продолжает отец. — За длинным столом уже сидело восемь генералов, в том числе Евдокушин, Титов и Бояров. Из всех только один был в штатской одежде. Руководил беседой Г.К. Цинёв. Он представил меня, сказав, что все присутствующие готовы внимательно выслушать и постараются использовать всё полезное в своей работе. Он подчеркнул, что вопрос для них, несомненно, актуален.

Перед беседой подали кофе. Георгий Карпович сказал, обращаясь ко мне: “Чувствуйте себя среди нас свободно, так как в данном вопросе вы разбираетесь больше, чем мы. Пейте кофе и говорите”.

Такое доброжелательное, демократическое отношение ко мне способствовало тому, что я спокойно доложил все, что хотел. Только два раза Г.К. Цинёв останавливал меня для уточнения сказанного. По его указанию по ходу моего доклада присутствующие делали записи в своих тетрадях. Беседа продолжалась более двух часов. После того, как я закончил, Г.К. Цинёв попросил генералов, чтобы они не считали для себя неудобным задавать вопросы старшему лейтенанту. Вопросов было много, задавал вопросы и Г.К. Цинёв.

Эта ответственнейшая в моей жизни встреча завершилась для меня благополучно. По завершении беседы генерал-полковник Георгий Карпович Цинёв от имени всех присутствующих поблагодарил меня и сказал, что все сидящие здесь окажут мне любую помощь в организации дальнейшего исследования. После этой встречи мне был открыт еще более широкий доступ к необходимым материалам. Вскоре был решён весьма непростой вопрос моей московской прописки и с получением квартиры. В 1970 году я и моя семья стали жителями Москвы».

На новоселье у нас дома среди других гостей был папин руководитель почётный сотрудник госбезопасности Владимир Иванович Масленников. В качестве подарка он принёс кофеварку. За внешнее сходство с шефом РСХА Кальтенбруннером его называли «Кальтер». Это был внешне суровый, но на самом деле добрый и отзывчивый человек. В 1953 году Владимир Иванович был начальником отдела контрразведки Кремля. Он был арестован по сфабрикованному «делу кремлёвских врачей» и приговорен к расстрелу. Несколько месяцев он провел в камере смертников, после чего его освободили и наградили орденом. Поднимая тост, Владимир Иванович отметил, что увидел в моём отце то, что совпадало с его представлением о науке контрразведки будущего. К сожалению, Владимир Иванович Масленников трагически погиб в 1972 году на 62‑м году жизни во время шторма на Ладожском озере.

Как раз незадолго до этого в аспирантуру к Масленникову поступил Георгий Георгиевич Рогозин, и в последующие годы они поддерживали с папой тесную дружбу, поскольку после защиты диссертации Рогозин был оставлен в Высшей школе преподавателем на спецкафедре № 3 (военная контрразведка).

В 1978 году Георгий Георгиевич перешёл в Оперативно-аналитическую службу 3‑го управления (военная контрразведка) КГБ СССР, в 1980–1983 годах работал старшим научным сотрудником НИИ «Прогноз» (НИИ КГБ), затем старшим оперуполномоченным информационно-аналитического отдела Управления КГБ СССР по Приморскому краю во Владивостоке, где носил форму капитана 2‑го ранга, с 1985 года был старшим оперуполномоченным Управления «А» (аналитического) Второго Главка (контрразведка) КГБ СССР, затем заместителем начальника одного из отделов Второго Главка КГБ СССР и в 1988 году был назначен учёным консультантом 1‑го отдела Института проблем безопасности (НИИ КГБ), снова вместе с моим отцом, который был заместителем начальника НИИ КГБ.

Когда Георгий Георгиевич шагнул в Службу безопасности Президента (СБП) России, став первым заместителем начальника СБП, связывать его с именем Распутина было бы некорректно хотя бы потому, что в окружении Ельцина уже был один Распутин — это Валентин Юмашев, на тот момент близкий друг дочери Ельцина, Татьяны Дьяченко, советник Ельцина по вопросам взаимодействия со средствами массовой информации, а с 1997 года — руководитель Администрации Президента.

Началась эта история в конце августа 1973 года, когда я решил зайти в школу узнать расписание уроков, а заодно и посмотреть списки — в 9‑й класс брали не всех, после весенних экзаменов многие отсеялись. Кто-то ушёл в техникум, а Гена Крысин, например, в школу олимпийского резерва на метро «Октябрьской». Через три года, в 1976 году, он станет серебряным призёром Олимпийских игр в Монреале по спортивной гимнастике — и это при том, что он раньше других, ещё в 6‑м классе, начал курить и носил очки.

На школьном дворе, как всегда, было много раменской шпаны — местных аборигенов, живших не в новостройках по улицам Столетова и Винницкая, а в старых трущобах, состоявших из деревенских домов и бараков, оставшихся от строителей МГУ на Ленгорах. Я сразу увидел Серёжку Гребнева, моего друга и соседа по парте, который был местным, знал всех «раменских» авторитетов и «королей», был прекрасно сложен и великолепно дрался, хотя не стремился жить «по понятиям» и явно выделялся среди раменской шпаны своим интеллектом. Замечу, что «раменские» были серьёзной силой и фактически явились предтечей «солнцевской» группировки.

Пожав руку Серёге и обменявшись приветствиями со стоявшими чуть поодаль ещё несколькими одноклассниками, в том числе Вовиком Самарёвым и Витьком Афониным, тоже очень жёсткими «пацанами», я потянулся за сигаретами — и в этот момент почувствовал на себе чей-то взгляд. Это не был обычный взгляд, так как я почти физически ощутил его на себе. Резко повернувшись, я увидел, что к нам приближается незнакомый чувак — невысокого роста, мягкотелый, в джинсах, с длинными лоснящимися волосами и бакенбардами до самого подбородка. Но главное, что меня поразило — это глаза. Глубоко посаженные, тёмно-синие и очень пристальные, они как бы впивались в тебя и проникали до печёнок. Чувак явно не был «пацаном» — да и на русского не слишком смахивал. В какой-то момент взгляд его потемнел, — и в тот же миг я почувствовал невероятное облегчение, какую-то симпатию к этому странному чуваку в вельветовых джинсах. Возможно, это был взгляд Григория Распутина и других жителей земли, соединяющих незримой нитью московский район Раменки с сибирской или уральской деревней Покровское.

В принципе, по понятиям местной шпаны, подобное появление среди местных не должно было сулить чужаку ничего хорошего — его могли просто отвести за угол и популярно объяснить, «с чего начинается Родина». Однако, к моему удивлению, Вовик и Витёк, а также подошедшие Маркиз и Картоня заулыбались и дружески похлопали хиппаря по плечу:

— А, Валя, привет!

Как выяснилось, моего нового одноклассника звали Валя Юмашев. Он жил вместе со своей мамой в Переделкино и каким-то образом оказался в нашей школе. Мы с ним сразу подружились на почве Beatles и Rolling Stones, сидели за соседними партами и уже через несколько дней в Матвеевском овраге он показал мне конверт, на котором было написано: «Для Вали. Чуковская». Тогда я ещё не знал, что в доме Лидии Чуковской жил опальный Солженицын…

Вообще-то мы с Валькой очень дружили, особенно когда в нашу 38‑ю школу завучем пришёл Олег Всеволодович Лишин — один из теоретиков поискового движения, человек известный и необычайно увлеченный. Вместе с ним мы создавали клуб «Дозор» — один из форпостов коммунарского движения в стране, понимая коммунарство как возрождение утраченных традиций комсомольцев 20‑х годов, очищенных от формализма и показухи советской бюрократии застойных лет. Именно Лишин познакомил нас с легендарными руководителями странички «Алый парус» в газете «Комсомольская правда» Валерой Хилтуненом и Юрой Щекочихиным, и мы фактически уже с 9‑го класса работали внештатными корреспондентами «Комсомолки».

Захаживали мы и на передачу «Ровесники» в Государственный Дом радиовещания и звукозаписи на улице Качалова. В записи этой передачи, выходившей на Всесоюзном радио, участвовали старшеклассники, а вёл передачу Игорь Васильевич Дубровицкий. На праздники здесь устраивали танцы, и он приносил из соседней студии неплохие пластинки. Мне запомнилось, как на 8 Марта слушали альбом английской группы Led Zeppelin III с заглавной композицией Immigrant Song.

Бывая у Вальки в Переделкино, где его мама выполняла обязанности секретарши и экономки в доме Лидии Чуковской, я обнаружил, что событием года здесь был вовсе не военный переворот в Чили, совершенный Пиночетом при поддержке ЦРУ 11 сентября. Здесь все вертелось вокруг подготовки к изданию рукописи Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Я частенько ездил в Переделкино вместе с Валей после уроков — десять минут через овраг до станции Матвеевская и еще столько же на электричке до станции Переделкино, а там прямо через кладбище мимо могилы Корнея Чуковского — и мы на месте. Зимой 1973/74 года в доме Чуковской жил Солженицын, и я помогал Вальке по хозяйству — в частности, за нами была заготовка угля в сарае, которым отапливали дом. Лидия Чуковская боготворила Солженицына и считала его своим духовным отцом. При этом он постоянно сидел в своей комнате в плетёном кресле около приёмника «Telefunken» и слушал «Голос Америки». Лидия Чуковская пишет в своём дневнике: «А.И. [Солженицын] страшно возбужден и счастлив. Ловит все передачи (Би-би-си, “Голос” и “Немецкую волну”). “Как они хорошо выбрали — главное: у немцев было 80 тысяч преступников и их судили, а русским не дали судить ни одного, хотя их было ¼ нации”.

В декабре 1973 года в Париже вышел Архипелаг Гулаг. Первым об этом мне поведал Валя, глаза его светились от восторга. Я тогда не придал этому особого значения — меня больше занимало, где достать последний альбом Led Zeppelin под названием Houses of the Holy или только-что вышедшую рок-оперу «Квадрофения» (Quadrophenia) английской группы The Who. А что касается тюремно-лагерного фольклора Солженицына, то я гордился и горжусь тем, что никогда в жизни не имел дела ни с криминалом, ни с ментами.

Автор «Архипелага» пытается убедить своих подельников, что советский народ находился в большевистской неволе: в городе мол рабский труд на заводах и фабриках, в деревне — колхозный плен, трудодни, полный беспредел НКВДешников. Исаич уверяет, что этот народ был готов взять в руки оружие во время войны с нацистами и восстать против советской неволи… Кстати, на это рассчитывал и Гитлер… Проблема в том, продолжает Солженицын, что Гитлер недостаточно опирался на предателей советского режима. «Не разглядел! — пишет Исаич, — а то бы Сталин проиграл…»

12 февраля 1974 года Валя влетел в класс с дикими глазами и сходу сообщил мне, что Александра Исаича заарестовали чекисты. А надо сказать, что, несмотря на нашу дружбу, он не знал, что мой отец работает в КГБ — более того, в непосредственном окружении Андропова. По словам Вали, прощаясь, Солженицын оставил ему свой «кожушок» — длинный овчинный тулуп до пят. Сразу после уроков мы бросились на электричку и до вечера по очереди надевали «кожушок», доехав в нём аж до Киевского вокзала и назад до станции Переделкино.

На следующий день, по словам Вали, «кожушок» упоминался в сообщении «Голоса Америки», который завершил своё посвящение Исаичу песней Окуджавы:

Потому что, виноват, но я Москвы не представляю,

Без такого, как он Короля…

Лидия Чуковская записала в своём дневнике:

10 февраля 74, воскр., Москва. Уезжала я с дачи в последний раз со странным чувством. <…> Мы обнялись, как всегда — если встречаемся или прощаемся. Я вышла, уселась. И он, к машине, уже в своём кожухе (том самом. — А.В.). Помахали.

12 февраля 74, вторник, город. Вот и нет его рядом. Увели.

Пришли Ю<лий> М<аркович>, Алик, еще много незнакомых, я пересела на кухню слушать радио. Пришли Сахаровы. Потом Таничка.

Би-би-си и “Немецкая волна” передали про увод в последних известиях. Затем откуда-то позвонили А<ндрею> Дмитриевичу (видно, дома дали здешний телефон). Он сказал хорошо — по-русски, а Таня записала и перевела на английский. Я сказала: “Давайте подпишем все”.

Потом Алик меня проводил домой — к Люше и Фине (Вале Юмашеву и его маме Фаине. — А.В.)

Вышлют ли его сразу без семьи за границу? Или на Восток, в лагерь?

Мне кажется, я умерла».

В 1975 году я поступил в МГУ, а Валя так и продолжал писать на молодёжные темы то в «Комсомолке», то в «Комсомольце», постепенно переключаясь на угарную в те годы тему секса в комсомольской среде. Но чья-то невидимая рука двигала его вверх по карьерной лестнице — сначала в отдел писем «Огонька», а затем и в кресло зам. главного редактора. Как говорится на сайте журнала, «трудно в мировой истории вспомнить издание, которое оказало бы на политическую жизнь страны такое же сильное влияние, как “Огонёк” эпохи перестройки. Разоблачения стали культовым жанром всей журналистики. Начинал эту эпопею журнал “Огонёк”… С ним связана эпоха “гласности”, смена политической формации, крах советской власти — сначала в умах людей, а потом и в реальной жизни».

Итогом этой деятельности стало то, что в феврале 1989 года Лидия Чуковская была восстановлена в Союзе писателей, а годом позже Солженицыну вернули советское гражданство.

В мае 1990 года председателем Верховного Совета РСФСР избирается свердловчанин Ельцин — уж не по наказу ли Розы Кулешовой? И вот тут Валя использует тот же приём, что и Штирлиц в «Семнадцати мгновениях весны»: позвонив по «вертушке» из кабинета главреда Коротича Ельцину, он вскоре по заданию редакции навещает Солженицына в США, а тот рекомендует Валентина Юмашева как «талантливого писателя» и своего духовного воспитанника Ельцину в качестве личного секретаря. После этого в декабре того же 1990‑го года Солженицын получает от Ельцина Государственную премию РСФСР за «Архипелаг ГУЛАГ». История пошла вспять.

После государственного переворота, совершенного Ельциным в 1993 году, и расстрела здания Верховного Совета Российской Федерации, Солженицын в мае 1994 года триумфально возвращается из США в Россию. Через пару месяцев после этих событий я зашел к Вале в «Огонёк». У меня были документы на имя представителя крупной немецкой фирмы. Валя, видимо, истолковал это по-своему и сразу заявил мне, что он только что из Кремля, где они с Ельциным встречались с концерном «Бертельсман» и продали им свои мемуары «Записки президента» за полмиллиона долларов (по тем временам внушительная сумма).

«Так вот как были оплачены государственный переворот и расстрел Белого дома, — подумалось мне тогда. — Это же чистой воды спецоперация ЦРУ по свержению законного правительства в банановой республике под названием “Рассея”». К сожалению, претензии предъявить некому — Комитета государственной безопасности уже давно не существовало. Не было ни СССР, ни государственной безопасности.

Во второй половине «святых» 90‑х, открыв как-то журнал «Профиль», я с изумлением прочитал, что главным царедворцем и серым кардиналом Кремля является… Валентин Юмашев, которого называют не иначе как «новый Распутин!». А «два — Путин?» — произнёс кто-то негромко на ухо у меня за спиной. Я резко обернулся — но никого не увидел…

Мне тогда, кстати, показалось, что это был голос Георгия Георгиевича Рогозина. Во всяком случае, я абсолютно убеждён в его сверхспособностях. И когда говорят, что формула власти — это «Валя плюс Таня», я в этом очень сомневаюсь. Ведь тот факт, что Рогозин покинул СБП именно в 1996 году, говорит о многом. Судьба Ельцина была уже предрешена.

Борис Константинович Ратников, заместитель Георгия Георгиевича Рогозина, незадолго до своей смерти приоткрыл некоторые тайные механизмы власти: «Никола Тесла черпал информацию из энергоинформационного поля Земли — и был осведомлён о различных событиях. Но он не учёл, что знание о будущем оплачивается непрожитым — поэтому многие его идеи не были реализованы. Машина времени была и есть. Просто Тесла первым сказал о ней публично. С помощью нашего сознания мы можем быть как в прошлом, так и в будущем», — сказал главный экстрасенс СБП и один из авторов книги «Пси-войны» (2016) Анжелике Заозёрской.

— Неужели каждый человек может путешествовать во времени и в пространстве?

— Это очень опасно для человека. В нашем Главном управлении была группа операторов информационных каналов. Это всего лишь несколько подготовленных людей, которые подключались к энергоинформационному полю, к Высшему разуму. Это наши агенты. Мы их искали, обучали вместе с генералом Георгием Рогозиным.

Когда я говорил об этом с отцом, он очень серьёзно относился ко всему, сказанному Рогозиным и Ратниковым. Поскольку сейчас никого из этих замечательных людей уже нет в живых, остаётся только попытаться систематизировать всё самое ценное из того, что они нам передали в виде мыслей — а скорее всего, даже на уровне подсознания.

Например, отец считал, что многие технологии управления обществом были заложены разработками, проводившимися в 1920–1930‑х годах в Спецотделе ВЧК — ОГПУ — НКВД, который возглавлял Глеб Иванович Бокий — один из первых чекистов, ближайший соратник Феликса Эдмундовича Дзержинского, главный инициатор привлечения парапсихологии на службу пролетариату.

Глеб Иванович Бокий родился в 1879 году в Тифлисе в дворянской семье действительного статского советника, автора учебника «Основания химии» Ивана Дмитриевича Бокия, который преподавал химию и физику сыновьям наместника Кавказа, великого князя Михаила Николаевича — генерал-фельдмаршала, героя Крымской войны, младшего сына императора Николая I. Род Бокиев был тоже древним — Фёдор Бокий-Печихвостский, владимирский подкоморий в Литве, упоминается в переписке Ивана Грозного с Андреем Курбским. Прадедом Глеба Бокия был известный русский математик Михаил Васильевич Остроградский.

В 1896 году Глеб Бокий поступил в Горный институт Императрицы Екатерины II в Санкт-Петербурге, а на следующий год вступил в Петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», где быстро стал партийным организатором и пропагандистом. К этому периоду относится его знакомство с Лениным, переросшее затем в дружбу. В студенческие годы Бокий прославился разоблачением шпионов и провокаторов, снискав этим большую популярность в среде молодёжи. В качестве горного инженера он неоднократно участвовал в экспедициях в отдалённые районы Казахстана и Сибири. Увлекаясь археологией, он собрал средства на экспедицию, целью которой были поиски трона Чингисхана.

Во время Первой русской революции 1905–1907 годов Бокий был организатором боевых дружин, сражался на баррикадах Васильевского острова. Под прикрытием бесплатной столовой для студентов Горного института он устроил медицинский пункт, которым заведовал врач, теософ и гипнотизёр Павел Мокиевский — наставник Бокия в области эзотерики и оккультного знания. В декабре 1905 года Бокий был арестован на собрании руководителей боевых дружин и Особым присутствием Петербургской судебной палаты в 1906 году приговорён к заключению в Петропавловской крепости сроком два года и шесть месяцев с формулировкой «за участие в сообществе, которое ставит своей целью установление в России социалистического строя» («Процесс сорока четырёх»), однако через полтора года был выпущен под залог в 3000 рублей, который внёс за него Мокиевский.

Несколько раз залоги за Бокия вносил российский мистик греческо-армянского происхождения Георгий Иванович Гюрджиев, который учился в духовной семинарии в Тифлисе, а затем занялся самостоятельными теософсими изысканиями, включая медитацию, гипноз и йогу. Гурджиев различал четыре состояния сознания: «сон» (обычный ночной сон, в котором человек осознаёт только свои сны), «сон наяву» (в котором восприятие действительности смешано с иллюзиями и грёзами и в котором человек не осознаёт ни последствия своих слов и действий, ни самого себя), «относительное пробуждение» (в котором человек осознаёт себя, но не осознаёт объективные взаимосвязи всего со всем) и полное пробуждение (в котором человек осознаёт и себя и окружающую действительность объективно). Человек в состоянии «сна наяву» — это машина, управляемая внешними влияниями. Он ничего не может «делать». С ним всё случается. Чтобы «делать», необходимо «Быть», быть пробуждённым. По мнению Гюрджиева, «душонка есть у каждого, а вот Душа есть только у тех, кто её заработал сознательным трудом и добровольным страданием».

Залог за Бокия вносил и врач тибетской медицины бурят Пётр Александрович Бадмаев, близкий к Александру III (Бадмаев был его крестником) и Николаю II. Бадмаев советовал Александру III присоединить Тибет. Его слова о том, что если туда не придём мы, то придут англичане, оказались пророческими. 1 января 1904 года Бадмаев пишет Николаю II: «Корень русской политики на Востоке лежит не в Китае, а именно в Тибете. Неужели истинно русский человек не поймёт, сколь опасно допущение англичан в Тибет; японский вопрос — нуль по сравнению с тибетским». В дальнейшем влияние Бадмаева на Николая II возросло благодаря Распутину. 1 ноября 1905 года состоялась первая личная встреча Распутина с Николаем II. После этого царь записал в своём дневнике: «В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божиим — Григорием из Тобольской губ.». Впоследствии и Бадмаев, и Распутин лечили членов семьи Николая II.

Всего же с 1897 по март 1917 года Глеб Бокий двенадцать раз подвергался арестам и дважды отправлялся в ссылку. В тюрьме он приобрёл туберкулёз, от которого, однако, смог вылечиться.

С 1912 года Бокий участвовал в издании газеты «Правда», являясь секретарём Петербургского, а после начала Первой мировой войны — Петроградского партийного комитета. Он несколько раз скрывался от полиции, которая собиралась арестовать его по делу типографии, спрятанной в Горном институте. Уже в это время он стал активно использовать шифры, которые разрабатывал сам. У себя он хранил внешне ничем не примечательные ученические тетради, исписанные математическими формулами, однако эти формулы использовались в качестве элементов «математического шифра», с помощью которых шифровались записи о подпольной работе. Именно этот опыт позволил в дальнейшем создать Спецотдел ВЧК.

С декабря 1916 до апреля 1917 года Бокий входил в состав Русского бюро ЦК РСДРП, которое осуществляло руководство нелегальной подпольной деятельностью, устройством подпольных типографий, изданием нелегальной литературы непосредственно на территории России. С апреля 1917 по март 1918 года он был секретарём Петроградского городского комитета РСДРП(б). Бокий был активным участником Октябрьского вооружённого восстания в Петрограде, с октября по ноябрь 1917 года он входил в состав Петроградского военно-революционного комитета (ВРК).

С 13 марта по 31 августа 1918 года Глеб Бокий был заместителем председателя Петроградской ЧК. Утром 30 августа председатель Моисей Соломонович Урицкий (псевдоним Борецкий) был убит в вестибюле Наркомата внутренних дел Петрокоммуны на Дворцовой площади эсером Леонидом Каннегисером — поэтом, другом Сергея Есенина и Марины Цветаевой. Приказ о теракте отдал лидер контрреволюционной эсеровской организации «Союз защиты Родины и Свободы» Борис Савинков, тесно связанный с резидентурой английской разведки СИС в Петрограде. В тот же день на заводе имени Михельсона в Москве эсерка Фанни Каплан тяжело ранила председателя Совета народных комиссаров РСФСР Владимира Ильича Ленина. С учётом раскрытого чекистами в августе 1918 года заговора послов, организованного дипломатическими представителями Великобритании, Франции и США с целью свержения советской власти, вся эта цепь событий означала начало контрреволюционного переворота. Ответом карательных органов советской власти стала политика «красного террора», в той ситуации неизбежная и спровоцированная контрреволюционными силами, за спиной которых стояли западные спецслужбы.

31 августа Бокий возглавил Петроградскую ЧК, занимая этот пост до ноября 1918 года, после чего он был направлен в оккупированный немцами Минск для организации подпольной работы. С 3 января и до сентября 1919 года Бокий был начальником Особого отдела ВЧК Восточного фронта, с сентября 1919 по август 1920 года — Туркестанского фронта и одновременно с 19 апреля 1920 года — полпредом ВЧК при СНК РСФСР в Туркестане.

12 апреля 1921 года Бокий выступил на заседании комиссии Совнаркома с проектом создания «центра, объединяющего и направляющего деятельность шифровальных органов различных ведомств». В результате 5 мая 1921 года был создан Специальный (шифровальный) отдел ВЧК — криптоаналитическая служба страны для защиты секретной информации, а также для перехвата и криптоанализа шифрованной переписки других государств. Его начальником и одновременно членом коллегии ВЧК был назначен Глеб Иванович Бокий.

С самого начала интересы Бокия не ограничивались шифровальным делом. В качестве своего заместителя он привлёк известного исследователя телепатии и паранормальных явлений Александра Васильевича Барченко. Во время революции Барченко читал лекции на судах Балтфлота, посвящённые скрытым способностям человека и незримым силам природы, знания о которых хранятся в удалённых частях Земли. Эти лекции привлекли внимание крупнейшего русского психиатра, невролога, физиолога, основоположника патопсихологии, генерал-лейтенанта медицинской службы Русской императорской армии, академика Владимира Михайловича Бехтерева. В мае 1918 года Бехтерев обратился в Совнарком с ходатайством об организации Института по изучению мозга и психической деятельности. Вскоре институт, в котором с использованием новейших методов электрофизиологии, нейрохимии и биофизики изучались явления телепатии, телекинетики и гипноза, был открыт в Петрограде. Его директором до самой смерти являлся сам академик Бехтерев, который пригласил к себе в институт Барченко, а позднее, в 1921 году, рекомендовал его в Спецотдел Бокию.

Основными задачами Спецотдела являлись радио- и техническая разведка, дешифровка телеграмм, разработка шифров, радиоперехват, пеленгация и выявление вражеских передатчиков (радиоконтрразведка), а также надзор за тюрьмами и местами заключения, для чего в Спецотделе была образована канцелярия, изготавливавшая фальшивые документы.

Вскоре в составе Спецотдела по инициативе Бокия и при участии Барченко была создана секретная научная лаборатория, которая некоторое время располагалась под крышей Московского энергетического института. Позже эта лаборатория стала называться нейроэнергетической. Начальником лаборатории был химик-изобретатель Евгений Гопиус. Формально он возглавлял 7‑е отделение и был заместителем Бокия по научной работе. В секретную лабораторию входили учёные самых разных специальностей: от создателей радиоаппаратуры до исследователей солнечной активности и земного магнетизма. Согласно данным генерал-полковника Леонида Григорьевича Ивашова, которые он приводит в книге «Опрокинутый мир» (2018), в задачи лаборатории входили: передача мыслей на расстоянии и чтение чужих мыслей (что использовалось в том числе и для дешифровки); влияние энергоинформационных потоков на изменение сознания человека; формирование у людей соответствующих моделей поведения; влияние космических явлений и особенно солнечной и лунной активности на большие массы людей (в контексте подготовки к мировой революции) и другие задачи. Помимо проведения научных исследований Барченко выступал в роли консультанта по парапсихологии, а также участвовал в разработке методов выявления лиц, имеющих склонности к криптографии.

Комиссар госбезопасности 3‑го ранга (что соответствовало армейскому званию генерал-лейтенанта), обладатель знака «Почётный работник ВЧК-ОГПУ (V)» за № 7 Глеб Иванович Бокий и его Спецотдел, переименованный 25 декабря 1936 года в 9‑й (специально-секретный) отдел ГУГБ НКВД СССР, не смогли пережить драматических событий «Большой чистки» в ходе открытого столкновения еврейских революционеров-интернационалистов с выращенным Сталиным новым поколением национально ориентированных российских государственников. Сталин, сам наделённый даром предвидения, прошедший в сибирской ссылке школу шаманизма и освоивший духовные практики Георгия Гюрджиева, не без основания опасался наработанных в Спецотделе методов и технологий управления сознанием и созданных там образцов психотронного оружия. Они могли быть повёрнуты и против него, тем более что самым слабым звеном оказался Барченко, который создал тайное масонское общество под названием «Единое трудовое братство» и втянул туда Бокия, которого арестовали 16 мая 1937 года прямо на рабочем месте в здании НКВД на Лубянке. Арест Барченко последовал 22 мая, а на основании его показаний арестовали всех остальных. Версия следствия относительно того, что члены братства установили связь с некой религиозно-политической организацией в Британской Индии и по заданю английской разведки пытались воздействовать на высшее советское руководство с целью заставить его проводить выгодную Великобритании внешнюю политику, не выглядит столь уж фантастичной. Подготовкой теракта против Сталина, по версии следствия, занимался начальник секретной лаборатории Евгений Гопиус, проводивший исследования в области осуществления взрыва на расстоянии некими «невидимыми лучами».

Первоначально Сталин вычеркнул фамилию Бокия из расстрельного списка. Однако она была повторно включена в расстрельный список № 6 под грифом «Москва-Центр, бывшие сотрудники НКВД, 1‑я категория». 15 ноября 1937 года Особая тройка НКВД признала Бокия виновным и приговорила его к высшей мере наказания в «особом порядке». В тот же день приговор был приведён в исполнение. Барченко и всех остальных членов «Единого трудового братства» постигла та же участь.

Вся документация 9‑го отдела ГУГБ НКВД СССР, включая наработки секретной лаборатории в области паранормальных явлений, гипноза и передачи мыслей на расстоянии, а также монография Барченко «Введение в методику экспериментальных воздействий объёмного энергополя», были конфискованы и в 1939 году уничтожены. Очевидно, в этот момент Сталин уже знал, что приближается тот, кто сможет заменить ему не оправдавших доверия экстрасенсов и станет его личным оракулом.

Тёмной ноябрьской ночью 1939 года на польском берегу стоял немолодой плохо одетый человек ничем не примечательной наружности. Перед ним тускло поблескивали холодные волны Западного Буга. Этот человек бросил вызов самому Адольфу Гитлеру — фюреру германской нации. Звали его Вольф Мессинг.

«Я знал: мне оставаться на оккупированной немцами территории нельзя. Голова моя была оценена в 200 000 марок. Это было следствием того, что еще в 1937 году, выступая в одном из театров Варшавы в присутствии тысяч людей, я предсказал гибель Гитлера, если он повернет на Восток», — писал Мессинг в своих воспоминаниях. Наняв лодочника, он скоро оказался в Бресте. «Куда податься? — продолжает он. — На другой день меня надоумили: я пошел в отдел искусств горкома. Меня встретили вежливо, но сдержанно. В Советском Союзе, борясь против суеверий в сознании людей, не жаловали ни гадалок, ни волшебников, ни хиромантов. К числу таких же непоощряемых занятий относили и телепатию. <…> Пришлось доказывать, что в этом нет никакого фокуса, обмана, мошенничества. И вот наконец нашелся человек, который поверил. Это был заведующий отделом искусств Абрасимов Пётр Андреевич. На свой страх и риск он включил меня в бригаду артистов, обслуживающих Брестский район. Жизнь начала налаживаться». И хотя подлинность мемуаров Мессинга сейчас ставится под сомнение — якобы они написаны заведующим отделом науки «Комсомольской правды» Михаилом Хвастуновым, тем не менее сделано это было со слов Мессинга, тем более что для этого и личного контакта не требовалось.

Знаковой для Мессинга оказалась встреча на первомайской демонстрации 1940 года с первым секретарём ЦК КП(б) Белоруссии Пантелеймоном Кондратьевичем Пономаранко. Писатель Вадим Эрлихман, автор книги «Вольф Мессинг. Экстрасенс Сталина», считает, что Пономаренко решил выступлениями Мессинга отвлечь трудящихся от становящейся всё более тревожной обстановки на границе. Во время выступления в Гомеле к Мессингу подошли два человека в васильковых фуражках и, извинившись за прерванное представление, увезли в Москву. О том, что произошло дальше, мы узнаём опять же из мемуаров мага: «Входит какой-то человек с усами. Здоровается. Я его узнал, сразу отвечаю: “Здравствуйте. А я вас на руках носил”. — “Как это на руках?” — удивился Сталин. “Первого мая, на демонстрации…”».

Мессинг узнал, что обладает даром внушения — с позиций разведки, это можно назвать перевоплощением, — в одиннадцать лет. Он сел в поезд, идущий в Берлин, но когда кондуктор потребовал у него билет, то трясущимися от страха руками протянул ему первую попавшуюся бумажку, найденную на полу. Мысленно он как бы пытался убедить кондуктора в том, что это и есть билет. К удивлению мальчика, тот именно так и отреагировал. Более того — кондуктор посоветовал юноше занять место поудобнее и немного поспать.

Самое интересное, что отправленные Мессингом в инфосферу образы настолько сильны, что действуют и в наше время. Я, например, думаю, что многие удивительные достижения шефа восточногерманской разведки Маркуса Вольфа связаны с его ментальной близостью к Вольфу Мессингу. Мне и самому не раз приходилось в этом убеждаться.

Однажды, находясь в Германии, в шахтёрском городе Бохум, я поздно вечером получил сообщение, что утром мне нужно срочно прибыть в аэропорт Дюссельдорфа. Расстояние там примерно 50 км, поезд покрывает его за полчаса. Когда я садился в поезд на станции Bochum Hbf, было очень рано, часов шесть утра. Заняв место в вагоне и задремав, я вдруг краем глаза увидел удущего по вагону контролёра и с ужасом осознал, что забыл пробить на перроне билет. Это грозило мне не столько штрафом, сколько ненужными разборками — а мне вовсе не хотелось привлекать к себе внимание. Когда кондуктор был уже рядом, я внутренне сосредоточился, и где-то в подсознании всплыли лица Вольфа и Мессинга — причём первый был жив и здоров. Кондуктор проверил билеты у всех, а на меня даже не взглянул. В назначенное время я был в аэропорту.

В Берлине Мессинга ждали нищета и голод. Однажды на улице он потерял сознание и угодил в больницу. Там мальчик попался на глаза видному невропатологу — профессору Абелю. Заметив в ребенке способность управлять своим организмом и произвольно впадать в транс, доктор заинтересовался и начал проводить с ним опыты. Результаты превзошли все ожидания: юный Вольф обладал не только способностью гипноза, но и мог читать мысли!

Абель помог 12‑летнему экстрасенсу найти импресарио, и вскоре Вольф стал артистом варьете. Через несколько лет выступлений о нём заговорили как о знаменитом гастролёре, способном отгадывать мысли публики, находить спрятанные предметы и заглядывать как в будущее, так и в прошлое зрителей. Его выступления назывались скромно: «Психологические опыты». В ходе этих опытов экстрасенс с лёгкостью выполнял распоряжения, которые мысленно отдавали ему зрители, рассказывал в деталях биографии незнакомых ему людей и обладал способностью приостанавливать сердцебиение. Ходили слухи о том, что Мессинг мог три дня пролежать в каталептическом оцепенении в хрустальном гробу.

Почему же Мессингом заинтересовался Сталин? Дело в том, что и Сталин, и Гитлер тоже обладали паранормальными способностями, и события Великой Отечественной войны во многом заключались в их личном ментальном противостоянии.

Гитлер проявил себя храбрым солдатом в годы Первой мировой войны, буквально с самых её первых дней. 29 октября 1914 года он участвовал в битве на Изере, а с 30 октября по 24 ноября — в битве при Ипре. С 25 ноября по 13 декабря он участвовал в позиционной войне во Фландрии, где 2 декабря 1914 года был награждён Железным крестом 2‑го класса. В 1915 году Гитлер участвовал в битвах под Нев-Шапелем, под Ла Бассе и Аррасом, в 1916 году — в разведывательных оперециях в связи с битвой на Сомме, а затем и непосредственно в битве на Сомме — одной из крупнейших битв в ходе Первой мировой войны, в которой было убито и ранено более 1 000 000 человек, что делает её одной из самых кровопролитных битв в истории человечества. В октябре 1916 года в ходе этой битвы Гитлер был ранен в левое бедро осколком гранаты. По выходе из госпиталя в марте 1917 года он участвовал в весенней битве под Аррасом, в боях в Артуа, Фландрии и Верхнем Эльзасе, 17 сентября 1917 года был награждён крестом «За военные заслуги» 3‑го класса. В 1918 году Гитлер участвовал в весеннем наступлении во Франции, в боях под Эврё и Мондидье, 9 мая был награждён полковым дипломом за выдающуюся храбрость под Фонтане, 18 мая получил нагрудный знак «За ранение» (чёрный), с 27 мая по 13 июня участвовал в боях под Суассоном и Реймсом, с 14 июня по 14 июля — в позиционных боях между Уазой, Марной и Эной. В период с 15 по 17 июля Гитлер был участником наступательных боёв на Марне и в Шампани, а с 18 по 29 июля — оборонительных боёв на Суасонне, Реймсе и Марне. 4 августа 1918 года он был награждён Железным крестом 1‑го класса за доставку на артиллерийские позиции донесения в особо тяжёлых условиях, чем спас немецкую пехоту от обстрела собственной артиллерией. С 21 по 23 августа Гитлер участвовал в битве под Монси-Бапом, а 25 августа во время отпуска в Нюрнберге получил свою шестую боевую награду — баварскую медаль за службу III степени.

В ночь с 13 на 14 октября 1918 года Гитлер пострадал в ходе британской газовой атаки с применением «горчичного газа» — и потерял зрение. В Пазевальке в военном госпитале на Шютценштрассе (Schützenstrasse) врачи установили, что сами глаза не повреждены — Гитлеру только казалось, что он ослеп. Два месяца нейрофизиолог Эдмунд Форстер (Edmund Forster), профессор берлинской клиники Шарите, мобилизованный на фронт, пытался подобрать ключ к подсознанию пациента, и наконец нашёл — болезненное самолюбие. И тогда Форстер решает провести сеанс гипноза. Сеанс, который изменил судьбу человечества.

В тёмной комнате Форстер обратился к пациенту: «Ты и правда ослеп. Но раз в тысячу лет на Земле рождается великий человек, которого ждёт великая судьба. Может быть, это ты, может быть, именно тебе суждено вести Германию вперёд. Если это так, то Бог вернёт тебе зрение прямо сейчас». Когда профессор зажёг свечу, Гитлер увидел её пламя.

В марте 1943 года разведка ВМС США представила отчёт, в котором сообщалось о показаниях, данных в Рейкьявике еврейским врачом-психиатром Карлом Кронером (Karl Kroner). Он утверждал, что присутствовал при медицинском осмотре Гитлера в Пазевальке, во время которого профессор Фостер диагностировал у Гитлера истерию.

Фактически, не будь рядом Форстера, Гитлер так и остался бы безвестным слепым. Более того, с этого момента его психика стала меняться до неузнаваемости. Он приобрёл черты сверхчеловека, убеждённого в своей избранности, и патологического антисемита, каковым до этого не являлся. В последующие годы, на пути к власти, он тщательно скрывал историю своей болезни. В августе 1933 года гестапо заинтересовалось профессором Фостером, который в то время был директором неврологической клиники в Грейфсвальде. 11 сентября 1933 года при невыясненных обстоятельствах профессор Фостер покончил жизнь самоубийством.

Кстати, это далеко не единственный случай, когда Гитлер избавлялся от близких ему людей, ставших обладателями знаний о его внутреннм мире. Хорошо известна история знаменитого экстрасенса и ясновидящего Эрика Яна Хануссена (Erik Jan Hanussen), настоящее имя которого Герман (Гершель) Штайншнайдер (Hermann (Herschel) Steinschneider). Он родился в 1889 году в Вене в бедной еврейской семье. Первоначально выступая в цирке в качестве наездника и акробата, он постепенно приобрёл известность в кругах гипнотизёров и телепатов. Уже в 1919 году в Вене вышел его филм Hypnose («Гипноз») и там же в 1921 году Der rätselhafte Tod («Загадочная смерть»), в которых он сам играет гипнотизёров. Оба фильма ныне считаются утерянными. По популярности он даже вступил в соперничество с самим «Цише» (Zishe), получив в 1923 году вместе с ним приглашение на гастроли в Америку.

Зигмунд «Цише» Брайтбарт (Siegmund Zishe Breitbart) считался самым сильным человеком мира. Он родился в 1893 году в Польше в ортодоксальной еврейской семье кузнецов. Он гнул железо в разные узоры и голыми руками рвал цепи. Он не только ломал пополам подковы, но и выковывал их на глазах у изумлённой публики из холодного железа при помощи одних кулаков. У него на груди разбивали камни кувалдой, загоняли ему в тело тысячи гвоздей. Во время своих выступлений в Америке он сбивал на ходу коней, зубами тянул вагон, держал автомобиль с десятью пассажирами у себя на груди и даже поднял небольшого слонёнка и вместе с ним взошёл по лестнице. Цише стал первым популяризатором культуризма, но в 1925 году умер в Берлине от заражения крови, возникшего из-за травмы колена в ходе одного из номеров с использованием ножей.

Поскольку Хануссен повторял некоторые трюки Цише Брайтбарта, то, видимо для контраста, стал называть себя «датчанином». Раскрыв ряд из своих секретов в своей книге Meine Lebenslinie («Моя линия жизни») 1930 года, он переходит к ясновидению, усовершенствовав классический номер с чтением записок. Он пытается открыть свою «школу оккультизма» и делает громкие предсказания в прессе. Hanussens bunte Wochenschau («Цветной еженедельник Хануссена») быстро становится одним из самых продаваемых изданий немецкой столицы. Публикуемые им «астрологические советы биржевикам» оказывали реальное влияние на курсы акций. Представления Хануссена в знаменитом берлинском варьете Scala проходили дважды в день при полном аншлаге. Он занимался торговлей различными оккультными предметами и стал настолько богат, что смог приобрести себе яхту класса люкс и здание в Берлине, которое он перестроил под «Дворец оккультизма».

И вот здесь произошло, казалось бы, немыслимое: еврей Хануссен всячески пытается сблизиться с нацистами и своими астрологическими прогнозами помогает продвижению Гитлера на вершину власти. Он навещает Гитлера в отеле Kaiserhof в правительственном квартале напротив рейхсканцелярии по адресу Вильгельмплац, 3/5, где Гитлер начиная с 1931 года проводит в своём номере встречи с крупнейщими германскими промышленниками. В 1932 году Гитлер окончательно переехал в Kaiserhof, верхний этаж которого стал временным предвыборным штабом НСДАП и местом встреч фюрера со своим советником по оккультизму Хануссеном.

И прогнозы Хануссена работали! Он предсказал поджог рейхстага 27 февраля 1933 года, который сыграл важную роль в захвате власти нацистами. Хануссен начинает водить дружбу с нацистскими бонзами, ссуживая им в долг деньги. Активный участник предвыборного штаба Гитлера, будущий начальник полиции Берлина и Потсдама, обергруппенфюрер СА (с 1936 года обергруппенфюрер СС) граф Вольф-Генрих фон Хелльдорф (Wolf-Heinrich Julius Otto Bernhard Fritz Hermann Ferdinand Graf von Helldorff), организатор первого крупного еврейского погрома в Веймарской республике 12 сентября 1931 года, даже предоставил Хануссену отряд штурмовиков для разгрома заведения его главного конкурента, владельца Romanisches Café («Романского кафе») на Курфюрстендамм. Казалось, всё складывалось как нельзя удачно.

7 апреля 1933 года обезображенный труп Хануссена был обнаружен в лесном массиве к югу от Берлина на выезде из Барута (Baruth). Согласно найденным впоследствии документам, Хануссен был арестован в своём «Дворце оккультизма» на Литценбургер-штрассе (Lietzenburger Straße) в Берлине вскоре после захвата нацистами власти, 23 марта 1933 года, по приказу шефа СА Берлин-Бранденбург группенфюрера СА Карла Эрнста (Karl Gustav Ernst) отрядом штурмовиков под командованием Вильгельма Оста (Wilhelm Ohst). Доставленный в тюрьму СА Папештрассе (Papestraße) в районе Темпельхоф (Tempelhof), Хануссен, скорее всего, был расстрелян там в ночь на 24 марта. Его тело было вывезено из Берлина на его собственной машине и сброшено на шоссе из Цоссена в Барут. Вряд ли это могло случиться без санкции Гитлера, по мнению которого Хануссен выполнил уготовленную роль Иуды и должен был умереть.

Отсюда, кстати, можно заключить, что Гитлер был ещё большим ясновидцем, чем Хануссен. Фюрер всегда доверял своему внутреннему голосу, и не зря — пережив за свою жизнь более 59 серьёзных покушений, он однажды сказал: «Я уходил от смерти несколько раз, но отнюдь не случайно, внутренний голос предупреждал меня, и я тут же принимал меры». Герби Бреннан (James Herbert Brennan), автор книги «Оккультный рейх», полагает, что фюрер, подобно шаманам, входил в особое экстатическое состояние, позволявшее ему видеть будущее и управлять людьми. Своими выступлениями он буквально доводил женщин до экстаза. Молодые девушки бросались под его автомобиль, кадры кинохроники запечатлели экстаз обезумевших женщин, рвущихся к протянутой руке фюрера. Каждой из них фюрер внушал, что считает её красивой, восхищается и боготворит её. Но стоило некоторым из них достичь заветной цели — интимной близости с фюрером, как жизнь их превращалась в настоящий ад…

В начале 1930‑х годов всё возрастающей популярностью пользовалась немецкая киноактриса Рената Мюллер (Renate Müller). Её называли идеалом арийской женщины и достойной заменой перебравшейся в Голливуд Марлен Дитрих. Достоверно известно, что министр пропаганды Йозеф Геббельс стремился женить на ней фюрера, и она была даже обручена с Гитлером. Её полет из окна собственного дома состоялся через несколько дней после этого. Актриса Сибилла Шмитц, близкая подруга Ренаты, обнаружившая её без сознания и с разбитой головой на террасе её дома в берлинском районе Далем, утверждала, что непосредственно перед этим на виллу Ренаты Мюллер вошли агенты гестапо…

Большинство женщин, имевших интимную связь с фюрером, либо покончили с собой, либо совершали попытки суицида. Мария «Митци» Райтер пыталась повеситься в 1928 году. Племянница фюрера Гели Раубаль застрелилась из его пистолета в 1931 году. Ева Браун перед своим самоубийством в 1945 году дважды пыталась покончить с собой в 1932 и 1935 годах. Фрау Инга Лей, бывшая актриса и жена рейхсляйтера Роберта Лея, покончила с собой 29 декабря 1942 года. Сюзи Липтауэр повесилась после ночи, проведённой с Гитлером. Не исключено, что покончила с собой и Рената Мюллер. Леди Юнити Валькирия Митфорд, дочь лорда Редесдейла, которая имела не менее ста встреч с Гитлером, 3 сентября 1939 года, после объявления Англией войны Германии, пришла в мюнхенский Английский сад и пустила себе две пули в голову из пистолета, подаренного фюрером, но выжила и была перевезена в Англию, где умерла от воспаления мозга. Ещё одна «счастливая» обладательница любви фюрера, Зигрид фон Лафферт, пыталась повеситься. Судя по тому, что Ольга Чехова осталась жива, до любовной связи с фюрером дело у них не дошло. Во всяком случае, в своём дневнике она пишет: «Сообщения, которые обо мне распространяются, достойны романа. Видимо, получены сведения, что я была близка с Гитлером. Невероятная и подлая клевета!»

Но женщины интересовали фюрера не только ради любовных утех. Он использовал своё влияние на них для получения секретов противника. Среди его близких подруг была принцесса Стефания фон Гогенлоэ (Stéphanie Maria Veronika Juliana Prinzessin zu Hohenlohe-Waldenburg-Schillingsfürst), которая благодаря своей красоте и общительности долгое время была агентом личной разведки фюрера. Она была любовницей эрцгерцога Франца Сальватора, принца Тосканы и зятя императора Франца-Иосифа I. Забеременев от него, Стефания вынуждена была перебраться в Лондон, где в 1914 году вышла замуж за другого представителя известного немецкого рода — Фридриха Франца фон Гогенлоэ-Вальденбург-Шиллингсфюрста. После развода с ним Стефания переехала в Париж, где познакомилась с дипломатом, будущим министром иностранных дел Иоахимом фон Риббентропом, а через него со всем будущим нацистским руководством. Гитлер называл Стефанию «дорогая принцесса». Она близко дружила с Герингом и Гиммлером, которые, в свою очередь, даровали ей титул почётного арийца. Имея связи в высшем английском обществе, Стефания фон Гогенлоэ стала отличным шпионом и пропагандистом «нового порядка». Позже, в докладе британской разведки 1938 года, о Стефании говорилось: «Она часто сопровождает фюрера, который ценит её интеллект и добрые советы. Она, пожалуй, является единственной женщиной, которая может повлиять на него».

Однако накануне войны, в связи с рядом шпионских разоблачений, Стефания оказалась в Америке, а её место заняла Ольга Чехова. К началу войны у фрау Чеховой было постоянное место в ставке фюрера, она участвовала в решении военных вопросов. Зная её особые отношения с Гитлером, к ней обращались немецкие генералы с просьбой оказать содействие при реализации тех или иных планов. Фюрер лично приглашал её на все важные государственные торжества, причем всегда усаживал Ольгу рядом с собой. В книге Валентина Бережкова «С дипломатической миссией в Берлине. 1940–1941» рассказывается, что Чехова присутствовала на пышном правительственном приёме в честь советской делегации, которую возглавлял Вячеслав Михайлович Молотов. Известно также, что к русским она во время приёма даже не приближалась и ни с кем из них не разговаривала, а по окончании мероприятия сразу же уехала на автомобиле в свой особняк на Гросс-Глинике.

Вот таким же агентом влияния на Гитлера, только уже на телепатическом уровне, должен был стать Вольф Мессинг. Для этого Сталин пригласил его к себе в Кремль. После расспросов о Польше и гастролях он предложил прорицателю попробовать выйти из здания Кремля без пропуска, встать под деревом, а затем вернуться. Когда Сталин из окна с изумлением увидел идущего Мессинга, он был поражён, а когда тот вернулся, начал его расспрашивать, как это ему удалось. На что предсказатель ответил, что просто внушил охранникам: «Идёт генерал, козыряйте и пропускайте». И, видя скептическую реакцию Сталина, добавил: «Я знаю ваши мысли, не считайте меня врагом».

Именно поэтому в рассекреченных журналах дежурных в приёмной вождя среди лиц, входивших в заветный кабинет, Мессинг не значится. Нет там и секретных агентов НКВД, МГБ и личной разведки Сталина, удостаивавшихся аудиенций в Кремле.

«Начальники в Бресте и Минске, — пишет обозреватель “МК” Лев Ефимович Колодный, — первыми увидевшие перешедшего границу СССР удивительного беженца из Польши, донесли о нём информацию по вертикали власти до Кремля. Они не фантазёры, фигуры, известные в истории. Иосиф Виссарионович слыл человеком любознательным, пообщаться с Вольфом Григорьевичем вполне мог. Никто и никогда за всю жизнь в СССР не уличал Мессинга во лжи».

Лев Колодный, кстати, не новичек в этих вопросах. Он начал публиковаться в центральной печати с 1956 года. В 1968 году он рассказал о телекинезе Нинель Сергеевны Кулагиной, после чего на его квартире учёные Физического института АН СССР встретились с ней и убедились в реальности явления, после чего были проведены эксперименты на физическом факультете МГУ.

Нинель Сергеевна Кулагина родилась в Ленинграде 30 июля 1926 года, в 15 лет ушла на фронт, служила с апреля 1942 по июнь 1946 года, была радисткой в танковых войсках, несколько раз ранена и получила инвалидность II группы. В январе 1964 года на научной конференции невропатологов, психиатров и психологов в Ленинграде она впервые публично продемонстрировала свои способности.

В газете «Комсомольская правда» от 16 августа 1981 года в статье «На прополку в биополе» говорится: «В своё время журналисты рассказывали о Розе Кулешовой, обладавшей кожным зрением. Прочитав о ней, другая женщина, Нинель Кулагина, решила показаться людям. Вместе с группой физиков ФИАНа организовали приезд Кулагиной в Москву».

Экспериментами руководил дважды Герой Социалистического Труда академик Исаак Константинович Кикоин, научный руководитель работ по разделению изотопов урана с целью получения урана-235. В своё время он возглавлял созданный для решения этой проблемы 2‑й сектор Лаборатории № 2 и являлся заместителем Игоря Васильевича Курчатова. Из всего коллектива Лаборатории № 2 только Курчатов и Кикоин входили в Научно-технический совет (НТС) Спецкомитета и были в курсе всех проблем советского Атомного проекта. В 1959 году Кикоин перешёл на физический факультет МГУ, где читал лекции по общей физике с 1954 по 1977 год.

В результате проведённых экспериментов было установлено, что вокруг рук Кулагиной существует сильное электрическое поле, а чувствительный микрофон, установленный возле рук, зафиксировал короткие ультразвуковые импульсы. При этом она могла перемещать небольшие предметы, вращать стрелку компаса, рассеивать руками луч лазера, менять pH воды, засвечивала помещённую в закрытый пакет фотоплёнку и демонстрировала некоторые другие феномены.

Один из самых известных экспериментов с участием Кулагиной был проведён 10 марта 1970 года в ленинградской лаборатории с участием руководителя секции технической парапсихологии при научно-техническом обществе приборостроения психофизиолога и математика Геннадия Сергеева. Согласно сообщениям очевидцев, в ходе экспериментов, запечатлённых на фотоплёнку, Кулагина психокинетически воздействовала на сердце лягушки, отделённое от тела: сначала в обе стороны меняла пульс, потом остановила сердце.

Вице-президент АН СССР Владимир Александрович Котельников выдал Кулагиной на бланке с двумя орденами Ленина охранную грамоту, удостоверив, что «она обладает некоторыми уникальными способностями, изучение которых представляет большой интерес для понимания природы человека и привело к крупному открытию — способности человека излучать ультразвук».

Что касается обвинений Кулагиной в шарлатанстве со стороны прикормленных чиновников от науки, коих в Советском Союзе было пруд пруди, то они ничем не отличаются от аналогичных нападок на Мессинга. Один борец со «лженаукой» договорился до того, что Сталин будто бы Мессинга и в глаза не видел, и знать не знал. На это Лев Колодный резонно замечает, что во время войны Мессинг постоянно выступал в переполненных залах Сибири и Дальнего Востока и перечислял сотни тысяч рублей в Фонд обороны. И просил на них строить самолеты. Сталин каждому, кто перечислял крупные суммы на танки и самолеты, отправлял телеграммы со словами благодарности. «Сталин лично присылал мне телеграммы. У меня их несколько», — свидетельствовал Мессинг.

Окончательно убедиться в способностях экстрасенса и ясновидца Сталин смог, когда Мессинг уберёг от гибели его сына, велев тому сменить авиарейс на поезд. Самолет, в который так и не сел Василий, действительно потерпел крушение.

Еще до начала Второй мировой войны Мессинг предсказывал столкновение СССР и Германии, причем подчёркивал, что видит танки с красными звёздами в Берлине. «Во время выступления в годы войны его спросили по поводу битвы под Сталинградом, — отмечает историк Александр Мосякин. — Он сказал, что она закончится поражением гитлеровских войск, что он “видит” пленённого фельдмаршала, и назвал дату — начало февраля 1943 года. Его спросили, когда окончится война. Он сказал, что победа будет в 1945 году, и назвал число — дату подписания Акта о капитуляции Германии: 8 мая. Вот два совершенно точных предсказания Мессинга, сделанные в присутствии очень многих людей».

На выступлениях Мессинга присутствовало огромное количество людей. Ему писали задания, которые в запечатанном конверте передавались на сцену выбранным из числа зрителей судьям. После чего он чуть ли не бежал по залу, увлекая за собой автора записки, просил думать про искомое. Его пытались обмануть, лишали мысленной подсказки, кто сознательно, кто от волнения. Но Мессинг непременно выходил победителем из поединка. Находил любые спрятанные в самом неожиданном месте предметы. Мог пройти в самый дальний ряд, где в портфеле среди книг находил в английском толковом словаре Вебстера нужную страницу и указывал на ней одно загаданное слово.

«Многие тайны он унёс в могилу, — пишет Колодный, — потому что не всё мог продемонстрировать на эстраде заслуженный артист РСФСР. Его приглашали консультантом в группу, снимавшую фильм о Григории Распутине, бесспорном экстрасенсе, лечившем несчастного царевича. Мессинг удивлял не только даром узнавать чужие мысли. Он лечил, не имея на это право, не будучи врачом.

Рискуя прослыть шарлатаном, исцелял раненых бойцов в госпиталях, спасал их от заражения крови. Мне рассказывала главный врач Онкологического центра в Москве, что во время войны она жила в Новосибирске и работала в военном госпитале. Раненые погибали от гангрены. Врачи знали об антибиотиках, но не имели это лекарство. Мессинг после концерта в госпитале оставался в палатах и руками облучал раны, на удивление быстро заживляя их после операций».

После смерти Сталина, которую Мессинг, к слову, тоже предсказал, правда иносказательно, со ссылкой на еврейский праздник, пришедший к власти Хрущёв решил использовать авторитет Мессинга для личной выгоды: заставить экстрасенса «предсказать» необходимость убрать тело Иосифа Виссарионовича из Мавзолея. От такой профанации Мессинг отказался, после чего попал в немилость Никиты и больше не имел права гастролировать по крупным городам. Затем телепату запретили ездить и в деревни.

Самое страшное в даре ясновидения — это быть посвящённым в свою личную ситуацию, которой не миновать никому. Но одно дело верить и надеяться, а другое дело знать наверняка. Вольф Мессинг абсолютно точно знал дату своей смерти и старался редко об этом думать. Но когда срок подошёл, он всё же не отказался от борьбы за жизнь. Он верил в силу врачей и Бога.

Отправляясь на операцию, он повернулся к своему дому и прошептал: «Ну вот и всё, Вольф, ты сюда больше не вернёшься». И хотя операция в целом прошла успешно, у предсказателя внезапно отказали почки, и 8 ноября 1974 года его не стало. Похоронили Вольфа Мессинга на Востряковском кладбище, рядом с супругой.

У Вольфа Мессинга остались ученики и последователи — как и у любого пророка. Но равных ему нет и, вероятно, не будет. Единственный, кого бы я поставил рядом с ним — это Владимир Вольфович Жириновский. Собственно говоря, об этом говорит само имя: Вольф Мессинг и Владимир Вольфович. Мне неоднократно доводилось встречаться с Жириновским. Не могу сказать, что я во всём с ним согласен — но он безусловно обладал харизмой и даром предвидения. Находясь на вершине российской политической элиты, он во многом повлиял на судьбы России.

Когда головы россиян были заняты у кого выживанием, у кого разбоем, Жириновский видел главную проблему: абсолютно противоестественное территориальное деление российского государства по национальному признаку. Я помню, как он мне совершенно серьёзно сказал, что всё вернётся: и Крым, и Украина, и Прибалтика. Потому что узконациональные образования ждёт крах, они никому не нужны — в том числе и Европе. Разве что в качестве военных баз — что и подтвердилось.

В 1999 году, после варварских бомбардировок Югославии войсками НАТО, Жириновский предсказал, что «самый большой удар будет нанесён по Украине. Там уже готовится этот косовский вариант, поэтому НАТО выгоднее начать провокацию против Украины уже в следующем году». И действительно, в 2000 году были запущены многие из тех процессов, которые в конечном итоге привели к Майдану и «оранжевой революции» на деньги США 22 ноября 2004 года.

В 2013 году Жириновский предсказал будущее Бориса Немцова: «Немцов — это вот Троцкий сегодня. Этот ждёт своего ледоруба. Я не хочу этого, но без ледоруба он не уйдет никуда, никуда!» Борис Немцов был застрелен в центре Москвы, на Большом Каменном мосту, 27 февраля 2015 года.

В марте 2014 года Жириновский предсказал, что семь областей Украины станут русскими: «Должны вернуться еще семь областей: Херсон, Николаев, Запорожье, Луганск, Днепропетровск, Харьков, Одесса». Этот прогноз уже сбывается: 30 сентября 2022 года Донбасс, Запорожье и Херсон действительно стали частью России.

В декабре 2021 года Жириновский сделал предсказание, которое просто поразило миллионы людей: «Я бы хотел, чтобы 22‑й год был бы годом мирным, но я люблю правду, 75 лет говорю правду. Это будет год не мирный. Это будет год, когда, наконец, Россия станет снова великой страной. И все должны заткнуться и уважать нашу страну, иначе они нам заткнут рот и будут истреблять русских». О начале Специальной военной операции на Украине Президент России Владимир Путин объявил рано утром 24 февраля 2022 года.

Ну и как следствие: «Зеленский — последний президент Украины. Других президентов не будет, потому что не будет Украины», — сказал Владимир Вольфович.

«В центре Европы будет Сталинградская битва, полный разгром натовских армий и оккупация ряда натовских стран. И точные удары по руководителям тех стран, которые ведут враждебную России политику», — сказал Владимир Вольфович Жириновский в 2018 году.

Если воспринимать пророчества не только дословно, но и видеть в них некую историческую перспективу, раскрывающую смысл происходящего, то нельзя не упомянуть Вангу — слепую болгарскую женщину, наделённую даром ясновидения и целительства. Полное её имя Вангелия Гуштерова, девичья фамилия — Сурчева или Димитрова. Вангелия в переводе означает «благая весть». Родилась она 31 января 1911 года в Северной Македонии, которая тогда входила в состав Османской империи. 20 ноября 1923 года во время сильной бури двенадцатилетнюю девочку унесло ветром и забило песком глаза. Вскоре ослепшему ребёнку стали являться видения: события грядущих лет. В 1925 году Вангу направили в дом слепых в Земуне, Сербия, где она провела три года, научившись готовить еду, вязать и читать по азбуке Брайля. Ванга получила известность в годы Второй мировой войны, когда прошёл слух, что она может находить пропавших на войне людей или определять места их захоронения. В 1941 году ей во сне явился всадник на белом коне и сказал: «Ты будешь вещать о мёртвых и живых!» Уже в 1941 году она предсказала Советскому Союзу победу над Германией, сообщив одному из болгарских солдат: «Держава, что напала на великую Россию, войну проиграет».

Село Рупите, где Ванга десятилетиями принимала пациентов, расположено в кратере древнего вулкана Кожух. Оно славится горячими источниками и особыми водорослями в озерцах — из них делают биодобавки. Ванга могла поставить медицинский диагноз пациенту и направляла его к врачам, которых сама не знала, и говорила о них следующим образом — такой-то человек проживает там-то и там-то. И предсказывала дальнейшую судьбу посетителя.

Услугами Ванги пользовались болгарский царь Борис III, который посетил её 8 апреля 1942 года, и член Политбюро ЦК Болгарской коммунистической партии Людмила Живкова — дочь генерального секретаря Тодора Живкова. 12 ноября 1973 года Живкова получила тяжёлые повреждения в результате автокатастрофы и ей пришлось восстанавливать зрение, по поводу чего она обратилась к Ванге. Поскольку Живкова была председателем комитета по культуре и искусству и имела обширные международные связи, она познакомила Вангу со Святославом Рерихом, под влиянием которого Ванга стала использовать восточные практики, включая буддизм и индуизм, а также теософию Елены Петровны Блаватской, с духом которой она установила контакт. Святославу Рериху Ванга сказала: «Отец твой был не просто художником, а и вдохновенным пророком. Все его картины — прозрения, предсказания. Они зашифрованы, но внимательное и чуткое сердце подскажет зрителю шифр».

В 1979 году в разговоре с писателем и философом Валентином Митрофановичем Сидоровым, последователем Николая Константиновича Рериха и Святослава Николаевича Рериха, Ванга заявила: «Войны не будет! Через шесть лет мир изменится. Старые вожди уйдут с политической арены, им на смену придут новые. Какой-то человек появится в России».

Но, по её словам, несмотря на все испытания, Россию ждёт великое будущее: «Сейчас Россия называется Союз. Но вернётся старая Россия и будет называться так же, как при святом Сергии. Все признают её духовное превосходство, и Америка тоже. Случится это через 60 лет. До этого три страны сблизятся: Китай, Индия и Россия. Болгария будет с ними только заодно с Россией, если станет её частью. Без России у Болгарии нет будущего».

Поскольку речь зашла о политике, обозреватель еженедельника «Аргументы и факты» Георгий Зотов выдвинул версию, что болгарская провидица была тесно связана со спецслужбами. В подтверждение этого он приводит слова бывшего сотрудника болгарской госбезопасности Николая Стойчева, который рассказал: «В 1974 году от нашего агента в Лондоне пришло донесение. Там говорилось: высшие чины в ЦРУ изрядно обеспокоены возможностями пророчицы из Рупите. Например, зам. начальника европейского отдела Кевин Лексли заявил на секретном совещании: “С ней надо что-то делать. Как считает пси-группа, Ванга видит всё, что происходит на наших военных базах в Европе”. Под “пси-группой” подразумевалась команда из 20 экстрасенсов доктора Эдвина Мэя, официально состоявших на службе в ЦРУ. Сперва они пытались “заглушить” Вангу, чтобы помешать слепой бабушке “разглядывать” секретные объекты: но потерпели неудачу. Затем сельскую старушку обвинили в развале разведсети НАТО в Болгарии. Один из экстрасенсов “пси-группы”, Алина Хейвиц, в своём докладе утверждала: “Энергетика Ванги столь сильна, что она способна “рассмотреть” любой документ на столе у любого начальника в США”. Угрозу, исходящую от бабушки, восприняли чрезвычайно серьёзно: экстрасенсы предложили… организовать операцию по похищению Ванги, чтобы “заставить её работать на нас”».

Особенно в этом тексте меня заинтересовали слова о «пси-группе». Имеется в виду проект «Звёздные врата» (Stargate Project), начало которого относится к 1978 году и ведёт в Форт-Мид (Fort Meade), штат Мэриленд. Здесь находится штаб-квартира Агентства национальной безопасности США (АНБ), крупнейшей американской спецслужбы с бюджетом в десятки миллиардов долларов, которая занимается радиоэлектронной разведкой, киберразведкой и радиоконтрразведкой. АНБ является главным оператором глобальной системы перехвата «Эшелон», которая включает в себя станции наземного слежения, расположенные по всему миру. С их помощью осуществляется перехват всех видов коммуникаций, включая телефонные разговоры, электронную почту, мессенджеры и сообщения в соцсетях. АНБ производит взлом дипломатических кодов и шифров различных стран и ведёт тотальную слежку за отдельными гражданами с помощью шпионского программного обеспечения. Ежедневно системы сбора информации АНБ (в том числе программа PRISM) перехватывают и записывают около 1,7 млрд телефонных разговоров и электронных сообщений и около 5 млрд данных о местонахождении и передвижениях владельцев мобильных телефонов по всему миру. Здесь же разместился Центр по исследованию психических и паранормальных феноменов, созданный Разведывательным управлением министерства обороны США (DIA) и исследовательским институтом SRI International Стэнфордского университета в качестве подрядчика.

Это очень удобно, поскольку от Форт-Мид всего 70 км до Форт-Детрик (Fort Detrick), печально известного медико-биологического центра армии США, где расположены биолаборатории по созданию биологического оружия и новых видов патогенных бактерий. С 1945 по 1955 год в рамках проета «Скрепка» сюда вывезли нацистских военных преступников, среди которых генерал медицинской службы, заместитель министра здравоохранения Третьего рейха, главный имперский уполномоченный по программе разработки биологического оружия Курт Бломе (Kurt Blome), генерал-майор медицинской службы Вальтер Шрайбер (Walter Paul Emil Schreiber), который проводил эксперименты с газовой гангреной и вирусом тифа на узниках концлагерей Дахау и Бухенвальд, врач-вирусолог Эрих Трауб (Erich Traub), специалист в области чумы, заведующий лабораторией СС по созданию биологического оружия на острове Римс, а также начальник управления биологического оружия Квантунской армии генерал-лейтенант Сиро Исии и другие японцы, сотрудники отряда 731, проводившего исследования на людях для создания биологического оружия. Вот эти изуверы и помогли американцам развернуть масштабные исследования в Форт-Детрик по созданию новых видов биологического оружия.

Первоначальной целью проекта «Звёздные врата» было «дальновидение» (remote viewing), то есть способность психически «видеть» удалённые в пространстве и времени события и объекты. Научным руководителем проекта был физик Харольд Путхофф (Harold Puthoff), а главным охотником за головами экстрасенсов — генерал-майор Альберт Стаблбайн (Albert Stubblebine). На пике численности под его началом работали более 22 экстрасенсов, среди которых Ури Геллер (Uri Geller), Инго Суонн (Ingo Swann), Пэт Прайс (Pat Price), Джозеф Макмонигл (Joseph McMoneagle), Эд Деймс (Ed Dames) и другие.

В 1972 году в институте SRI физики Харольд Путхофф и Рассел Тарг (Russell Targ) начали экспериментальное изучение экстрасенсов, среди которых был израильтянин Ури Геллер. Он родился в Тель-Авиве в 1946 году, служил в элитной израильской воздушно-десантной бригаде «Цанханим», был ранен в ходе Шестидневной войны 1967 года и приобрёл способность силой взгляда гнуть металлические ложки. Когда в 1970 году премьер-министра Израиля Голду Меир спросили о грядущих событиях, она ответила: «Я не пророк. Спросите об этом Геллера».

Геллер стал знаменитым после выступлений в серии телешоу, демонстрируя свои способности психокинеза и телепатии. Его представление включало сгибание стальных ложек и описание содержания спрятанных рисунков. Геллер заставлял часы останавливаться или идти быстрее. Он неоднократно заявлял, что выполняет свои фокусы благодаря силе воли и разума. По его словам, он умеет находить нефть и кимберлитовые трубки. Сейчас он проживает в графстве Беркшир на юге Англии.

В 1976 году к проекту «Звёздные врата» присоединился Эдвин Мэй (Edwin C. May). Команда экстрасенсов под руководством Путхоффа и Мэя находила шпионов, устанавливала местонахождение советских военных объектов, в том числе атомной подводной лодки К-19 («Хиросима») — первого советского атомного ракетоносца с баллистическими ядерными ракетами, помогла найти пусковые установки иракских ракет «Скад» (модифицированных Р-17) во время первой войны в Персидском заливе и плутоний в Северной Корее в 1999 году. Официально проект «Звёздные врата» был закрыт в 1995 году после независимой проверки, которая хотя и констатировала наличие «статистически значимого эффекта» ясновидения в ходе лабораторных испытаний, но не увидела доказательств природы данного паранормального феномена. При этом подчёркнуто, что разработанные в рамках проекта методы могут быть применены, если все другие разведывательные подходы и приёмы окажутся исчерпанными.

В январе 2017 года ЦРУ выложило в интернете архивные документы по проекту «Звёздные врата» как часть архива CREST (последний включает в себя 775 тыс. документов общим объемом порядка 13 млн страниц). Судя по всему, сделано это в рамках психологической атаки по «ненасильственному» продвижению либеральной демократии. Как пишет обозреватель российского информационного агентства Regnum Дмитрий Ефимов, «документы по операции Star Gates (“Звёздные врата”), среди которых есть сенсационные данные об исследовании возможностей британского иллюзиониста еврейского происхождения Ури Геллера (Uri Geller), могут использоваться для управления будущим или отвлечения внимания американского народа от настоящего. Кстати, никто не может гарантировать того, что среди документов не всплывут «неизвестные» футурологические прогнозы Геллера, который с конца 60‑х годов примерял на себя “одежды пророка”».

К сожалению, как сказано, «не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своём и в доме своём» (Мф. 13: 57). В своё время я познакомился с Виктором Ивановичем Идоленко, начальником штаба специальной бригады Гдляна — Иванова, в которую входили более 200 следователей по особо важным делам при прокурорах союзных или автономных республик и областей. Бригада была создана по поручению Андропова и направлена в Узбекистан для расследования фактов коррупции, приписок и взяток в высших эшелонах власти. По результатам работы бригады было возбуждено 800 уголовных дел, по которым было осуждено на различные сроки лишения свободы свыше 4 тыс. человек, в том числе Ю.М. Чурбанов — зять Л.И. Брежнева, первый секретарь ЦК КП Узбекистана И.Б. Усманходжаев, бывшие секретари ЦК Компартии республики А. Салимов и Р. Абдуллаева, первые секретари обкомов: Ташкентского — Мусаханов, Ферганского — Умаров, Наманганского — Раджабов, Каракалпакского — К. Камалов, бывший председатель Совета Министров республики Н.Д. Худайбердыев, глава Папского районного агропромышленного комплекса Наманганской области А. Адылов, бывший министр внутренних дел республики генерал-лейтенант Хайдар Яхъяев (единственный оправданный по «хлопковому делу»), генералы МВД республики Норов, Норбутаев, Джамалов, Сатаров, Сабиров, полковник Бегельман и другие. Некоторые фигуранты расследования покончили с собой (К. Эргашев, Г. Давыдов, Р. Гаипов и другие).

12 мая 1989 года, выступая в эфире ленинградского телевидения, Иванов прямо обвинил ряд высших партийных руководителей СССР, включая Е.К. Лигачёва, а также Председателя Верховного суда СССР В.И. Теребилова в причастности к коррупции. Е.К. Лигачёв обратился в Прокуратуру СССР с заявлением о проверке данного утверждения. 14 сентября Генеральный прокурор СССР А.Я. Сухарев направил на имя Горбачёва письмо № 1–5—102—89, в котором сообщал, что первый секретарь ЦК КП Узбекистана И.Б. Усманходжаев первый раз передал взятку Лигачёву в июне 1984 года в «дипломате» в Ташкенте, куда Лигачёв приезжал для участия в работе XVI Пленума ЦК КП Узбекистана, и второй раз — также в «дипломате» в ноябре того же года в здании ЦК КПСС, когда находился в Москве в связи с подготовкой к 60‑летию Узбекской ССР. Однако спустя несколько дней на допросе, проводившемся Васильевым А.Д. и Московцевой С.В., Усманходжаев заявил, что оговорил Лигачёва и денег ему не давал.

В мае 1989 года Прокуратура СССР возбудила уголовное дело по обвинению Гдляна и Иванова в нарушениях законности при проведении расследований в Узбекистане. Поскольку обвиняемые были к тому времени избраны народными депутатами СССР, потребовалось создать Комиссию для проверки материалов, связанных с деятельностью следственной группы Прокуратуры Союза ССР, возглавляемой Т.Х. Гдляном. В феврале 1990 года Гдлян был исключён из КПСС, а в апреле того же года — уволен из Прокуратуры СССР. В знак протеста против этого В.И. Идоленко 13 мая 1990 года написал заявление об увольнении: «С августа 1986 года по декабрь 1990 года в составе следственной группы Прокуратуры СССР я расследовал уголовное дело в отношении ряда ответственных работников партийных органов и органов внутренних дел, исполняя при этом честно служебный и моральный долг. С апреля 1989 года по указанию из Политбюро (ЦК КПСС) руководством прокуратуры СССР ведётся разгром уголовного дела о коррупции в высших эшелонах Власти. Все эти не законные действия, в том числе возбуждение уголовного дела в отношении членов следственной группы, отстранение от работы её руководителей, — Гдляна Т.Х. и Иванова Н.В. и их увольнение убеждают меня в необходимости принять решение об увольнении из органов прокуратуры! Сегодняшнее положение дел в Прокуратуре расходится с моим представлением о её предназначении, т. к. в настоящее время потворствует беззаконию. В этом плане меня убеждает и моя личная судьба, судьба следователя. На основании изложенного, прошу уволить меня по собственному желанию по окончании очередного отпуска».

Уволившись из органов прокуратуры по собственному желанию, Виктор Иванович распрощался с бригадой и отправился… в Болгарию к Ванге, поскольку на тот момент уже являлся членом Ассоциации экстрасенсов СССР (удостоверение № 163 от 24 марта 1990 года с личной фотографией и гербовой печатью).

Надо сказать, что Виктор Иванович обладает рядом уникальных способностей. Прежде всего это установление ментального контакта с подследственным и чтение его мыслей, за что в среде узбекской партийной мафии он получил прозвище «ogdjın şaytan» («Белый дьявол» или «Большой дьявол»). Когда мафиози спрашивали своего подельника, зачем он всё рассказал следователю, тот отвечал: «А он и так всё знает».

Определение «большой» тоже следует пояснить. Виктор Идоленко сибиряк, родом из города Белово Кемеровской области, очень сильный от природы человек и даже сейчас спокойно крестится двухпудовой гирей. Юрий Петрович Власов, чемпион Олимпийских игр и самый сильный человек планеты, подарил свою олимпийскую штангу его сыну Льву Идоленко, многократному чемпиону Кузбасса, Сибири и Москвы по пауэрлифтингу.

«К Ванге меня направил Анатолий Евгеньевич Акимов, действительный член Международной академии биоэнерготехнологий, генеральный директор Центра нетрадиционных технологий Государственного комитета Совета Министров СССР по науке и технике (ГКНТ), создатель теории торсионных полей, — рассказывает Виктор Иванович Идоленко. — Торсионные поля присутствуют везде, где есть вращение, от электрона до Галактики. Природа биополя любых предметов, живых и неживых, имеет торсионную природу. Торсионные поля, как и электромагнитные (свет), имеют разные частоты, которые воспринимаются людьми как разные цвета радуги. Торсионное поле действует иначе, чем электромагнитное — одноимённые торсионные заряды притягиваются, а разноименные отталкиваются. Любая геометрическая фигура нарушает строгий порядок физического вакуума, и возле нее образуется торсионное поле. В середине 80‑х годов Акимов обратился в Главное управление космических средств (ГУКОС) Генштаба, и с его помощью была создана торсионная аппаратура. В 1986 году в МНТЦ “Вент”, который возглавлял Акимов, впервые была передана двоичная информация (звук и изображение) торсионным способом. Скорость полета торсионного сигнала в миллиарды раз превышает скорость света, он мгновенно может достигнуть Луны (радиосигнал идёт туда 10 минут). Вместе со мной по нашей совместной тематике прогнозирования геодинамических явлений Акимов отправил Фарберова Андрея Иосифовича, учёного-вулканолога, кандидата физико-математических наук. Дело в том, что накануне крупных землетрясений и вулканических извержений меня “крутит”, что может сопровождаться кровотечением из носа. Подтверждаемость моих прогнозов очень высокая и достигает 95 %. Мы садимся в поезд и едем в Софию. Причём адреса Ванги у нас не было. В вагоне я неожиданно увидел бледное лицо проводницы и предложил ей провести сеанс гипноза, после которого она буквально расцвела и сообщила, что нам нужно в город Петрич. Проводница дала нам с собой всё необходимое, главное кусочек сахара, который должен быть сутки в кармане, чтобы он «запечатлел» информацию. Для меня в этом не было ничего неожиданного, поскольку главное здесь форма мысли, то есть видеть цель — дальше всё складывается как пазл, включаются определённые силы, которые прокладывают тебе путь. Мы приезжаем в Петрич, где узнаём, что нам нужно в село Рупите, в шести километрах. Приезжаем, видим: скромненькие домишки, из ничего сколоченные, заборчики, лавочки, огороды — в общем, деревня как деревня. Но вокруг горы. Сидят бабушки, лузгают семечки — и среди них Ванга. Мы представились. Вышел переводчик, её племянник. Сама она говорила на македонском наречии, то есть ухо не то что слов, звуков не улавливает — что-то гартанное, раскатистое. Нам сказали, чтобы мы приходили на следующий день. Идём на постоялый двор, а мне мой вулканолог комментирует: мы находимся в кальдере действующего вулкана, на дне чаши. И как подтверждение, в огородах бьют минерализованные источники: зелёные, красные. Снимаем бунгало, идём в бассейн. Вода оказалась почти кипятком, я впервые в жизни такое испытал. Причём это же естественная, натуральная вода из источника. И тут же для контраста холодная. И ещё: когда мы выходили в Петриче, я запомнил необычайно яркое солнце, буквально электросварка. Прежде я такого не видел, даже в Самарканде. Но при этом оно не обжигает, видимо ультрафиолет где-то улавливается в атмосфере. Ближе к вечеру решили сходить в сельский магазин за продуктами. Выходим из дома — на скамейке сидит мужичок, задрав ногу. На ступне виден большой порез, и он льёт на него из бутылочки. Я ему говорю: “Сушить надо”. — “Нема, фельшер кажет мочить!» Я подхожу, делаю указательным пальцем бинтующие движения вокруг стопы — и рана начинает на глазах затягиваться. Это похоже на электродуговую сварку, только применительно к открытым тканям. Возвращаемся из магазина — на том же месте сидит женщина, тоже крестьянского вида, и произносит: “Ванга вас ждёт”».

— Можно сказать, Виктор Иванович, что вы обменялись верительными грамотами.

— Да. Тот мужичок оказался её крестником, доложил ей, что приехал целитель из Москвы. И она не стала откладывать встречу. Хотя Бехтереву Наталью Петровну, которая была у Ванги незадолго до нас, она принимала на следующий день после её приезда.

— При том что академик Бехтерева как-никак научный руководитель Института мозга человека РАН.

— А надо сказать, что Бехтерева знала сплетни, что феномен Ванги обусловлен работой огромного штата осведомителей — и перед встречей была настроена весьма скептически. Но скепсис таял с каждой минутой: «Она слепая, лицо перекошено, но по мере того, как на неё смотришь, лицо кажется всё более и более привлекательным, чистым и милым».

— Ведь Ванга упоминала о событиях, о которых никто, кроме самой Натальи Петровны, знать не мог.

— Ванга сказала ей: «Она на тебя не сердится. Это всё болезнь» — и показала руками дрожание. Речь шла о матери Бехтеревой, которая произносила именно эти слова и страдала паркинсонизмом. Ванга сказала также, что мужа Бехтеревой видит словно в тумане. Как будто бы он уже далеко от неё.

— Муж Натальи Петровны скончался через несколько месяцев при странных обстоятельствах. И ещё Ванга сказала, что родная сестра Бехтеревой так и не поправится. Спустя 10 лет, когда сестра умерла, Наталья Петровна окончательно уверовала в ясновидение Ванги.

— Вот и нас Ванга призвала к себе. Мы собрались и пришли. Немного поговорив, я открыл Ванге, что хочу работать в Центре нетрадиционных технологий по программе биосейсмопрогноза совместно с Институтом физики Земли АН СССР. Она говорит: «А по специальности-то ты кто?». — «Юрист». — «Ты никуда не денешься от своей юриспруденции». Тут я подумал: ошибаешься, бабушка. Я же 13 мая этого года подал рапорт об увольнении. Но оказалось, что она была права. Ведь чтобы заниматься юриспруденцией, не обязательно быть в штате прокуратуры. Моя дипломная работа называлась «Умышленные убийства при отягчающих обстоятельствах». Так всю жизнь и расследую эти убийства. И нераскрытых у меня нет. Так что, хотя я в тот момент усомнился в словах Ванги — но она оказалась права. Тысячу раз права.

— Вот что значит сила правды: вы и Бехтерева приехали к Ванге с разным настроем, а уехали оба счастливыми. Вот это и есть формула счастья.

— И ещё она добавила: «Через десять лет ты полностью откроешься». Кстати, это предсказание спасло мне жизнь. Вскоре после этого, той же осенью, у меня случился перитонит, я умер. Лёжа на операционном столе, я говорю врачу: «Мне нужно оформлять документы на симпозиум в Италию», и читаю у него на лбу бегущую строку: «На тот свет тебя надо оформлять». Это был Сергей Евгеньевич Когинов, гениальный хирург — он до этого пришивал мне кисть левой руки. Он понял, что я прочитал его мысли, и произнёс: «Ты же помнишь, что тебе Бабушка сказала?!» Я знал, что речь идёт о Ванге, и продолжал про себя повторять: «Но Бабушка же сказала»… И выжил. Когда мы уезжали от Ванги, произошло ещё одно событие. В Софии нас отвезли к Славке Севрюковой, которую называют «второй Вангой», хотя Славка старше, она 1902 года рождения. На момент нашей встречи ей было уже 88 лет. Ванга признавала её своей сестрой. Причём Славка русскоговорящая, её муж был русским офицером. То есть в данном случае контакт был абсолютным. Я ей рассказал, что когда в детстве в журнале «Огонёк» увидел картину Карла Брюллова «Последний день Помпеи», то сразу понял, что я там был и погиб вместе со всеми. Поэтому я плохо засыпал — в пограничном состоянии проваливался под землю, меня мучали кошмары. Славка говорит: «Нет, ты был не здесь, не у Везувия. Ты погиб возле Этны». А я как раз получил приглашение на тот самый крупный международный симпозиум в Италии, где должны были участвовать Джуна, Ури Геллер, Армстронг — в общем, весь цвет. И я в шутку спрашиваю: «Так я могу тогда ходатайствовать о предоставлении мне итальянского гражданства! Вы же подтвердите, что я родился в Италии?» И тут она произносит: «А в России Вы первый раз. Я вижу Вас хозяином северного поместья». Я нисколько не сомневаюсь, что она выходила в некие сферы Высшего Разума. Её рассказы были потрясающими — про скрипку Страдивари (а у меня младший сын Иван будет обладать гениальными способностями и играть на скрипке). Причём я заметил ещё одну вещь. Дело в том, что у меня повышенное обоняние, как у собаки. Так вот, в её доме я не почувствовал того запаха, который всегда бывает в домах старых людей. Вскоре после нашей встречи, 10 апреля 1991 года, Славка Севрюкова умерла.

— А как Вы познакомились с Акимовым и московскими экстрасенсами?

— Это было в 1986 году перед отъездом в Самарканд. Я отдыхал в Варне и познакомился там с Зиновием Григорьевичем Рогинским, по образованию врачом-нейрохирургом, ставшим широко известным частным практикующим врачом, у которого клиенты по всему миру — в том числе президенты государств. Он лечил без таблеток с помощью программы здоровья «Сибирские Биотехнологии». Однажды он стоял на пляже в Варне на голове, а я как бы невзначай сделал в его сторону движение пальцами, как брызгают водой — и он упал… Когда мы вернулись в Москву, он сразу отвёз меня к Льву Ефимовичу Колодному, который является гуру советских экстрасенсов.

— Лев Ефимович — легендарная личность. Это он рекомендовал Вас в Ассоциацию экстрасенсов?

— Нет, меня рекомендовала профессор Татьяна Ивановна Корягина. Её мужа звали Виктор Александрович Волконский. Она входила в Комиссию по экономической реформе Совета министров СССР. Через некоторое время мне позвонили из аппарата правительства и сообщили, что меня ждёт в Генштабе Алексей Юрьевич Савин… После нашей встречи Савин пригласил Акимова и рекомендовал меня ему. Вот вскоре после этих событий я и поехал к Ванге. По факту я представлял у неё интересы Савина и Акимова.

Полковник, в последующем генерал-лейтенант Алексей Юрьевич Савин был начальником Экспертно-аналитического управления Генерального штаба Вооружённых Сил СССР. Именно на разработки его подчинённых будут опираться в 1992 году генерал-майор Георгий Георгиевич Рогозин и генерал-майор Борис Константинович Ратников при создании специального подразделения Службы охраны президента в Кремле.

Алексей Юрьевич Савин родился в 1946 году в Москве. Поступив на службу в Вооружённые Силы СССР в 1964 году, он прошёл путь от курсанта Черноморского высшего военно-морского орденов Нахимова и Красной Звезды училища имени П.С. Нахимова (ЧВВМУ) в Севастополе до генерал-лейтенанта, начальника секретной войсковой части в/ч 10003, созданной в 1989 году в статусе управления Генштаба под названием «Экспертно-аналитическое управление по необычным возможностям человека и особым видам вооружений (ЭАУ) ГШ ВС СССР».

Наше знакомство с Алексеем Юрьевичем тоже отвечает статусу «экстрасенса в погонах». Когда не стало Георгия Георгиевича Рогозина, я спросил Виктора Ивановича Идоленко, не знаком ли он с легендарным командиром в/ч 10003. Оказалось, что очень даже хорошо знаком. Но, по словам Виктора, они уже давно не виделись — больше двадцати лет. И вдруг звонок. Беру трубку — звонит Виктор: «Андрей Юрьевич, докладываю. Вчера поехал к сыну Лёве — проинспектировать штангу Юрия Петровича Власова и поговорить о возможностях человеческого организма, ведь Лёва сейчас тренирует рекордсменов по тяжёлой атлетике. Около его дома впереди идёт фигура, чем-то знакомая. Я мысленно обращаюсь к ней, он почувствовав оборачивается — здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант. Оказалось, что Алексей Юрьевич живёт в одном доме с моим сыном».

Когда мы встретились, я прежде всего поблагодарил Алексея Юрьевича за его ключевой вклад в раскрытие — с использованием методов парапсихологии — самого, пожалуй, зловещего «крота» за всю историю советских Вооружённых Сил, информацию о котором передал в 1986 году замечательный человек, искренне уверовавший в великую миссию России — наш дорогой Олдрич Эймс (Aldrich Hazen «Rick» Ames), на протяжении 31 года возглавлявший советский отдел управления внешней контрразведки ЦРУ и в то же время последние девять лет агент внешней разведки КГБ СССР и СВР России (до 1994 года). Вычислить «крота», о наличии которого в структуре ГРУ Генштаба сообщил Эймс, было крайне сложно, если вообще возможно обычными методами контрразведки. Дело в том, что генерал-лейтенант Поляков Дмитрий Фёдорович сам был опытнейшим военным разведчиком, готовившим и обучавшим кадры ГРУ, включая нелегалов. Это был блестящий офицер, который прошёл всю Великую Отечественную войну с первого её дня, в мае 1951 года в возрасте 30 лет в звании подполковника был направлен в США, в 1959 году в звании полковника стал заместителем резидента ГРУ в США — и сломался на болезни сына, которому якобы советская разведка не оплатила его лечение в США, отчего тот умер. Большего цинизма и прудумать трудно — в те годы, когда советский народ принёс колоссальные жертвы на алтарь Победы и всё ещё ежедневно умирали дети от последствий той страшной войны с нацистами и новых войн с американскими империалистами, подполковнику Полякову в экстренном порядке должны были оплатить лечение сына в США в американской валюте. Да мой отец рассказывал, как в 1958 году хрущёвские шакалы в Свердловске выкинули его и маму со мной на руках из общежития на улицу по какому-то мизерному поводу — но он же не обиделся на советскую власть и не встал на путь измены. Как раз наоборот, он стал сотрудником госбезопасности и контрразведчиком, чтобы вылавливать таких подонков, как Поляков.

От имени отца и от себя лично я с чувством пожал руку Алексея Юрьевича и понял по его глазам, что он тронут. Кстати сказать, именно взгляд в первую очередь отвечает за ментальный контакт и получение недоступной другими способами информации. Здесь мне вспоминается такая история.

Ольга Константиновна Чехова (Olga Konstantinowna Tschechowa), кинозвезда Третьего рейха и любимая актриса фюрера, долгие годы была советской разведчицей и поставляла Сталину ценнейшую информацию из самого логова врага. В 1962 году она окончательно покинула сцену, и в том же году засверкал талант её внучки Веры Чеховой (Vera Tschechowa), дальнейшей карьере которой Ольга Константиновна целиком посвятила своё время. В том же 1962 году Вера была удостоена кинопремии ФРГ за лучшую актёрскую работу в экранизации повести Генриха Бёлля «Хлеб ранних лет» (Das Brot der frühen Jahre). В кино она дебютировала в 1957 году в картине Хайнца Эрхардта «Вдовец с пятью дочерьми» (Witwer mit fünf Töchtern). Снимаясь в фильмах и играя на сцене народных театров Берлина и Гамбурга, Вера в мгновение ока стала секс-символом молодых бунтарей. Многие вспоминают о том впечатлении, которое она производила — большими, ярко подведёнными зелёными кошачьими глазами, мистической аурой, длинными чёрными волосами. К этому же времени относится и её краткий, но бурный роман с «королём рок-н-ролла» Элвисом Пресли (Elvis Aaron Presley). Американская и немецкая бульварная пресса щедро осветила это событие, опубликовав признания культового музыканта в том, что он «был потрясен до основания души» и пережил «самые дикие ночи» в своей жизни.

Однако на этом бурные ночи «маленькой Веры» не закончились — в 1966 году она снялась в эротическом фильме «Фо Франкфурте жаркие ночи» (In Frankfurt sind die Nächte heiß) вместе с австрийской Памелой Андерсон — Барбарой Валентин (Barbara Valentin), которая в 1980‑х годах жила с рок-звездой солистом английской группы Queen Фредди Меркьюри (Freddie Mercury) вплоть до его смерти в 1991 году.

Однако в полной мере мастерство Веры Чеховой раскрылось в 1970‑х годах на телеэкране. В телефильмах и на сцене она создавала те образы, которые уже исчезали из кинематографа, например, испытывающую страшные угрызения совести врача в экранизации 1970 года «Ракового корпуса» (Krebsstation) Солженицына или любовницу агента КГБ в трёхсерийном телефильме 1972 года «Нелегал» (Der Illegale).

Об её бабушке Ольге Константиновне Чеховой, которая вела двойную игру нелегала не только в кино, но и в жизни, и об её истинной роли в разоблачении планов нацистов я стал догадываться после её смерти 9 марта 1980 года в Мюнхене из разговоров с моим отцом и его товарищами по работе. Прямо они никогда ни о ком не говорили, но определённые догадки сделать было можно. Меня прежде всего заинтересовали моральные и духовные мотивы, которые заставляли Ольгу Чехову долгие годы вести столь опасную игру, прекрасно осознавая, что её ждет в случае разоблачения. Ведь она, этническая немка, и так получила от Германии всё — и работу, и признание, и достаток. Она купалась в лучах славы, входя в ближайшее окружение фюрера. Что связывало её с Москвой? Аргумент остающихся в СССР родственников в виде заложников в данном случае не проходит, поскольку страх и шантаж для такой миссии совершенно исключаются. Но тогда только вера. Или Вера? Что-то подсказывало мне, что в тот момент, когда я взгляну ей в глаза, я узнаю всё…

Когда в августе 1984 года на советские телеэкраны вышел 10‑серийный фильм «ТАСС уполномочен заявить…» по сценарию Юлиана Семёнова с Вячеславом Тихоновым («Штирлицем») в главной роли генерал-майора КГБ СССР Константина Ивановича Константинова и мы как раз собирались поздравить его настоящего прототипа — первого заместителя Второго Главка (контрразведка) КГБ СССР генерал-лейтенанта Виталия Константиновича Боярова, я вдруг узнал, что в Москву приехала внучка Ольги Константиновны Чеховой — Вера Чехова. Её приезд был весьма неожиданным, поскольку её бабушка, прожившая в Германии почти шестьдесят лет, совсем не хотела, чтобы Верочка ехала в Москву, и всячески отговаривала её от этой поездки.

Вера приехала в Советский Союз уже после смерти Ольги Константиновны. Перед смертью бабушка почему-то до болезненности боялась России и никогда не вспоминала о том, чем занималась в годы Третьего рейха. Хотя Россия постоянно жила в её душе: и акцент у неё сохранился, и дома она говорила по-русски. Но когда по телевизору показывали кадры военных лет, она почему-то сразу просила выключить телевизор. Нетрудно догадаться, что ей было страшно вспоминать о том, что сделали на её исторической родине с дорогой для неё памятью Иосифа Виссарионовича Сталина и Лаврения Павловича Берия — тем более что родилась она на Кавказе в Александрополе (ныне Гюмри), втором по величине городе Армении в дворянской семье выходцев из Германии.

Незадолго до своей смерти, чувствуя, что наступают её последние минуты, она позвала внучку Веру и сумела только прошептать ей последнее желание. Ольга Константиновна из последних сил сумела объяснить внучке, на какой именно полке в их винном погребе находится та заветная бутылка шампанского. Вера поднесла бабушке бокал вина, который оказался последним в жизни актрисы и разведчицы Сталина. Она выпила его и, сумев произнести: «Жизнь прекрасна», отошла в другой мир. Точно так же поступил её знаменитый дядя Антон Павлович Чехов за 76 лет до этого. Он также попросил жену Ольгу Леонардовну принести бокал шампанского и, выпив его, скончался в немецком городке Баденвайлере (Badenweiler) 15 июля 1904 года.

В 1984 году, спустя ровно 80 лет после этих событий, Вера Чехова впервые посетила Россию, чтобы снять частично игровой, частично документальный фильм «Чехов в моей жизни» о дяде своей бабушки. По сценарию Вера приезжает в Советский Союз встретиться с родственниками, посетить памятные места и могилы. Реальные сцены общения, застолий, разговоров, встреч и прогулок по Москве того времени перемежаются в фильме с архивными фото и съемками спектаклей. Вера играет в фильме саму себя. Для романтики в фильм добавлен актёр, который знакомится с немецкой девушкой на московской улице и ухаживает за ней, показывая ей Москву. Концовка фильма снималась в усадьбе «Мелихово», а уличные сцены — в старых переулках в районе Плющихи, поскольку именно там, в храме Воздвижения Креста Господня, в 1901 году состоялось венчание Антона Павловича Чехова и актрисы Ольги Леонардовны Книппер. На роли статистов был приглашен какой-то танцевальный ансамбль и жители окрестных домов.

Я уже хотел попросить, чтобы и меня взяли на съёмки, например, переводчиком — но тут вмешалась судьба. Летом 1984 года в Москве проходил Международный геологический конгресс, где я работал в Оргкомитете. Этот всемирный геологический форум проходил в Советском Союзе впервые, и Оргкомитет возглавлял министр геологии СССР Евгений Александрович Козловский. Поэтому я был так занят (позднее меня даже наградили серебряной медалью Конгресса), что не мог вырваться на съёмки. Я знал, что Вера Чехова в Москве, но поделать ничего не мог.

Прошло два года. И вот в начале осени 1986 года мне на глаза совсем неожиданно попадает анонс последнего 153‑го выпуска легендарного ZDF-шоу Dalli, Dalli («Давай, давай!») с участием… Веры Чеховой!

Мне удалось попасть на съёмки этого динамичного ток-шоу, выходившего с 1971 года, в ходе которого знаменитости соревновались в остроумии и ловкости. Даже сегодня его ведущий Ганс Розенталь (Hans Günter Rosenthal), который скоропостижно скончался в 1987 году, по-прежнему известен в Германии своей фразой Sie sind der Meinung, das war…? («Вы считает, это было…?»). Фраза звучала, если участники набирали особенно большое количество баллов. Тогда зрители хором отвечали: Spitze! («Супер!»), а «Маленький Ганс» (Hänschen Rosenthal), который был маленького роста, подпрыгивал и зависал в воздухе.

И вот я наконец слышу, как еврей «Гансик» объявляет: «Vera Tschechowa!» Да, она именно такая, как я себе и представлял — безумно красивая, яркая, вызывающая и одновременно обаятельная, изящная от природы. Но, в отличие от холодной аристократической надменности своей бабушки, в ней чувствовался какой-то необычный для немцев темперамент, скорее восточный, кавказский…

Я долго искал глазами среди беснующейся немецкой публики её взгляд, и когда наши глаза встретились, я понял всё…

Эта история «давно минувших дней» вспомнилась мне только по одной причине: показать, как могут работать глаза и взгляд «боевых экстрасенсов». Себя я к таковым не причисляю, а вот Виктор Идоленко, или, как его называли узбекские мафиози: «ogdjın şaytan», — вполне может подтвердить действенность данного метода примерами из своей практики следователя. «Когда напротив меня сидел подследственный, я сам ему всё рассказывал, — говорит он. — Я ещё не знал, что я экстрасенс. Я думал, что следователи все такие. И мне никогда ни на кого не требовалось повышать голос. Было достаточно глаз. Разговаривая с допрашиваемым, я смотрел ему в глаза. Я глазами считывал из его подсознания матрицу его памяти, расшифровывал её и рассказывал ему всю его поднаготную. Вот они и прозвали меня “светловолосым дьяволом”. Потому что я потом говорил: “Вы находитесь в здании КГБ. Вот предупреждение о даче ложных показаний. А теперь сами всё изложите”. И они собственноручно давали показания. Потому что, видя мою осведомлённость, сто раз подумаешь, стоит ли что-то утаивать или лучше уж всё рассказать начистоту. Потому что из здания КГБ ещё нужно выйти. Сами допросы достаточно стереотипные, там нет ничего виртуозного: дал — взял. Сплошная рутина. Категория тех, кто давал — это передача всё выше и выше, “дипломаты” всё толще и толще».

Об этом же в одном из своих интервью говорит Алексей Юрьевич Савин: «Мы общаемся телепатически, — подчёркивает он. — Можно со всей вселенной телепатически общаться. Связь мгновенная. Вот это явилось как бы нашей философской основой. Сверхтонкие энергии по сравнению с нашей грубой энергией более могущественны. Это эфир в его первоначальном состоянии: создание элементарных частиц, потом атомов, молекул и т. д. Все, кто получает эту информацию, они являются передатчиками этой информации другим людям. Не просто так эта информация даётся. Но надо понимать, что там мир устроен тоже иерархически. Кто-то очень приближенным к Богу является, наиболее чистый, наиболее светлый, наиболее могущественный. Но туда практически невозможно выйти. Человеческий мозг, чтобы ему выйти туда, надо чтобы у него была идеальная настройка — чего Природа не даёт. И нам пришлось найти метод индивидуальной настройки. Во-первых, понять, что такое индивидуальная настройка. Во-вторых, научиться настраивать человека. В-третьих, настраивать так, чтобы он потом не расстраивался. Чтобы на всю оставшуюся жизнь это было. И чтобы не попасть на тот уровень пониже, который тебе сегодня даст правду, а завтра даст дезинформацию. Ещё хуже — там есть и плохие, которые тебя увлекут какими-то интересными вещами — а потом начнёшь болеть. Мы с этого начали. Нам очень важна была безопасность наших операторов, кто работает в этом режиме, нам очень важна была конечно достоверность — чтобы достоверность была абсолютная. Всё-таки по сути дела воевали с американцами — а эта война, она послабления не допускала. Нам надо было выходить на абсолютные результаты. Особенно когда мы работали в интересах разведки, в интересах государственного управления. И вот мы познали этот мир, пёстрый, тоже построенный иерархически. Но в отличие от наших вождей, Бог со своими помощниками — это идеально чистые сущности. Ну а дальше вниз — наверное, нужно чтобы были и какие-то злые, ведь без сопротивления и движение, развитие невозможно. На примере своих каких-то событий в биографии, я начал относиться ко всему негативному, что попадается на пути, как к преодолению. Дал Бог преодоление — пройдёшь это достойно, сам себя можещь похвалить».

Относительно аналогичных разработок по изучению эфирных миров, ведущихся на Западе, Алексей Юрьевич пояснил: «Если говорить о тех, кто пытался заниматься кодами мозга — я бы тоже их отнёс к людям, которые изучали взаимодействие мозга человека с эфирным миром, — я считаю, что только люди нашей страны, не имея ограничений никаких, тормозов что ли, вот только они могли сопоставить то реальное, что мы можем пощупать, и то, что считается этим эфирным миром. В качестве примера Бехтереву приведу. Вроде бы ортодокс, вроде бы академик двух академий: Академии медицинских наук и большой Академии наук, вроде бы, кроме ортодоксальных заявлений, ничего и не услышишь — ничего подобного! Она смогла в своей гениальной голове совместить и это земное, наше обычное представление, и то внеземное, которое ещё дед её начал исследовать, может быть в тайне от остальных. Но она часто ссылалась на своего деда, мы с ней очень хорошо контачили… Единственное, что она потом — но я думаю, что какие-то функционеры стали её дожимать, достали её, и она сказала: “Нет, нет, нет, я от этого всего ушла, не хочу я развивать в себе эти способности”, очевидно побаивалась. Но нас толкала она всё время на эти вещи. Я противился тому, чтобы заниматься с детьми. Она меня чуть не за ухо вела к этому, мы с её подачи начали заниматься и детишками, получили просто фантастические результаты. Заявляла в прессе и на публике она одно, а когда мы работали — она была неофициальным нашим негласным научным руководителем — конечно, на самые рисковые вещи и на самые фантастические проекты только она могла нас подтолкнуть. Мы были очень осторожны. Для нас это поле было абсолютно новым. Мы в основном-то были технарями по своему образованию и опыту работы».

Говоря о формах получения информации, генерал-лейтенант Савин объяснил, что это может происходить по-разному: «У кого-то картинки идут, у кого-то мысли… Был такой Гдлян, руководитель следствия. Позвонил мне, мол, прими моего помощника. Приезжает парень (речь идёт о встрече с Виктором Идоленко, о которой мы рассказывали выше со слов самого Идоленко. — А.В.). А у меня здоровый глобус такой — и он вдоль глобуса ведёт рукой. Вдруг у него кровь из носа — значит здесь будет что-то такое. Он несколько раз демонстрировал свои вот эти способности и хотел, чтобы мы его вписали в какую-то систему анализа и прогноза. Я тогда отшутился, мол, ты мне весь кабинет кровью зальёшь. У кого-то кости ломит. У каждого по-своему эти вещи проявляется».

Когда в 2017 году вышла книга Льва Ефимовича Колодного «Эпоха Джуны. Записки журналиста», на её презентации выступил генерал-лейтенант Савин, который сказал: «Нам было поручено разобраться в природе необычных способностей людей. И подготовить из числа экстрасенсов военнослужащих штабов, разведки. Инициировал всю эту деятельность генерал-майор Николай Алексеевич Шам. Он глубоко разобрался в этой теме, собрал неординарных людей по всей нашей стране, представил этих людей высшему руководству. И было принято решение среди военных создать вот такое подразделение: чтобы использовать возможности этих людей в народном хозяйстве, в вооруженных силах. К тому же было понимание, что результат работы таких людей, как Джуна, можно использовать в любых отраслях. Для нас Джуна была человеком, к возможностям которого мы пытались приблизить возможности тех людей, с которыми мы занимались. Тех, с кем работала лично Джуна, мы называли “джунята”. Но ведь они работали и в Министерстве обороны… Она знала свою силу и мощь. Но только себя не смогла защитить…»

Николай Алексеевич Шам родился 15 декабря 1940 года в городе Губаха (тогда посёлке) в самом центре Кизеловского каменноугольного бассейна в 219 км от Перми. В 1924 году с целью механизации работ на шахтах Губахи была сооружена Кизеловская ГРЭС № 3 — первая на Урале и третья в СССР электростанция, построенная по плану ГОЭЛРО. В 1936 году здесь была пущена первая очередь крупнейшего в СССР и первого на Урале предприятия по производству кокса — Губахинского коксохимзавода. Ныне в Губахе расположен ПAO «Метафракс» — крупнейший российский производитель метанола. Губаха обладает развитой социальной инфраструктурой, по обеспеченности населения объектами сферы услуг Губаха лидирует на Западном Урале.

В 1963 году Шам окончил Тульский механический институт и работал на Орском механическом заводе, где прошёл путь от мастера до заместителя начальника цеха. В органы госбезопасности Шам пришёл в 1966 году и был направлен на учёбу на Высшие курсы КГБ по подготовке оперативных работников для территориальных органов госбезопасности в Минске, после окончания которых в 1967 году работал оперуполномоченным отдела КГБ в Орске. С 1969 года Шам проходил службу в Управлении КГБ по Оренбургской области вначале в должности оперуполномоченного, а затем заместителя начальника отделения 2‑го отдела (контрразведка).

В 1974 году Николай Алексеевич Шам был переведён в центральный аппарат КГБ, где работал по линии экономической контрразведки заместителем начальника и начальником отделения 10‑го отдела (контрразведка в атомной промышленности) Второго Главка КГБ СССР. В 1980 году он становится начальником отделения 1‑го отдела вновь созданного Управления «П» (контрразведывательное обслуживание промышленности) Второго Главка КГБ СССР.

25 октября 1982 года на базе Управления «П» Второго главка было создано 6‑е управление (контрразведывательное обеспечение экономики) КГБ СССР. Его куратором был назначен первый заместитель Председателя КГБ СССР генерал армии Георгий Карпович Цинёв, а начальником — генерал-лейтенант Фёдор Алексеевич Щербак.

Николай Алексеевич Шам становится заместителем начальника, с 1983 года начальником 1‑го отдела (контрразведывательное обслуживание тяжелой промышленности) 6‑го управления КГБ СССР, а в июле 1986 года, в ходе расследования Чернобыльской аварии, которым руководил Фёдор Алексеевич Щербак, назначается его заместителем, а в марте 1989 года, когда Щербак выходит в отставку, — первым заместителем начальника 6‑го управления КГБ СССР. В последний период существования КГБ СССР, с 11 сентября по 22 октября 1991 года, генерал-майор Николай Алексеевич Шам являлся заместителем председателя КГБ СССР.

По словам Николая Алексеевича, именно чекисты первыми попытались внедрить в народное хозяйство страны то, что сейчас называется высокими технологиями. Именно по их инициативе и под контролем КГБ в структуре Генштаба была создана секретная в/ч 10003, начальником которой был назначен полковник Савин.

Вот как об этом вспоминает сам Алексей Юрьевич в своём дневнике: «В июне 1989 года вызывает меня командир и передаёт несколько документов. Сев за стол, я открыл документы, и холодок пробежал по моей спине. Вопрос касался проблем сверхчувственного восприятия (экстрасенсорики), и использования этого феномена в интересах обороноспособности и безопасности страны. Мне же было приказано всесторонне рассмотреть тему и подготовить доклад начальнику Генерального штаба с предложениями о целесообразности проведения работ в данном направлении. Надо сказать, что я сам с детства обладал некоторыми способностями в области парапсихологии, но всегда тщательно это скрывал. Вчитываясь в документы, я быстро понял, что эти материалы уже побывали в самых высоких инстанциях и их отслеживает всесильный в ту пору КГБ. Докладывать большому начальству мне было не впервой, но генерала армии Моисеева Михаила Алексеевича (начальник Генерального штаба Вооружённых сил СССР. — А.В.) я до этого видел только на трибуне или на картинках военных журналов. Неожиданно мои размышления прервал звонок дежурному, после которого тот пригласил меня в кабинет начальника Генерального штаба. Я вошёл в огромный кабинет и нерешительно остановился, вытянувшись по стойке “смирно”. Моисеев с некоторой усмешкой посмотрел на меня и сказал, чтобы я не робел, а смело проходил вперед. Он крепко пожал руку и пригласил садиться. Вскоре от моего напряжения не осталось и следа. Моисеев ни разу не перебил мою речь. Когда же я окончил говорить, он вдруг задал вопрос, изменивший всю мою дальнейшую жизнь: “А Вы бы сами согласились возглавить данное направление работ?” Я, не раздумывая, согласился. Начальник Генерального штаба улыбнулся и доброжелательно, безо всяких напутствий попрощался со мной. Так появилась на свет ставшая впоследствии легендарной специальная часть 10003. На следующий день я уже был в своём новом кабинете, проверял связь по всем каналам своих восьми телефонов, устанавливал контакт с автобазой и знакомился с водителями своих двух круглосуточных служебных автомобилей».

По словам генерал-майора Шама, центр «боевых экстрасенсов» был создан в военном ведомстве по трём причинам. Во-первых, была поддержка со стороны начальника Генштаба. Во-вторых, обеспечивалась автономность работ по отношению к Лубянке. В-третьих, многие технологии имели двойное назначение. Ряд исследований, будь они доведены до конца, обеспечили бы СССР такое стратегическое превосходство, которое не могли дать даже части РВСН и атомные ракетоносцы.

В качестве примера успешных разработок в/ч 10003 генерал-майор Шам в интервью обозревателю «РГ» Сергею Птичкину привёл методику очистки водоёмов при помощи психогенератора. Без всяких химикатов огромные объёмы воды буквально на глазах очищались от самых токсичных примесей. А это означало, с другой стороны, возможность сделать на определённое время воду на территории противника непригодной для питья без её отравления. Фактически СССР получал абсолютное и экологически чистое оружие, по сравнению с которым ядерные боеголовки — дубины неандертальцев.

Однако подобные отечественные новации никак не соответствовали чаяниям демократической элиты того времени, которая тешила себя иллюзиями бескорыстной дружбы и взаимопомощи с акулами западного мира. Сам же создатель излучателя жизни (или смерти) умер в конце 1990‑х, унеся с собой, подобно Никола Тесле, тайну изобретения.

В своём интервью ежемесячному изданию «Совершенно секретно» в День Чекиста 20 декабря 2022 года Николай Алексеевич Шам ответил на вопросы обозревателя Ильи Латунского:

— Можно ли научить человека работать со своим биополем?

— Можно. Я, как мне говорили, обладаю весьма мощным биополем, и его можно было бы при желании развить. Но у меня никогда не возникало такого желания. И вот почему. Развивая своё биополе, человек начинает больше знать о родных, близких людях, а информация об этом может быть самой разнообразной, в том числе и трагичной. И как с этим жить? Впрочем, на сей счет у каждого есть своё мнение.

— Нужна была специальная аппаратура?

— Одно время в Министерстве обороны России занимались этим направлением. Даже была создана лаборатория, которая вела поиск людей с паранормальными способностями. Например, я лично был знаком с группой специалистов, которые занимались использованием технологий по управлению погодой. У них даже была аппаратура, при помощи которой, находясь, например, в Москве, можно менять погоду в любой точке Земного шара. Вы думаете, выстроилась очередь из желающих развивать эти уникальные технологии? Да ничего подобного! Никому это оказалось не нужно.

— Почему?

— Потому что подобная технология затрагивает интересы гигантской армии людей, к примеру пожарных. Представляете, сколько пожарных и спасателей сегодня в России, и вдруг появляется технология, которая делает этих людей не нужными! И это лишь один пример.

— А как же частые муссонные ливни, которые неожиданно обрушивались на Кубу, уничтожая урожай сахарного тростника и запасы бананов? Или ураганные ливни, приходившие в Северный Вьетнам со стороны стран, его соседей по Юго-Восточному региону, уничтожавшие запасы риса? Могло это быть результатом влияния на атмосферу сотрудников ЦРУ, стремившихся таким образом вызвать голод в этих странах, а заодно измотать экономику СССР, постоянно помогавшего народам этих стран?

— Такая информация есть, и она не лишена достоверности. На Аляске у ЦРУ действительно есть мощный центр, где уже давно ведутся работы по управлению погодой в разных регионах Земного шара. Каких конкретно успехов американцы добились на этом поприще, точно сказать не могу. А вот историю из моего личного опыта расскажу. Мы тоже увлекались экспериментами в этой области, и как-то раз нашими наработками заинтересовалось иранское правительство. Нас пригласили в Иран, мои люди дважды туда выезжали и подолгу там работали — под плотным контролем высокопоставленных чиновников Ирана. Смысл нашей деятельности заключался в том, чтобы научиться искусственно вызывать дожди. Для засушливого климата Ирана это была архиважная задача, и мы с ней успешно справились. Вот вам конкретный пример того, как паранормальные способности можно эффективно применять и для решения народнохозяйственных задач.

По словам генерал-лейтенанта Алексея Юрьевича Савина, проведённые в/ч 10003 исследования по изучению феноменов человеческой психики позволили разработать программу подготовки людей по программе раскрытия неординарных способностей и ресурсов человеческого интеллекта, способных решать следующие задачи:

• Определять характеристики людей по их фотографиям, личным вещам, инициалам, воспоминаниям знакомых

• Считывать информацию с мозга человека, в том числе получать ответы на мысленно задаваемые вопросы

• Прогнозировать развитие ситуаций конкретных людей и выдавать соответствующие рекомендации

• Обеспечивать абсолютную энергоинформационную защиту своих подопечных

• Диагностировать людей, в том числе по их фотографиям, инициалам, личным вещам и видеть состояние внутренних органов человека без использования каких-либо приборов

• Передавать содержание книг, не открывая их обложек и даже не видя этих книг

• Определять содержание документов без их прочтения

• Передавать содержание материалов, написанных на любом языке мира, не владея данными языками

• Определять предполагаемое местоположение объекта (например, автомашины) по фотографии, описанию, мысленному представлению

• Оказывать влияние на компьютерные программы, в том числе дистанционно, а также на свойства жидких и пластичных сред

• Определять залежи полезных ископаемых

• При планировании и проведении боевых операций оценивать оперативно-тактическую обстановку по данным о составе и дислокации группировок противника

• Оценивать замыслы и планы противника и выдавать заключения о степени готовности к боевым действиям, возможности применения новых видов оружия, направлениям и масштабам планируемых боевых операций и ожидаемом времени их начала, если такое решение принято

• Прогнозировать развитие боевых операций, выявлять текущие изменения, в том числе потери, в составе группировок противника и передислокацию подвижных, хорошо замаскированных и защищённых с земли и воздуха объектов, а также оценивать наибольшие угрозы для опережающего принятия рациональных решений в условиях высокой динамичности боевых действий

• В рамках ведения разведки обнаруживать и получать информацию о недоступных наблюдению объектах (например, подводных лодках в погруженном состоянии; типах самолетов, укрытых в ЖБУ; других замаскированных объектах, в т. ч. ночью и в сложных метеоусловиях и т. д.) и классифицировать её. Выявлять правительственные линии связи и нефтегазопроводы противника

• В интересах проведения контрразведки выявлять агентурную деятельность противника, определять явочные квартиры, тайники, «схроны» и т. п.

• Оценивать политическую и экономическую ситуации, осуществлять прогнозы различных видов.

При подготовке операторов для решения вышеперечисленных задач абсолютно исключалось использование медикаментозных препаратов, а также методов, отрицательно влияющих как на нервную систему людей, так и на их физическое состояние, таких как гипноз, нейролингвистическое программирование, холотропное дыхание и им подобные способы ввода человека в изменённые состояния сознания.

При этом сам Алексей Юрьевич вовсе не против гипноза и считат его весьма оправданным средством при вскрытии физических и психических ресурсов организма. «Но в нашей работе он не подходил. Нам была нужна более достоверная информация, более прогнозируемые и устойчивые результаты суперинтеллекта, которые мы получаем исключительно методами, разработанными нашими мэтрами, такими, как Наталья Петровна Бехтерева, Константин Викторович Судаков и другие отечественные научные светила мировой величины».

Основной принцип своей методики Алексей Юрьевич формулирует следующим образом: за счёт тренировочных упражнений идёт согласованная работа обоих полушарий мозга, в процессе которой мощно активируется подсознание, дающее феноменальный результат.

Несмотря на достигнутые успехи, многие из которых подтверждены документально и отмечены правительственными наградами, в 2003 году в/ч 10003 была расформирована — как сказал генерал-майор Шам, «никому это оказалось не нужно». С другой стороны, на это решение могли повлиять те значительные изменения в коридорах российской власти, которые произошли на рубеже 2000‑х годов. Вспомним, например, что случилось в условиях борьбы за власть с 9‑м (специально-секретным) отделом ГУГБ НКВД СССР, возглавляемым Глебом Ивановичем Бокием. Поскольку и в/ч 10003, и отдел Бокия опирались на одну и ту же научную школу, заложенную трудами отечественных исследователей мозга — академика Владимира Михайловича Бехтерева и его внучки дважды академика Натальи Петровны Бехтеревой, — то легко предположить, что подобное обоюдоострое оружие рано или поздно становится слишком опасным для самих его обладателей и они захотят от него избавиться.

Утешает то, что в случае «команды 10003» её участники и наработки не канули в небытие, и есть все основания предполагать, что их опыт будет со временем востребован. А многие научные и философские выводы, полученные за пятнадцать лет интенсивной работы, имеют огромную ценность и сегодня. Например, по мнению Алексея Юрьевича, «идеальная форма организации людей — это коммунизм в его классическом понимании. Человечество ещё не доросло до его восприятия и, самое главное — до его реализации. Насильственно, без необходимой духовной и научной базы этот уклад не утвердить. Примеров в нашей истории на этот счёт предостаточно. Умирание капитализма в наше время объективно породит какой-то промежуточный уклад. Может быть, этот уклад на каком-то этапе приблизится сначала к анархизму. Но думается, что человечество, если до этого доживёт, принимая во внимание надвигающуюся природную катастрофу, придёт к обществу сберегающего экологию и ресурсы высококвалифицированного производства и справедливого потребления.

И я возьму на себя смелость сделать прогноз, что это произойдёт ещё при нашей жизни.

Шпионский блюз

Восстань из мёртвых, столько раз убитая,

заговори, как женщина и мать,

восстань, Свободы статуя пробитая,

и прокляни свободу убивать!

Евгений Евтушенко

Американские Соединённые Штаты всегда славились традициями свободы. Ровно 60 лет назад, 22 ноября 1963 года, примерно в 12.30 пополудни, в городе Даллас был убит 35‑й президент США Джон Кеннеди (John Fitzgerald Kennedy), которому было 46 лет. Во время проезда по улице Вязов его застрелил снайпер. Или снайперы.

Комиссия Уоррена, расследовавшая убийство, назвала единственным убийцей киллера-одиночку Ли Харви Освальда, которого час спустя после выстрелов в Далласе задержали за другое убийство, жертвой которого стал полицейский Типпит, причём четыре пули, извлечённые из тела Типпита, не были идентифицированы как выпущенные из револьвера, найденного позднее у Освальда.

Примерно в час ночи 23 ноября Освальду было предъявлено обвинение в убийстве президента Джона Ф. Кеннеди, хотя внятных мотивов для преступления у него не нашли. Освальд продолжал настаивать на своей невиновности в связи с обоими убийствами. 24 ноября, когда его переводили из Департамента полиции в окружную тюрьму Далласа, в 11.21 он был смертельно ранен выстрелом в живот владельцем ночного клуба Далласа Джеком Руби (Jacob Leon Rubenstein). Стрельба транслировалась на территории США и Канады в прямом эфире.

Согласно официальной версии, Освальд был профессионалом: он целился в президента под крутым углом из довольно неудобной позиции. За 5,5 секунды из винтовки с ручной перезарядкой (итальянская пехотная винтовка Fucile di Fanteria Modello 91/38, год выпуска 1940), которую после каждого выстрела надо передёргивать, он выпустил три пули (по числу найденных гильз) и промахнулся лишь один лишь раз — пуля ушла в асфальт. Другая пуля попала президенту в шею сзади и вышла спереди из горла, а ещё одна — в голову и вызвала разрушение костей черепа в затылочной части, а также повреждение мозга. При этом остаётся загадкой, как две пули смогли нанести три ранения: два самому Кеннеди, и ещё одно — губернатору Техаса Джону Коннали (John Bowden Connally), который сидел на переднем сиденье президентского кабриолета. При этом Освальд, который ранее служил в морской пехоте, никогда хорошим стрелком не считался и необходимые навыки снайпера у него отсутствовали.

В 1979 году Специальный комитет по терроризму Палаты представителей когресса США (United States House Select Committee on Assassinations) исследовал аудиозапись звуков во время стрельбы в президента. На основании этой записи Комитет пришёл к заключению, что в Кеннеди стреляли два киллера и он был убит в результате заговора. Но через три года по требованию спецслужб результаты этого расследования были отменены. В 2008 году обозреватель «АиФ» Георгий Зотов взял интервью в Далласе у Роберта Гродена (Robert J. Groden), фотоконсультанта Комитета. «Наши эксперты смогли вычислить, — сказал Гроден, — что выстрелов было четыре (а не три, на чём настаивает официальная версия), киллеров — как минимум два: второй стрелял из-за деревянной ограды на пути кортежа президента. Но никто так не тормозил нашу работу и не ставил нам палки в колёса, как ЦРУ и ФБР. В прошлом голу скончался офицер ЦРУ Эверетт Говард Хант (Everette Howard Hunt, Jr.) — одна из ключевых фигур “уотергейтского скандала”. Это он устанавливал “жучки” для прослушки под штаб-квартирой демократов. (Хант также координировал вторжение в Гватемалу в 1954 году и залив Свиней на Кубе в 1961 году, был исполнительным помощником директора ЦРУ Аллена Даллеса. — А.В.) Его сын (вернее, сыновья — Сент-Джон Хант и Дэвид Хант. — А.В.) передал в прессу запись голоса отца, сделанную на смертном одре, а также архивные досье. Хант повествует: убийство Кеннеди запланировал вице-президент Линдон Джонсон совместно с высокопоставленным сотрудником ЦРУ Кордом Мейером. Стрелял в Кеннеди француз Люсьен Сарти — самый высокооплачиваемый в мире киллер, работавший на крупнейшую сеть наркоторговцев».

Мне удалось ознакомиться с этой записью. Хант назвал киллера «French gunman grassy knoll», из чего и заключили, что им был Люсьен Сарти (Lucien Sarti), член корсиканской мафии, который был убит в перестрелке с мексиканской полицией в 1972 году. Но самое интересное, что среди участников убийства Хант называет имя Харви. Это тот самый Уильям Кинг Харви (William King Harvey), известный как «американский Джеймс Бонд», бывший резидент ЦРУ в Берлине и руководитель операции «Gold» по прокладке подземного туннеля из Западного в Всточный Берлин, обладатель «лицензии на убийство» ZR/RIFLE для организации покушения на Фиделя Кастро совместно с Сальваторе Джанкана, сменившим Аль Капоне во главе Чикагской мафии, и Санто Траффиканте, главой «Майамского синдиката» (оба они были в числе десяти наиболее разыскиваемых ФБР преступников). Круг замкнулся. Выстрелы в Далласе были местью ЦРУ за отказ Кеннеди поддержать операцию в заливе Свиней и за изгнание из ЦРУ Аллена Даллеса, а также за нежелание втягиваться во вьетнамскую войну. К тому же вице-президент Линдон Джонсон был масоном и техасцем, которые считали Кеннеди янки, выступавшим в защиту негров.

Сразу после убийства Кеннеди случилось небывалое число (больше полусотни!) загадочных смертей людей, связанных с этими событиями. Через два дня после покушения убивают Освальда. Его убийца Джек Руби садится в тюрьму и скоропостижно умирает от непонятной болезни (любопытно, что это случилось в той же самой больнице «Парклэнд», где ранее умерли и 35‑й президент США Джон Кеннеди, и Ли Харви Освальд). Перед смертью Джек Руби даёт интервью журналистке, но она его не публикует — умирает от передозировки наркотиков, хотя до этого никогда их не употребляла. Ключевой свидетель Ли Бауэрс, видевший, как из-за ограды стреляли «двое мужчин», погибает в автокатастрофе. Проститутка Роуз Шерами, которая провела ночь с пьяным офицером ЦРУ, сообщившим ей, что «через два дня Кеннеди будет убит», тоже разбивается на машине — столкнувшийся с ней водитель не найден. Были застрелены полицейский и журналист, побывавшие в доме Освальда…

Существует несколько любительских фото- и видеосъемок, на которых запечатлен момент убийства Кеннеди. На некоторых из них видна загадочная женщина: она единственная вела съемку происходящего с одной конкретной точки. Разглядеть её лицо невозможно — она либо отворачивалась от чужих камер, либо закрывала его своей. На голове женщины был платок в русском стиле, поэтому журналисты дали ей прозвище babushka. Многие годы полицейские, сотрудники спецслужб и журналисты искали всех, кто снимал момент покушения на Кеннеди, поскольку их материалы могли быть полезны для расследования. Но найти babushka не смог никто.

«Согласно социологическим опросам, — продолжает Гроден, — 86 % американцев категорически НЕ ВЕРЯТ в версию, по которой маньяк-одиночка Ли Харви Освальд пришёл с винтовкой в здание склада, сделал за 4,8 секунды три выстрела (из винтовки с ручной перезарядкой. — А.В.), попав в цель, и убил президента. Когда я работал в комиссии по расследованию “убийства в Далласе”, мой телефон раскалялся от угроз. “Перестань копаться в досье или сдохнешь” — самое милое, что я слышал. Мы опросили десятки свидетелей. 40 очевидцев показали под присягой: киллер стрелял в президента спереди. Врач Роберт МакКлилланд, первым осматривавший тело Кеннеди, записал: “Пуля попала в горло, в затылке — выходное отверстие”. После беседы в ФБР он заявил нам, что ошибся».

Новым президентом США становится Линдон Джонсон (Lyndon Baines Johnson). 2 марта 1965 года США начинают регулярные бомбардировки Северного Вьетнама — воздушную операцию «Раскаты грома». В Дананге были высажены 3500 морских пехотинцев, а в феврале 1968 года войска США во Вьетнаме уже насчитывали 543 тыс. человек и большое количество военной техники, что в сумме составляло 30 % боевого состава армии США. Правительство Демократической Республики Вьетнам (ДРВ) провело массовую эвакуацию населения городов в джунгли и укрытия, созданные в горах. Вооруженные силы ДРВ, освоив полученные от СССР сверхзвуковые истребители и зенитные ракетные комплексы, создали надежную систему ПВО страны, которая уничтожила к концу 1972 года до 4 тыс. американских самолетов.

Вряд ли следует говорить о том, что расстрел президента в центре Далласа стал для американцев национальной трагедией. На глазах рушилась мечта о справедливости американской демократии. Уж если можно ухлопать неугодного президента — то что говорить о простых смертных. И при этом американские реакционные круги, военщина и спецслужбы смещают по всему миру демократически избранные правительства, убивают неугодных политиков и дошли до полномасштабной военной агрессии во Вьетнаме с использованием ковровых бомбардировок, напалма и ядохимикатов против мирного населения. Who’ll stop the rain? «Кто же остановит дождь?» — спрашивали себя молодые интеллектуалы и всё чаще поглядывали в сторону социалистического блока во главе с Советским Союзом.

В один из вечеров октября 1967 года примерно в половине восьмого в помещение советского посольства в Вашингтоне быстро вошёл посетитель. Внешне он выглядел неприметно — ниже среднего роста, тёмноволосый, с мелкими чертами лица, худощавый. На нём был чёрный плащ, такого же цвета костюм и шляпа. Обратившись к дежурному дипломату, он сказал, что хочет переговорить с работником посольства, занимающимся вопросами безопасности. Хотя голос его был спокойным и говорил он неторопливо, было видно, что он внутренне напряжён, чувствует себя неуверенно и старается скрыть волнение.

Дежурным дипломатом в тот вечер был сотрудник внешней разведки КГБ при СМ СССР, заместитель резидента по линии «КР» (внешняя контрразведка) Александр Александрович Соколов, который и рассказал о последующих событиях. Для приёма посетителей использовалась небольшая комната на первом этаже возле стола дежурного, пройти в которую и пригласили незнакомца. Он назвал свою фамилию и сообщил, что служит в штаб-квартире военно-морского флота в Норфолке шифровальщиком и хотел бы предложить секретные материалы, которые он принёс с собой.

Резидентом советской внешней разведки в Вашингтоне был полковник, в будущем генерал-майор Борис Александрович Соломатин — по словам Андропова, «классик разведки», «живая легенда» или «волк». Борис Александрович родился в 1924 году в Одессе, на фронте был помощником начальника полковой разведки, участвовал в битве на Курской дуге, освобождал Минск и с боями прошёл Восточную Пруссию, после войны окончил МГИМО, в 1951 году начал работать во внешней разведке. Борис Александрович руководил крупнейшими разведывательными операциями КГБ при СМ СССР за рубежом и, обладая невероятным чутьём, интуицией и железной хваткой, лично завербовал целый ряд суперагентов для советской разведки. Помощник директора ФБР по разведке Филип Паркер (Philip Parker) назвал Соломатина «сущим наказанием».

Следуя установленному порядку, Соколов поднялся в резидентуру и доложил обо всём Соломатину, который дал «добро» на опрос американца и затем сам спустился в холл. В ходе последующей беседы было установлено, что посетитель, звали которого Джон Уокер (John Anthony Walker), не является подставой ФБР, что он действительно служит дежурным офицером в оперативном штабе Атлантического флота США в Норфолке, имеет доступ к секретным шифрам и хочет передавать на постоянной основе за вознаграждение секретную информацию. Для доказательства своих намерений он принёс ключи к шифровальной машине и другие материалы.

В ходе состоявшейся беседы сотрудники резидентуры внимательно следили за психологическим состоянием Уокера. После того как он пробыл в советском посольстве около часа, оно заметно изменилось. Как отмечает Соколов, «он стал спокоен, говорил ровно и уверенно и, по всей вероятности, в какой-то мере убедился, что находится вне опасности. Увидел благожелательное и тёплое к себе отношение».

Соломатин принял решение продолжить работу с Уокером. Он дал указание организовать его конспиративный вывоз из посольства и провести выброску в городе. Сотрудник резидентуры по линии «ПР» (политическая разведка) Владимир Митяев, который не вёл оперативной работы «в поле», своим телосложением был схож с Уокером, хотя ростом чуть выше. Было решено перед выходом из посольства надеть на Уокера плащ и шляпу Митяева, а для выброски использовать посольскую машину с опытным оперативным водителем Валентином Середняковым, до командировки в Вашингтон работавшим в 7‑м управлении (наружное наблюдение) КГБ при СМ СССР.

Операцию предстояло провести скрытно фактически под прямым наблюдением ФБР. Напротив посольства, метрах в пятидесяти, в пятиэтажном здании размещалось контрразведывательное подразделение ФБР, осуществлявшее круглосуточное наблюдение за всеми входящими в посольство и выходящими из него лицами. При посещении посольства отдельными американцами сотрудники ФБР, как правило, потом подходили к ним и выясняли причину захода. При возникновении каких-либо подозрений их задерживали.

После того как с Уокером обговорили условия следующей встречи в торговом центре в пригороде Вашингтона, все вышли в холл. Машина с Середняковым за рулём уже стояла у подъезда метрах в двух от входной двери. Чтобы уйти от возможного фиксирования Уокера постом ФБР из противоположного здания, Митяев вышел первым, быстро сел на заднее сиденье машины, а затем Соколов пропустил туда Уокера, а сам сел рядом с водителем. Примерно через пятнадцать минут, когда стало ясно, что «хвоста» за автомобилем нет, водитель затормозил, Соколов открыл заднюю правую дверцу и пожелал Уокеру удачи.

Джон Уокер родился в столице США Вашингтоне, округ Колумбия, 28 июля 1937 года и учился в средней школе в Скрантоне (Scranton), штат Пенсильвания, где в 1942 году родился будущий президент Соединённых Штатов Джо Байден. В 1955 году он поступил на службу в военно-морской флот и за восемь лет продвинулся от радиста до главного старшины (Chief Petty Officer). Находясь в Бостоне, он познакомился и женился на Барбаре Кроули (Barbara Crowley). У них родилось четверо детей — три дочери и сын. В 1965 году Уокер получил назначение на новейшую атомную подводную лодку с баллистическими ракетами «Симон Боливар» (USS Simon Bolivar), которая в апреле 1966 года вышла в первое «сдерживающее патрулирование» (deterrent patrol), предполагающее боевую готовность для нанесения ядерного удара по стратегическим объектам противника. На борту субмарины Уокер получил допуск высшего уровня секретности для работы шифровальщиком.

В марте 1967 года он был произведён в прапорщики (Warrant Officer), а в апреле получил назначение на главную военно-морскую базу США в Норфолке (Norfolk), штат Вирджиния, дежурным офицером связи (communications watch officer) штаба командующего Военно-морскими подводными силами США в Атлантике (COMSUBLANT), который одновременно является командующим Объединённым подводным флотом НАТО. Уокер оказался в самом центре связи подводного флота, через него проходила вся переписка командования с подводными силами стратегического назначения, включая их местонахождение, боевое задание, степень готовности. Он был в курсе всех оперативных планов и боевых приказов командования.

Это означало, что советская разведка впервые за многие годы поймала настоящую «золотую рыбку». О такой удаче никто и не мечтал. К тому же 23 января 1968 года у берегов Северной Кореи был захвачен американский корабль радиоэлектронной разведки USS Pueblo, который занимался радио- и радиотехнической разведкой и выявлением средств радиоэлектронной борьбы кораблей ВМФ СССР, находящихся в районе Цусимского пролива. Когда USS Pueblo приблизился к северокорейским территориальным водам, к нему подошёл северокорейский противолодочный корабль и потребовал обозначить свою государственную принадлежность. Команда USS Pueblo подняла американский флаг и попыталась выдать себя за гражданское океанографическое судно. Северокорейские моряки сделали несколько предупредительных выстрелов, на горизонте показались торпедные катера, а в небе — два истребителя МиГ‑21, после чего северокопейские военные поднялись на борт USS Pueblo и отвели его в порт Вонсан, а американцев с поднятыми руками и завязанными глазами доставили на берег и поместили в лагерь для военнопленных.

В журнале Naval History Magazine за июнь 2010 года утверждается, что захват USS Pueblo был осуществлён специально, чтобы КГБ могло получить находящиеся на борту шифровальные машины двух типов: KL-7 ADONIS и KW-7 ORESTES. Первая из них была создана АНБ на основе немецкой шифровальной машины «Энигма» как стандартное криптографическое устройство для всех видов вооружённых сил США.

Гораздо более сложной и защищённой системой был новейший криптотелетайп KW-7 ORESTES, которым в 1968 году оснастили все американские атомные подводные лодки. Его применение фактически исключало фигуру шифровальщика. Подготовленное сообщение подавалось с самого обычного телетайпа прямо на KW-7, а с него на радиопередатчик, работающий в диапазоне средних волн. Для ввода кода KW-7 имел специальную цифровую коммуникационную панель, позволявшую вручную водить комбинацию цифр со страницы шифровального блокнота или кодовой книги.

Несмотря на потерю установленного на USS Pueblo оборудования, руководство АНБ исходило из того, что противнику не достались шифровальные блокноты. А без них, как было доложено президенту Джонсону, проникнуть в радиообмен американских морских ядерных сил с береговыми штабами было невозможно, так как сами ключи к шифрам менялись ежесуточно. Но советская разведка уже регулярно получала их от Джона Уокера.

Работа с ним была настолько засекречена, что к ней не было допущено ни одно оперативное подразделение внешней разведки. По распоряжению Председателя КГБ Юрия Владимировича Андропова в ПГУ (внешняя разведка) на базе спецгруппы ТФП (тайное физическое проникновение) был создан 16‑й отдел (радиоэлектронная разведка), начальником которого был назначен генерал-майор Андрей Васильевич Красавин — опытнейший чекист, участник Великой Отечественной войны, с 1941 года оперуполномоченный, старший оперуполномоченный и начальник отдела УНКВД-УНКГБ СССР по Ленинградской области, который с 1946 года работал резидентом внешней разведки в Австрии, а с 1955 года — во Франции.

В 16‑м отделе с помощью полученных от Уокера схем шифровальных машин при участии ведущих советских учёных-криптографов и криптоаналитиков были воспроизведены все использующиеся в США криптографические устройства. За 17 лет с помощью «кода Уокера», как считают американцы, в Советском Союзе имели возможность прочитать более миллиона зашифрованных сообщений военно-морского флота США. Это позволило уже в конце 1960‑х годов отслеживать оперативные планы американской армии во Вьетнаме и резко повысить эффективность применения советских ЗРК С-75 против стратегических бомбардировщиков В-52.

По мнению Теда Шекли, одного из самых известных специалистов ЦРУ по тайным операциям, начальника отделения ЦРУ в Сайгоне, данные, переданные Уокером, напрямую повлияли на эффективность действий Соединенных Штатов во Вьетнаме: «Обычно они [вьетнамцы] получали предупреждения об ударах B-52. Даже когда B-52 уходили на резервные цели из-за погодных условий, они заранее знали, где будет нанесён удар. Естественно, такая информированность уменьшала эффективность ударов, потому что они были готовы. Это было невероятно. Мы так ничего и не поняли».

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ. Теодор Шекли (Theodore George «Ted» Shackley, Jr.), 1927 года рождения, по матери поляк, начинал службу после войны в военной контрразведке на американских базах в ФРГ, где вербовал польских агентов, в начале 1950‑х годов перешёл в ЦРУ, с 1953 года его шефом был Уильям Кинг Харви в Западном Берлине, в 1961 году Шекли участвовал в подготовке вторжения в Заливе свиней на Кубе, в 1962 году был назначен вместе с пионером тайных операций и психологической войны Эдвардом Лансдейлом (Edward Geary Lansdale), одним из участников убийства президента Кеннеди, начальником отделения ЦРУ в Майами (JMWAVE), которое вело подрывную работу против Кубы (операция «Мангуст»), где Шекли имел на связи более 400 кубинских агентов, в 1966 году он становится начальником отделения ЦРУ в Лаосе, где руководил антипартизанскими действиями, с 1968 года является начальником отделения ЦРУ в Сайгоне, где руководит программой «Феникс», целью которой были выявление и нейтрализация путём систематического применения пыток, похищений и убийств ключевых фигур партизанского движения на территории Южного Вьетнама, уничтожение гражданской инфраструктуры, помогавшей Вьетконгу (за период службы Шекли во Вьетнаме с 1968 по 1972 год в рамках операции «Феникс» было выявлено 81 740 «пособников» партизан, 26 369 из них убито), после чего в мае 1972 года Шекли был назначен руководителем Отдела западного полушария ЦРУ (Western Hemisphere Division), руководил проеком FUBELT по свержению законного правительства Сальвадора Альенде в Чили 11 сентября 1973 года и установлениею военной диктатуры Пиночета, в мае 1976 года Шекли был назначен заместителем директора ЦРУ по планированию (спецоперациям), участник операции «Иран — контрас».

Ещё один руководитель американских спецслужб утверждал, что благодаря Уокеру «в случае возникновения потенциального конфликта между двумя супердержавами советская сторона имела бы сильное преимущество в одержании победы…» — это заявил адмирал Уильям Стадмен (William Oliver Studeman), который в 1985 году возглавил военно-морскую разведку США, в 1988 году был назначен директором АНБ, а в 1992 году — заместителем директора Центральной разведки. Так что адмирал знал, что говорил.

Но и Юрий Владимирович Андропов, 18 мая 1967 года, перед самой вербовкой Уокера, назначенный Передседателем КГБ при СМ СССР, хорошо понимал ценность приобретённого его разведкой агента и распорядился принять беспрецедентные меры конспирации. В Вашингтоне об операции знал только резидент. Уокера оберегали как зеницу ока. Его первым куратором стал Юрий Линьков, который работал в советском посольстве под крышей дипломата. Причём ни другие дипломаты, ни сотрудники резидентуры не знали о его истинной миссии.

11 августа 1969 года на смену Линькову был направлен сотрудник КГБ СССР Владимир Ильич Горовой, ныне ставший живой легендой советской разведки. Он родился 13 ноября 1932 года в Киеве. В 1950 году он окончил среднюю школу и поступил в Московский государственный педагогический институт иностранных языков (МГПИИЯ) имени Мориса Тореза, который окончил в 1955 году. Затем в 1955–1959 годах служил военным переводчиком в составе Группы советских войск в Германии. В 1959 году Владимир Ильич начал работать в ПГУ КГБ при СМ СССР, окончил Школу № 101 (ныне Академия внешней разведки имени Ю.В. Андропова), работал в центральном аппарате ПГУ, а затем — в резидентуре внешней разведки в Аддис-Абебе — столице Эфиопии.

Вскоре после прибытия Горового в США Уокер в сентябре 1969 года был переведён в военно-морской учебный центр в Сан-Диего, где был назначен заместителем директора школы радистов и руководителем программы спутниковой связи. Там он познакомился со слушателем Джерри Уитвортом (Jerry Alfred Whitworth), которого завербовал в 1973 году.

Нужно сказать, что конец 1960‑х годов в США ознаменовался антивоенными выступлениями противников войны во Вьетнаме, дальнейшим наступлением властей на гражданские права и ростом социальной напряжённости в обществе. 28 марта 1968 года Мартин Лютер Кинг (Martin Luther King Jr.), лауреат Нобелевской премии мира, лидер движения за гражданские права, вдохновлённый идеями Махатмы Ганди и выступавший против бедности и войны во Вьетнаме, возглавил марш протеста в поддержку бастующих рабочих. 3 апреля, выступая в Мемфисе (Memphis), Кинг сказал: «Впереди у нас трудные дни. Но это не имеет значения. Потому что я побывал на вершине горы… Я смотрел вперёд и видел Землю обетованную. Может быть, я не буду там с вами, но я хочу, чтобы вы знали сейчас — все мы, весь народ увидит эту Землю». Это было предсказанием своей смерти.

4 апреля незадолго до шести вечера Кинг выходит на балкон мемфисского мотеля «Лоррейн», чтобы поговорить со своими друзьями, ожидающими его внизу. Все они приглашены на обед к преподобному Билли Кайлсу, который в этот момент стоит рядом с Кингом. В 18 часов 01 минуту раздаётся выстрел. Пуля попадает Кингу прямо в лицо, входит в правую щёку, разбивает нижнюю челюсть, проходит ниже, повредив часть шеи так, что было видно позвоночник. Кинг с обезображенным лицом лежит в луже крови и к нему со всех сторон бегут люди. Начинается паника, раздаются крики и плач. Скорая помощь приезжает быстро. В больнице «Сен-Жозеф» Кингу делают прямой массаж сердца, но напрасно: оно остановилось навсегда. В 19 часов 05 минут была зафиксирована смерть.

Сразу после выстрела свидетели видели, как некий белый мужчина быстро уезжает на «мустанге», который был припаркован около обветшалого отеля, расположенного на противоположной стороне улицы. Тем временем по всей стране прокатилась волна массовых беспорядков, грабежей и поджогов: дома горели в шести кварталах от Белого дома, а на балконах Капитолия и лужайках вокруг Белого дома разместились пулемётчики. По всей стране 48 человек были убиты, 2,5 тыс. ранены, а на подавление беспорядков были брошены 70 тыс. солдат. В глазах активистов убийство Кинга символизировало порочность системы и убедило тысячи людей в том, что ненасильственное сопротивление ведёт в тупик.

Спустя два месяца, 10 июня 1968 года, в Лондоне по подозрению в убийстве Кинга был арестован Джеймс Эрл Рэй (James Earl Ray), в 1959 году осуждённый на 20 лет за кражу 120 долларов и бежавший из заключения в 1967 году. Признавшись в убийстве, он получил 99 лет тюрьмы. После вынесения приговора Рэй утверждал, что его заставили подписать признательные показания, угрожая смертным приговором. Адвокат Рэя добился баллистической экспертизы помпового ружья Remington Model 760 Gamemaster, из которого по версии обвинения было совершено убийство. И результаты экспертизы оказались неубедительными. По версии адвоката единственное, в чём был виновен Рэй, — это в покупке ружья для нелегального, как он думал, сбыта.

Рэй умер 23 апреля 1998 года в мемориальном госпитале Нэшвилла (Nashville) вскоре после того, как его посетил Декстер Скотт Кинг, сын Мартина Лютера Кинга, и поддержал требование Рэя провести новое расследование. В 1999 году жюри присяжных Мемфиса вынесло свой вердикт, в котором признало, что лидер борьбы за гражданские права стал жертвой не убийцы-одиночки, а заговора. Многие считают, что заказчиком убийства был президент Линдон Джонсон, поскольку Мартин Лютер Кинг жёстко критиковал войну во Вьетнаме. Другие обвиняют директора ФБР Эдгара Гувера, который не колеблясь называл величайшего пророка «самым большим лжецом на свете».

В ходе предвыборной гонки 1968 года всё большую популярность набирал Роберт Кеннеди (Robert Francis «Bobby» Kennedy). Смерть брата сильно изменила его и превратила из прагматичного политтехнолога в страстного идеалиста. В его речах зазвучали мысли об обществе, основанном на сострадании и моральных принципах. Он не только хотел остановить войну во Вьетнаме, но и улучшить советско-американские отношения путём переговоров по ядерному оружию. Во внутренней политике Кеннеди делал акцент на равноправии белого и чёрного населения, поддержке профсоюзов и бедных слоёв общества. Журналисты сравнивали его влияние на слушателей с тем, которое производят на своих концертах рок-звёзды. На протяжении всей весны 1968 года Кеннеди одерживал победы на праймериз Демократической партии. В частности, он победил в штате Индиана и в столичном округе Колумбия и стал наиболее вероятным кандидатом в президенты США.

В ночь с 4 на 5 июня 1968 года Роберт Кеннеди находился в самом роскошном отеле Лос-Анджелеса Ambassador, известном тем, что здесь проводилась церемония вручения премии «Оскар». После объявления результатов прошедших в Калифорнии и Южной Дакоте праймериз Кеннеди выступил с речью по поводу своей победы. Сразу после полуночи в окружении телохранителей он направился через кухонные помещения в другой зал, где собирался дать пресс-конференцию. Когда к нему стала протискиваться толпа желающих пожать ему руку, палестинец Серхан Бишара Серхан (Sirhan Bishara Sirhan) открыл огонь из револьвера 22‑го калибра. Кеннеди получил три пулевых ранения, одно из них в голову, и скончался в больнице через 26 часов. Ещё пять человек получили несмертельные ранения. У Кеннеди осталось одиннадцать детей.

Серхан был признан виновным и приговорён к смертной казни, но в 1972 году она была заменена пожизненным заключением. Впоследствии он отказался от своих показаний и заявил, что ничего не помнит о моменте стрельбы. Существует достаточно убедительная версия, что, хотя Серхан стрелял в сторону Кеннеди, тот погиб не от пуль Серхана или не только от них. Согласно показаниям ряда свидетелей, Кеннеди шёл навстречу Серхану, в то время как смертельная рана в голову произошла от выстрела сзади. Существует звукозапись момента покушения: в помещении находился корреспондент одной из газет Станислав Прушинский, и его кассетный магнитофон был включен. По мнению адвокатов, на этой записи можно услышать до тринадцати выстрелов. Версию о «втором стрелке» поддержал и судмедэксперт. Однако ФБР в своём официальном докладе 1975 года эту версию, разумеется, отвергает как недостаточно обоснованную.

Вдова Джона Кеннеди — Жаклин (Джеки) Кеннеди, которая после убийства мужа отказалась снять запачканную его кровью одежду и возглавила пешую похоронную процессию вместе с его братьями и родственниками, 20 октября 1968 года вышла замуж за мафиозного греческого дельца Аристотеля Онассиса (Αριστοτέλης Ωνάσης), который создал частный флот супертанкеров и стал богатейшим человеком мира. Многие американцы расценили этот брак как предательство Джеки по отношению к братьям Кеннеди — тем более что Онассис, потерявший на Кубе немалое состояние, мог быть, как и ЦРУ, причастен к убийству Джона Кеннеди, не простив ему провала операции в заливе Свиней.

Но и Джеки Кеннеди преследовал злой рок. 23 января 1973 года в возрасте 25 лет в авиакатастрофе погиб Александр Онассис (Αλέξανδρος Σωκράτης Ωνάσης), единственный сын Аристотеля Онассиса, причём следы катастрофы ведут в ЦРУ. 15 марта 1975 года в возрасте 69 лет в Американской больнице в Париже от дыхательной недостаточности умирает сам Онассис. Его похоронили на острове Скорпиос в Греции вместе с его сыном. Согласно завещанию Онассиса, 55 % наследства он оставил дочери Кристине Онассис (Χριστίνα Ωνάση), которая попыталась обеспечить свою безопасность в Советском Союзе, выйдя 1 августа 1978 года замуж за сотрудника «Совфрахта» Сергея Даниловича Каузова. Однако под давлением западных кругов Кристине пришлось покинуть СССР и в 1980 году развестись с мужем. 19 ноября 1988 года её тело было найдено в ванной особняка в Тортугитасе (Tortuguitas) недалеко от Буэнос-Айреса. Вскрытие показало, что смерть наступила вследствие острого отёка лёгких. Ей было 37 лет. Кристину похоронили на принадлежащем семье Онассис острове Скорпиос вместе с отцом и братом.

На фоне всех этих событий находились мыслящие люди, такие как Джон Уокер, которые испытывали в современном им американском обществе, пронизанном насилием, изменой и бездуховностью, определённый дискомфорт. Почему эти моральные уроды и бандиты должны захватить власть в мире? Почему свобода индивидуума, нередко обуреваемого самыми низменными инстинктами, должна быть абсолютной, как заповедь Бога? Вот против чего протестовали интеллектуалы и студенты. Они, конечно, не были идейными борцами против капитализма, такими как Ким Филби или Гай Бёрджесс. Но те из них, кто имел доступ к американским военным секретам и понимал, что ситуация складывается не в пользу Советского Союза, хотел дать шанс мирному соревнованию двух систем с противоположным общественно-политическим строем.

Я много раз говорил об этом с Владимиром Ильичом Горовым, который долгие годы работал с Уокером. Для их встреч разрабатывались самые невероятные сценарии, чтобы появление кого-то из них в том или ином месте Соединённых Штатов не вызвало подозрений американской контрразведки. По мнению Владимира Ильича, денежное вознаграждение, которое Уокер получал, ни в коей мере не было основным мотивом его работы на советскую разведку. Конечно, как и любой американец, он был не прочь подзаработать. Но всё же главным для него было искреннее желание помочь советским друзьям в их борьбе с грозным противником.

Во время службы дежурным офицером связи в штабе командующего Военно-морскими подводными силами США в Атлантике Уокер имел доступ к сверхсекретным технологиям, таким как гидроакустическая система SOSUS, предназначенная для обнаружения и отслеживания советских подводных лодок. Именно от него в Советском Союзе узнали, что по уровню шума, создаваемого гребными винтами, советские лодки сильно отставали от американских. На основе полученной информации советская сторона начала искать способы приобретения западного оборудования, позволявшего производить менее шумные лопасти винтов больших размеров для нового поколения советских подводных атомных ракетоносцев, проектирование которых началось в 1970‑х годах.

В каталоге японской фирмы Toshiba Machine имелся фрезерный станок с числовым программным управлением MBP-110, у которого было девять независимо настраиваемых шпинделей (осей), позволявших вытачивать гребные винты диаметром более девяти метров сложной формы. В начале 1980 года советская внешнеторговая организация «Техмашимпорт» связалась с японской торговой компанией Wako Koeki, имевшей представительство в Москве, а та, в свою очеред, наладила контакт с Toshiba Machine. Для заключения сделки сотрудники Управления «Т» (научно-техническая разведка) ПГУ КГБ СССР привлекли норвежскую компанию Kongsberg Trade, которая являлась торговым подразделением государственного оборонного предприятия Kongsberg Våpenfabrikk. Согласно легенде, Kongsberg Trade продала свою систему автоматического цифрового управления и сопутствующее программное обеспечение японцам.

В те годы дейстовали ограничения на экспорт в СССР продукции стратегического и двойного назначенич (печально известный КоКом). Однако советская разведка успешно обходила все эти запреты, создавая сеть фирм-однодневок в разных странах мира, закупавших программы и компьютеры, которые затем кружными путями оказывались в СССР.

Позднее американское расследование показало, что фирма Toshiba Machine предоставила в надзорные органы фальшивые сертификаты, в которых говорилось, что экспортируемые в СССР станки имеют два шпинделя (оси) вместо девяти. То же саме сделала и компания Kongsberg. Обе они, как выяснилось, были вовлечены в ряд левых сделок, призванных скрыть реальный объект договора и место его исполнения. Станки были собраны в Японии и доставлены в советское торговое представительство. Всего было отправлено четыре 9‑осных и четыре 5‑осных станков.

Когда в КоКом стали известны подробности об этих поставках, разразился крупный международный скандал. Генеральный директор Toshiba Machine вынужден был подать в отставку. Были отменены контракты на поставку оборудования Toshiba в США, фирме Toshiba пришлось заплатить огромный штраф в размере 100 млн долларов. Однако дело было сделано: японские станки с ЧПУ позволили советским подводным лодкам снизить уровень шума и возможность их обнаружения.

28 сентября 1970 года в Каире от сердечного приступа скончался президент Египта Гамаль Абдель Насер, который был культовой фигурой в арабском мире, олицетворяя собой политику антиимпериализма и социальной справедливости. На его похоронах в Каире присутствовало пять миллионов человек. Сменивший его Анвар Садат, служивший в годы Второй мировой войны в египетской армии в звании лейтенанта, тайно сотрудничал с абвером, преследуя цель освобождения страны от британского господства. После своего прихода к власти он сразу же отказался от проводившегося Абдель Насером курса на арабский социализм и во главу угла своей политики поставил возрождение Египта, усиление его позиций на мировой арене и реванш за унизительное поражение в Шестидневной войне с Израилем в 1967 году.

6 октября 1973 года, во время иудейского праздника Йом-Киппур (Судный день), во время которого запрещены не только работа, но и еда, питьё, умывание, наложение косметики, ношение кожаной обуви и интимная близость, египетские войска внезапно пересекли Суэцкий канал и практически без сопротивления продвинулись вглубь Синайского полуострова. Одновременно сирийцы атаковали израильтян на Голанских высотах и первоначально достигли угрожающих успехов. Однако через три дня Израиль мобилизовал все свои резервы, остановил египетское наступление и отбросил сирийцев.

После нескольких дней ожидания Садат, желая улучшить положение сирийцев, отдал приказ своим генералам перейти в наступление. Египетское наступление началось 14 октября и оказалось полным провалом. Только за один день потери египтян составили до 250 танков. На следующий день Израиль начал операцию «Абирей-Лев» («Отважные»), в ходе которой израильтяне отказались от лобового применения танков и авиации, а вместо этого десантники и пехотинцы стали проникать на позиции египетских противотанковых батарей и батарей ПВО, бессильных против пехоты.

После этого 143‑я бронетанковая дивизия под командованием генерал-майора Ариэля Шарона атаковала египтян севернее Большого Горького озера. 87‑му разведбатальону израильтян удалось найти слабое звено в обороне противника на стыке 2‑й египетской армии на севере и 3‑й армии на юге. В течение трёх дней длилась «битва за Китайскую Ферму» — одно из самых крупных танковых сражений в истории войн. Израильским войскам удалось прорвать оборону египтян, выйти к Суэцкому каналу и навести переправы. 19 октября они уже просочились египтянам в тыл. Однако попытка взять Суэц с ходу провалилась. Израильтяне понесли большие потери и вынуждены были отойти. Тем не менее 21 октября 3‑я египетская армия была окружена, израильские подразделения находились на западном берегу Суэцкого канала и приступили к подготовке наступления на Каир, до которого оставалось около 100 км. На сирийском направлении израильские войска начали наступление на Дамаск, до которого было порядка 40 км, и он уже мог обстреливаться израильской артиллерией.

В этих условиях Советский Союз откликнулся на просьбу Египта о помощи и уже 7 октября начал поставки оружия и снаряжения в Египет и Сирию морем, а 10 октября начались поставки по воздуху. Примерно в это же время США установили воздушный мост с Израилем и тоже начали переброску вооружений.

В Москву прибыл госсекретарь США и советник президента США по национальной безопасности Генри Киссинджер. С 20 по 22 октября он вёл переговоры с советским руководством, в результате чего был выработан проект резолюции Совета Безопасности ООН № 338, принятой 22 октября. Резолюция предусматривала немедленное прекращение огня и начало переговоров.

Большинство источников утверждают, что Египет принял условия резолюции, а Сирия отклонила. В своей телеграмме президенту США Никсону от 23 октября Брежнев обвинил Израиль в нарушении требования о прекращении огня. В ответной телеграмме Никсон сообщил, что ответственность за нарушение прекращения огня лежит на Египте. После этого Брежнев от имени Египта официально уведомил Никсона о готовности соблюдать условия прекращения огня при условия соблюдения их Израилем.

Ситуация явно выходила из-под контроля и грозила масштабной эскалацией конфликта. 24 октября советское руководство предупредило Израиль «о самых тяжёлых последствиях» в случае его «агрессивных действий против Египта и Сирии». Одновременно Брежнев послал Никсону срочную телеграмму, в которой предупредил американскую сторону, что в случае её пассивности по урегулированию кризиса СССР столкнётся с необходимостью «срочно рассмотреть вопрос о том, чтобы предпринять необходимые односторонние шаги».

После этого в СССР была объявлена повышенная боевая готовность семи воздушно-десантных дивизий. В ответ на это в США был объявлен повыщенный уровень ядерной готовности.

Любой неверный шаг мог привести к началу ядерной войны, и в этот момент решающую роль сыграла точная информация о шагах и намерениях американской стороны, которую советская разведка получала благодаря Джону Уокеру. Как мне сказал Владимир Ильич Горовой, его материалы шли прямо на стол Брежневу, минуя все инстанции. От решения генсека зависела судьба человечества.

К началу Войны Судного дня ядерное оружие имелось и у Израиля. 8 октября по приказу премьер-министра Голды Меир, министра обороны Моше Даяна и начальника Генерального штаба Армии обороны Израиля Давида Элазара ракеты Иерихон-1 (Jericho I) с ядерными боеголовками, дальность которых позволяла нанести удар по Дамаску и Каиру, были приведены в боевую готовность на авиабазах Сдот-Миха (Sdot Micha Airbase) и Тель-Ноф (Tel Nof Israeli Air Force). Об этом стало известно в США и, соответственно, по каналам разведки, в СССР.

Для удара Израиля по Советскому Союзу максимальная дальность ракет (500 км) была недостаточной. Однако перед войной Израиль принял на вооружение истребители-бомбардировщики F-4, способные быть платформой для доставки ядерных бомб до Москвы. Голда Меир не колеблясь отдала приказ подвесить ядерные авиабомбы к самолётам эскадрильи особого назначения, и они находились в состоянии готовности для удара по Москве.

Первоначально у советского руководства возникла идея уничтожить израильский ядерный центр Димона в пустыне Негев (Negev Nuclear Research Center). Для этого были сформированы четыре разведывательно-диверсионные группы. Их подготовка проходила в учебном центре Туркестанского военного округа, где диверсанты на макетах, воспроизводящих в натуральную величину ядерные объекты Димоны, отрабатывали операцию по их уничтожению.

Опираясь прежде всего на агентурные сведения, полученные из Вашингтона от Владимира Ильича Горового, Брежнев отменил отправку в Египет воздушно-десантных дивизий. После этого израильские войска прекратили наступление и 25 октября 1973 года состояние повышенной боевой готовности в советских дивизиях и американских ядерных силах было отменено.

21 декабря 1973 года за мужество и героизм, проявленные при выполнении специального задания, закрытым Указом Президиума Верховного Совета СССР Горовому Владимиру Ильичу было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (№ 11276). Впервые со времён Великой Отечественной войны этого звания был удостоен сотрудник внешней разведки.

После того как в феврале 1974 года Владимир Ильич приехал в отпуск, ему позвонили с работы и сказали, что вечером за ним приедет машина. Когда в назнченное время машина подъехала, в ней был начальник ПГУ КГБ Владимир Александрович Крючков. О том, что было дальше, Владимир Ильич рассказал в интервью историку внешней разведки Николаю Михайловичу Долгополову: «Приехали на площадь Дзержинского к зданию Комитета государственной безопасности. Тут я подумал, что, наверное, вызвали, как всегда по приезде в отпуск, на доклад к председателю КГБ Андропову, хотя он должен был состояться позднее. И уже перед кабинетом Андропова Крючков приостановился и говорит: “Мы приехали, чтобы объявить вам о награждении вас высшей наградой страны. Сейчас Юрий Владимирович сам вручит её”. Захожу. Андропов у стола. Радушно поздоровался, сесть почему-то не предлагает. Подошёл к сейфу и достаёт из него три алые коробки. “Ну, Горовой, поздравляю, вот твоя награда. Тебе присвоено звание Героя Советского Союза”. Сказать, что я был удивлен, значит, ничего не сказать (после слов Крючкова подумал, что это, наверное, орден Ленина). Бережно открыл коробочки, полюбовался на “Золотую Звезду” и орден Ленина, прочёл грамоту. Начал было ответное обращение, но Андропов, улыбаясь, махнул рукой: “Оставь. Награда дана конкретному человеку за конкретную работу”. После тёплой непродолжительной беседы спрашивает: “Посмотрел? Ну и хорошо. Давай сюда”. Кладёт коробки обратно в сейф, поворачивается, протягивает руку. Я в недоумении: “Подождите, а как же…” А он: “До тех пор, пока ты работаешь по этому делу, да ещё там, награда будет лежать в моём сейфе. Когда окончательно завершишь работу, тогда свою “Звезду” и получишь”. Поэтому получил я эти награды лишь через несколько лет».

Представление на Горового писал начальник 16‑го отдела ПГУ КГБ СССР генерал-майор Андрей Васильевич Красавин. 9 декабря 1979 года Андрей Васильевич умер на рабочем месте. Ему был 61 год.

К моменту своего увольнения со службы Уокер создал агентурную сеть, которая включала Джерри Уитворта, служившего в региональном центре связи АНБ на острове Диего-Гарсия, куда поступали данные самолётов-разведчиков, спутников наблюдения и данные перехвата сигналов радаров и связи советских кораблей. В июне 1976 года Уитворт получил назначение на авианосец USS Constellation («Констеллейшн»), где в его обязанности входили эксплуатация и техническое обслуживание всех систем связи, включая новейшую систему спутниковой связи Gapfiller, а также надзор (supervision) за использованием криптографического оборудования.

В 1978 году Уитворт был назначен главным радистом и супервайзером (контролёром) за работой с секретными материалами на борту корабля снабжения USS Niagara Falls, на котором после своего ухода из учебного центра в Сан-Диего служил в той же должности Уокер. В сентябре 1979 года Уитворт был переведён в телекоммуникационный центр на военно-морскую авиабазу Аламеда (Naval Air Station Alameda) в заливе Сан-Франциско, которая была портом приписки авианосцев «Корал Си» (USS Coral Sea), «Хэнкок» (USS Hancock), «Орискани» (USS Oriskany), «Энтерпрайз» (USS Enterprise), «Рейнджер» (USS Ranger) и «Карл Винсон» (USS Carl Vinson), а затем на станцию спутниковой связи флота в Стоктоне (Stockton), Калифорния. С октября 1982 года и до своего выхода в отставку Уитворт служил дежурным офицером связи и супервайзером шифровальщиков на борту атомного ударного авианосца «Энтерпрайз».

Уокер, который после ухода со службы работал частным детективом, кроме Уитворта завербовал своего старшего брата Артура (Arthur James Walker), 1934 года рождения, лейтенанта-коммандера (капитан 3‑го ранга) в отставке, и своего сына Майкла (Michael Lance Walker), 1962 года рождения, поступившего в 1982 году на флот.

По версии следствия, Джон Уокер был раскрыт в результате конфликта с бывшей женой Барбарой, которая знала о работе мужа на советскую разведку. После их развода в 1976 году Барбара стала пить. В ноябре 1984 года она связалась с бостонским офисом ФБР и в пьяном виде созналась, что её бывший муж шпионил в пользу Советского Союза. Тогда она не знала, что и её сын Майкл тоже был активным участником агентурной сети отца. Позже она утверждала, что не донесла бы на мужа, если бы знала, что в деле замешан её сын.

19 мая 1985 года Уокер вышел из своего дома в Норфолке и… исчез из поля зрения ФБР. Была объявлена тревога, к поискам подключили сотрудников отделения ФБР в Вашингтоне. Тем же вечером, около 20.30, его видели в сельской местности в округе Монтгомери (Montgomery County) в центральной части штата Мэриленд, где он оставил пакет в лесу возле знака «Охота запрещена». ФБР изъяло пакет, в котором было обнаружено 124 страницы секретной информации с атомного авианосца «Нимиц» (USS Nimitz), на котором служил Майкл Уокер.

Джона Уокера арестовали ранним утром 20 мая в мотеле в округе Монтгомери — агенты ФБР позвонили ему в номер и сообщили, что его машина попала в аварию. Майкл Уокер был арестован на борту авианосца «Нимиц», где следователи обнаружили его рундучок, набитый копиями секретных документов. Артур Уокер был арестован ФБР в Норфолке, а Джерри Уитворт — в Сакраменто (Sacramento), столице штата Калифорния.

Первым перед федеральным окружным судом в Норфолке предстал Артур Уокер и получил три пожизненных срока. Джон Уокер пошёл на частичную сделку со следствием, чтобы смягчить приговор сыну. Он согласился давать показания при условии, что максимальный срок Майклу составит 25 лет — что и случилось. В феврале 2000 года Майкл был условно-досрочно освобождён из тюрьмы. Уитворт был приговорен к 365 годам тюремного заключения и штрафу в размере 410 тыс. долларов. Джон Уокер получил пожизненное тюремное заключение и умер 28 августа 2014 года в возрасте 77 лет в федеральной тюрьме в Батнере (Butner), штат Северная Каролина.

Полковник Виктор Иванович Черкашин, заместитель начальника Управления «К» (внешняя контрразведка) ПГУ КГБ СССР, завербовавший в 1980 году сотрудника АНБ Рональда Пелтона (Ronald William Pelton) и в 1985 году — начальника советского отдела управления внешней контрразведки ЦРУ Олдрича Эймса (Aldrich Hazen «Rick» Ames), в своей вышедшей в 2004 году в США книге Spy Handler: Memoir of a KGB Officer утверждает, что Джона Уокера выдал завербованный ФБР подполковник ПГУ Валерий Мартынов, который подслушал, как его начальники в Москве говорили об Уокере. В 1986 году Мартынов был расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

Полковник Александ Александрович Соколов, также сотрудник Управления «К» ПГУ КГБ СССР, с дежурства которого в советском посольстве в Вашингтоне и началась вербовка Уокера, незадолго до своей смерти рассказал обозревателю газеты «Наша версия» Игорю Латунскому о главном, по его мнению, американском «кроте» ЦРУ в КГБ СССР, бывшем начальнике Управления «К» ПГУ КГБ СССР и бывшем генерал-майоре Калугине Олеге Даниловиче, оставшемся в США и осуждённом Мосгорсудом на 15 лет за государственную измену («Наша версия», № 35 от 16 сентября 2019 года):

— Если говорить коротко, какие важные секреты выдал Калугин американцам?

— По моему мнению, исключительно благодаря ему ЦРУ смогло выявить и задержать сотрудника Агентства национальной безопасности Роберта Липку, который 10 лет работал на советскую разведку, а также шифровальщика штаба подводного флота США Джона Уокера, передававшего КГБ особо секретные сведения.

— Для отечественной разведки их разоблачение действительно стало большим ударом. Однако разве столь ценных агентов не оберегают как зеницу ока? Как Калугин мог узнать о них? К тому же ФБР официально заявляло, что Уокера выдала его жена-алкоголичка.

— Конечно, что же ещё могли сказать американцы! Когда происходит задержание чужого агента, ни одна спецслужба не станет рассказывать всех подробностей. Потому что тогда у противоположной стороны сразу возникнет вопрос: а не завёлся у них в ведомстве «крот», который и сдал ценный источник информации? Чтобы таких вопросов не возникало, контрразведка придумывает какую-то правдоподобную легенду вроде пьющей жены, которая обиделась на мужа и решила его разоблачить… Безусловно, вся информация об агентуре, к тому же такого уровня, находится под грифом «совершенно секретно», и доступ к ней имеет крайне ограниченный круг людей. Но ведь Калугин и сам был не рядовым сотрудником. К тому же вербовка Джона Уокера происходила почти что на его глазах. Я тогда работал в нашем вашингтонском посольстве, куда Уокер и пришёл с предложением о сотрудничестве. Я же проводил с ним вербовочную беседу. Калугин в то время также работал в посольстве под «крышей» пресс-атташе, занимая должность заместителя резидента. Он не знал имени Уокера, но знал о самом факте появления у нас нового агента. После именно Калугин обрабатывал материалы, полученные от Уокера, за что даже получил орден Красной Звезды, что стало для него ступенькой в получении генеральского звания. Таким образом, он без труда мог указать ЦРУ, где работает наш агент.

Вообще феномен повального предательства сотрудников советских спецслужб на рубеже 1980‑х годов требует своего разумного объяснения. На мой взгляд, главной причиной измены стала проводимая в СССР с 1969 года так называемая политика разрядки. Брежнев считал её своим вкладом в теорию марксизма-ленинизма, и ставить её под сомнение означало сразу попасть в немилость к главному партократу страны, проявить «небрежность в отношениях с Брежневым». Он даже создал «личную разведку» во главе с генерал-майором Кеворковым Вячеславом Ервандовичем, которая наладила канал для тайных сепаратных переговоров Брежнева с канцлером ФРГ Вилли Брандтом. После начала перестройки Кеворков уехал в Германию и поселился около Бонна, поддерживая дружеские отношения с Эгоном Баром (Egon Bahr) — статс-секретарём Ведомства федерального канцлера, участником сепаратных переговоров на канале Брежнев — Брандт, творцом «Новой восточной политики» (Neue Ostpolitik) по сближению с государствами Восточной Европы. Но о каком сближении, какой разрядке может идти речь, если выше мы видели, что в 1970‑е годы НАТО активно наращивало свой военный потенциал и готовилось к войне против стран Варшавского договора, а в 1973 году готово было вместе с Израилем начать мировую ядерную войну против социалистического блока. И в то же самое время советские руководители тешили доверчивых сограждан сказками о мире и создавали образ добренького Запада, вместо того, чтобы создавать образ врага. Это почти то же самое, что и «мирное» расширение НАТО на Восток в 1990–2000‑х годах. А ведь сотрудники спецслужб в большинстве своём далеко не Джеймсы Бонды, а такие же обычные люди со всеми вытекающими отсюда человеческими слабостями. И если Запад добрый и гуманный, а в СССР нарушаются «права человека», то почему бы не поддержать западных «друзей»?

Так могли подумать многие, насмотревшись американских филмов. Но только не Борис Александрович Соломатин, «волк с мёртвой хваткой», в активе которого были вербовка Уокера и множество других подвигов. С 1971 года он был «легальным» резидентом КГБ в Нью-Йорке под прикрытием должности заместителя постоянного представителя СССР при ООН. В 1975 году в его сообщениях в Москву стала проскальзывать мысль, что «политика разрядки» начинает приносить отрицательные результаты. И тут же был отозван. Ему на замену в Нью-Йорк поехал Юрий Иванович Дроздов.

В 1975 году Соломатин был направлен «легальным» резидентом в Рим, где в полной мере подтвердил свою «хватку». В 1980 году в советское посольство в Риме вошёл симпатичный молодой человек, представившийся военнослужащим ВМС США и изъявивший горячее желание переехать в СССР. Сотрудники консульского отдела, прекрасно зная, сколько людей в Советском Союзе тайно мечтают сделать то же самое, только в обратном направлении, не поверили заявителю, вполне резонно опасаясь провокации со стороны ЦРУ. Они сразу поставили в известность резидента советской внешней разведки Бориса Александровича Соломатина, который быстро спустился вниз со второго этажа. В ходе состоявшейся беседы генерал-майор Соломатин обнаружил, что чуть ли не впервые в жизни видит перед собой американца, убеждённого в преимуществах советской системы — наверное, Борис Александрович подумал при этом о «Кембриджской пятёрке». Будучи опытным вербовщиком, он, тяжело вздохнув и с сожалением покачав головой, сочувственно указал собеседнику на то, что высокую честь стать подданным великой страны нужно ещё заслужить. Затем «классик разведки» повернул разговор так, что он стал больше походить на откровенную исповедь, и вскоре понял, что перед ним очередная удача. So ein Glückspilz! — как сказали бы немцы.

Как оказалось, парень занимает должность личного фотографа командующего Шестым флотом США, дислоцирующимся в Средиземном море, адмирала Уильяма Кроу (William James Crowe Jr.).

В 1973–1975 годах Кроу был заместителем директора отдела стратегического планирования, ядерных систем и вопросов безопасности начальника главного штаба ВМС США, с 1976 года — командующим военно-морскими силами США на Ближнем Востоке, с 1977 года — заместителем главнокомандующего ВМС США по планированию и в 1980 году был назначен главнокомандующим Объединёнными силами НАТО в Южной Европе (CINCSOUTH).

«Но что я должен сделать? Я маленький человек, у меня очень ограниченные возможности, — пытался оправдываться Майкл Соутер, как звали американца. — Мы вместе подумаем над этим».

После этой беседы оперативные работники скрытно вывезли американского моряка с территории посольства и высадили его на одной из римских улиц, предварительно договорившись об условиях следующей встречи. Через некоторое время, встретившись с Соутером за обедом в небольшом ресторане, Соломатин показал ему советский паспорт на его имя. Правда, показал издалека, пояснив, что пока паспорт побудет у негo. Новому агенту присвоили оперативный псевдоним Уго.

Гленн Майкл Соутер (Glenn Michael Souther) родился 30 января 1957 года в Хаммонде (Hammond), штат Индиана. Его родители развелись, когда мальчику было четыре года, и его воспитывала мать. С юности он интересовался русской культурой, страстно увлекался Маяковским, читал Маркса. У него сформировался свой собственный взгляд на мир, он мечтал о справедливости, равенстве и превосходстве коллективизма над индивидуализмом.

В 1975 году Майкл окончил среднюю школу в Камберленде (Cumberland), штат Мэн, и некоторое время учился в университете, прежде чем поступить на службу в ВМС США, где он прошёл обучение на фотографа. С июля 1976 по ноябрь 1978 года Соутер служил на атомном авианосце «Нимиц», который 3 мая 1975 года отправился в свой первый поход в Средиземное море, с 1977 по 1982 год — в разведывательном подразделении Шестого флота США на военно-морской базе Гаэта (Gaeta) в 80 км от Рима на штабных кораблях: ракетном крейсере «Олбани» (USS Albany) и флагманском корабле — эсминце «Пьюджет Саунд» (USS Puget Sound), являясь доверенным лицом по связям с общественностью, а также личным фотографом главнокомандующего Объединёнными силами НАТО в Южной Европе адмирала Уильяма Кроу.

Как вспоминал генерал-майор Соломатин, «6‑й флот — ядро объединенных ВМС НАТО на южном фланге. Так вот об этой армаде, способной выжечь не только землю — море, мы знали почти все. Во всяком случае, самое главное. И не так чтобы нам какая-то гадалка по картам натовских стратегов нагадала. 6‑й флот мы фактически держали “под колпаком”, который был размером всего-то с колпачок объектива скромного фотографа. Если бы даже он не передавал нам документы, уже сам факт его пребывания на “Нимице” и, что особенно ценно, на штабных кораблях представлял бы для нас интерес — любые факты, детали, атмосфера в экипажах. Но нам не до мелочей было. В его распоряжение попадала масса секретнейшей документации. И он её фотографировал. А уж по этой части Соутер был спец».

Весной 1978 года бравый американский моряк познакомился на острове Капри с обольстительной шатенкой по имени Патриция Ди Пальма. 19‑летняя итальянка — фигура фотомодели, яркие зелёные глаза, южный темперамент — охотно откликнулась на его ухаживания, хотя объясняться им приходилось в основном жестами. Через месяц они обвенчались. Как пишет в «РГ» журналист Владимир Снегирёв, друг семьи Соломатиных, рождение сына в сентябре 1981 года Соутер снимал фотокамерой, причём один из снимков даже получил награду на конкурсе. Возможно, это была та самая камера, которую ему изготовили в КГБ на базе «Олимпуса». Он использовал её для съёмки совершенно секретных документов Шестого флота США, чтобы затем передать плёки советскому куратору.

Сотрудники резидентуры не успевали проявлять и обрабатывать эти плёнки. Среди них временами попадались просто шедевры, такие как «Единый комплексный план применения ядерного оружия». Это был тщательно разработанный план широкомасштабной войны против Советского Союза. В нём содержался перечень всех ядерных средств НАТО и объектов, на которые они были нацелены. Соутер передавал секретные фотографии кораблей НАТО, их вооружения, а также критерии, по которым командование США оценивало допустимость нанесения первого ядерного удара. Позднее один из сотрудников американских спецслужб заявил: «Из-за Соутера и некоторых других мы могли бы проиграть войну Советам».

С самого начала Соутер категорически отказался от материального вознаграждения за свои услуги. Мотивируя свой отказ от денег, он заявил, что прежде всего борется с опасностью ядерной войны и хочет быть полезным СССР, чтобы не допустить угрозы миру со стороны США. По его словам, в то время как американские власти отрицали наличие на борту авианосца «Нимиц» ядерного оружия, он «был напичкан им». Поверив своим новым друзьям, Майкл искренне старался им помочь. Борис Александрович Соломатин вспоминал: «Он не вынашивал решения изменить родине — он просто хотел обрести новую».

Встречи с куратором проходили либо в Риме, либо на полпути между Римом и базой, обычно в тщательно подобранном ресторане, куда Майкл приезжал по заранее обусловленному маршруту, на котором его «вели» советские оперативники. Такие встречи обычно происходили раз в месяц. Майкла обучали радиосвязи, шифровальному делу, навыкам конспирации. Учился он с увлечением, быстро схватывая новые предметы — например, как успешно пройти проверку на полиграфе.

Последнее было далеко не лишним, поскольку Майкл по своему характеру был авантюрным, импульсивным человеком, способным на необдуманные поступки. По словам его куратора, которые приводит Снегирёв, «если во время наших встреч я видел, что он чем-то обеспокоен, то мы старались вместе докопаться до причин и найти выход. Однажды он явился очень взволнованным и сказал, что жена случайно обнаружила пленки, которые он приготовил для передачи мне. Эти пленки он, кажется, хранил в зонтике. Патриция, решив, что он занимается порнографической съемкой, устроила скандал. И как отреагировал на это Соутер? Он не нашел ничего лучше, как признаться в том, что работает на Москву. Конечно, узнав об этом, мы были сильно огорчены. Сначала подумывали о том, чтобы привлечь к сотрудничеству и саму Патрицию, но потом от этой идеи отказались: уж слишком взбалмошной была итальянка. Посоветовали Майклу больше не поднимать эту тему. Мол, просто сболтнул, не подумав, и всё».

Когда контракт службы на флоте подошёл у него к концу, Майкл радостно заявил: теперь, мол, пора в Москву. К тому времени его брак с Патрицией уже фактически распался. Но у советских кураторов были другие планы. Почему бы ему не вернуться в Штаты, закончить там университет и поступить на флот офицером? Какие при этом приводились аргументы, сказать трудно — русская душа широка и безбрежна, как море. Но в результате Майкл, переплыв Атлантику в обратном направлении, поступил на военный факультет университета «Олд Доминион» (ODU) в Норфолке, где находится огромный промышленно-транспортный комплекс, обслуживающий Атлантический флот ВМС США.

Тем временем покинутая мужем Патриция 31 декабря 1982 года заявилась на новогоднюю вечеринку, устроенную в Гаэте для морских офицеров. Незадолго до полуночи её познакомили с одним парнем, который представился агентом Военно-морской следственной службы (Naval Investigative Service). В разгорячённой голове итальянки тут же родился план мести. Она затащила агента в ванную комнату и сказала ему, что Соутер работает на русских. Однако контрразведчику показалось, что темпераментная шатенка просто пытается его совратить. Боясь гнева собственной жены, он ловко увернулся от дальнейшего разговора и выскользнул за дверь. Когда после праздников агент доложил об инциденте недавнему командиру Соутера лейтенанту Смолвуду, тот отмахнулся: «Да она явно сумасшедшая, эта Ди Пальма. Просто мстит мужику, вот и все».

Майкл учился в университете и одновременно ожидал допуска к работе с документами высшей степени секретности, чтобы поступить на работу в Евро-Атлантический разведцентр флота ВМС США (US Navy Fleet Intelligence Center Europe-Atlantic). В поле зрения FICEURLANT, расположенного на главной военно-морской базе ВМС США в Норфолке, находилась почти половина территории СССР. Одной из главных задач центра были обработка и анализ данных военно-космической разведки. Здесь занимались также вопросами ядерного планирования на случай военных действий.

Примерно спустя год после начала учёбы в университете Майкл получил долгожданный допуск. Теперь в юго-восточной части большого двухэтажного здания без окон у него была своя лаборатория. После дополнительной подготовки он планировал получить назначение на должность офицера разведки ВМС США, однако жизнь внесла в эти планы свои коррективы.

Всё началось с того, что агент ФБР в почти безобидном на первый взгляд разговоре предложил ему пройти проверку на полиграфе. Поводом послужило разоблачение действовавшего в Норфолке агента советской внешней разведки Джона Уокера, которого завербовал всё тот же Соломатин. В начавшейся «охоте на ведьм» всплыл тот самый полупьяный разговор на новогодней вечеринке. Делу дали ход. Это был ещё не провал, но первый звонок. Его услышали в Москве…

В понедельник, 9 июня 1986 года, Соутер купил билет на рейс № 605 итальянской компании Alitalia. Самолет летел в Рим, сделав промежуточную посадку в Монреале. У пассажира Гленна Майкла Соутера был и обратный билет, однако он им не воспользовался…

Всё дальнейшее было делом техники: выставить графический сигнал, означающий опасность, рандеву в условленном месте в Риме, вывод агента по тайным каналам в Чехословакию. В Праге его уже ждал знакомый куратор. Встреча получилась очень тёплой. Несколько дней на акклиматизацию, и — в Москву, столицу Советского Союза!

Гленн Майкл Соутер обратился в Президиум Верховного Совета СССР с просьбой о предоставлении ему советского гражданства. Его ходатайство заканчивалось такими словами: «Все мои близкие друзья могут подтвердить, что я очень люблю Маяковского. Надеюсь, настанет день, когда я смогу прочесть его “Стихи о советском паспорте” и полностью отнести их к себе».

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 октября 1986 года Гленну Майклу Соутеру было официально предоставлено советское гражданство:

С каким наслажденьем

жандармской кастой

я был бы

исхлестан и распят

за то,

что в руках у меня

молоткастый,

серпастый

советский паспорт.

Я волком бы

выгрыз

бюрократизм.

К мандатам

почтения нету.

К любым

чертям с матерями

катись

любая бумажка.

Но эту…

Я

достаю

из широких штанин

дубликатом

бесценного груза.

Читайте,

завидуйте,

я —

гражданин

Советского Союза.

Теперь его звали Михаил Евгеньевич Орлов — это имя он выбрал сам. Среди предложенных ему квартир в Москве ему понравился Дом на набережной. Сам он объяснил это так: «Я ведь бывший моряк, а этот дом стоит рядом с рекой». В ближнем Подмосковье ему выделили участок под дачу, и в звании майора «моряк невидимого фронта» Орлов был зачислен на службу в Краснознамённый институт (КИ) имени Ю.В. Андропова КГБ СССР (ныне Академия внешней разведки) специалистом-консультантом по США. В Москву приезжала его мать, с которой они тепло общались. На службе он познакомился с преподавательницей по имени Лена, и вскоре они поженились.

Колоссальное впечатление на него произвела встреча с легендарным Кимом Филби. Не почувствовал ли он тогда в словах старого разведчика нотки разочарования окружающей советской действительностью времён «перестройки», когда рушились прежние иделы Морального кодекса строителей коммунизма, включавшего такие заповеди, как:

 Добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест

 Коллективизм и товарищеская взаимопомощь: каждый за всех, все за одного

 Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни

 Дружба и братство всех народов СССР, нетерпимость к национальной и расовой неприязни

 Братская солидарность с трудящимися всех стран, со всеми народами.

Не ускользнуло ли от взгляда молодого 30‑летнего сотрудника внешней разведки, что кое-кто из его коллег искренне поговаривает о том, что «советский эксперимент» подошёл к концу, что пора, мол, возвращаться в «цивилизованное» русло, ложиться под западных «партнёров» и наслаждаться плодами «общества потребления»?

Но главное, что всем уже было не до романтиков с их идеализмом, все уже подумывали о дележе того, что создано многими поколениями советских людей, где и как заработать, срубить «бабки», запродаться империалистам…

А тут ещё умер Филби…

Наблюдая за перестройкой, в августе 1988 года Михаил записал в своём дневнике: «Всё вокруг становится тревожней. Повсюду начинаешь сталкиваться с нечестностью. Это просто невероятно! Я считаю, что так у нас настоящей перестройки не будет».

Страна, которую он боготворил, рушилась на его глазах — и совсем не под ударами баллистических ракет США. Мысленно он всё больше обращался к образу своего любимого Маяковского. Но ведь Маяковский свёл счёты с жизнью. Как же об этом не подумали кураторы — те, кто был рядом? Ведь надо же было отвлечь Михаила от мрачных мыслей.

Как скажет потом председатель КГБ СССР Владимир Александрович Крючков: «Упустили мы его. Слишком ранимый он был. И вот под воздействием какой-то неприятности…»

В самую короткую летнюю ночь 22 июня 1989 года, когда жена с ребёнком уехали в город, Михаил написал, обращаясь к товарищам по службе:

«Справедливость требует, чтобы вы услышали моё последнее слово.

Я не сожалею о наших отношениях. Наши отношения были продолжительными, и они помогли мне вырасти как личности…

Я хочу быть похороненным в форме офицера КГБ».

Потом он сел в свои «Жигули» в дачном гараже, включил музыку и завёл двигатель. Наутро его нашли мёртвым…

В день похорон на Кунцевское кладбище Москвы съехалось почти всё руководство Комитета государственной безопасности, в том числе и председатель КГБ СССР Владимир Александрович Крючков. Военный оркестр готовился играть похоронный марш. В гробу лежал красивый молодой человек в форме майора госбезопасности, которая непривычно смотрелась вкупе с его густой тёмной бородой.

Но помнит мир спасённый,

Мир вечный, мир живой…

Михаил Евгеньевич Орлов, которого при рождении нарекли именем Гленн Майкл Соутер, был похоронен рядом с легендарным Кимом Филби.

Отряд не заметил

Потери бойца

И «Яблочко» — песню

Допел до конца.

Лишь по небу тихо

Сползла погодя

На бархат заката

Слезинка дождя…

Вскоре после этих печальных событий, в сентябре 1989 года, в Вашингтоне в помпезном здании имени Эдгара Гувера по адресу 935 Pennsylvania Avenue, где — точно посередине между Белым домом и Капитолием — расположена штаб-квартира ФБР, специальный агент Роберт Ханссен выключил компьютер, надел шляпу и закрыл за собой массивную дверь. По пути к себе домой в местечко со звучным названием Вьенна (Vienna), что расположено в городском округе Фэрфакс (Fairfax County) в двух десятках километров от его работы, главный специалист ФБР по компьютерным методам свернул к парку Фоксстоун (Foxstone Park) в миле от своего дома. Парк невелик, но в нём есть где побродить по тропинкам, ведущим к овражку с вьющейся вдоль него речушкой и переброшенному через неё дощатому «шпионскому» мостику для редких прохожих. Отличное место, чтобы немного отдохнуть душой от городской суеты и подышать чистым осенним воздухом. Выходя из машины, мужчина прихватил с собой лежащий в багажнике чёрный пластиковый пакет с мусором и моток медицинской клейкой ленты Johnson & Johnson…

Вскоре в Москве с изумлением узнали, что под зданием нового советского посольства в Вашингтоне прорыт секретный тоннель, набитый электронной аппаратурой для прослушки. В рамках секретной операции Monopoly («Монополия») агенты ФБР надеялись прослушивать всё, что происходило в советской дипмиссии. Тоннель был пройден из жилого дома по соседству с посольским комплексом, причем при строительстве тоннеля пришлось решить немало технических проблем — как скрыто вывозить землю, устранять протечки воды, как фокусировать лучи лазера, которые были направлены вверх из тоннеля в здание посольства. Только годы спустя в ФБР поняли, что российская сторона заранее знала о подкопе и была готова гнать американцам сплошную «дезу». Но это означало, что в ФБР завёлся «крот».

Роберт Ханссен (Robert Philip Hanssen) родился 18 апреля 1944 года в Чикаго (Chicago) в семье выходцев из Норвегии. Его отец Ховард Ханссен (Howard Hanssen) был офицером полиции Чикаго, известной своей жестокостью. По некоторым сведениям, также насаждался порядок и в семье, хотя мальчик явно тянулся к отцу. В 1962 году он окончил среднюю школу Уильяма Ховарда Тафта в Чикаго и поступил в колледж Нокс (Knox College) в Гейлсберге, штат Иллинойс, где в 1966 году получил диплом по химии, попутно осваивая русский язык. После этого он подал заявление на работу криптографом в АНБ, но получил отказ из-за проблем с финансированием. Тогда он поступил в стоматологическую школу Северо-Западного университета (Northwestern University) — частного университета, расположенного в северном пригороде Чикаго, но через три года переключился на бизнес. В 1971 году он получил степень магистра делового администрирования МВА, которая подразумевает способность выполнять работу руководителя среднего и высшего звена, по специальности «Бухгалтерский учёт и информационные системы» и устроился на работу в одну из чикагских финансовых компаний. Однако корни тянули, и он решает пойти по стопам отца. Более того, по утверждению самого Ханссена, он в 14 лет (то есть в 1958 году) прочитал книгу известного советского «крота» в английской разведке Кима Филби и после этого твёрдо решил стать разведчиком. И хотя Ханссен явно ошибся, поскольку мемуары Кима Филби My Silent War («Моя тайная война») были написаны в Москве в 1967 году и опубликованы в США в 1968 году (Ханссен, видимо, перепутал год выхода), но, как бы то ни било, в 1972 году он поступает на службу в Департамент полиции Чикаго. После окончания полицейской академии его назначают следователем в финансовый отдел, а через некоторое время переводят в элитное специальное подразделение С-5, задачей которого было разоблачение коррумпированных офицеров полиции.

В 1968 году Роберт Ханссен, учась на стоматолога, женился на Бонни Вок (Bernadette «Bonnie» Wauck), девушке из религиозной католической семьи, и перешёл в католицизм (его родители принадлежали к лютеранской церкви). Впоследствии он вступил в католическую организацию Opus Dei («Дело Божие»), считающей своей целью помогать верующим обрести святость в самых обычных повседневных делах и на работе. Почувствовав в себе божественное призвание, Роберт Ханссен пришёл к выводу, что, выполняя свою особую миссию, он должен ориентироваться вовсе не на чиновников и власть имущих, а на слово Божие, которое, будучи голосом Правды, стоит выше всех президентов и аргументов.

В конце 1975 года Ханссен уходит из полиции Чикаго и подаёт заявление в Федеральное бюро расследований (ФБР). Заявление Ханссена было рассмотрено и, поскольку он хорошо знал русский язык, решено положительно. 12 января 1976 года он был зачислен в ФБР и направлен на переподготовку в Академию ФБР (FBI Academy) в Куантико (Quantico), пригороде Вашингтона. Этот главный учебный центр ФБР был открыт летом 1972 года и располагается на территории крупнейшей базы Корпуса морской пехоты США. После его окончания специальный агент Ханссен был направлен в отделении ФБР в Гэри (Gary), штат Индиана, где он занимался расследованием преступлений в сфере высоких технологий. В 1978 году, когда он был переведён в нью-йоркское отделение ФБР, его растущая семья, в которой было уже трое (в будущем шестеро) детей, переехала в Нью-Йорк.

Следует отметить, что нередко указывают на антикоммунизм Ханссена. Например, Александр Иванович Колпакиди в своей книге «Дело Ханссена. “Кроты” в США» (2002) пишет, что он «был ярым антикоммунистом, который мог бесконечно доказывать безбожность коммунистического мировоззрения. Однако при этом Ханссен часто ругал и Америку, называя её сильным, но умственно отсталым ребёнком, поддающимся внушению и поэтому потенциально опасным». С последним нельзя не согласиться, а вот что касается «ярого» антикоммунизма, то такой знаток спецслужб, как Колпакиди, должен был бы знать, что «антикоммунистами» были и Ким Филби, и Гай Бёрджесс и многие другие «ярые» коммунисты. Личина нациста до сих пор является на Западе самым надёжным способом завоевать доверие властей и найти высоких покровителей — особенно в спецслужбах.

Здесь необходимо немного рассказать о той организации, в которой работал специальный агент Роберт Ханссен. ФБР является одной из немногих спецслужб в мире, которая сочетает в себе функции контрразведки, политической полиции и уголовного розыска. В этом отношении среди всех западных спецслужб ФБР можно сравнить только с Главным управлением имперской безопасности (РСХА) нацистской Германии, которое также совмещало борьбу против внутренних и внешних врагов с уголовной полицией. Правда, РСХА подчинялось рейхсфюреру СС, то есть партийной структуре, тогда как ФБР является подразделением министерства юстиции США и подчиняется непосредственно главе этого ведомства, который одновременно является и генеральным прокурором США. В соответствии с этим ФБР осуществляет свою деятельность в трёх направлениях:

➧ обеспечение национальной безопасности;

➧ защита конституционного строя;

➧ борьба с уголовной преступностью.

В интересах обеспечения национальной безопасности на ФБР возложены функции главной контрразведывательной службы США. Эти функции регламентируются исполнительным указом президента США № 12333 от 4 декабря 1981 года, который возлагает на директора ФБР, действующего под руководством министра юстиции, ответственность за осуществление и координацию всей контрразведывательной деятельности на территории США, направленной на защиту от сбора разведывательной информации, проводимой в интересах иностранных государств, организаций или граждан. Контрразведывательная программа ФБР отвечает за проведение расследований с целью обнаружения, предотвращения и сдерживания иностранной разведывательной деятельности, представляющей угрозу национальной безопасности США. Контрразведывательное управление ФБР (Counterintelligence Division) следит за тем, чтобы операции и расследования были полностью скоординированы с Разведывательным сообществом США и сфокусированы на тех странах, иностранных организациях или субъектах, которые представляют наибольшую угрозу для США. Оно интегрирует правоохранительную деятельность и работу по сбору и анализу информации в целях расследования нарушений законов о шпионаже.

При этом следует отметить, что ФБР не обладает монополией на контрразведывательную деятельность. Контрразведкой занимаются и некоторые другие члены Разведывательного сообщества США, в том числе созданный в 1994 году Национальный центр контрразведки и безопасности (NCSC), входящий в состав Управления директора национальной разведки (ODNI), Военно-морская следственная служба (с 1992 года Служба криминальных расследований Военно-морских сил США), Управление контрразведки и безопасности министерства обороны США, Управление разведки и контрразведки Министерства энергетики США (атомная безопасность), Налоговая служба США («Служба внутренних доходов»), Управление по борьбе с наркотиками и ряд других.

ФБР имеет 56 местных отделов в крупнейших городах США и более 400 резидентур по всей стране. Численность персонала ФБР составляет примерно 35 тыс. человек, треть из которых работает в центральном аппарате в штаб-квартире в Вашингтоне, а остальные — в местных отделах и резидентурах. Бюджет ФБР в 2021 году составил 9 млрд 748 млн 829 тыс. долларов, то есть на сегодняшний день превышает 10 млрд долларов.

В 1979 году в судьбе специального агента Ханссена произошёл крутой взлёт — он был переведён в контрразведывательную программу ФБР, в рамках которой ему как компьютерному асу была поручена разработка компьютерной базы данных по советской разведке. Надо сказать, что навыки Ханссена в области компьютерных технологий были на тот момент весьма продвинутыми. Например, когда я в 1980 году после окончания МГУ пришёл на работу в головной академический институт, более того — в лабораторию математических методов прогнозирования месторождений — в институте была единственная вычислительная машина «МИР-2» размером с комнату, быстродействие которой составляло 12 тыс. операций в секунду. Для сравнения, производительность персонального компьютера на базе двухъядерного процессора AMD Phenom 9500 sAM2+ с тактовой частотой 2,2 ГГц равна 2200 МГц × 2 ядра × 4 ×10 — 6 = 17,6 млрд операций в секунду. Поскольку 1 терафлопс = 1 триллион операций в секунду, то получаем 0,0176 терафлопс. Среднестатистический современный настольный компьютер имеет производительность порядка 0,1 терафлопса. К суперкомпьютерам причисляют системы с вычислительной мощностью более 10 терафлопсов. Одна из наиболее мощных современных компьютерных систем — китайский Sunway TaihuLight — имеет производительность 93 петафлопса (1 петафлопс = 1 квадриллион операций в секунду, единица с пятнадцатью нулями, или миллион миллиардов). Вот и сравните двенадцать тысяч и миллион миллиардов. Даже в голове не укладывается. В 1970‑е годы о таком и не мечтали, поэтому талантливых аналитиков, умеющих создавать информационно-поисковые системы с помощью систем управления базами данных (СУБД), в спецслужбах было по пальцам пересчитать. Одна из первых СУБД называлась dBase II и была выпущена в 1980 году компанией Ashton-Tate Corporatiоп. Поэтому Роберт Ханссен со своими возможностями оказался в нужное время в нужном месте. В ФБР его просто завалили заказами на разработку баз данных и поисковых систем по всей агентуре, что открыло ему невероятный доступ как к раскрытым в США агентам противника, так и к внедрённым в зарубежные спецслужбы агентам ФБР.

Вскоре после этого, в том же 1979 году, Ханссен обратился в Главное разведывательное управление (ГРУ) Генерального штаба Вооружённых сил СССР и предложил ему свои услуги. Чтобы подтвердить свои возможности, он предоставил ГРУ набор сведений, в том числе подробности о деятельности ФБР по прослушиванию сотрудников советских представительств и списки подозреваемых агентов советской разведки. Он сообщил о предательстве генерала Полякова, агента ЦРУ, однако в ГРУ Ханссену не поверили и оставили его сигнал без внимания. На тот момент в СССР исходили из того, что генерал не может быть предателем.

После того как 18 февраля 2001 года Ханссен был арестован и 6 июля того же года официально признался в сотрудничестве с советской, а потом и российской разведкой, его жена на одном из допросов вспомнила, что ещё в 1979 году он проговорился ей о своей двойной жизни, после чего она стала подозревать его в шпионаже в пользу СССР. Однако Ханссену удалось убедить жену в том, что он «обманывает русских, поставляя им ложную информацию, чтобы посмотреть, “заглотят” они её или нет». Однако после этого разговора с женой он прекратил свои контакты с советской разведкой на целые шесть лет.

В январе 1981 года Ханссена перевели в штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне в бюджетный отдел, а его семья переехала в пригород Вьенны (Vienna) всего в 20 км от его работы. Новая должность Ханссена давала ему доступ к самой широкой информации, касающейся операций ФБР, особенно по части прослушки и электронных систем слежки за гражданами, за которые отвечал Ханссен, уже широко известный в ФБР специалист по компьютерам.

В 1983 году Ханссен был переведён в аналитическое отделение, занимающееся Советским Союзом. Там он получил доступ к информации о практически всех проводимых ФБР операциях против советских граждан в США. В его обязанности входила аналитическая оценка того, можно ли считать предложивших свои услуги советских граждан настоящими агентами, или они являются агентами-двойниками. В начале 1985 года его с повышением снова направляют в нью-йоркское отделение ФБР, где он занял должность начальника бригады наружного наблюдения отделения контрразведки, главной задачей которой была слежка за сотрудниками Постоянного представительства СССР при ООН. Кроме того, в его служебные обязанности входила выработка рекомендаций для отдела спецопераций, который непосредственно проводил задержания и аресты. Скорее всего, именно это обстоятельство привело его к решению возобновить контакты с советской разведкой.

1 октября 1985 года, через несколько месяцев после начала работы в Нью-Йорке, Ханссен пришёл в почтовое отделение Центрального вокзала (Grand Central Terminal) на Манхэттене, откуда направил сотруднику советского посольства Виктору Дегтярю, проживавшему в городе Александрия (Alexandria), штат Вирджиния, запечатанный пакет. В пакете находился конверт с надписью: «Не открывать! Немедленно передать этот конверт запечатанным Виктору Ивановичу Черкашину».

Ханссен прекрасно знал, кому отправляет письмо. Дело в том, что Виктор Дегтярь был сотрудником линии «КР» (внешняя контрразведка) вашингтонской резидентуры ПГУ КГБ СССР и работал под дипломатическим прикрытием. Он в тот же день передал запечатанный конверт Черкашину, который был его непосредственным начальником. Вскрыв конверт, Черкашин прочитал следующее послание:

«Дорогой мистер Черкашин,

В самое ближайшее время я отправлю мистеру Дегтярю пакет с документами. Они имеют отношение к некоторым в высшей степени секретным проектам различных подразделений разведывательного сообщества США. Все они — оригиналы, что позволяет подтвердить их подлинность.

Должен предупредить о том риске, которому подвергаюсь и о котором вы можете не знать. С точки зрения наших долгосрочных интересов, пожалуйста, имейте в виду, что круг лиц, обладающих такой степенью допуска, крайне органичен. Поэтому эти документы, собранные вместе, укажут на меня. Я надеюсь, что такой опытный сотрудник, как Вы, будет обращаться с ними соответственно. Я полагаю, что этих документов будет достаточно, чтобы оправдать выплату мне 100 тысяч долларов.

Вашу службу в последнее время постигла серия неудач. Предупреждаю Вас, что мистер Борис Южин (линия ПР, Сан-Франциско), мистер Сергей Моторин (линия ПР, Вашингтон) и мистер Валерий Мартынов (линия Х, Вашингтон) были рекрутированы нашими специальными службами.

Сообщение о деталях того, как и сколько мне надо будет платить, а также информация относительно наших контактов в будущем будут посланы лично Вам. Моё имя и положение, которое я занимаю в разведывательном сообществе США, должны оставаться неназванными для обеспечения моей безопасности.

В.».

Пакет, о котором говорил в своём письме Ханссен, Дегтярь получил 16 октября и сразу же привёз его в посольство Черкашину. Опытный контрразведчик, Черкашин моментально понял всю важность полученной от анонимного источника «В» информации. Ведь именно он 17 мая 1985 года провёл вербовку сотрудника ЦРУ Олдрича Эймса, предложившего свои услуги советской разведке. К этому времени Эймс уже сообщил Москве о предательстве Южина, Моторина и Мартынова, но материалы «В» давали возможность перепроверять поступающие от него сведения о завербованных американцами сотрудниках советских спецслужб.

Моторин Сергей Михайлович, 1952 года рождения, бывший подполковник 1‑го (американского) отдела ПГУ КГБ СССР, сын высокопоставленного провинциального партийного функционера. В 1980 году Моторин был направлен в США, где работал под прикрытием должности третьего секретаря советского посольства в Вашингтоне. Встречаясь со своей любовницей, женой одного из советских дипломатов, в отелях, он попал на аппаратуру аудио-, фото- и видеофиксации агентов ФБР. Когда в 1983 году ему предъявили компромат, он согласился на вербовку и стал передавать ФБР сведения о составе резидентуры советской разведки в США, а также о её агентуре. В конце 1984 года он вернулся из Вашингтона в Москву и работал в Управлении «А» (активные мероприятия) ПГУ КГБ СССР. Установленное за ним наблюдение не дало результатов, так как ещё в США он условился с американцами, что в Москве на связь выйдет только в экстраординарном случае. Поэтому, для того чтобы взять Моторина с поличным, была разработана операция, в ходе которой ему поручили подготовить важное активное мероприятие против США на основании документов, якобы полученных в Вашингтоне агентурным путем. Моторин попытался выйти на связь с сотрудником посольской резидентуры ЦРУ в Москве и незадолго до встречи с ним на проспекте Мира был арестован. В момент задержания при нём был обнаружен контейнер с секретными материалами, которые он собирался передать американцам. Следствие без труда доказало факт сотрудничества Моторина со спецслужбами США, после чего Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его за измену Родине к расстрелу.

Мартынов Валерий Фёдорович, 1946 года рождения, бывший подполковник Управления «Т» (научно-техническая разведка) ПГУ КГБ СССР, в 1980 году был направлен в резидентуру внешней разведки в Вашингтоне под прикрытием должности атташе советского посольства по вопросам культуры. В 1982 году был завербован ФБР, выдал своих коллег, считается одним из виновников провала Джона Уокера. Чтобы отозвать его в Москву, не вызвав подозрений, по инициативе главного резидента внешней разведки в Вашингтоне генерал-майора Станислава Андреевича Андросова и заместителя резидента полковника Виктора Ивановича Черкашина было использовано неожиданное появление в посольстве СССР в Вашингтоне полковника Виталия Сергеевича Юрченко, заместителя начальника 1‑го (американского) отдела ПГУ, пропавшего в августе 1985 года в Риме. Мартынову поручили сопровождать Юрченко в Москву, что в ФБР сочли большой удачей. Однако в аэропорту Шереметьево Мартынов был арестован сразу после прилёта 7 ноября 1985 года у трапа самолёта группой захвата «Альфа» под командованием полковника Владимира Николаевича Зайцева и доставлен в следственный изолятор Лефортово. Следствие по делу о предательстве Мартынова продолжалось до конца 1986 года. По окончании следствия Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Мартынова за измену Родине к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 28 мая 1987 года.

Южин Борис Николаевич, 1942 года рождения, москвич, бывший подполковник ПГУ КГБ СССР. После окончания Краснознамённого института (КИ) КГБ СССР работал в ПГУ. В 1975 году после специальной подготовки Южин был направлен на стажировку в Калифорнийский университет в Беркли под видом специалиста по полупроводникам, где на следующий год он был завербован ФБР. После возвращения в СССР Южин был вновь направлен в США, уже под видом корреспондента ТАСС, а затем в Генеральное консульство СССР в Сан-Франциско. Он выдал сотрудничавшего с советской разведкой норвежского дипломата Арне Трехольта (Arne Treholt), председателя Независимого профсоюза портовых грузчиков и складских рабочих Тихоокеанского побережья США Гарри Бриджеса (Harry Bridges), который был врагом номер один директора ФБР Эдгара Гувера, занимавшего этот пост с 1924 года и до своей смерти в 1972 году. В своё время докладывая президенту Рузвельту о внутренней угрозе, исходившей от коммунистического движения, Гувер охарактеризовал Бриджеса как «человека, способного парализовать работу портов в масштабе всей страны». Кроме того, Южин выдал ФБР многих из своих коллег. В 1982 году он вернулся в СССР, где вскоре был с повышением переведён в Управление «К» (внешняя контрразведка) ПГУ КГБ СССР. В Москве он не вступал, согласно договорённости, в контакт с американцами. Однако после получения сведений о том, что Южин был завербован ФБР, за ним было установлено тщательное наблюдение. В 1986 году он был арестован группой захвата «Альфа» под командованием полковника Владимира Николаевича Зайцева. В ходе допросов Южин сумел убедить следователей в том, что он якобы сотрудничал с ФБР против собственной воли и глубоко раскаивается в содеянном. В результате ему удалось избежать смертной казни. Он был осуждён по ст. 64 пункт «а» УК РСФСР за государственную измену к лишению свободы на 15 лет. Заключение отбывал в лагере строгого режима «Пермь-35». 7 февраля 1992 года указом № 101 президента Ельцина (такого же Бориса Николаевича) Южин был освобождён по помилованию и вернулся в Москву. А в 1994 году вместе с женой и дочерью он выехал по приглашению в США в Калифорнию. В настоящее время он проживает в Санта-Розе, получает пенсию, читает лекции и пишет мемуары.

В последующем Ханссен раскрыл советской разведке ещё целый ряд «кротов», завербованных ФБР в США. Одним из них был Николай Дмитриевич Чернов, 1917 года рождения, который служил в оперативно-техническом управлении ГРУ. В 1962 году он был направлен техником в нью-йоркскую резидентуру ГРУ. Он должен был содержать технические средства разведки и фотолабораторию. Там он проявлял и распечатывал пришедшие из Центра микроплёнки с указаниями и фотографировал и готовил к отправке добытые разведчиками документы, их справки и отчеты. Помимо своей основной деятельности Чернову приходилось заниматься и хозяйственными делами. Однажды ему поручили приобрести стройматериалы для ремонта кабинетов. Он с водителем поехал в хозяйственный магазин, закупил необходимое, а продавца попросил в чеке не указывать оптовую скидку — и положил себе в карман 250 долларов. Проделав этот трюк несколько раз, он рассчитывал накопить денег на покупку дорогой фотокамеры стоимостью более тысячи долларов. Однажды, когда он снова по хозяйственным делам был за пределами представительства, к нему подошли двое мужчин. Они показали ему копии платёжных документов, которые свидетельствовали о подлоге. Чернов понял, что на этом его командировка закончится, и согласился на сотрудничество. Агенты ФБР согласовали с Черновым условия связи и стали получать от него копии документов резидентуры. Когда командировка Чернова подходила к концу, его передали ЦРУ, оговорили условия связи в Москве. По возвращении он должен был выставить сигнал о готовности встретиться со своим московским куратором. Но Чернов этого не сделал. Он не захотел рисковать, а вместо этого, работая в фотолаборатории оперативно-технического отдела ГРУ, копировал ценные материалы и прятал их у себя на даче. Потом его перевели на работу в МИД, где он получил дипломатический паспорт и стал дипкурьером. В 1972 году он начал выезжать за рубеж и смог беспрепятственно вывозить фотопленку с секретными материалами. Неплохо заработав, Чернов начал пить и в конце концов был уволен со службы. Он поселился на даче и постарался забыть о своей двойной жизни. Но в 1986 году благодаря полученным от Ханссена сведениям предательство Чернова вскрылось. Однако прямых улик против него не было, их собирали ещё четыре года. И только в 1990 году Чернов был арестован. Он сразу сознался в своей преступной деятельности, за которую, уже при Ельцине, получил всего восемь лет. Тогда налаживали отношения с заокеанскими друзьями и за шпионаж сильно не наказывали. А может быть, Борис Николаевич сочувственно отнёсся к Чернову как алкоголик к алкоголику — и подмахнул указ об амнистии. Через полгода Чернов вышел на свободу, но вскоре окончательно спился и умер.

В 1987 году Ханссен был снова переведён в Вашингтон, в штаб-квартиру ФБР, где он был назначен сначала главой отдела анализа разведданных по СССР, а потом руководителем программы по борьбе с советским научно-техническим шпионажем в США. Именно ему поручили изучить все обстоятельства провала Моторина и Мартынова с целью выявить проникшего в ФБР «крота», который их сдал. Это означало, что ему поручалось поймать самого себя. Конечно, в результате он полностью себя обезопасил, да к тому же в 1988 году передал советской внешней разведке отчёт, в котором назывались десятки имён и фамилий агентов советской разведки, согласившихся помочь ФБР найти проникших туда «кротов», то есть сдать своих.

В 1989 году Ханссен предупредил КГБ относительно начатого ФБР расследования в отношении Феликса Блоха (Felix Bloch), директора европейского бюро Госдепа США, которого заподозрили в шпионаже. КГБ оборвало с Блохом все контакты, и ФБР не смогло собрать на него никаких веских улик.

В мае 1989 года Блох, который считался одним из ведущих европейских специалистов Госдепа, в рамках своего официального визита во Францию встретился за обедом в Париже со своим знакомым филателистом Пьером Бартом (Pierre Bart). Барт был советским разведчиком, легализовавшимся в Финляндии. С 1979 года он жил в Вене, а затем работал в Париже по линии ООН под именем Рейно Гикман (Reino Gikman), пользуясь финским паспортом. По данным французской контрразведки, у Блоха была сумка, которую он в конце обеда оставил Барту. Позже Блох заявил, что в сумке были марки. Блох повторно встречался с Гикманом в Брюсселе, за встречей следили агенты ЦРУ. Примерно через три недели Гикман позвонил Блоху и сообщил о своей «болезни», выразив надежду, что Блох от него не заразился. Звонок поступил из Москвы в июне месяце и был записан ФБР. Поскольку Гикман и Блох жили в Вене примерно в одно и то же время, в ФБР считали, что Гикман был куратором Блоха.

В 1989 году в The New York Times появилась статья, в которой утверждалось, что Блох посещал в Вене проститутку и платил ей по 10 тыс. долларов за садомазохистский секс. В ФБР предположили, что это могло стать мотивом для вербовки Блоха, который в деньгах не нуждался (на тот момент его активы составляли порядка одного миллиона долларов), но мог опасаться компромата. Проститутку вызвали для дачи показаний перед большим жюри (Grand juries), но ничего не добились.

Однако сам по себе телефонный звонок Блоху был явным сигналом об опасности. Это означало, что в ФБР завёлся «крот», который знал о расследовании и предупредил Блоха. Следователи требовали от Блоха, чтобы он признался в шпионаже — но тщетно. Блох стоял на своём — речь шла о коллекционировании марок. В итоге его отстранили от работы. В течение следующих шести месяцев за ним неотступно следовала толпа агентов ФБР и репортёров, а за ними бежали мальчишки с криками: «Дяденька шпион!». В конце ноября 1989 года наблюдение было прекращено, и скандал в СМИ начал стихать. В феврале 1990 года Блох был уволен из Госдепа без пенсии. Он переехал в Северную Каролину, где, несмотря на своё состояние, устроился на работу кассиром в супермаркете, а позднее водителем автобуса. Дважды, в 1993 и 1994 годах, его арестовывали за кражу в магазине. Во втором случае Блох признал себя виновным и получил 30‑дневный условный срок. В интервью 2001 года владелец автобуса, на котором работал Блох, охарактеризовал его как прилежного работника. После ареста Ханссена вновь появились слухи о том, что Блоху будет предъявлено обвинение в шпионаже, но этого не произошло.

В том же 1989 году Ханссен передал КГБ описание измерительно-сигнатурной разведки MASINT (Measurement and signature intelligence), сущность которой заключается в комплексных процедурах измерения физических параметров интересующих объектов и регистрации их сигнатур — характеристик отражённого целью сигнала, принятого средствами наблюдения. При этом используется весь набор существующих датчиков: радиолокационных, лазерных, радиочастотных, геофизических (акустических, сейсмических, магнитных), радиоактивных излучений, оптоэлектронной и радиолокационной съёмки с перекрытием электромагнитного спектра. В результате полученные сигнатуры позволяют дистанционно определить тактико-технические характеристики глубоко замаскированных объектов.

В сентябре 1989 года Ханссен передал советской разведке информацию об операции «Монополия», о чём уже говорилось выше. Речь идёт о секретной программе ФБР по строительству подземного тоннеля под новым зданием советского посольства в Вашингтоне для установки современной аппаратуры прослушивания, за которую отвечало АНБ.

В 1991 году после распада Советского Союза Ханссен временно свернул свои связи с советской разведкой. Следует сказать, что он никогда не раскрывался перед ней, действуя анонимно под псевдонимами Ramon Garcia, Jim Baker, G. Robertson и «B». Для передачи информации, чаще всего на компьютерных дискетах, и получения инструкций и вознаграждения он использовал только тайниковые операции. При этом места для закладки тайников он выбирал всегда сам. Всего за пятнадцать лет сотрудничества Ханссен передал советской, а затем российской разведке 27 писем и 22 контейнера с информацией.

Как утверждают в ФБР, за всё время работы Ханссена на КГБ и СВР ему заплатили 1,4 млн долларов. 3 марта 1986 года через тайник он направил в Москву письмо, в котором, в частности, писал: «Что касается денег, то мне не требуется больше 100 000 долларов. Я не могу их потратить, сохранить где-нибудь или инвестировать без подозрений в том, что эти деньги получены от торговли наркотиками. Возможно, мне подойдут бриллианты как гарантия будущего моих детей и со временем ваше согласие на посещение вашей страны с лекциями. И в итоге я хотел бы получить от вас план побега. (Ничто не бывает навсегда.)».

Вместе со своей семьёй Ханссен регулярно посещал церковь. Увеселительные заведения он хотя и не отвергал полностью, но называл их «прибежищем греха». В 1990 году он познакомился со стриптизёршей Присциллой Сью Гейли (Priscilla Sue Galey), 1958 года рождения, которая в 1980 году, в возрасте 22 лет, была признана лучшей стриптизёршей своего родного штата Огайо и получила предложение работать в престижном клубе «Золотой банан» в Бостоне.

В 1984 году она переехала в Вашингтон и стала работать в престижных барах, таких как «Арчибальд» на Кей-стрит (K St NW), прямо за Белым домом, а затем в респектабельном «Джоанна-клуб» на М-стрит (M St NW). Там, по её словам, ей в голову пришла идея выходить на сцену не полураздетой, а в строгом деловом костюме. «Я снимала очки, — поведала Присцилла знаменитой американской тележурналистке Барбаре Уолтерс, — встряхивала и освобождала от шпилек волосы, отставляла в сторону портфель и так далее».

Всё это время у Присциллы была масса поклонников, и она была очень довольна жизнью, когда в 1990 году с ней познакомился Ханссен. На одном из шоу он послал ей короткую записку и 10 долларов. В записке было сказано: «Никогда не думал найти такую грациозную и прекрасную женщину в стриптиз-клубе». За этим последовала встреча за ланчем, во время которой Ханссен настолько очаровал Гейли, что она решила дать ему свой телефон. К её изумлению, Ханссен ответил: «Спасибо, я знаю и номер телефона, и адрес», после чего добавил: «Я видел твоё досье. Оно чистое. Я подумал, ты тот человек, который может вернуться к нормальной жизни. Мне захотелось помочь тебе в этом».

И Ханссен не обманул. Уже через пару дней он вручил Присцилле две тысячи долларов на стоматолога, а во время следующей встречи подарил ей дорогое колье. Потом они вместе посещали рестораны, закрытые частные клубы, Национальную галерею искусств, где Ханссен показывал Присцилле свои любимые картины испанских и итальянских мастеров. Они часто обсуждали будущее Присциллы, после того как она перестанет быть стриптизёршей. При этом он ничего от неё не требовал, а когда она делала ему недвусмысленные предложения, вежливо от них отказывался.

В августе 1991 года Ханссен после ужина с Присциллой в шикарном мексиканском ресторане «Хаймалито» сделал ей сказочный подарок. Он протянул ей конверт, в котором лежали несколько стодолларовых купюр, карточка «Американ Экспресс» и ключи от «мерседеса». «В тот вечер, — вспоминала Присцилла, — мои десять миль до дома растянулись до пятидесяти или шестидесяти. Мне хотелось ехать и ехать». Впоследствии агенты ФБР установили, что всего Ханссен потратил на Присциллу Гейли более 100 тыс. долларов. Её сестра утверждала, что в то время у Присциллы не было никаких забот: «Если у неё появлялась проблема, то надо было только поднять телефонную трубку, и всё устраивалось».

В декабре 1991 года Присцилла отправилась домой в Колумбус, чтобы отметить с родственниками свой день рождения и Рождество, а также сообщить им, что уезжает во Францию, где Ханссен подыскал ей работу. Но сорвалась и ушла в загул. Ханссен узнал об этом после того, как она сделала покупки по кредитной карточке, хотя должна была использовать её только для обслуживания автомобиля. Он сразу прилетел и, увидев Присциллу в наркопритоне, отобрал у неё кредитку и оборвал с ней все связи. Но может быть, причина в другом: 26 декабря 1991 года Верховный Совет СССР принял декларацию о распаде государства. Мир рушился, и в нём уже не было места прежним иллюзиям.

Несмотря на недолгое знакомство, Присцилла сохранила к Ханссену самые нежные чувства. «Это был самый милый человек на Земле, — считает она. — Тогда я не переставала всё время думать, что это мой личный ангел-хранитель спустился ко мне с розового облака». Когда она узнала об аресте Ханссена, то сказала: «Я в шоке. Этот человек не был похож на того, кто мог бы сделать что-то неправильное».

К моменту развала Советского Союза Ханссен был близок к тому же психологическому состоянию, что и Майкл Соутер. Об этом свидетельствует его письмо в Москву такого содержания: «Я на грани. Я фактически жертвую собой ради вас, а в ответ получаю лишь молчание. Простое “спасибо” от вас было бы для меня дороже любых денег».

Ханссен одним из первых стал использовать хакерские программы. В 1993 году он взломал компьютер агента ФБР Рэя Мислока (Ray Mislock), распечатал из него секретный документ и отнёс его Мислоку со словами: You didn’t believe me that the system was insecure («А ты не верил, что система ненадёжная»). В результате начальство начало расследование, но в конце концов согласилось с объяснением Ханссена, что он просто хотел продемонстрировать недостатки системы компьютерной безопасности ФБР. Но Мислок считал, что Ханссен вошёл в его компьютер, чтобы узнать, ведётся ли против него расследование в шпионаже, и придумал историю с документом для прикрытия своей уловки.

18 декабря 1996 года в Академии ФБР в Квантико по обвинению в шпионаже в пользу СССР и России был арестован специальный агент ФБР Эрл Эдвин Питтс (Earl Edwin Pitts), 1953 года рождения, прослуживший в ФБР тринадцать лет и последнее время отвечавший за «русское» направление в нью-йоркском отделении.

Родившись в семье фермеров в местечке Урбана (Urbana), штат Миссури, Питтс увлекался расследованием уголовных преступлений и после окончания школы поступил на юридический факультет местного университета. В 1983 году он был принят на работу в ФБР и начал службу в отделении ФБР в Миссури. В 1985 году Питтса перевели в нью-йоркское отделение ФБР и направили в «группу 19», которая занималась выявлением сотрудников КГБ и ГРУ среди работников консульства СССР в Нью-Йорке и советской миссии при ООН. В июне 1987 года он послал Роллану Георгиевичу Джейкия, старшему советнику постоянного представителя СССР при ООН, письмо с предложением о встрече, в которое вложил страницу из телефонного справочника ФБР. На встречу Джейкия привёл Александра Карпова, сотрудника линии «КР» (внешняя контрразведка) нью-йоркской резидентуры КГБ. Питтс передал Карпову список сотрудников советских учреждений в Нью-Йорке, подозреваемых в шпионаже, с указанием их известных или предполагаемых должностей в советской разведке, и обговорил порядок дальнейшей связи и условия оплаты своих услуг советской разведке. Через Питтса в нью-йоркской резидентуре точно знали, за кем из сотрудников установлено наблюдение, к кому из советских разведчиков готовятся вербовочные подходы, какие разрабатываются операции против советских нелегалов, и многое другое. В конце 1990 года Питтса перевели в штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне, где он приступил к работе в уголовном секторе архивного отдела. Его сотрудничество с советской, а затем российской внешней разведкой продолжалось до осени 1992 года. В течение этого периода он девять раз приезжал в Нью-Йорк, где встречался с Карповым и передавал ему материалы о процессах над членами компартии США. Связь Питтса с российской разведкой прекратилась в октябре 1992 года из соображений безопасности, поскольку к этому времени Джейкия стал невозвращенцем.

По данным Колпакиди, именно Джейкия выдал Питтса, чтобы заслужить право на грин-карту. Однако американские источники указывают на Карпова: his KGB handler, Alexsandr Karpov, defected to the United States and named Pitts as a Soviet mole in the FBI («его куратор из КГБ Александр Карпов бежал в Соединенные Штаты и назвал Питтса советским “кротом” в ФБР»). В 1995 году коллеги Питтса, выдававшие себя за российских разведчиков, предложили ему возобновить сотрудничество, прерваннное в 1992 году. Питтс согласился и в ходе 22 тайниковых операций передал сотруднику ФБР, действовавшему под видом его нового российского куратора, множество секретных документов.

Через 16 месяцев, 18 декабря 1996 года, Питтс был арестован. Первоначально он категорически отрицал предъявленные ему обвинения, но 28 февраля 1997 года признал себя виновным в обмен на смягчение приговора. «Я вступил в тайный сговор, — сказал он судье, — и предоставлял информацию, которую считал секретной, агентам СССР, а позже лицам, которых я принимал за агентов России». По данным CNN, в период с 1987 по 1992 год Питтс получил от советской и российской внешней разведки более 224 тыс. долларов. В результате он был приговорён к 27 годам тюремного заключения и 20 декабря 2019 года вышел на свободу.

В ходе следствия его бывшая жена Мэри (Mary Columbaro Pitts), в прошлом тоже сотрудница ФБР, показала, что подозревала своего мужа в шпионаже, хотя он никогда не признавался ей в этом. Когда самого Питтса спросили, зачем он это делал, он назвал многочисленные обиды на ФБР и заявил, что хотел pay them back («отплатить им»).

Во время одного из допросов в 1997 году Питтс заявил, что ему не известно о каких-либо других «кротах» в ФБР, но он с подозрением относится к Роберту Хансену из-за инцидента с Мислоком. Однако в ФБР никак не отреагировали на это предупреждение.

В феврале 1995 года Ханссен был назначен на очень высокую должность — он стал официальным представителем ФБР в Госдепе. В течение шести лет он работал в управлении иностранных представительств и занимался вопросами безопасности и контрразведки как в самом госдепартаменте, так и в американских посольствах за рубежом. Кроме того, он контролировал передвижение сотрудников иностранных разведок, действующих на территории США под дипломатическим прикрытием. По словам одного из сотрудников американского внешнеполитического ведомства, он был «ключевой фигурой» и поэтому мог передвигаться по всему зданию госдепа. Более того, в конце 90‑х годов Ханссен установил подслушивающее устройство в конференц-зале Госдепа, расположенном поблизости от кабинета госсекретаря Мадлен Олбрайт.

Понимая, что в спецслужбах США ведётся поиск «крота», Ханссен с 1997 года начинает регулярно проверять внутреннюю базу данных ФБР, чтобы выяснить, находится ли он сам под подозрением. Так, только в 1999 году он двенадцать раз производил поиск в базе данных на свои имена, а также по названиям мест, которые он использовал для закладки тайников. Однако, не обнаружив ничего подозрительного, он решил, спустя восемь лет, возобновить свою шпионскую деятельность, установив контакт с СВР России.

Опасения опытного Ханссена имели под собой основания. Хотя после ареста Эймса в 1994 году многие провалы американской разведки стали находить своё объяснение, однако к двум эпизодам — делу Блоха и тоннелю под советским посольством — Эймс отношения иметь не мог. Значит, был второй «крот». В том же году ФБР и ЦРУ сформировали совместную группу для охоты на него. Был составлен список всех агентов, которые имели доступ к провалившимся делам. Шпион получил кодовое имя «Серый костюм» (Graysuit). Появились подозреваемые, и первым на крючок спецслужб попался… капитан Джим Николсон, сотрудник ЦРУ, завербованный СВР России уже после ареста Эймса. В течение двух лет, с 1994 по 1996 год, Николсон передавал российской внешней разведке информацию обо всех офицерах американской разведки, находящихся на территории России. Он стал самым высокопоставленным сотрудником ЦРУ, осуждённым за шпионаж, и единственным, арестованным непосредственно в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли.

Джим Николсон (Harold James «Jim» Nicholson) родился 17 ноября 1950 года в Вудберне (Woodburn), штат Орегон, на западном побережье Соединённых Штатов. Здесь проживает немало бежавших сюда русских старообрядев, которых легко узнать: женщины носят длинные юбки, а мужчины — длинные бороды. В городе также имеются общины русских молокан и русских пятидесятников. Отец Гарольда был профессиональным военным, офицером ВВС США, и сын решил пойти по его стопам. После окончания в 1973 году географического факультета Орегонского университета Николсон поступил на службу в армию, где служил в 101‑й воздушно-десантной дивизии (Screaming Eagles) и в звании капитана хорошо зарекомендовал себя в качестве командира роты в составе подразделения военной разведки. Он прошёл подготовку в области криптографии, что позволило ему получить штатную должность в Корпусе военной разведки Армии США (Military Intelligence Corps). Однако его жена Лора (Laura Sue Cooper) была недовольна походной жизнью, и после рождения первого ребёнка Николсон уволился из армии. В 1980 году он поступил на службу в ЦРУ и прошёл подготовку в Кэмп-Пири (Camp Peary), секретном учебном центре ЦРУ в штате Вирджиния, известном как The Farm, где готовят офицеров специальных операций, обучая их, в частности, технике допросов с применением пыток. После этого он участвовал в спецоперациях ЦРУ по всему миру, направленных главным образом против иностранных разведок, в том числе разведывательных служб СССР, а затем и России. В 1982–1985 годах Николсон работал в резидентуре ЦРУ в Маниле (Филиппины), где он установил связь с советскими официальными лицами, которых ЦРУ разрабатывало на возможность вербовки. В Маниле за ним закрепилась кличка Batman («Бэтмен»). В 1998 году Норберт Гарретт (Norbert Garrett), начальник резидентуры ЦРУ в Маниле, в интервью журналу GQ (Gentlemen’s Quarterly), самому известному мужскому журналу в мире, высоко оценил Николсона, подчеркнув его прекрасный имидж, агрессивность, энергичность и неутомимость. В то время у Николсона сложилась репутация любителя рискованных заданий. В 1985–1987 годах он был сотрудником резидентуры ЦРУ в Бангкоке (Таиланд), откуда, согласно журналу GQ, «через территорию Камбоджи отправлялся для осуществления шпионской деятельности за вьетнамцами». В 1987–1989 годах он был сотрудником резидентуры ЦРУ в Токио, в 1990–1992 годах — начальником резидентуры ЦРУ в Бухаресте (Румыния). В это время походная жизнь Николсона стала сказываться на его семье, которая за 23 года переезжала с места на место 21 раз. В 1992 году он и его жена подали на развод, который был оформлен в 1994 году, при этом суд сохранил право опеки над детьми (сыновья Джереми и Натан и дочь Стар) за отцом. В этот период, с 1992 по 1994 год, Николсон был заместителем начальника и главой отдела операций резидентуры ЦРУ в Куала-Лумпуре (Малайзия), что означало его дальнейшее продвижение по службе, поскольку эта резидентура была намного больше, чем румынская. Здесь в его обязанности входила вербовка офицеров СВР России. С февраля 1994 и до июля 1996 года Николсон работал инструктором в секретном учебном центре ЦРУ The Farm в Кэмп-Пири, где он занимался обучением будущих американских разведчиков. В июле 1996 года его назначают начальником отдела в Контртеррористическом центре (Counterterrorism Center) при Оперативном директорате (Directorate of Operations) штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. Как выяснилось позднее, установочные данные на всех слушателей выпуска 1994, 1995 и 1996 годов оказались в распоряжении российской разведки.

Согласно показаниям Николсона, на его последующие действия после перевода на «Ферму» повлиял ряд факторов, которые он назвал «комбинацией алчности, эгоизма, отчаяния и ненависти к церэушному начальству» (combination of greed, ego, desperation, and anger at agency bosses). Безусловно, у него были проблемы с деньгами, ведь ему надо было содержать детей. Но не это было главным. В феврале 1994 года он узнаёт об аресте Эймса. Впоследствии во время одного из допросов он скажет: «Я решил, что если они [русские] потеряли столь важного агента, им необходима адекватная замена».

Весной 1994 года Николсон получил разрешение на вербовку сотрудника СВР, работающего в посольстве России в Куала-Лумпуре. Это обстоятельство Николсон использовал для того, чтобы предложить российской разведке свои услуги в обмен на материальное вознаграждение. 30 июня, через день после последней встречи Николсона с сотрудником СВР, на сберегательный счёт Николсона в Selco Credit Union в Юджине (Eugene), штат Орегон, были переведены 12 000 долларов.

С этого времени в его поведении и укладе жизни коллеги начинают замечать странности. В декабре 1994 года он проводит отпуск на Таиланде, после чего переводит на свой счёт в банке 28 000 долларов. В июне 1995 года он вновь проводит отпуск в Юго-Восточной Азии и опять кладет на свой счёт крупную сумму — 24 000 долларов. При этом в ЦРУ начинают замечать, что, несмотря на арест Эймса, утечка секретной информации к русским продолжается.

Как следует из материалов ФБР, расследование в отношении Николсона по подозрению в шпионаже было возбуждено в январе 1996 года, после того как в октябре — декабре 1995 года он трижды не смог пройти рутинную проверку на полиграфе. Сотрудник, проводивший проверку, пришёл к заключению о недостоверности ответов Николсона на вопросы: Have you had unauthorized contact with a Foreign Intelligence Service? («Был ли у Вас несанкционированный контакт с иностранной разведкой?») и Since 1990, have you had contact with a Foreign Intelligence Service that you are trying to hide from the CIA («Был ли у Вас начиная с 1990 года контакт с иностранной разведкой, который Вы пытаетесь скрыть от ЦРУ?»). Экзаменатор ЦРУ отметил, что Николсон, похоже, пытался манипулировать тестом, делая глубокие вдохи на контрольных вопросах, которые он прекратил после устного предупреждения. В июне 1996 года, когда Николсон снова отправился в отпуск в Сингапур, наружное наблюдение зафиксировало, что 27 июня он сел в машину, зарегистрированную на российское посольство. При этом данная встреча не была санкционирована, и Николсон не сообщил о ней в ЦРУ. После этой встречи он вернулся в Соединенные Штаты и положил на свой банковский счёт ещё 20 000 долларов, а также подарил сыну 12 000 долларов на покупку новой машины.

Перехваченные ФБР письма Николсона содержали условные фразы и подпись Nevil R. Strachey. В отправленной летом 1996 года открытке говорилось: «Я надеюсь, вы сможете присоединиться ко мне для отдыха на лыжах в ноябре этого года. Немного рано, но это хорошо впишется в мой график», что означало, что встреча в Швейцарии должна состояться в ноябре. В том же месяце он должен был отправиться в Европу по служебным делам. Николсон сообщил руководству, что после этого планирует поехать в отпуск в Цюрих. 16 ноября 1996 года он был арестован в международном аэропорту имени Даллеса агентами ФБР. При нём были билет в Цюрих, пакет с экспонированной плёнкой и компьютерный диск с секретными файлами ЦРУ, которые содержали личные данные резидента ЦРУ в Москве и его сотрудников, личные данные и кодовые имена информаторов и оперативных сотрудников ЦРУ.

28 февраля 1997 года Николсон признал себя виновным в заговоре с целью шпионажа, выразившемся в передаче российским спецслужбам в 1994–1996 года секретной информации и получении от них 300 тыс. долларов. Учитывая его сотрудничество со следствием, 5 июня 1997 года он был приговорён к 23 годам и 7 месяцам тюремного заключения. В суде он заявил, что на шпионаж его вдохновило дело Олдрича Эймса. Чувствуя, что как профессионал он намного сильнее Эймса, и видя вялость расследования, он был уверен, что сможет избежать разоблачения.

Но оказалось, что точка в этом деле ещё не поставлена. В конце 2008 года был арестован младший сын Николсона — Натаниэль, который в период с декабря 2006 по декабрь 2008 года шесть раз встречался с представителями России, в том числе дважды в Генеральном консульстве в Сан-Франциско, чтобы получить более 47 000 долларов за шпионскую работу отца. Старшего Николсона привезли из тюрьмы, чтобы он выступил в суде по обвинению в заговоре вместе со своим сыном. 18 января 2011 года Николсон был приговорен ещё к восьми годам, признав себя виновным по обвинению в заговоре с целью отмывания денег. Сын получил пять лет условно.

В настоящее время Николсон отбывает срок в тюрьме максимально строгого режима ADX Florence в штате Колорадо, известной как Supermax, или «горный Алькатрас». Его освобождение запланировано на 26 ноября 2023 года.

Если Николсон был уверен в своей безопасности, то такой аналитик, как Ханссен — первый кибершпион — тем более! К сожалению, всё можно рассчитать и предвидеть, но только не предательство, которое как нож в спину.

Ханссен вёл умеренный образ жизни, соответствующий его годовому доходу в 87—114 тыс. долларов, никогда не выезжал за границу, кроме как в служебные командировки, жил в скромном по американским меркам доме стоимостью 270 тыс. долларов в вашингтонском пригороде Вьенна, имел репутацию антикоммуниста и каждое воскресенье вместе с семьёй посещал церковь, где причащался вместе с директором ФБР Луисом Фри (Louis Joseph Freeh).

Но Ханссену так и не удалось выйти в отставку, которая должна была состояться в апреле 2001 года. Предательство заместителя резидента СВР в Нью-Йорке полковника Сергея Третьякова, бывшего куратора Ханссена, дало очередной толчок в деле по поиску «крота». Третьяков передал американцам один из чёрных пластиковых пакетов, в которых Рамон Гарсия закладывал свои донесения. На нём сохранились отпечатки пальцев, которые в ФБР идентифицировали как пальцы Ханссена. Однако нужно были ещё прямые улики его шпионской деятельности.

Для этого было решено вернуть Ханссена в штаб-квартиру ФБР, где было легче за ним следить. С этой целью в декабре 2000 года его повысили и назначили на специально созданную для него должность в отделе информационных ресурсов. В январе 2001 года он въехал в свой кабинет вместе со своим новым помощником Эриком О’Нилом (Eric Michael O’Neill), 1973 года рождения, который на самом деле был сотрудником Спецгруппы наблюдения (Special Surveillance Group) — строго засекреченного подразделения ФБР, предназначенного для наблюдения за лицами, подозреваемыми в шпионаже и терроризме. О’Нил быстро установил, что Ханссен для хранения своей информации использовал карманный компьютер Palm III. Рискуя быть раскрытым, он вынул гаджет из кармана Ханссена во время мессы, передал его компьютерщикам ФБР и, после необходимых манипуляций, вернул его на прежнее место. Впоследствии О’Нил утверждал, что не мог вспомнить, из какого кармана он взял гаджет, и опасался, что Ханссен обнаружит подвох. Однако всё прошло гладко, память гаджета была расшифрована и в ней обнаружился алгоритм, по которому Ханссен вычислял очередную дату закладки тайника. Оставалось только взять его с поличным.

И всё же опытный Ханссен что-то почуствовал. В последнем письме, обнаруженном ФБР при его аресте, Ханссен писал российским разведчикам, что его повысили до «должности, на которой ничего не надо делать… вне регулярного доступа к информации» и что something has aroused the sleeping tiger («что-то разбудило спящего тигра»).

Ханссен был арестован в воскресенье 18 февраля 2001 года. Он ещё успел заехать в аэропорт и завести туда своего друга. На обратном пути он свернул к парку Фоксстоун в миле от своего дома. Приклеил кусок белой ленты Johnson & Johnson к щиту с названием парка, забрал из багажника чёрный пластиковый пакет для мусора, прошёл по засыпанным прелыми жёлтыми листьями дорожкам к деревянному пешеходному мостику через ручей и скотчем прикрепил запечатанный пакет под мостом. В следующий миг на него навалились, скрутили руки и плотно зажали подбородок. Когда он смог говорить, первыми его словами были: What took you so long? («Почему вы так долго?»). Агенты ФБР прождали ещё два дня в надежде, что в парке появятся кураторы Ханссена. Когда этого не случилось, 20 февраля министерство юстиции Соединённых Штатов объявило об его аресте.

Через вашингтонского адвоката Плато Качериса (Plato Cacheris) Ханссен заключил сделку со следствием, которая позволила ему избежать смертной казни. 6 июля 2001 года в Окружном суде Восточного округа штата Вирджиния он признал себя виновным по 13 пунктам обвинения в шпионаже, по одному пункту обвинения в попытке шпионажа и по одному пункту обвинения в сговоре с целью шпионажа. 10 мая 2002 года он был приговорен к 15 последовательным пожизненным заключениям без права на условно-досрочное освобождение. Окружному судье Клоду Хилтону (Claude Hilton) он заявил: I apologize for my behavior. I am shamed by it. I have opened the door for calumny against my totally innocent wife and children. I have hurt so many deeply («Я извиняюсь за своё поведение. Мне стыдно за него. Я дал повод клеветать на своих совершенно невиновных жену и детей. Я так многим доставил глубокую боль»).

В настоящее время Роберт Ханссен отбывает наказание в тюрьме максимально строгого режима ADX Florence в штате Колорадо — там же, где дожидается своего освобождения Джим Николсон. Но в отличие от него Ханссену уже не выйти…

Период полураспада

Тамо где Тимок, поздравља Вељков град,

Тамо ми спалише цркву, у којој венчах се млад.

Тамо ми спалише цркву, у којој венчах се млад.

Без отаџбине, на Крфу живех ја,

Али сам поносно клиц’о, живела Србија!

Али сам поносно клиц’о, живела Србија!

Джордже Маринкович

В канун православной Пасхи 24 марта 1999 года войска НАТО без разрешения Совета Безопасности ООН нанесли страшный ракетно-бомбовый удар по суверенной Республике Югославия. Погибли до 5700 мирных жителей, среди них не менее 400 детей, порядка 10 тыс. были серьёзно ранены, около 1 млн человек остались без воды и десятки тысяч — без крова над головой. Разрушениям подверглись 89 фабрик и заводов, 128 других промышленных объектов, 120 объектов энергетики, 14 аэродромов, 48 больниц и госпиталей, 118 радио- и ТВ-ретрансляторов, 82 моста, 25 почт и телеграфов, 70 школ, 18 детских садов, 9 зданий университетских факультетов и четыре общежития, 35 церквей, 29 монастырей.

Формальным поводом для нападения стал инцидент в косовском селе Рачак (алб. Reçak), где были обнаружены тела предположительно гражданских лиц, якобы расстрелянных сербскими военными. Впоследствии выяснилось, что это была фальсификация, организованная при участии западных спецслужб. Подавляющее большинство трупов были боевиками «Армии освобождения Косова» (АОК), погибшими в различных районах края в столкновениях с югославскими силами правопорядка.

8 января 1999 года АОК устроила засаду на сербских полицейских возле города Сува-Река, в результате чего трое полицейских погибли. Базой для нападавших служило село Рачак, и когда полиция 15 января начала его штурм, аоковцы открыли ответный огонь, а местные жители разбежались. После того как аоковцы с боем отступили и село перешло под контроль полиции, в нём появились заранее предупреждённые о провокации наблюдатели ОБСЕ и журналисты, которые сразу обнаружили 40 тел, а также получили сведения от местных жителей о ещё пяти вывезенных родственниками телах. По заявлениям журналистов, все убитые были в обычной сельской одежде и безоружными. По мнению британских полицейских, они были застрелены с очень близкого расстояния, что не похоже на смерть при перестрелке. Дело было передано в Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии, который вынес вердикт, что «силы СРЮ и Сербии убили около 45 косовских албанцев в Рачаке и его окрестностях» и предъявили обвинение президенту СРЮ Слободану Милошевичу и четырем другим высокопоставленным югославским и сербским должностным лицам. Фактически это был ультиматум, хотя доказательства отсутствовали и базировались лишь на показаниях албанцев. Милошевич заявил, что все обвинения в убийстве лишь попытка обелить протеже империалистов из ЕС — косоварских сепаратистов. Поддержку данного заявления выразили газеты Le Figaro и Le Monde, которые заявили, что АОК могла инсценировать резню и что «только заслуживающее доверия международное расследование может установить правду». Белорусская и югославская экспертиза пришла к выводу, что ни одно из тел не было убито, а следы казни были сделаны искусственно. Также сообщалось, что у 37 из 40 тел были обнаружены следы пороха на руках. 17 марта был опубликован отчёт финских судмедэкспертов под эгидой ЕС, согласно которому все жертвы были гражданскими лицами. Парируя резонные предположения, что убитые могли быть одеты в униформу АОК, которую затем заменили гражданской одеждой, финны, не моргнув глазом, заявили: «…на одежде [погибших] не было значков или знаков различия. Судя по результатам вскрытия (например, пулевые отверстия, свернувшаяся кровь) и фотографиям места происшествия, маловероятно, что одежду можно было изменить или снять».

18 марта США и Великобритания на основании этих голословных обвинений потребовали полной политической автономии Косово, ввода войск НАТО на его территорию и вывода оттуда югославской армии и сил правопорядка. 23 марта югославская делегация на переговорах согласилась принять политическую часть предложения, но отказалась позволить войскам НАТО занять Косово и Метохию. В тот же день вечером НАТО приняло решение начать военную операцию против Югославии.

24 марта начались массированные бомбардировки Югославии войсками НАТО — операция «Союзная сила» (Allied Force). 10 июня югославские войска ввиду своего полного разгрома подавляющими силами противника начали покидать Косово и Метохию — древние сербские земли, которые были оккупированы войсками НАТО и переданы мафиозным албанским кланам, контролируемым из Брюсселя. По мнению доктора исторических наук Елены Юрьевны Гуськовой, агрессия НАТО преследовала следующие основные цели: смену руководства Сербии и подчинение её Западу, превращение Косова в своё марионеточное государство, создание на его территории военных баз НАТО, демонстрация силы альянса и укрепление однополярного мира во главе с англосаксами.

На территории Косова славяне проживали с VI века. В конце XII века при великом жупане Рашки Стефане Нема́не (1113–1199) сербское княжество Рашка присоединило Косово и Метохию и стало королевством, а Косово превратилось в религиозный, политический и культурный центр Сербии.

Политическим и административным центром Североатлантического альянса является Брюссель, где расположена штаб-квартира НАТО. Именно отсюда, из этого змеиного логова, генеральный секретарь НАТО Хавьер Солана (Francisco Javier Solana de Madariaga) 24 марта 1999 отдал приказ командующему силами НАТО в Европе американскому генералу Уэсли Кларку (Wesley Kanne Clark) начать бомбардировки Югославии под кодовым названием операция «Союзная Сила».

Брюссель впервые упоминается не ранее 794 года как Brocela, что в переводе с фламандского означает «селение на болоте» (brock — «болото», sela — «жильё»). Первое официальное упоминание о нём встречается лишь в 996 году в грамоте Оттона Великого. Иначе говоря, Брюссель явно уступает и Косову, и Сербии как в отношении истории, так и природы. Так что подоплёкой агрессии НАТО были всё те же западные «ценности»: зависть и стяжательство.

Но не только. Как и в случае похищения и убийства конголезского лидера антиимпериалистических сил народов Африки Патриса Лумумбы, на кону стояли уникальные запасы природных ресурсов. Центром горнорудной промышленности Косова является город Ново-Брдо, который в средние века был столицей Сербского королевства. Благодаря огромным природным запасам меди, свинца, цинка, серебра и золота здесь уже 70 лет работает горно-обогатительный комбинат «Трепча», являющийся мировым гигантом цветной промышленности. Во время немецкой оккупации Югославии в годы Второй мировой войны Стари Трг (Stari Trg), главный рудник, поставлял 40 % свинца для военных нужд вермахта и производил аккумуляторы для германских подводных лодок. После победы Народно-освободительной армии Югославии «Трепча» была национализирована. «В этой руде свыше 30 % свинца и цинка, — рассказывает Новак Биелич, директор комбината “Трепча”. — Мы вывозим продукцию во Францию, Швейцарию, Грецию, Швецию, Чехию, Россию и Бельгию… За последние три года мы добыли 2,538,124 тонны руды и 139,789 тонн чистого свинца, цинка, кадмия, серебра и золота». Запасы свинцово-цинковой руды здесь оцениваются почти в 46 миллионов тонн, что обеспечивает комбинат «Трепча» еще на 40 лет работы. Согласно исследованию специалистов Белградского института «Геозавод», запасы меди составляют свыше 35 миллионов тонн. Общая стоимость стратегических рудных запасов Косово составляет один триллион долларов США.

Поэтому понятно, почему НАТО потребовало «вывести сербские войска из сербской автономной области Косово и Метохия». После того, как Югославия отказалась это сделать, бомбардировкам были подвергнуты все стратегические и индустриальные объекты в крупных городах Югославии, включая столицу — Белград, а также многочисленные гражданские объекты, в том числе жилые.

В день Светлого Христова Воскресения сербы уже трижды (в 1941, 1944 и 1999 годах) получали от «цивилизованных» западных «друзей» подарки, несущие смерть и разрушение. Сербы знают, что кроме пасхальных яиц, пасхальных кроликов и цыплят существуют ещё и… пасхальные бомбы.

6 апреля 1941 года, раннее утро православной Пасхи… Ровно в 6.30 гитлеровская авиация нанесла первый бомбовый удар по сербской столице. Он должен был дезорганизовать деятельность правительства и военного командования Югославии, вывести из строя узлы связи и объекты транспортной инфраструктуры, продемонстрировать мощь немецких вооружённых сил, вызвать растерянность и панику среди жителей города. На Белград упала 221 тонна бомб. До сих пор точно не известно, сколько человек погибло тогда — историки называют цифры от 2271 до 4000 человек. Но на этом кошмар не кончился. Во второй половине дня лётчики люфтваффе состязались в меткости, стреляя по бегущим из разорённого города людям. Всего в течение 6 апреля немецкая авиация совершила пять массированных авианалётов на Белград, в которых участвовали 484 самолёта. Город лежал в руинах. Одним из первых было разрушено здание Национальной библиотеки, где хранилось больше 350 тысяч книг. Известно, что фюрер собственноручно обозначил эту цель на карте — в самой Германии книги горели уже давно…

16 апреля 1944 года, многие жители югославской столицы в храмах стоят на праздничных богослужениях… В этот момент вместо пасхальных песнопений они слышат звуки воздушной тревоги. В небе появляются американские бомбардировщики Consolidated B-24 Liberator. По некоторым данным, в налете участвовало до 600 бомбардировщиков. Жители Белграда были абсолютно уверены в том, что самолеты просто летят через Белград в направлении румынского фронта и румынских нефтепромыслов. Люди радостно приветствовали самолеты союзников, но радость вскоре сменилась ужасом, как только из американских самолетов на них посыпались бомбы. Лишь за первый день в Белграде в огне пожаров и под обломками зданий погибло 1160 мирных жителей, более 10 тыс. получили ранения. С лица земли в течение нескольких часов методично стирались сооружения, чудом уцелевшие при бомбардировках 1941 года. В нападении участвовали 600 бомбардировщиков, сбросивших на город в общей сложности 1500 тонн бомб. Пострадали прежде всего жилые кварталы города, больницы, школы, храмы, объекты культуры, мосты через Дунай и Саву, городские фабрики. Как и при авиаударах НАТО в 1999 году, одна из бомб попала в родильный дом: были убиты женщины с только что появившимися на свет детьми.

Если верить рассказам очевидцев, на корпусе одной из неразорвавшихся бомб было написано на сербской кириллице: «Счастливой Пасхи!» Похожие надписи оставляли солдаты НАТО в 1999 году. Этому посвящена эпитафия на одном из могильных камней в честь погибших 16–17 апреля 1944 года на Новом кладбище Белграда: «Они надеялись получить свободу от англичан, не зная, что надежда ведёт их прямо к смерти».

Сербский Патриарх Гаврила (Дожич) писал тогда, что бомбардировки союзнической авиации в первый и второй день Пасхи превратили Белград в пустыню. И это произошло, несмотря на те жертвы, которые сербский народ понёс в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками и хорватскими усташами. Патриарх заявил, что американцы и англичане, по всей видимости, потеряли чувство христианской любви, выбрав для атаки на Белград именно дни священного для православных христиан праздника.

Вечером 24 марта 1999 года массированным ударам НАТО подверглись Белград, Приштина, Нови-Сад, Крагуевац, Панчево, Подгорица и другие города. Натовские стратеги выбрали путь самого настоящего террора — бомбили жилые районы. В Североатлантическом альянсе гибель сотен и тысяч мирных жителей не моргнув глазом назвали «сопутствующим ущербом» и заявили, что действия военных не нарушают норм гуманитарного права.

«Тяжёлое бремя ответственности за последствия всецело лежит на руководстве альянса и входящих в него государств, принявших участие в агрессии против Югославии, — сказано в официальном заявлении МИД России, опубликованном к 20‑й годовщине бомбардировок Югославии. — Это пятно позора навсегда останется на репутации НАТО. Его не смоет усиленное втягивание стран региона в альянс, углубляющее разделительные линии на Балканах и общественные противоречия. НАТО не имеет никаких легитимных оснований для таких действий и тем самым грубо нарушает основополагающие принципы международного права, закрепленные в Уставе ООН, хельсинкском Заключительном акте, а также международные обязательства государств — членов блока».

В операции «Союзная сила» принимали участие 14 стран, в распоряжении которых было 1200 самолётов. Морская группировка насчитывала три авианосца: американский атомный ударный авианосец USS Enterprise («Энтерпрайз»), американский эскортный авианосец USS Nassau («Нассау») и французский авианосец Foch («Фош»), находящихся вместе с кораблями сопровождения в Ионическом и Адриатическом морях), 6 ударных подводных лодок, 2 крейсера, 7 эсминцев, 13 фрегатов и 4 крупных десантных корабля. Общая же численность контингента НАТО, участвовавшего в операции, превысила 60 тыс. военнослужащих.

По странам количество участвовавших в агрессии самолётов было следующим: 480 самолётов США, 81 — Франции (лягушатники отличились!), 42 — Италии, 28 — Великобритании, по 16 — Германии и Нидерландов, 10 — Бельгии, 8 — Норвегии, 6 — Канады, по 4 — Турции, Испании и Дании, 3 — Португалии.

В течение 78 дней авиация НАТО совершила 37 000 вылетов, было сброшено и выпущено более 23 000 бомб (в том числе кассетных) и ракет. Широко использовались боеприпасы, содержащие обеднённый уран. «Высокоточные» ракеты НАТО, среди прочего, поразили здание школы и детский сад в городе Нови-Сад, благотворительный медицинский пункт в Алексинаце, жилой дом в Нови-Пазар (несколько десятков погибших и раненых), горнолыжный курорт Златибор, пассажирский поезд № 393, следовавший из Ниша в Афины, здание посольства Китая в Белграде, бизнес-центр «Ушче» в Новом Белграде, где находились телевизионные компании «БК», «Пинк», «Кошава», СПС и два десятка офисов различных фирм, автобус компании «Ниш експрес» на мосту близ Приштины (погибли 23 человека — после того как на место трагедии прибыли медики, был нанесён второй удар, в результате чего пострадали несколько врачей).

После ударов по азотному заводу, нефтеочистительному предприятию и нефтехимическому комплексу в Панчеве опасные химикаты и соединения попали в атмосферу, воду и почву. Нефть из взорванных резервуаров залила Дунай, загрязнила Скадарское озеро и Адриатическое море. Министр здравоохранения Югославии Лепослава Миличевич тогда заметила, что сербские химические заводы не бомбил даже Гитлер.

Вскоре после завершения бомбардировок НАТО, которые разрушили практически всю инфраструктуру Югославии, Сэмюэль Бергер (Samuel R. Berger), помощник президента США Билла Клинтона по национальной безопасности, заявил, что плавильные печи «Трепчи» использовались для сожжения тел 1500 косовских албанцев, пропавших без вести. И хотя эксперты ОБСЕ опровергли это обвинение, указав, что металлургический завод Звечан не работал с начала натовских бомбардировок, 14 августа 2000 года в половину пятого утра на завод вошли около 3000 солдат НАТО, закрыли его и выгнали тысячи сербов на улицу.

Ещё до начала агрессии НАТО Новак Биелич сделал заявление: «Война в Косово — вокруг рудника, и ничего иного. Это Сербия, это сербский Кувейт, Косово — это сердце Сербии. Кроме этого, в Косово 17 миллиардов тонн запасов угля».

И вот по «странному» стечению обстоятельств, во время 37 000 самолётовылетов НАТО, «Трепча» осталась нетронутой, хотя остальные отрасли промышленности были разрушены с величайшей аккуратностью. Например, югославская нефтеперабатывающая промышленность. Вот типичное сообщение СМИ того времени в крупнейшей газете The Boston Globe: «Вчера сотни миротворцев под руководством НАТО в марлевых повязках для защиты от ядовитого дыма ворвались в находящийся под контролем сербов плавильный комплекс в Косово и закрыли его, затем использовали резиновые пули и слезоточивый газ, чтобы рассеять протестующих… Около 900 миротворцев окружили местность размером около 160 квадратных метров вокруг огромного завода, прежде чем ворваться в рудничный комплекс. Солдаты… жадно ловили воздух в клубах черно-белого дыма, который изрыгали устаревшие трубы».

НАТО уже не раз начинало войны под различными «гуманитарными» предлогами, но, вероятно, первый раз в своей истории применила вооруженную силу для борьбы с предполагаемым загрязнением окружающей среды. Один комментатор заметил, что марлевые повязки были выдумкой для СМИ, бесполезной против свинцового дыма.

Одно из первых мест в структуре минеральных ресурсов Косово занимает бурый уголь. Его запасы составляют 14,7 миллиардов тонн, пятые в мире по количеству. Уголь отличается низкой концентрацией серы. На основании последних исследований выявлены три буроугольных бассейна — косовский, метохийский и дреничский.

До принятия резолюции Совета Безопасности ООН № 1244 и вступления в Косово 12 июня 1999 года «миротворческих» сил KFOR добычей угля занималась компания «Косово» из Обилича. После прихода KFOR из добывающих предприятий и ТЭЦ Косово 1 и Косово 2 было изгнано около 8000 работников сербской и других неалбанских национальностей. Карьеры после этого переименовали, а работать на них стали исключительно албанцы.

В 2008 году бывший прокурор Гаагского трибунала Карла дель Понте (Carla Del Ponte) опубликовала книгу «Охота. Я и военные преступники» (La caccia: Io e i criminali di guerra). Как сказано в книге, прокуратура получила информацию от Миссии ООН по делам временной администрации в Косове (UNMIK) о том, что в Косове были похищены около 300 сербов, которые позже были перевезены в лагеря, находящиеся в Албании в районе Кукеса и Тропои. Это произошло летом 1999 года вскоре после того, как в Косово были введены войска НАТО. По данным дель Понте, у похищенных забирали почки и сердце. Затем эти органы переправлялись в Европу, Израиль и Турцию. Причем оставшиеся с одной почкой пленные были вынуждены дожидаться клиента, желающего получить их вторую почку. В окрестностях Буррели в Албании Карла нашла дом, где проводились операции по изъятию органов. Там оставались следы крови, остатки медикаментов и перевязочных материалов. Однако Международный трибунал по бывшей Югославии так и не начал расследование. По словам Карлы, чиновники UNMIK, которую возглавлял будущий министр иностранных дел Франции Бернар Кушнер (Bernard Kouchner), один из основателей организации «Врачи без границ», помешали проведению расследования преступлений косовских албанцев. Следует отметить, что сам Кушнер публично выступал как сторонник эвтаназии. Он признавался, что когда он работал врачом в Южном Вьетнаме и Ливане, то сам умерщвлял людей, обреченных на смерть.

12 декабря 2010 года депутат швейцарского парламента, член ПАСЕ Дик Марти (Dick Marty) в Страсбурге на заседании комитета Совета Европы по юридическим вопросам и правам человека представил доклад, в котором обвинил премьер-министра Республики Косово Хашима Тачи (Hashim Thaçi) в торговле человеческими органами. Согласно докладу, главную роль в этой торговле играл начальник медицинской службы террористической организации АОК Шарип Муджа, политический советник главаря АОК и премьер-министра самопровозглашенной Республики Косово Хашима Тачи. При этом в спецдокладе имя Хашима Тачи упоминается 27 раз на 27 страницах. Он и другие члены «Дреницкой группы» постоянно называются главными игроками в донесениях разведки о косовских структурах организованной преступности. «Дреницкая группировка» занималась заказными убийствами, контрабандой оружия, наркотиков и человеческих органов на территории Восточной Европы. А донорами были сербские военнопленные.

10 сентября 2012 года сербская Прокуратура по военным преступлениям опубликовала показания свидетеля — бывшего бойца Армии освобождения Косова. Он рассказал об участии в хирургической операции, во время которой у сербского пленника было извлечено сердце. Был ли пленный жив или мертв на момент начала операции, свидетель не уточнил. Также свидетель описал транспортировку органа в аэропорт Ринас близ Тираны — столицы Албании. По его словам, сердце затем было продано на чёрном рынке. Кроме того, албанец рассказал, что боевики АОК проходили специальную подготовку по извлечению органов из человеческих тел.

24 июня 2020 года прокуратура Специального суда по преступлениям в Косове сообщила, что подготовила обвинение против Хашима Тачи, а также против бывшего спикера косовского парламента Кадри Весели (Kadri Veseli) и ряда других лиц в совершении преступлений против человечности и военных преступлениях, включая убийства, похищения людей, преследования и пытки. 27 октября Специальный суд по Косову предъявил президенту частично признанной Республики Косово Хашиму Тачи официальное обвинение в совершении военных преступлений и преступлений против человечности.

Трагедия Югославии, её разрушение и передача в руки этнических мафиозных кланов имеет, как и на Украине, длинную историю. В своём интервью «Югославия — первая жертва германского реваншизма», опубликованном в газете «Правда» № 35 от 20 февраля 1993 года, президент Сербии Слободан Милошевич (Слободан Милошевић) заявил:

— О позиции Сербии… Мы её никогда не меняли: всегда стояли за мирное решение вопроса. Мы не оспаривали и не оспариваем право какого-либо народа на самоопределение. Подразумевается, что подобное право имеет и сербский народ. Вы помните, что произошло. Словения и Хорватия в одностороннем порядке отделились от Югославии, отделились с применением силы. Эти шаги сразу же поддержали те, кто в этом был кровно заинтересован.

Мы столкнулись с удивительным фактом: международное сообщество признало право на отделение более весомым, чем право остаться в своей стране. Так было совершено большое преступление: разрушена Югославия — страна, являющаяся одним из основателей ООН. Скажу прямо: за всеми этими событиями стоит политика Германии. Именно в интересах немецко-католического альянса — разрушение не только нашей страны, но и вашей. Именно в их интересах, чтобы и у нас, и у вас проливалась кровь.

— Всё началось…

— Всё началось с объединения Германии. Как только это случилось, Германия стала наказывать победителей Второй мировой войны. Пресса с немецкой педантичностью разделила мир на хороших и плохих. «Хорошие» — это те, кто во Второй мировой войне был с фашистами и проиграл войну. А «плохие» — те, кто не был с ними и выиграл войну… Югославию надо было разрушить. Югославия стала первой жертвой политики реваншизма.

Что произошло в Хорватии? Там установлен тоталитарно-шовинистический режим. Началось с того, что победившая на выборах партия — Хорватское демократическое содружество — стала стремительно вооружаться. Это первый случай подобных действий после Второй мировой войны. ХДС получает поддержку Германии. Без подобных «знаков внимания» Хорватия не могла бы сегодня позволить себе атаковать территорию, находящуюся под защитой ООН. Меня спросили в Женеве: «Что явилось причиной нападения Загреба на Крайину?» Я ответил: «Спросите у немцев, они наверняка знают».

До Первой мировой войны хорваты проживали на землях Австро-Венгрии, причем в некоторых из них, таких как Босния и Герцеговина, Далмация, земли бывшей Военной границы, сербы составляли либо большинство, либо значительный процент населения. В 1918 году после поражения Австро-Венгрии возникло Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев, которое в 1929 году было переименовано в Югославию. 6 апреля 1941 года Германия без объявления войны напала на неё, оккупировала и расчленила. При поддержке Гитлера, Муссолини и Ватикана значительные территории, в том числе Босния, были отданы усташам (Ustaše) — хорватским националистам, которые установили там фашистский режим. 25 апреля принимается закон о запрещении кириллицы, 30 апреля — о защите «арийской крови и чести хорватского народа» и о расовой принадлежности. Сербам предписывалось носить повязки с буквой «П», что означало «Православный». 5 мая усташи издали постановление, по которому в Хорватии запрещалась Сербская православная церковь. 2 июня последовало распоряжение о ликвидации всех сербских православных народных школ и детских садов. 22 июня, в день вероломного нападения фашистов всех мастей на Советский Союз, один из лидеров усташей Миле Будак заявил: «Одну часть сербов мы уничтожим, другую выселим, остальных переведём в католическую веру и превратим в хорватов». За первые же несколько недель усташи убили 180 тыс. сербов, которых тысячами сбрасывали в Дрину, Драву и Саву, связанными по двое металлической проволокой, — с расчетом, чтобы трупы достигли Сербии, о чем свидетельствовали таблички с надписью: «Паспорт до Белграда». Всю Хорватию покрыла сеть концлагерей, наиболее жутким из которых был лагерь смерти Ясеновац (Jasenovac) в 60 км от Загреба. 24 августа 1942 года среди надсмотрщиков лагеря прошли соревнования по так называемому сербосеку — специальному серповидному ножу для убийства сербов. На этих соревнованиях победил Петар Брзица, член католической организации «Крижари», который за один день «сербосеком» перерезал горло 1360 заключённым. Папа Пий XII прекрасно знал о творимом в Хорватии геноциде, поскольку осенью 1941 года Ватикан и Хорватия обменялись дипломатическими представительствами. Знал он и о том, что в убийствах и чистках принимают участие католические священники и монахи, однако отказался что-либо предпринять. По данным специальной комиссии Синода Сербской православной церкви, в 1941 году и первой половине 1942 года усташами были убиты 800 тыс. сербов, 300 тыс. были изгнаны и 240 тыс. обращены в католичество — за что хорватским католикам особую признательность выразил лично папа Пий XII. Специальный посланник МИД Германии на Юго-Востоке (то есть на Балканах, включая Сербию и Албанию) бывший бургомистр Вены австриец Герман Нойбахер (Hermann Neubacher) писал: «Когда главные усташи утверждают, что убили один миллион православных сербов (в том числе новорождённых, детей, женщин и стариков), это, на мой взгляд, чепуха. На основе документов, которые я получил, даю оценку в 750 000 убитых незащищённых людей»…

«Главные усташи» и их натовские покровители решили наверстать упущенное в ходе вероломного нападения на Сербскую Краину 4 августа 1995 года и последовавшей за этим одной из крупнейших этнических чисток в Европе. По словам Милана Мартича (Милан Мартић), в прошлом начальника полицейского участка в Книне, президента Республики Сербская Краина в 1994–1995 годах, «из Хорватии было изгнано более 500 тысяч сербов. Разрушено 1100 сербских сел, уничтожено 30 тысяч домов. У сербов отнято 50 тысяч квартир». В Сербии этот день является днём национального траура.

На территории Сербской Краины сербы проживали с VII века, то есть ещё до вторжения Османской империи на Балканы. Хорваты в это время мигрировали к восточному побережью Адриатического моря, образовав королевство Хорватия, которое уже в 1102 году вошло в состав Венгрии. Когда Сербия была оккупирована турками, сербы, отказываясь принять ислам, уходили на Запад, селясь вдоль границы Австро-Венгрии. Король Венгрии и Хорватии Матьяш I Корвин (Matijaš Korvin), который в 1485 году во главе «Чёрной армии» (Legio Nigra) окружил и триумфально взял Вену, после чего земли Штирии, Каринтии, Славонии, Нижней и Верхней Австрии признали его своим королём. переместил в Вену свой двор, освободил сербов от налогов и гарантировал им свободу вероисповедания на условии, что сербы будут защищать границу от турецких вторжений. Именно Военная граница с Турцией и была названа Сербской Краиной.

В конце XIX века Военная граница была упразднена, а её области в 1882 году были переданы под управление Королевства Хорватии в составе Австро-Венгрии. Уния Хорватии и Венгрии просуществовала до 1918 года, причем с 1526 года Хорватией и Венгрией правили австрийские Габсбурги — они же императоры Священной Римской империи германской нации. И лишь в 1918 году после окончания Первой мировой войны Хорватия вошла в состав Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев, переименованного в 1929 году в Королевство Югославия.

Однако православные ценности хорватам не приглянулись, и они ринулись назад в привычный бюргерский уклад. Аналогичную эволюцию претерпела, например, Галиция. Лишившись по итогам Первой мировой войны привычной австро-венгерской среды, она решила вернуться на Запад, прихватив с собой самое лучшее из чужого дома — тот же Киев, Донбасс или Крым, попавший в состав Украины лишь в силу исторического курьёза в 1954 году. Вот и хорваты потянули Краину за собой в «цивилизованную» Европу — а краинские сербы, уже испытавшие однажды «гостеприимство» усташей, не захотели и решили остаться с Сербией в составе Югославии, встав тем самым на пути нового мирового порядка.

Югославия уже подвергалась оккупации и расчленению — в ходе Второй мировой войны. Агрессорами выступили Германия и ее союзники. После войны в качестве модели национального строительства в социалистической Югославии президент Югославии маршал Иосип Броз Тито (Јосип Броз «Тито») выбрал федерализм. Все народы Югославии были признаны равноправными. Национально-государственная реформа Тито привела к определённым успехам: стали постепенно забываться этнические чистки военных лет, в стране снизился накал межэтнических отношений. Руководство страны заявило о появлении новой наднациональной этнической общности — югославского народа. На этих условиях в состав Хорватии включили Восточную и Западную Славонию, Баранью, Западный Срем, Лику (родина Никола Теслы), Кордун и Северную Далмацию. Однако проживавшие здесь компактно сербы своей автономии не получили, что, возможно, связано с тем, что сам Тито, родившийся в Хорватии, по отцу был хорватом, а по матери — словенцем.

В 1990 году на фоне деструктивных процессов в социалистических странах Восточной Европы, вызванных откровенным предательством со стороны советской партийной верхушки, во всех шести республиках Югославии (СФРЮ) были проведены местные выборы. Победу на них всюду одержали националистические силы. В Хорватии сербскохорватский язык был заменён на хорватский: сначала были изменены грамматические нормы языка, а затем запрещена кириллица. Из школьных программ изымались тексты по сербской истории и литературе, сербов изгоняли из государственных учреждений. Первый президент Хорватии, диссидент-националист Франьо Туджман (Franjo Tuđman) заявил, что Хорватия времён Второй мировой войны была не только нацистским образованием, но и выражала тысячелетние чаяния хорватского народа. В этих условиях для проживающих в Хорватии сербов создание своей автономии стало жизненной необходимостью.

В апреле 1991 года сербы провозгласили автономию на территориях, где они составляли большинство населения. В Загребе этот шаг расценили как сепаратизм (позднее также поступила киевская хунта). Президент Туджман подписал приказ о создании в МВД Хорватии Нацгвардии, что было явным нарушением конституции Югославии, допускавшей наличие только одного военного формирования — Югославской Народной Армии. В ответ сербы стали создавать свои силы Территориальной Обороны. Начались столкновения подразделений хорватской полиции с сербскими ополченцами и Югославской Народной Армией. На территорию Краины начали прибывать беженцы с подконтрольных Загребу территорий. Югославский Красный Крест в 1991 году сообщал о 250 тыс. беженцев сербской национальности.

25 июня 1991 года была провозглашена независимость Хорватии от Югославии. В новой конституции Хорватии возрождались традиции и ценности усташеской Хорватии времён Второй мировой войны. Национальной идеей стало этнически чистое хорватское государство, а очищать его надо было, главным образом, от сербов. Летом 1991 года в Краине начались боевые столкновения между хорватскими вооружёнными силами и сербскими ополченцами, которыми в ряде случаев командовали офицеры Югославской Народной Армии. Хорватию активно поддержали страны НАТО, особенно США и Германия, а также Ватикан. 15 ноября 1994 года США и Хорватия заключили договор о военном сотрудничестве.

В этих условиях с целью интеграции с Югославией 19 декабря 1991 года сербские автономии в Хорватии образовали Республику Сербская Краина (РСК). Согласно принятой Конституции, РСК являлась «национальным государством сербского народа и всех граждан, которые в ней живут». РСК имела в своём составе 28 муниципалитетов (општин), но неудобное расположение территории, которая была вытянута узкой протяжённой полосой вдоль границы с Боснией и Герцеговиной при относительно небольшом числе жителей. В январе 1992 года на территории РСК на линии противостояния сербских и хорватских подразделений были размещены «голубые каски» ООН (UNPROFOR). После подписания перемирия Югославская Народная Армия покинула Хорватию и Краину, оставив сербам часть тяжёлого вооружения. Оно было складировано под наблюдением миротворцев ООН.

4 августа 1995 года в 5 часов утра 200‑тысячная хорватская армия вторглась на территорию Республики Сербская Краина — началась операция «Буря» (Operacija Oluja). Главным её стратегом был тогдашний начальник генерального штаба армии Хорватии генерал армии Звонимир Червенко (Zvonimir Červenko), этнический украинец. Он родился в Приеполе (Пријепоље) в округе Златибор в Центральной Сербии в украинской греко-католической семье, оказавшейся там ещё во времена Австро-Венгерской империи. Начав свою военную карьеру в Военно-технической академии в Загребе, он через 19 лет стал её преподавателем. За участие в событиях «хорватской весны» в начале 1970‑х годов он был осуждён на 18 месяцев тюремного заключения с лишением звания подполковника и права на пенсию. До 1990 года Червенко работал инкассатором на студии RTV-Zagreb. В начале войны в Хорватии Червенко организовал оборону Загреба и блокаду казарм Югославской Народной Армии.

Операция «Буря» была спланирована при самом активном участии американских инструкторов из частной военной компании (ЧВК) MPRI. Вся операция носила характер «блицкрига», причем на главных направлениях действовали хорошо подготовленные и обученные по стандартам НАТО хорватские гвардейские бригады. Их беспрепятственно пропускали через себя войска ООН, которые должны были останавливать агрессора.

Операция началась с массированного артобстрела и ударов хорватских ВВС по войскам, командным пунктам, тылам и коммуникациям сербов, а также по всем крупным населённым пунктам. Затем началось наступление сухопутных сил при поддержке вертолётного десанта одновременно на 30 направлениях по всей линии 630‑километрового фронта. Вечером самолёты НАТО атаковали позиции сербских ракетных войск и ПВО.

Однако в первый день хорватам не удалось добиться решающего перевеса — сербы стояли насмерть, уничтожая танки и пехоту противника. Но силы были неравными. Армия краинских сербов в реальности состояла из 15 тыс. боеспособных солдат с устаревшим вооружением.

Наибольших успехов хорваты достигли в районе города Книн, столицы Республики Сербская Краина, который 5 августа подвергся массированному артобстрелу — по нему было выпущено более 5 тыс. снарядов. В схватках за горные перевалы участвовал хорватский спецназ. Ввиду грозящего окружения сербские части были вынуждены оставить столицу.

В ночь на 5 августа против сербов выступили войска исламистов из Боснии и Герцеговины, ударив сербам в тыл. К обеду хорваты и мусульмане соединились, разрезав РСК на две части — южную и северную. 6 августа хорватский президент прибыл в столицу РСК. 8 августа хорваты уничтожили последние очаги сопротивления сербов, захватив Срб и Доньи Лапац.

Командир 21‑го Кордунского корпуса (21. кордунашки корпус), сформированного в октябре 1992 года из подразделений Территориальной обороны, милицейских подразделений и добровольцев, полковник Чедомир Булат подписал капитуляцию, поскольку прежний командир корпуса полковник Велько Босанац пропал без вести под Карловацем. Этот город известен тем, что здесь на мосту через реку Корану 21 сентября 1991 года хорватскими солдатами были казнены 13 югославских резервистов. 7 августа в 18.00 министр обороны Хорватии Гойко Шушак (Gojko Šušak) объявил об окончании операции «Буря».

С момента хорватского вторжения сербы начали эвакуацию по маршруту Книн — Отрич — Срб — Лапац, то есть вдоль границы с Боснией, которую они веками обороняли, а потом жили здесь как свободные земледельцы. Беженцы, которые заполнили все дороги, уходили со всем скарбом, поскольку знали, что хорваты никого не оставят в живых — им нужна была выжженная земля. Это был исход целого народа, которому никто в мире не протянул руки помощи.

Под палящим солнцем, без пищи и воды, сербские беженцы двигались по дороге, ведущей к Баня-Луке — столице Республики Сербской на территории Боснии и Герцеговины, и далее к Белграду. Только гражданских лиц за четыре дня погибло около 14 тыс. Ещё 12 тыс. пропало без вести. Беженцев бомбили самолёты НАТО и хорватские ВВС, вёлся артиллерийский обстрел сербов на дорогах, расстрел из стрелкового оружия и танков. Хорватские военные сжигали целые сёла — причём с одобрения хорватских властей. Поджоги оставленных сербами домов зафиксировали наблюдатели из ООН. Были полностью уничтожены такие населённые пункты, как Кистанье, Дьеврске, Врбник, Голубич, Биовичино-Село, Отрич и Срб. Хорватские дети и католические священники забивали обессилевших женщин и стариков кирпичами и арматурой, закалывали вилами. Особенно страшными были резня в Дворе и резня в Груборах.

Город Двор по-сербски назывался Двор-на-Уни — сюда с 4 августа велась эвакуация сербских гражданских лиц из Петрини. Отдельную группу эвакуируемых представляли пациенты психиатрической больницы и пожилые люди из дома престарелых — всего их было 50 человек. Всю группу сопровождали две медсестры. 7 августа часть города в ходе упорного боя перешла под контроль хорватской армии. 8 августа неизвестные люди в камуфляже вошли в здание школы, где оставались те, кто не мог передвигаться самостоятельно или за кем не пришёл никто из родных. Инвалидов построили в ряд, а затем убили. Свидетелями преступления стали солдаты из датского миротворческого батальона, которым их командир, майор Йорген Колд, запретил вмешиваться. Однако в 2011 году появились воспоминания миротворцев и началось расследование. По версии сербской стороны, преступление совершили солдаты разведывательной роты 2‑й гвардейской бригады хорватской армии.

После окончания операции «Буря» хорватский полицейский спецназ проводил зачистку территории Сербской Краины, совершая многочисленные военные преступления. Эвакуацией жителей местечка Грубори близ Книна занимались миротворцы UNPROFOR. Семеро жителей отправились в соседнее село на регистрацию, а шестеро остались в Груборах. 25 августа в Грубори вошёл хорватский спецназ «Лучко» и убил всех оставшихся жителей. В материалах Гаагского трибунала фигурировали пять жертв, по данным хорватского суда, были убиты шесть человек — Йово Грубор, Милош Грубор, Мария Грубор, Милица Грубор, Джуро Каранович и Йован Грубор, причем Йован Грубор был сожжён в своём доме. В 2014 году суд в Загребе оправдал трех хорватских офицеров, заявив в приговоре, что они не знали о действиях своих подчиненных.

В ходе операции «Буря» подпольное лондонское турагентство организовало продажу билетов на «сафари» по 2700 долларов. Любители поохотиться на людей летели в Мюнхен, откуда их доставляли в Загреб, а оттуда — в зону боевых действий, где они становились членами хорватской «интербригады». Наёмникам-убийцам выдавалось оружие, им беспрепятственно разрешалось фотографироваться над трупами сербов, убивать, насиловать. В основном в Хорватию приезжали немцы, голландцы, англичане, американцы, датчане и венгры. Хорватская «интербригада» носила форму Вермахта и СС.

Но виновным во всех этих бесчинствах признали… Милана Мартича, президента этих несчастных сербов, изгнанных со своей земли. 12 июня 2007 года трибунал в Гааге приговаривает его к 35 годам тюремного заключения. Сам Мартич виновным себя не признал. В заключительном слове он заявил, что прокурор, американец Алекс Вайтинг, требовавший для подсудимого пожизненного заключения, «гражданин страны, которая участвовала в изгнании моего народа, поэтому сегодня он пытается переложить ответственность с настоящего преступника на жертву <…> Из Хорватии изгнано более 500 тысяч сербов»…

Следует отметить, что большинство обвинений и против Мартича, и против других сербов было построено на показаниях предшественника Мартича на посту президента Республики Сербская Краина Милана Бабича (Милан Бабић). После дачи требуемых от него показаний Бабич… покончил с собой 7 марта 2006 года. Руководство трибунала так и не смогло объяснить, как такое могло произойти в камере с круглосуточным видеонаблюдением. Вскоре после его гибели была обнаружена предсмертная записка Бабича, в которой он обвиняет Гаагский трибунал «в принуждении его к самоубийству с целью сокрыть дачу им ложных показаний на процессах против бывшего югославского лидера Слободана Милошевича и других сербских обвиняемых». А через четыре дня после «самоубийства» Бабича там же, в гаагской тюрьме, при странных обстоятельствах умер и сам Слободан Милошевич.

Югославский лидер Слободан Милошевич (Слободан Милошевић) родился 20 августа 1941 года в городе Пожаревац в бедной сербской семье. Родители его были школьными учителями. В 1962 году застрелился отец, а мать совершила самоубийство в 1974 году. В 1964 году Слободан с отличием окончил юридический факультет Белградского университета, являясь с 1959 года членом Союза коммунистов Югославии (СКЮ). В 1984 году он становится председателем белградского горкома СКЮ. С 1986 по 1989 год Милошевич занимал пост председателя Президиума ЦК Союза коммунистов Сербии. В 1989 году Слободан Милошевич был избран президентом республики Сербия. 28 июня 1989 года, в день 600‑летия Битвы на Косовом поле, Слободан Милошевич произнёс речь у памятника Газиместан на Косовом поле, в которой на фоне нарастания этнической напряженности между сербами и албанцами высказался о возможности «вооруженных сражений» в будущем ради национального возрождения Сербии. Он сказал: «Это — ваша земля, это — ваши домашние очаги, ваши поля и сады, это — ваша история. Вы должны оставаться здесь — во имя ваших предков и ваших потомков. Югославия не существует без Косова!»

Это были пророческие слова. Сербы оборонялись мужественно, но, как и 600 лет назад, потерпели поражение, продемонстрировав несгибаемую волю и готовность сражаться до конца. НАТО забрасало их бомбами и ракетами, но не сломило духа сербского народа, который одержал моральную победу. Были досрочно смещены со своих постов генсек НАТО Хавьер Солана и глава Южного командования армии США, командующий объединёнными силами НАТО в Европе Уэсли Кларк. Югославия потребовала от Запада возмещения нанесённого стране ущерба, оценив его в 100 млрд долларов. В ответ Запад ужесточил санкции против Югославии. Играя на неимоверных трудностях народа, «пятая колонна» организовывала митинги хулиганствующей оппозиции. Шло оболванивание молодежи западными «голосами». Виновником всех экономических трудностей был объявлен Милошевич. Натасканная западными идеологами «цветных революций» оппозиция заявляла, что если бы он принял натовский ультиматум, то «жили бы сербы, как в богатом европейском доме».

Положение Милошевича становится очень тяжелым. Находясь в полной изоляции, не имея союзников в борьбе, он делает отчаянные попытки спасти страну от неумолимо надвигающейся западной экспансии. Согласно результатам президентских выборов от 28 сентября 2000 года, кандидат от демократической оппозиции Воислав Коштуница набрал 48,96 % голосов. Милошевич настаивает на проведении второго тура. Это было воспринято в штыки сторонниками Коштуницы. При поддержке западных стран и США начались массовые протесты и демонстрации, получившие название «бульдозерной революции». 7 октября Милошевич подаёт в отставку с поста президента Союзной Республики Югославия. Вскоре после этого Федеральный конституционный суд СРЮ принимает решение о внесении изменений в протокол выборов. Получилось, что Коштуница набрал 50,2 % голосов и стал президентом.

1 апреля 2001 года Слободан Милошевич был арестован на своей вилле в белградском районе Дединье в ходе полицейской спецоперации, а 28 июня по инициативе премьер-министра Зорана Джинджича (Зоран Ђинђић) тайно передан Международному трибуналу по военным преступлениям в бывшей Югославии в Гааге. Лидер партии «Югославские левые» Мириана «Мира» Маркович (Мирјана «Мира» Марковић) оценила роль России в истории с арестом её мужа Слободана Милошевича как пассивную и нерешительную. Мириана прямо заявила в печати, что ожидала от России большего.

12 марта 2003 года в 12.45 по местному времени премьер-министр Джинджич был смертельно ранен снайпером из немецкой автоматической винтовки HK G3 в живот и спину в холле дома правительства Сербии. Спустя некоторое время он умер в больнице, не приходя в сознание.

Следствие установило, что в премьера стрелял Звездан Йованович (Звездан Јовановић), заместитель командира отряда спецназа «Красные береты» (Црвене Беретке), который входил в состав Департамента государственной безопасности (ДГБ). Сразу после ареста он заявил, что таким образом надеялся прекратить «выдачу сербских патриотов Гаагскому трибуналу». Лидер Сербской радикальной партии Воислав Шешель (Војислав Шешељ) сравнил поступок Звездана Йовановича с убийством эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево и сказал, что Йованович заслужил ту же славу и почёт в сербской истории, что и Гаврило Принцип (Гаврило Принцип).

Отряд особого назначения «Красные береты» был создан в 1991 году по поручению Слободана Милошевича для защиты интересов Сербии и сербского народа за пределами Сербии. Его создание было поручено главе ДГБ Йовице Станишичу. В Книне министр внутренних дел Республики Сербская Краина (РСК) Милан Мартич организовал отправку добровольцев для прохождения диверсионной подготовки в учебный центр, созданный в Книнской крепости Драганом Васильковичем (Драган Васиљковић), известным под псевдонимом Капитан Драган. Василькович не ограничился только подготовкой добровольцев, но и создал подразделение «Книндзи» («Книнџа»), от соединения слов «Книн» и «ниндзя» (серб. нинџа), которое стало одним из самых боеспособных и дисциплинированных подразделений Сербского Войска Краины. По словам Васильковича, в 257 операциях «Книндзей» из 64 бойцов погиб лишь один.

Лейтенант Велько Миланкович (Вељко Миланковић), прошедший подготовку под руководством Васильковича, сформировал собственный отряд специального назначения «Волки из Вучияка» (Вукови са Вучијака). В августе 1991 года отряд Миланковича захватил Ясеновац, в бою за Брончицы он уничтожил 37 хорватских и боснийских солдат, захватив два танка M-84, БТР, а также большое количество стрелкового оружия и боеприпасов. В конце февраля 1992 года в битве за деревню Смртич в Западной Славонии Миланкович был ранен и вывезен в Баня-Луку, где его прооперировали и отправили в Военно-медицинскую академию Белграда на лечение. Велько внёс значительный вклад во время операции «Коридор» 1992 года, целью которой был прорыв мусульманско-хорватской блокады западной части Республики Сербской и основной части Сербской Краины и установление связи между западными сербскими территориями, восточными территориями Республики Сербской и Союзной Республикой Югославия (СРЮ). В условиях блокады в роддоме Баня-Луки из-за нехватки медицинского кислорода умерли 12 детей, что послужило поводом для начала операции. С гипсом на ноге Велько лично вёл своих бойцов на прорыв хорватского кольца окружения, участвуя в боях за Добар-Куле, Биели-Брд, Якеш, Чардак, Цер, Модрич (26 июня) и Оджак (12 июля). Отряд Велько Миланковича был известен боевым кличем «Нож на винтовку» (Нож на пушке), когда его бойцы шли в рукопашную схватку с противником. Так, при помощи штыковой атаки ими была взята хорошо укреплённая гора Якеш. Бои за коридор, получивший название «Дорога Жизни», были очень тяжёлыми. Блокада была прорвана в ночь с 25 на 26 июня 1992 года — бойцы Первого Краинского и Восточно-Босанского корпусов Войска Республики Сербской (ВРС) встретились в районе сёл Корница и Чардак, община Модрича. Несмотря на ожесточённое сопротивление противника, превосходившего части ВРС и МВД РСК по численности и оснащению, блокада сербских территорий, длившаяся 42 дня, была прорвана, а дорога на Сербию отныне была свободна. 4 февраля 1993 года во время хорватской атаки на Масленицу в битве за село Кашич Велько Миланкович был ранен в грудь. Его снова госпитализировали в Военно-медицинскую академию, но 14 февраля он скончался от потери крови и три дня спустя был похоронен в родном селе. В 2007 году одна из улиц в Нови-Саде была названа в честь Велько Миланковича, что вызвало недовольство правозащитников.

28 июня 2001 года Слободан Милошевич был доставлен в тюрьму ООН в Гааге. Судебный процесс над ним начался 12 февраля 2002 года. Он не признал легитимность Гаагского трибунала и отказался от адвокатов, заявив, что будет защищаться самостоятельно. В том же месяце он произнёс длинную защитную речь, в которой дал опровержения выдвинутым против него обвинениям в совершении военных преступлений в Косове в 1999 году. Он предъявил фото- и видеоматериалы военных преступлений НАТО: намеренное уничтожение гражданских объектов — школ, больниц и детских садов, применение запрещёных видов оружия — кассетных бомб и боеприпасов с обеднённым ураном, причинение ущерба экологической среде бомбардировками нефтеперерабатывающих заводов и химических объектов. В ходе агрессии НАТО против Югославии, по мнению Милошевича, были нарушены не только международные соглашения, но и конституции большинства стран — участников НАТО, а также сам устав НАТО, согласно которому альянс является региональной оборонительной организацией, которая может действовать только на территории этих стран. Самое большое преступление НАТО — это сама агрессия как таковая.

Не сломив Слободана Милошевича и не имея возможности доказать обвинения, гаагские инквизиторы пошли на ещё более гнусное преступление — они убили его прямо в тюрьме. 11 марта 2006 года он был обнаружен без признаков жизни на кровати в своей камере. В его крови был обнаружен препарат, способный блокировать действие лекарств, понижающих артериальное давление…

Как сказал о своём брате Борислав Милошевич (Борислав Милошевић), посол СРЮ в Москве, «Слободан Милошевич был выдающимся государственным и политическим деятелем. Конечно, как и всякий политик, он допускал ошибки». Но в Гааге его судили не за это. «В Гааге Слободана Милошевича трибунал судил, чтобы оправдать своих хозяев — Америку и другие державы-агрессоры, чтобы легализовать их основное преступление — разрушение Югославии, страдания нашего народа, расчленение страны, агрессию против неё».

Русский философ, писатель и социолог Александр Александрович Зиновьев отмечал: «Став заключённым Гаагского трибунала, он занял такую позицию и стал проводить её с таким мужеством, упорством и умом, что в течение нескольких лет стал одной из самых значительных личностей начала века. В условиях, когда перед наглой, циничной, попирающей нормы морали и права, можно сказать, негодяйской американизацией капитулируют даже целые страны и народы, Слободан Милошевич создаёт прецедент личностного сопротивления мировому негодяйству, причём прецедент огромного масштаба».

Слободан Милошевич безусловно принадлежал к личностям исторического масштаба, наделённым даром предвидения. Об этом свидетельствуют его пророческие слова из последнего интервью: «Русские! Я сейчас обращаюсь ко всем русским; жителей Украины и Беларуси на Балканах тоже считают русскими. Посмотрите на нас и запомните — с вами сделают то же самое, когда вы разобщитесь и дадите слабину. Запад — цепная бешеная собака, она вцепится вам в горло. Братья, помните о судьбе Югославии! Не дайте поступить с вами так же! Зачем вам Европа, русские? Трудно найти более самодостаточный народ, чем вы. Это Европа нуждается в вас, но не вы в ней. Вас так много — целых три страны, а единства нет! У вас есть всё своё: много земли, энергия, топливо, вода, наука, промышленность, культура. Когда у нас была Югославия и мы были едины, мы ощущали себя великой силой, способной свернуть горы. Теперь из-за нашей же глупости, национализма, нежелания слышать друг друга Югославии больше нет и мы — прыщи на политической карте Европы, новые рынки для их дорогого барахла и американской демократии».

16 марта 2006 года площади в Белграде были полностью заполнены народом. На прощальную панихиду в здание Музея революции пришли 100 тыс. человек. Многие сидели на деревьях, были заполнены все балконы. И полмиллиона людей на площади скандировали: «Слобо — герой!»

Слободан Милошевич был похоронен 18 марта 2006 года в его родном городе Пожаревац, в 80 километрах к юго-востоку от Белграда. Его могила находится во дворе семейного дома Милошевичей «под старой липой, под которой он впервые поцеловал свою будущую жену»…

24 марта 2016 года МТБЮ выпустил документ по делу Радована Караджича (Радован Караџић) с констатацией о недостаточности свидетельств у обвинения для доказательства того, что Милошевич является виновным в военных преступлениях и преступлениях против человечности. В августе 2016 года первый вице-премьер и министр иностранных дел Сербии Ивица Дачич (Ивица Дачић) опубликовал на официальном сайте МИД Сербии заявление о том, что пункт 3460 данного документа освобождает Милошевича от подозрений в этнических чистках и военных преступлениях в Боснии и Герцеговине.

Говоря по-русски, в Гааге замучили невиновного человека. А если говорить прямо — Героя своего народа. И он далеко не единственный. За время деятельности МТБЮ в заключении умерло 19 человек, 16 из которых — сербы. И это при том, что трибунал в Гааге вообще не является легитимным органом и не имеет права судить кого бы то ни было за военные преступления, поскольку Совбез ООН не обладает полномочиями по организации судебных органов. Ни одна статья Устава ООН не содержит указания на право создания международных трибуналов. И уж тем более МТБЮ не имеет права требовать от суверенных государств выдачи граждан своих стран в качестве преступников, это является прямым вмешательством во внутренние дела этих стран и противоречит Международному праву.

12 октября 1991 года парламент Боснии и Герцеговины (БиГ) без ведома сербских депутатов принял простым большинством голосов «Меморандум о суверенитете Боснии и Герцеговины». Сербы и хорваты в БиГ определялись как национальные меньшинства. Это дало импульс к автономизации сербских областей. Была созвана Скупщина боснийских сербов и проведён плебисцит, на котором 9 ноября 1991 года сербы высказались за объединение с Сербской Краиной, Сербией и Черногорией, то есть за создание обновлённого югославского государства. В начале 1992 года боснийцы-мусульмане инициировали выход Боснии и Герцеговины (БиГ) из состава Югославии. В ответ на это территории, населённые боснийскими сербами, провозгласили создание Республики Сербской. Вслед за этим на территорию Боснии были введены войска Хорватского вече обороны (ХВО), развернувшие боевые действия против подразделений Югославской Народной армии (ЮНА) и отрядов боснийских сербов. Лидер боснийских мусульман Алия Изетбегович (Alija Izetbegović) отдал приказ о всеобщем наступлении на казармы ЮНА.

15 апреля 1992 года в ходе начавшейся Боснийской войны на базе мусульманских бандформирований была сформирована армия боснийских мусульман АРБиХ, в которую вошли подразделения территориальной обороны, преступные элементы, бывшие полицейские и мусульмане-дезертиры из ЮНА. 27 апреля Президиум БиГ, собравшись в неполном составе, потребовал от ЮНА сложить оружие и покинуть территорию республики. 2 мая мусульманские части АРБиХ осадили казармы ЮНА в Сараеве и предприняли ряд нападений на патрули и военные объекты ЮНА.

9 мая генерал-подполковник Ратко Младич (Ратко Младић) был назначен начальником штаба и заместителем командующего Вторым военным округом ЮНА со штабом в Сараеве, а уже 10 мая стал командующим округом. 12 мая Народная скупщина Республики Сербской постановила создать Войско Республики Сербской (ВРС), ядром которого стал бывший Второй военный округ ЮНА. Его главнокомандующим был назначен генерал-подполковник Ратко Младич.

Он родился 12 марта 1942 года в селе Божановичи на территории Боснии и Герцеговины, которое входило тогда в состав созданного усташами Независимого государства Хорватия. Его отец Неджа Младич был командиром партизанского отряда и погиб в 1945 году в бою с хорватскими усташами. Ратко окончил Военно-индустриальное училище в Земуне (Белград) и 20 октября 1961 года по конкурсу поступил в Военную академию, которую окончил в 1965 году, получив звание лейтенанта. В 1967 году Младич окончил трёхмесячный курс разведки и разведывательной работы и курс греческого языка, после чего ему было присвоено звание старшего лейтенанта (поручика) и он был назначен командиром взвода разведки. В 1976 году он поступил в Командно-штабную академию в Белграде, где окончил общевойсковой курс. После присвоения ему звания полковника в августе 1986 года он был назначен командиром 39‑й пехотной бригады 26‑й пехотной дивизии. В сентябре того же года Младича отправили на годовое обучение в Школу оперативного искусства. 25 января 1991 года он был переведён в Приштину помощником командующего Приштинским корпусом в Косове, а в конце июня — в Книн, столицу Республики Сербская Краина, начальником штаба 9‑го корпуса ЮНА. Лиляна Булатович в книге о генерале Младиче пишет, что Младич переходил линию фронта в гражданской одежде, пользуясь документами хорватского офицера, часто вместе со Славко Лисицей (Славко Лисица) — впоследствии участником операции «Коридор», генерал-майором, командиром 2‑й бронетанковой бригады ВРС и оперативной группы «Добой». Славко Лисица, сын партизанского командира, вспоминал о Ратко Младиче: «Однажды мы были на Проклянском озере, напротив усташеских позиций. Он говорит: “Лийо, плавки у тебя есть?” Мне не купаться, а есть хотелось, а Младич бух в воду — час на спине, час другим стилем. Хватит, кричу Младичу, рядом усташи, могут нас увидеть и начнут стрелять… Позже я поверил в то, что у этого человека удалён страх. Позднее я просил его беречь себя, так как, если мы будем беречься, и Бог нас будет хранить…» 4 октября 1991 года Ратко Младичу было присвоено внеочередное звание генерал-майора, а 24 апреля 1992 года — генерал-подполковника.

Сербские районы Сараева оборонял генерал Драгомир Милошевич (Драгомир Милошевић) по прозвищу Бессмертный серб. Он удерживал фронт против армии бошняков (АРБиХ) и Хорватского вече обороны (ХВО). На стороне мусульман воевал международный террорист Усама бен Ладен, основатель исламистской террористической организации «Аль-Каида».

Сараевско-Романийский корпус генерала Милошевича насчитывал примерно 18 тыс. бойцов и сильно уступал противостоящему ему 1‑му корпусу АРБиХ. К тому же последним помогали силы быстрого реагирования ООН, ставшие прямыми участниками конфликта. Расположенные на горе Игман артиллерийские батареи британских и французских миротворцев, так же как и артиллерия бошняков, обстреливали сербские позиции. Кроме того, в составе АРБиХ воевали мусульманские моджахеды — выходцы из Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока, отличавшиеся особой жестокостью.

21 июня 1995 года мусульмане захватили в плен и вскоре обезглавили двух бойцов ВРС. Другие пленные, захваченные в тот же день, были переведены в лагерь Каменица, где заключенные подвергались различным видам пыток. Ещё один сербский военнослужащий по имени Гойко Вуичич был обезглавлен 24 июля. Около 60 сербских солдат вместе с тремя женщинами были взяты в плен, а затем 11 сентября перемещены в лагерь Каменица. Больше их никто не видел. Этот список можно продолжать бесконечно долго.

Однако в преступлениях против человечности Гаагский трибунал обвинил сражавшихся за свою независимость сербов. Одним из «самых ужасных зверств и преступлений сербской армии» был назван мнимый обстрел сербами рынка Маркале (искажённое нем. Markthalle — крытый рынок) 28 августа 1995 года. Расследования не проводилось, хотя Ратко Младич настаивал на создании совместной с мусульманами комиссии. Эта провокация послужила поводом для нанесения уже на следующий день силами НАТО массированных ракетно-бомбовых ударов по сербским позициям по всей линии фронта в рамках воздушной операции Deliberate Force («Обдуманная сила»), которая сыграла главную роль в остановке сербского наступления и изменении стратегической ситуации в пользу мусульманско-хорватских сил. Именно в ходе этих бомбардировок самолёты люфтваффе Германии совершили первые боевые вылеты с 1945 года.

Между войсками НАТО и бошняцкими силами существовала прямая координация действий. Директор Института славяноведения РАН, доктор исторических наук Константин Владимирович Никифоров указывает, что «во время бомбардировок действовала оперативная связь между командующим мусульманскими войсками Р. Деличем и натовскими военными. Именно Делич определял сербские цели, по которым затем наносился ракетно-бомбовый удар».

В результате натовских бомбардировок были уничтожены радарные установки, склады, командные пункты, средства ПВО, мосты, телекоммуникационные центры, линии электропередач, резервуары с водой и другие жизненно важные объекты инфраструктуры Республики Сербской. Под прикрытием натовских самолётов, используя фактор уничтожения военного потенциала сербов, мусульманские и хорватские войска заняли 400 км² сербских территорий, изгнав оттуда более 50 тыс. сербов, совершая массовые военные преступления и этнические чистки в отношении сербского населения.

Командующий АРБиХ Расим Делич (Rasim Delić) всё же предстал перед Гаагским трибуналом. Однако он был осуждён всего на три года с зачислением в этот срок 448 дней, уже проведённых в местах предварительного заключения. Напротив, сербский генерал Драгомир Милошевич, который добровольно предстал перед трибуналом 3 декабря 2004 года, получил фактически пожизненный срок, хотя не признал себя виновным ни по одному пункту обвинения. 12 декабря 2007 года Гаагский трибунал, проигнорировав все доводы защиты, приговорил его к 33 годам тюремного заключения. В своём заключительном слове Драгомир Милошевич сказал: «Я и мои люди защищали сербов от резни со стороны мусульман. Всё остальное пусть будет на совести Запада».

Генерал Милошевич, Бессмертный серб, чрезвычайно популярный в сербском народе, был доставлен в тюрьму эстонского города Тарту на основании соглашения между Гаагским трибуналом и Эстонией от 2008 года «об исполнении приговоров», где находится и по сей день. 2 февраля 2008 года прокуратура Гаагского трибунала направила жалобу с требованием увеличить Милошевичу срок заключения до пожизненного. Однако 12 ноября 2009 года срок генералу ВРС Драгомиру Милошевичу был сокращён с 33 до 29 лет.

В марте 1993 года Ратко Младич возглавил подразделения, наступавшие на анклав Сребреницу (Сребреница), откуда формирования боснийских мусульман нападали на сербские сёла. Ими было уничтожено более 40 примыкавших к Сребренице сёл и убито около 3500 этнических сербов. В сентябре 1992 люди Насера Орича (Naser Orić), бывшего телохранителя Слободана Милошевича, назначенного 20 мая 1992 года командиром отряда территориальной обороны общины Сребреница, захватили и вырезали сербское село Подраванье. Рано утром 14 декабря 1992 года боевики Орича захватили сербское село Бьеловац. Затем последовали казни мирных жителей, многие из которых во время атаки еще спали и не успели бежать. В селе Бьеловац было убито 68 человек, большая часть из которых была мирными жителями. Еще 41 серб погиб в Сикиричах и Лозничка-Риеке. Несколько женщин и детей, попавших в плен, были отведены в лагерь в Сребренице, где были подвергнуты пыткам. После резни село было сожжено. Всего было уничтожено 350 жилых домов и других строений. По некоторым источникам, в результате действий Орича погибло более 3000 граждан сербской национальности. 10 апреля 2003 года Орич был арестован и экстрадирован в Гаагу, где был оправдан по большинству пунктов обвинения и приговорён к двум годам тюремного заключения. 3 июля 2008 года после повторного рассмотрения дела Насер Орич был полностью оправдан. В Республике Сербской ежегодно проходит панихида в память о погибших в районах около Сребреницы 3267 сербских мирных жителях и солдатах.

24 марта 1994 года при невыясненных обстоятельствах погибает Анна Младич, 23‑летняя дочь Ратко Младича, студентка медицинского института, которая якобы застрелилась из наградного пистолета отца. Её тело было найдено в парке или лесу около кладбища Топчидер. По мнению Ратко Младича, дочь никогда бы не стала брать его оружие и была убита. Как вспоминали его сын Дарко и жена Боса, в ту ночь они не слышали ничего подозрительного, в том числе и выстрела из пистолета. По их мнению, Анна была убита. Те, кто хорошо знал Ратко Младиче, считают, что смерть дочери разделила его жизнь на две части, и от этого удара он так и не смог оправиться.

Сребреница является небольшим шахтёрским городком, который получил своё название благодаря серебряным рудникам, находившимся в его окрестностях. В апреле 1993 года Совет Безопасности ООН объявил Сребреницу «зоной безопасности», свободной от всякого рода военных действий, и разместил в ней голландских миротворцев в количестве 600 человек, вооружённых стрелковым оружием. 6 июля 1995 года к Сребренице подошли подразделения Дринского корпуса ВРС. 11 июля анклав, который за несколько дней до этого покинул командир 28‑й дивизии АРБиХ Насер Орич, был занят. Вместе с ним из города сбежала часть подчинявшихся ему боевиков. Вскоре возник миф о том, что ВРС уничтожила около 8 тыс. гражданских лиц мусульманской национальности. Это и стало одним из главных обвинений, на основе которого в последующем МТБЮ вынес генералу Младичу пожизненный приговор.

Исходя из соображений безопасности, Ратко Младич, произведенный к этому времени в генерал-полковники, организовал эвакуацию населения Сребреницы. Из мужчин боеспособного возраста (старше 15 лет) сформировали колонну численностью от 10 до 15 тыс. человек, включая около 5 тыс. военнослужащих, отправив её в Тузлу, находившуюся под контролем мусульман. Более того, им даже разрешили взять с собой оружие. Стариков, женщин и детей (более 22 500 человек) посадили в автобусы, которые тоже уехали в Тузлу. Ратко Младич лично гарантировал безопасность мирных жителей. Более того, пресс-секретарь Верховного комиссариата ООН по делам беженцев в Женеве обвинил 15 июля боснийские власти в Сараеве в том, что они мешают оказанию помощи беженцам. Всемирная организация здравоохранения зарегистрировала 35 632 беженца из Сребреницы.

События, произошедшие с колонной мусульманских мужчин после того, как она покинула Сребреницу, до сих пор остаются загадкой. Вечером 12 июля эта колонна попала под артиллерийский обстрел, в результате чего гражданские беженцы разбежались. В конечном итоге до Тузлы добрались от 5 до 10 тыс. человек. В любом случае, никаких приказов о расправе над ними никто не отдавал. Есть указания на то, что имел место расстрел ста военнопленных мусульман сербскими военными, потерявшими свои семьи из-за карательных акций боевиков АРБиХ. Кроме того, из воспоминаний самих мусульман известно, что перестрелки происходили и внутри колонны. Но целенаправленного уничтожения мирного населения безусловно не было, поэтому ни о каком «геноциде» говорить не приходится.

Работавшая с 17 мая по 15 октября 2004 года Комиссия Республики Сербской по расследованию событий в Сребренице установила, что всего в захоронениях, разбросанных по всему муниципалитету, находятся около двух тысяч тел мусульман, причем все они найдены в местах боевых действий. Дело в том, что в Сребренице находилась 28‑я дивизия АрБиГ, которая в ночь с 11 на 12 июля в сопровождении мужчин призывного возраста покинула анклав и организовала прорыв в Тузлу, потеряв до двух тысяч человек убитыми, тела которых и были затем представлены как свидетельство «геноцида».

Кроме того, Комиссия выяснила, что в период с 10 по 19 июля 1995 года неизвестными лицами было ликвидировано около тысячи мусульман. Палачи, национальность и имена которых в докладе не обозначаются, предприняли меры для сокрытия следов преступления.

Однако уже 3 ноября прокурор МТБЮ Карла дель Понте в обращении к Совету НАТО со ссылкой на результаты Комиссии озвучила данные о 7–8 тыс. убитых мусульман. Фактически к найденным в захоронениях 2 тыс. тел она приплюсовала ещё около 5 тыс. лиц, пропавших без вести. Многие из них впоследствии нашлись живыми или были убиты совсем в другое время (в большинстве случаев в 1992–1994 годах) и в другом месте. Кроме того, все найденные в Сребренице тела признаны трибуналом телами гражданских лиц, что не соответствует действительности.

Достоверно известно, что колонна мусульман дошла до Тузлы. Обвинения в расправах базируются только на показаниях хорватского наёмника Дражена Эрдемовича (Dražen Erdemović), признавшегося в убийстве 1,2 тыс. мусульман 16 июля 1995 года на ферме в Пилицах. Согласно его показаниям, приказ о расстреле якобы был отдан руководством Республики Сербской. Хорват заявил, что гражданских расстреливали по десять человек одиночными выстрелами из автоматов Калашникова. Жертв подвозили на автобусах по 50–60 человек и расстреливали в 100–200 метрах от автобуса. Исходя из его показаний, процедура ликвидации 10 человек должна была занимать около 2,5 минут, что в данных условиях технически невозможно. При этом палачи Эрдемовича, имена которых установлены, не понесли никакого наказания.

Сам Эрдемович за сотрудничество с трибуналом попал под программу защиты свидетелей, а некоторые из карателей получили убежище в западных странах. Сербский генерал-майор Божидар Делич (Божидар Делић) считал, что расправа над мусульманами проводилась по приказу западных спецслужб, а события в Сребренице вкупе с обстрелом рынка Маркале были использованы Западом как повод для проведения операции НАТО Deliberate Force.

В 1995 году Делич был командиром 549‑й мотострелковой бригады вооружённых сил Югославии, в которой служили многие русские добровольцы, в том числе гвардии подполковник спецназа ВДВ Герой России Анатолий Лебедь, кавалер ордена Святого Георгия IV степени (№ 003), трёх орденов Мужества и трёх орденов Красной Звезды. Впоследствии у Делича из-за обстрелов обеднённым ураном был диагностирован колоректальный рак. Он перенёс 11 операций по удалению опухолей, проведённых в Военно-медицинской академии. Последние 15 дней своей жизни он лечился в Москве, где скончался 23 августа 2022 года. Генерал-майор Божидар Делич был похоронен 30 августа 2022 года на кладбище Орловача на южной окраине Белграда.

В своём неопубликованном интервью CNN в 1995 году Ратко Младич заявил: «Сербское население веками жило на территориях, с которых их изгнали <…>. Этому есть соответствующие исторические и научные свидетельства. Исход сербов от своих многовековых домашних очагов — это величайшая трагедия сербского народа за всю его историю. <…> Нам не надо сочувствия; мы хотим лишь, чтобы мир знал правду. <…> К сожалению, негативный образ сербов и сербского народа в целом, созданный средствами массовой информации, привёл к одностороннему подходу мирового сообщества к сторонам конфликта, и оно заняло сторону хорватов и мусульман, которые фактически и начали кровавую войну на территории бывшей Югославии. На глазах мировой общественности произошло грубое нарушение резолюции ООН, и страна, которая была одним из основателей Лиги Наций, была разрушена без каких-либо причин. <…> В апреле — мае 1993 года было подписано соглашение по Сребренице. Оно четко определяло Сребреницу как безопасную демилитаризованную зону, в которой не должно было быть никакого вооруженного военного присутствия, кроме сил ООН. Однако, вместо разоружения мусульманских формирований, силы ООН превратили эти зоны безопасности в базы террористов и фундаменталистов, с которых были атакованы наши города и села. Мусульмане из Сребреницы и Зепы сожгли более 200 окрестных сербских сел и в массовом масштабе резали и убивали мирное сербское население во многих других селах. Президент Республики Сербской и я как начальник штаба ее армии предупреждали, что мусульманские формирования должны быть разоружены и что вся зона безопасности должна быть полностью демилитаризована, что не было осуществлено. <…> Часть мужского населения из Сребреницы — те, кто совершал зверства над сербами, — пробились в Тузлу, Кладню, а некоторые даже в Сербию, очевидно, из-за страха расправы за совершенные зверства. Судя по всему, они рассчитывали, что их спасут силы мусульман из Тузлы, которые начали контратаку с противоположного направления: они считали, что у них достаточно сил, чтобы открыть дорогу на Тузлу. Там началась жестокая схватка и обе стороны понесли большие потери. Часть мусульманских сил пробилась в Тузлу, как это было подчёркнуто их телевидением. Их командир Расим Делич заявил, что скоро они восстановят 28‑ю и 38‑ю дивизию из Сребреницы. Только представьте себе, целая дивизия была сформирована в безопасной зоне. <…> Я предполагаю, что большинство из них пробилось на территорию, контролируемую мусульманами, о чем фактически Расим Делич доложил мусульманскому парламенту и заявил, что он может быстро сформировать в Сребренице дивизию. Небольшая часть из них сдалась. Те, кто сдался, были или будут переданы под нашим контролем Международному Красному Кресту. Часть из них, безусловно, погибла. Вы можете спросить об этом тех представителей международных организаций, кто был тогда в Зепе. Мы похоронили их убитых в мусульманских могилах на той территории. Похоронены были только те, кто был убит в бою. Из соображений санитарии их тела были собраны и захоронены в надлежащих местах до тех пор, пока воюющие стороны не согласятся на взаимный обмен останков погибших».

В 1996 году НАТО потребовало выдачи генерал-полковника Ратко Младича и Президента Республики Сербской Радована Караджича Гаагскому трибуналу. Вскоре Ратко Младич появился в Белграде, где свободно и открыто жил под защитой Слободана Милошевича до его свержения в 2000 году. После этого Ратко Младич скрылся. 23 февраля 2010 года новые власти Сербии изъяли так называемые дневники Младича — 18 тетрадей общим объёмом более 3,5 тыс. страниц и передали их Гаагскому трибуналу, который тут же стал использовать их как доказательный материал.

Странным, однако, является то, что «дневники» нашлись только накануне ареста Ратко Младича, несмотря на то что его дом до этого четыре раза тщательно обыскивали. Кроме того, настораживает и объём записей: получается, что в ходе военных действий генерал Младич писал по 60 страниц в день. Всё это напоминает явную фальсификацию.

В феврале 2009 года посольство США в Сербии объявило награду в размере 1,3 миллиона евро за любую информацию о местонахождении Ратко Младича. В октябре 2010 года либеральное правительство Сербии повысило размер вознаграждения до 10 миллионов евро. Утром 26 мая 2011 года Ратко Младич был задержан в селе Лазарево в 80 км к северо-востоку от Белграда. Ему разрешили посетить могилу дочери, где он пробыл несколько минут. 1 июня он был доставлен на вертолёте в Гаагу и 3 июня предстал перед Гаагским трибуналом.

Суд над Ратко Младичем начался 16 мая 2012 года. На первом заседании генерал сказал, что защищал свой народ и Родину и убивал противников не из-за национальности, а ради спасения своей страны. Заседания суда продолжались 530 дней, на них выступили 169 свидетелей обвинения и 208 свидетелей защиты. Обвинители утверждали, что Младич лично отдал приказ об уничтожении всех мужчин-мусульман в Сребренице в возрасте от 10 до 65 лет. В обвинительном акте имеются 10 пунктов: нарушение законов и обычаев войны, геноцид и иные преступления, совершённые в 1992–1995 годах в Боснии и Герцеговине. Ратко Младич своей вины не признал. По словам его сына Дарко Младича, отец считает судебный процесс попыткой скрыть собственные преступления и свалить всю вину на сербов. Это типичный образчик «правосудия победителей».

22 ноября 2017 года Ратко Младич был приговорён к пожизненному лишению свободы. В МИД России приговор назвали «предвзятым и политизированным».

На Европу опустился средневековый мрак.

Началась охота на ведьм.

Дранг нах Остен

Своей судьбе смотреть в глаза

надо

И слушать точки и тире

раций.

Как раз сейчас, за тыщу верст,

рядом,

За «Дранг нах Остен» — пиво пьют

наци.

Друзья, тревожиться сейчас

стоит,

Республика опять в кольце

волчьем.

Итак, поднимем этот тост

стоя

И выпьем нынче в первый раз

молча,

За тех, кому за пулемёт

браться,

За тех, кому с винтовкой быть

дружным,

За всех, кто знает, что глагол

«драться» —

Глагол печальный, но порой

нужный.

За тех, кто вдруг, из тишины

комнат,

Пойдёт в огонь, где он ещё

не был,

За тех, кто тост мой через год

вспомнит

В чужой земле и под чужим

небом!

Константин Симонов

Фашизм является порождением и последним прибежищем западной цивилизации.

Возьмём, например, классическое определение Георгия Димитрова: «Фашизм у власти есть, товарищи, как правильно его охарактеризовал XIII пленум Исполкома Коммунистического Интернационала, открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала. Самая реакционная разновидность фашизма — это фашизм германского типа. Он нагло именует себя национал-социализмом, не имея ничего общего с социализмом. <…> Это звериный шовинизм. <…> Это средневековое варварство и зверство. <…> Фашизм — это не надклассовая власть и не власть мелкой буржуазии или люмпен-пролетариата над финансовым капиталом. Фашизм — это власть самого финансового капитала» (Наступление фашизма и задачи коммунистического интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма. Доклад и заключительное слово, 1935 год).

Но финансовый капитал зародился и процветает на Западе. Его возникновение — один из основных признаков империализма. Критикуя концепцию Рудольфа Гильфердинга (Rudolf Hilferding), сводившего понятие финансового капитала к подчинению промышленного капитала банковским, Владимир Ильич Ленин так определил сущность финансового капитала: «Концентрация производства; монополии, вырастающие из нее; слияние или сращивание банков с промышленностью — вот история возникновения финансового капитала и содержание этого понятия» (Полное собрание соч., 5‑е изд., т. 27, с. 344). Кстати, Гильфердинг был лидером австрийской и немецкой социал-демократии, автором книги «Финансовый капитал» (1910) — одной из самых крупных марксистских работ по экономике после «Капитала» Маркса. Родившись в 1877 году в Вене в богатой еврейской семье, в 1919 году Гильфердинг получает немецкое гражданство, а в 1923 году становится имперским министром финансов в правительстве рейхсканцлера Густава Штреземана (Gustav Ernst Stresemann). 4 мая 1924 года Гильфердинг был избран депутатом рейхстага. После прихода Гитлера к власти он был вынужден эмигрировать, сначала в Данию, а затем в Швейцарию и Францию. После оккупации Франции он бежал из Парижа в Марсель. Несмотря на визу для выезда в США, в феврале 1941 года Гильфердинг был арестован и вскоре выдан властями вишистского режима нацистам. Через два дня он умер в гестаповской тюрьме la Santé в Париже при невыясненных обстоятельствах после того, как по дороге туда подвергался нечеловеческим пыткам. Его жена Маргарете Гильфердинг, первая женщина, принятая в «Венское психоаналитическое общество» Зигмунда Фрейда, в 1942 году была депортирована в концлагерь Терезиенштадт и в том же году погибла по пути в лагерь смерти Треблинка.

Финансовый капитал мира — это совокупность финансовых активов стран и международных организаций. Величина этих активов в 2013 году оценивалась в 283 трлн долларов. При этом на развивающиеся страны приходится лишь 18 % финансового капитала мира. Остальные финансовые ресурсы находятся в руках западных стран, прежде всего США, ЕС и Японии. Основной финансовый капитал сосредоточен в тех точках мирового финансового рынка, где идёт активная купля-продажа этого капитала на фондовых биржах и где он хранится в больших количествах в банках и финансовых компаниях. Подобные места называются финансовыми центрами. Первые два места традиционно занимают Нью-Йорк и Лондон, вслед за ними идут Сингапур, Гонконг и Токио. Благодаря Лондону как второму главному мировому финансовому центру с его большими активами неанглийского капитала объём финансового капитала в Великобритании составляет 799 % по отношению к её ВВП.

Обеспечив себе тем самым колоссальное преимущество в уровне благосостояния и потребления, западные страны и их финансовые элиты обеспокоены главным образом тем, каким образом узаконить и закрепить за собой и своими потомками все эти несметные богатства, накопленные неправедным путём за счёт вывоза из третьих стран дешёвого сырья и дармовой рабочей силы. Особенно этим озаботились на Западе после того, как с появлением «Капитала» Карла Маркса в 1867 году встал вопрос о неизбежной смене капиталистического способа производства на социалистический со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде обобществления и перераспределения собственности, в том числе и финансового капитала. А делиться-то не хочется!

Первыми с возможной утратой собственности столкнулись в южных рабовладельческих штатах США, армия которых потерпела поражение в Гражданской войне 1861–1865 годов. По состоянию на 1860 год, из 12 млн жителей пятнадцати южных штатов США 4 млн были рабами. В 1860 году президентом США был избран республиканец Авраам Линкольн. Его победа стала для рабовладельцев юга сигналом опасности и привела к выходу южных штатов из состава Союза, в котором остались только северные штаты. Первой в конце декабря 1860 года вышла Южная Каролина, за ней в январе 1861 года последовали Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана и Техас, а в апреле — мае — Вирджиния, Арканзас, Теннесси и Северная Каролина. Эти 11 штатов образовали Конфедеративные Штаты Америки (Конфедерацию), приняли конституцию и избрали своим президентом бывшего сенатора от Миссисипи Джефферсона Дэвиса (Jefferson Finis Davis), военного министра США в 1853–1857 годах, владельца крупной хлопковой плантации и значительного количества рабов, ярого сторонника рабовладения. Вышедшие штаты занимали 40 % всей территории США с населением 9,1 млн человек, в том числе свыше 3,6 млн негров.

Боевые действия начались 12 апреля 1861 года с нападения конфедератов на форт Самтер в бухте Чарлстон, который после 34‑часового обстрела был вынужден сдаться. В сентябре 1862 года командующий Северовирджинской армией — основным соединением конфедератов — генерал Роберт Ли (Robert Edward Lee) предпринял попытку овладеть Вашингтоном, взятие которого означало бы полную победу Юга, но был вынужден отойти.

30 декабря 1862 года президент Линкольн подписал «Прокламацию об освобождении рабов», объявившую рабов, проживающих на территориях, находящихся в состоянии мятежа против США, «отныне и навечно» свободными. Этот документ дал толчок принятию в 1865 году XIII поправки к американской конституции, которая полностью отменила рабство в Соединённых Штатах.

Начало мая 1863 года на Восточном театре военных действий ознаменовалось битвой при Чанселорвилле, в ходе которой 60‑тысячная Северовирджинская армия Роберта Ли разгромила вдвое превосходящую 134‑тысячную Потомакскую армию Джозефа Хукера (Joseph Hooker). Северяне отступили, а генерал Ли, обойдя Вашингтон с севера, вступил в Пенсильванию. В этой ситуации огромное значение приобрёл исход трёхдневного сражения при Геттисберге (Battle of Gettysburg) 1–3 июля 1863 года. На этот раз Потомакская армия под командованием Джорджа Мида (George Gordon Meade) и погибшего в этом сражении Джона Рейнольдса (John Fulton Reynolds) выдержала атаку Северовирджинской армии и нанесла ей урон (потери генерала Ли составили 23 тыс. человек, восемь генералов погибли, пятеро были ранены и трое попали в плен), ставший переломной точкой в войне. В итоге Ли вынужден был отступить в Вирджинию, полностью покинув территорию Союза.

На Западном театре военных действий армия генерала Гранта (Ulysses S. Grant) после многодневной осады и двух неудачных штурмов овладела 4 июля 1863 года крепостью Виксберг. 8 июля солдаты генерала Натаниэла Бэнкса (Nathaniel Prentice Banks) взяли Порт-Хадсон в Луизиане. Тем самым был установлен контроль над долиной реки Миссисипи, а Конфедерация была расчленена на две части. 1863 год завершился убедительной победой федералов под Чаттанугой, являвшейся воротами на Восток.

Наступление федеральных войск началось в первых числах мая 1864 года. Большое значение имел «марш к морю» армии генерала Шермана (William Tecumseh Sherman) от города Чаттануга, штат Теннесси, через город Атланта. При этом Шерман активно применял тактику «тотальной войны» или «выжженной земли». Преодолевая сопротивление южан, войска Шермана 2 сентября заняли Атланту, 21 декабря овладели городом Саванна и достигли побережья Атлантического океана. Затем Шерман повёл свои войска на север, 18 февраля 1865 года занял город Колумбия и вышел в тыл главных сил армии генерала Ли, положение которой стало безнадёжным. Весной 1865 года федеральные войска под командованием генерала Гранта возобновили наступление и 3 апреля заняли Ричмонд — столицу Конфедерации. Войска южан отошли, но были настигнуты Грантом и окружены. 9 апреля армия генерала Ли капитулировала. Вскоре после победы, 14 апреля 1865 года, президент Линкольн был смертельно ранен агентом конфедератов и на следующий день скончался.

Отмена рабовладения досталась большой ценой: потери северян составили почти 360 тыс. убитыми и более 275 тыс. ранеными, конфедераты потеряли 258 тыс. убитыми и около 100 тыс. ранеными. 24 декабря 1865 года шесть ветеранов армии конфедератов, раздосадованных поражением, создали в городе Пуласки, штат Теннесси, тайную организацию, ставшую прообразом всех последующих расистских ультраправых организаций в мире. Она получила название «ку-клукс-клан». В этом названии присутствуют понятия «кюклос» (от греч. «κύκλος», то есть circle, круг) и «клан», то есть род. «Ку-клукс-клан» боролся с тем, что он называл «доминированием чёрных», хотя допускал принятие негров в свои ряды. Лидером движения стал Натаниэль Бэдфорд Форрест (Nathaniel Bedford Forrest), бывший генерал армии конфедератов, плантатор, коммерсант и работорговец, который получил титул Великого Магистра (Grand Wizard). Во время Второй мировой войны Форреста сравнивали с Гитлером, утверждая, что Гитлер использует методы Форреста, например, «блицкриг». Как впоследствии СС, «ку-клукс-клан» был организован по территориальному принципу — штату соответствовало «королевство», во главе которого стоял «Великий дракон». У него был штаб из восьми «гидр» и «циклопов». Рядовых членов именовали «вампирами». «Ку-клукс-клан» широко использовал мистические культы и ритуальные факельные шествия, которые впоследствии послужили прототипом для нацистских маршей в Европе. К концу 1868 года численность ку-клукс-клана достигала 2 млн человек. Они развернули настоящий террор по отношению не только к неграм, но и ко всем своим политическим противникам. По данным члена палаты представителей Г. Вильсона, к 1880 году было убито 130 тыс. человек, причем казни отличались средневековой жестокостью.

Если мы посмотрим теперь на движение, созданное Гитлером в Баварии, то оно как две капли воды повторяет «ку-клукс-клан». В основе его лежит оккультное общество Туле (Thule-Gesellschaft), объявившее о существовании высшей «арийской» расы. Именно при активном участии членов общества Туле и была создана партия фюрера НСДАП, причем ключевую роль, как и в США, играли фронтовики, недовольные поражением в войне — особенно их возмущало то, что на берегах Рейна появились негры в составе французских оккупационных войск. 8 октября 1923 года произошел так называемый Пивной путч в Мюнхене, во время которого Гитлер потребовал выхода «вольной» («самостийной») Баварии из состава Веймарской республики. Таким образом, основными установками как ку-клукс-клановцев, так и гитлеровцев были расизм и сепаратизм. Мне приходилось бывать в среде немецких неонацистов, и могу сказать, что у них распространён культ генерала Ли, командующего армией конфедератов.

На смену рабству физическому пришло рабство духовное. Оказалось, что для достижения безграничной иррациональной власти капитала вовсе не требуется честной победы и христианской морали. Даже проиграв, людьми можно манипулировать, воздействуя на их психику и подчиняя их себе. Для этого их нужно загнать в тоталитарную секту и сделать из них послушное стадо «нациков», готовое разорвать любого несогласного с установками невидимых, но могущественных вождей. Это и есть идеология фашизма, пришедшего с Запада и расширяющегося на Восток.

Но прежде нужно ответить на вопрос, как бацилла фашизма, возникнув на южных рубежах «цивилизованного» мира, распространилась по всему Западу и стала его религией. Очень просто — янки были не меньшими расистами, чем «дикси». Судьба завезённых из Африки негров их не очень волновала — им нужно было подчинить экономику Юга своей власти, чтобы потом навязывать свою «волю к демократии» остальному миру. Произошло примерно то же самое, что и с христианством у католиков. Если в первые века последователей христианской веры римляне подвергали пыткам и казням, то 27 февраля 380 года был издан Фессалоникийский эдикт, сделавший христианство государственной религией Римской империи. После этого уже христиане стали с удесятерённой энергией преследовать еретиков. В XII веке, по настоянию Фридриха Барбароссы, папа Луций III разработал и ввёл систему розыска и выявления религиозных преступлений. В 1215 году папой Иннокентием III был создан церковный суд инквизиции, который он поручил ордену доминиканцев. Последних называли «псами господними», их знаком была собака с факелом в зубах. Признание у жертвы вырывалось изощрёнными пытками, а признавшихся сжигали на кострах инквизиции. Эта казнь называлась «наказанием без пролития крови», а свирепость инквизиторов мыслилась «делами веры». Особенно жестокой была испанская инквизиция, где в течение 15 лет безраздельно творил суд «на престоле огня и крови» монах-доминиканец Торквемада (Tomás de Torquemada). В 1478 году папа Сикст IV основал в Испании Трибунал священной канцелярии инквизиции и в 1483 году назначил Торквемаду великим инквизитором. Хуан Антонио Льоренте (Juan Antonio Llorente), первый историк Инквизиции, утверждает, что за всё время, которое Торквемада возглавлял Священную Канцелярию, светскими властями на территории современной Испании были сожжены заживо 8800 человек, 6500 сожгли фигурально после их бегства или смерти, 27 000 человек были подвергнуты пыткам, хотя сам Льоренте считал эти цифры заниженными. По его утверждению, в 1481–1808 годах жертвами инквизиции в Испании стали 341 021 человек, из которых 31 912 было сожжено заживо.

Вскоре «диксиленд» уже звучал по обе стороны океана, возвещая о рождении «атлантической» расы, которой была уготована роль мирового гегемона — расы господ. Правда, у неё был конкурент в лице «арийской» или «нордической» расы, выведенной в Европе — но и здесь решение нашлось, ворон ворону глаз не выклюет.

Атлантизм как концепция расового превосходства англосаксов и модель однополярного мира формировался на протяжении XIX и первой половины XX века. В 1814–1914 годах лидирующие позиции в этом вопросе занимала «Pax Britannica», создавшая с помощью работорговли и наркоторговли могущественную Британскую империю, над которой «никогда не заходит солнце». Однако серьёзный раскол в стане европейских «сверхчеловеков», прежде всего между Британией и Германией, вывел на передовые позиции их заокеанских друзей. Теперь они, как им казалось, должны были определять, что является добром, а что — злом, оставаясь при этом «по ту сторону добра и зла». Отсюда весь остальной мир виделся им морально отсталым и расово неполноценным, и Америка должна была завоевать его под флагом свободы предпринимательства — то есть свободы подчинять всех и вся своей воле.

Идеи атлантизма окончательно оформились после Первой мировой войны. Их выразителем стал нью-йоркский адвокат Пол Крават, президент Cravath, Swaine & Moore LLP — самой престижной американской юридической фирмы, которая сегодня занимает первое место в рейтинге юридических фирм США (до 1944 года фирма называлась Cravath, de Gersdorff, Swaine & Wood, до 1928 года — Cravath, Henderson, Leffingwell & de Gersdorff). Основателем фирмы является Уильям Генри Сьюард (William Henry Seward), соратник Авраама Линкольна, один из создателей Республиканской партии, госсекретарь США в 1861–1869 годах. Именно Сьюард заключил 30 марта 1867 года в Вашингтоне договор о покупке Аляски у России (в то время фирма называлась Blatchford, Seward & Griswold, с 1893 года — Seward, Guthrie, Morawetz & Steele и с 1901 года — Guthrie, Cravath & Henderson). Теперь в последний понедельник марта Аляска празднует День Сьюарда.

Пол Крават (Paul Drennan Cravath) родился 14 июля 1861 года в штате Огайо в семье квакеров, в 1886 году окончил Юридическую школу Колумбийского университета, входящую в Лигу плюща, и в июне того же года был принят в Коллегию адвокатов штата Нью-Йорк. Одним из его первых клиентов был Джордж Вестингауз, основатель компании Westinghouse Electric Corporation, который сотрудничал с сербским изобретателем Николой Тесла и всячески поддерживал его.

Среди клиентов Кравата был банк Kuhn, Loeb & Co. — американский инвестиционный банк, основанный в 1867 году Авраамом Куном и его шурином Соломоном Лёбом. Под руководством Якоба Шиффа (Jakob Heinrich Schiff), зятя Лёба, банк превратился в один из самых влиятельных в мире, финансируя растущие компании, такие как Western Union и Westinghouse Electric Corporation, став тем самым основным конкурентом банка J.P. Morgan & Co. Возглавляемый Шиффом банк Kuhn, Loeb & Co. выступал также в качестве ведущего инвестиционного дома Джона Д. Рокфеллера (John Davison Rockefeller), основателя компании Standard Oil и первого официального долларового миллиардера в истории человечества.

Как известно, Шифф называл Россию «врагом всего человечества». После его смерти в 1920 году преемниками Шиффа стали Отто Кан (Otto Hermann Kahn), управляющий железными дорогами США, который появлялся на обложке журнала Time как «король Нью-Йорка», и Феликс Варбург (Felix Moritz Warburg), муж дочери Шиффа — Фриды Шифф. Брат Феликса — Пол Варбург (Paul Moritz Warburg) был женат на Нине Лёб, дочери Соломона Лёба. Таким образом, он приходился свояком Якобу Шиффу, который был женат на Терезе Лёб. Именно Пол Варбург стал главным теоретиком и «отцом» Федеральной резервной системы (ФРС) США. Ещё один брат Макс Варбург (Max Moritz Warburg) был директором семейного гамбургского банкирского дома M.M. Warburg & CO, основатель которого еврей Ансельмо Ашер Леви дель Банко (Anselmo Asher Levi Del Banco) в начале XVI века был одним из главных ростовщиков Венеции. Макс Варбург являлся также членом правления IG Farben — крупнейшего в мире химического концерна и главного инвестора нацистов.

Будучи фанатичным англофилом, Крават в 1916 году собрал вокруг себя группу единомышленников из числа влиятельных юристов, банкиров и политиков, которые потребовали американского вмешательства в войну против Германии и налаживания тесных англо-американских связей как основы послевоенного устройства мира. В ходе Парижской мирной конференции участники этой группы встретились 30 мая 1919 года в отеле Majestic в Париже с британскими дипломатами и решили создать англо-американскую организацию под названием «Совет по международным отношениям» (Council on Foreign Relations), в которую вошли 108 «высокопоставленных сотрудников банковских, производственных, торговых и финансовых компаний, а также многие юристы». Соучредителем и директором «Совета по международным отношениям» (CFR) стал Пол Крават. Соучредителями выступили также банкиры Пол Варбург (создатель ФРС США) и король Нью-Йорка Отто Кан, бывший военный министр и госсекретарь США Элиу Рут (Elihu Root), советник президента США Вудро Вильсона «полковник Хауз» (Edward Mandell House), который незадолго до этого, 19 сентября 1918 года, записал в своём дневнике: «…остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделённая европейская часть страны». Ярым англофилом и русофобом был и Элиу Рут, который требовал суда над Лениным по обвинению в государственной измене с обязательным смертным приговором.

29 июля 1921 года CFR, который явился прообразом мирового правительства, был зарегистрирован. Цель CFR была определена как разработка государственной политики. Иначе говоря, был создан надгосударственный абсолютно недемократический орган диктатуры финансового капитала, который отныне в обход выборных процедур и игнорируя волеизъявление народов, отстранённых от принятия судьбоносных для человечества решений, будет определять мироустройство и регулировать все происходящие на Земле процессы. Именно внутри CFR разрабатываются планы глобализации экономики и финансов, а также относительно того, в каких регионах будут царить мир и благополучие, а какие увязнут в кровавых конфликтах.

Главную угрозу для мировой тоталитарной власти капитала представлял противоположный процесс реализации принципов народовластия и демократии в Советском Союзе, который демонстрировал невиданные темпы экономического, политического и культурного развития и завоёвывал симпатии трудящихся во всём мире. Для противодействия этому процессу входящие в CFR руководители Федеральной резервной системы спровоцировали фальсификации и уменьшение денежной массы, которые помогли развязать мировой финансовый кризис 1929 года, следствием которого стал приход к власти Гитлера — ставленника мирового финансового капитала.

Финансированием и продвижением партии Гитлера занимался коллектив юристов и адвокатов CFR, и среди них центральной фигурой являлся Джон Макклой — ученик Пола Кравата, нью-йоркский адвокат и банкир, помощник военного министра США в годы Второй мировой войны, верховный комиссар американской зоны оккупации Германии после войны, президент Всемирного банка, председатель совета директоров рокфеллеровского Chase Manhattan Bank (который в 2000 году объединился с J.P. Morgan & Co., создав JPMorgan Chase & Co. — крупнейший инвестиционный банк в мире и крупнейший коммерческий банк в США с размером депозитарных активов 23,5 трлн долларов), член Комиссии Уоррена по расследованию убийства президента Кеннеди, в 1958–1965 годах — председатель Фонда Форда, в 1954–1970 годах — председатель «Совета по международным отношениям» (CFR), советник всех американских президентов от Франклина Д. Рузвельта до Рональда Рейгана.

Джон Макклой (John Jay McCloy) родился 31 марта 1895 года в Филадельфии в бедной семье. Своё настоящее имя John Snader McCloy он позднее изменил на John Jay McCloy, которое звучит более аристократично. Потеряв в четыре года своего брата, а ещё через два года — отца, он начал посещать школу квакеров Maplewood. В 1916 году благодаря протекции матери, которая была парикмахером в Филадельфии и имела много клиентов из высшего общества, он окончил мужской Амхерст-колледж (Amherst College), который в рейтинге U.S. News & World Report занял второе место среди гуманитарных вузов США. Макклой неплохо учился, хорошо играл в теннис и плавно вращался среди отпрысков американской национальной элиты. В том же году он поступил на юридический факультет Гарвардского университета — в Гарвардскую школу права (Harvard Law School), одну из самых престижных в мире. В США она занимает второе место по версии журнала U.S. News & World Report, уступая первенство лишь Йельской школе права. Основателем школы является Исаак Ройалл (Isaac Royall Jr.), крупнейший рабовладелец XVIII века, сын работорговца и плантатора Исаака Ройалла, который в 1700 году основал на острове Антигуа плантацию и нажил состояние на торговле рабами, ромом и сахаром. В свои 17 лет младший Ройалл участвовал с отцом в подавлении восстания рабов: «В общей сложности были осуждены 132 человека и 88 казнены: пятеро были колесованы, шестеро — повешены и 77 — сожжены на костре».

После вступления США в апреле 1917 года в войну, Макклой записался в армию и принял участие в Мёз-Аргонском наступлении (26 сентября — 11 ноября 1918 года) войск Антанты на позиции германских войск на фронте протяжённостью 420 км от Северного моря до реки Маас в качестве командира артиллерийской батареи. Германские войска оказывали ожесточённое сопротивление. Но главным фактором неудачи наступления стало не сопротивление германских войск, а неопытность американского командования. С первого же дня наступления все дороги в тыловом районе 1‑й и 2‑й американских армий оказались забитыми. Неудача американцев предрешила исход сражения. Действия американской армии вызвали недовольство среди союзников, премьер-министр Франции Жорж Клемансо (Georges Benjamin Clemenceau) назвал генерала Джона Першинга (John Joseph Pershing), командующего Американскими экспедиционными силами во Франции, неспособным руководить крупными операциями. Макклой вернулся в Гарвард, который окончил в 1921 году.

Начав свою юридическую практику в старейшей юридической фирме США Cadwalader Wickersham & Taft, основанной в 1792 году, он в декабре 1924 года переходит в не менее престижныю юридическую фирму Cravath, Henderson, Leffingwell & de Gersdorff.

Вскоре после этого фирма Cravath, Henderson, Leffingwell & de Gersdorff по поручению банка J.P. Morgan & Co. участвует в предоставлении кредита правительству Германии на сумму 110 млн долларов. Макклой часто ездит во Францию, Италию и Германию, где представляет интересы финансовых кругов Уолл-стрита. Работая в парижском отделении фирмы, 25 апреля 1930 года он женится на американке немецкого происхождения Эллен Цинссер (Ellen Zinsser), двоюродной сестре Августы Аденауэр (Auguste “Gussie” Adenauer), урождённой Цинссер — жены Конрада Аденауэра (Konrad Hermann Joseph Adenauer), в то время обер-бургомистра Кёльна, а с 15 сентября 1949 по 16 октября 1963 года — первого федерального канцлера Федеративной Республики Германия. Так сложился семейный тандем двух реакционеров и русофобов — верховного комиссара американской зоны оккупации Германии Макклоя и федерального канцлера Германии Аденауэра — которые, располагая безграничной поддержкой финансового капитала и созданного в Третьем рейхе рабским трудом узников концлагерей «экономического чуда» не дадут уничтожить нацизм и сделают всё возможное для реванша и нового похода на Восток.

В 1930‑е годы в качестве юриста Макклой представляет интересы семьи Рокфеллеров, основателя Федеральной резервной системы США Пола Варбурга и J.P. Morgan & Co., где его шурин Джон Цинссер (John Zinsser) тем временем стал уже членом правления.

Главной задачей Макклоя в то время было выбивание крупных денежных кредитов фашистским правительствам Германии и Италии, то есть в данном случае он уже выступал как прямой агент Гитлера и Муссолини, с которыми он встречался лично. С этой целью он целый год жил в Италии и предоставлял ссуды фашистскому режиму Бенито Муссолини. Деньги для финансирования нацистов, помимо Моргана и Рокфеллера, предоставляли DuPont de Nemours, General Motors, IBM и Ford. Многие кредиты поступали прямо на счета IG Farben, крупнейшей в мире химической и фармацевтической компании со штаб-квартирой во Франкфурте-на-Майне — главного инвестора НСДАП. К 1939 году она давала 90 % притока всей иностранной валюты и 85 % всей военной и промышленной продукции, необходимой для подготовки нацистской Германии к войне. Уже в те годы конгломерат IG Farben (BASF, Bayer, Agfa, Hoechst, включая Cassella и Chemische Fabrik Kalle, Weiler-ter-Meer и Griesheim-Elektron) широко использовали в производстве и для опытов узников концлагерей. В 1938 году в IG Farben работало 218 090 человек, к которым позднее добавились 30 000 заключённых Освенцима. Поставляемым IG Farben газом «Циклон Б» было уничтожено более миллиона узников.

В 1929 году в США была открыта дочерняя компания American IG chemical corporation, в 1939 году переименована в General anilin and film (GAF). Через неё американский банк J.P. Morgan & Co. предоставлял займы IG Farben в Германии. Принадлежащий семье Дюпонов автомобильный концерн General Motors и в годы войны активно сотрудничал с Германией, также как Ford и IBM. В их предприятия был вложен крупный капитал корпорации American IG. В свою очередь, руководство General Motors вложило в IG Farben только с 1932 по 1939 год 30 млн долларов.

Все представители IG Farben в Северной Америке были клиентами Cravath, Henderson, Leffingwell & de Gersdorff, а Макклой был связующим звеном в Европе. По существу, это была незаконная схема финансирования милитаризации Германии.

С 1931 по 1939 год Макклой расследовал один из крупнейших в истории взрывов на острове Black Tom (соседнем с островом Свободы) в Нью-Йоркской бухте (Black Tom explosion) 30 июля 1916 года, в результате которого были уничтожены подготовленные к отправке в Россию 1000 тонн оружия и боеприпасов, включая 50 тонн тротила, на сумму 20 млн долларов (510 млн долларов в ценах 2023 года). Взрыв был такой силы, что его было слышно в Филадельфии. По всему Манхэттену вылетели стёкла, зашатался Бруклинский мост. Взрывом была серьёзно повреждена статуя Свободы: факел, который статуя держит в правой руке, был закрыт для посетителей и его до сих пор не открыли.

Первоначально в ФБР решили, что имел место несчастный случай. Вскоре подозрение пало на эмигранта из Словакии Майкла Кристоффа (Michael Kristoff), который признался, что двое охранников «Чёрного Тома» были немецкими агентами. Специальные «сигарные бомбы» конструкции доктора Вальтера Шееле (Walter Scheele) им передал сотрудник посольства Германии в Вашингтоне капитан Франц фон Ринтелен (Franz Dagobert Johannes von Rintelen), который подчинялся непосредственно военному атташе посольства Германии Францу фон Папену (Franz Joseph Hermann Michael Maria von Papen, Erbsälzer zu Werl und Neuwerk).

Макклой представил доказательства того, что ответственность за взрыв несут германские тайные агенты, после чего Гаагский арбитражный суд обязал Германию выплатить 26 млн долларов в качестве компенсации за ущерб. В целях расследования Макклой в течение ряда лет путешествовал по всей Европе и встречался с нацистскими бонзами, такими как Рудольф Гесс и Герман Геринг. В итоге Макклой стал специалистом в сфере спецслужб и в 1940 году был назначен экспертом по контрразведке в военном министерстве США, а в 1941 году стал помощником военного министра Генри Льюиса Стимсона (Henry Lewis Stimson), патологического русофоба, который в своё время выступал активным противником установления дипломатических отношений между США и СССР. Стимсон осуществлял надзор за созданием американской атомной бомбы, контролируя непосредственного руководителя «Манхэттенского проекта» бригадного генерала Лесли Гровса. При выборе целей для атомной бомбардировки Японии Гровс выступал за уничтожение Киото, однако Стимсон вычеркнул Киото из списка и заменил его на Нагасаки, поскольку в своё время, в 1893 году, провёл в Киото медовый месяц с Мэйбл Веллингтон Уайт (Mabel Wellington White), праправнучкой одного из отцов-основателей США Роджера Шермана (Roger Sherman).

Макклой осуществлял связь Стимсона с Госдепом и Объединённым комитетом начальников штабов (JCS), оказывая в этом качестве влияние на внешнюю политику США и планирование большинства военно-стратегических операций, в том числе и атомных бомбардировок японских городов. Поскольку в Военном министерстве Макклой курировал работу спецслужб, именно он создал в июне 1942 года Управление стратегических служб (OSS) внутри JCS как орган для координации разведывательно-диверсионной деятельности на территории противника. OSS явилось предшественником созданного в 1947 году Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

С 1947 по 1949 год Макклой был президентом основанного в 1946 году Всемирного банка. Он стремился создать банку репутацию на Уолл-стрит и превратить его в мощный инструмент финансовой экспансии США в Европе и оружие борьбы против коммунистического движения в мире, что ему вполне удалось.

4 апреля 1949 года для «отражения советской угрозы» был создан агрессивный блок НАТО. По словам первого генсека НАТО барона Исмея (Hastings Lionel Ismay, 1st Baron Ismay), в годы Второй мировой войны начальника личного штаба Черчилля, уже весной 1945 года подготовившего план нападения на СССР (Operation Unthinkable), целью создания НАТО было keep the Soviet Union out, the Americans in, and the Germans down («держать Советский Союз вне (Европы), американцев — внутри, а немцев — в подчинённом положении»).

23 мая 1949 года на территориях, расположенных в американской, британской и французской зонах оккупации, сепаратным путём была провозглашена Федеративная Республика Германия (ФРГ). При этом ст. 23 Основного закона ФРГ в принятой редакции, перечислявшая земли ФРГ, устанавливала, что «в остальных частях Германии он (Основной закон) должен вступить в силу по их присоединении».

2 сентября 1949 года Макклой был назначен верховным комиссаром американской зоны оккупации Германии, а уже 15 сентября 1949 года первым федеральным канцлером Германии становится его родственник Конрад Аденауэр. С этого момента на территории ФРГ начинается быстрое сворачивание всех прцессов денацификации и возвращение нацистов к власти, но уже под патронажем США и в рамках общей концепции атлантизма, превращая НАТО в Четвёртый рейх.

31 января 1951 года Макклой объявил о помиловании осуждённых в Нюрнберге военных преступников. По согласованию с Консультативным советом по помилованию, так называемой группой Пека, Макклой резко сократил сроки наказания военным преступникам, в том числе крупнейшему нацистскому промышленнику Фридриху Флику (Friedrich Flick), фюреру военной экономики, владельцу концерна «Фридрих Крупп» Альфриду Круппу (Alfried Felix Alwyn Krupp von Bohlen und Halbach) и члену правления IG Farben Фрицу тер Мееру (Fritz ter Meer), что побудило Элеонору Рузвельт (Anna Eleanor Roosevelt) спросить Макклоя: «Почему мы освобождаем так много нацистов?» Более того, по предложению «группы Пека», Флику и Круппу полностью вернули их активы, которые были конфискованы в 1945 году. А ведь они были нажиты на производстве вооружения для убийства миллионов людей и использовании труда узников концлагерей. После досрочного освобождения Флик возродил свою империю, и к 1960 году снова стал богатейшим промышленником Германии. Вины своей он никогда не признавал. Крупп, который во время войны координировал деятельность военно-промышленных предприятий в Германии и оккупированных странах, вернул всё своё личное состояние и добился отмены постановления о разукрупнении концерна «Фридрих Крупп».

13 мая 1951 года в Германии был провозглашен федеральный закон, регулирующий правовые отношения лиц, подпадающих под действие ст. 131 Основного закона (правовые отношения лиц, состоявших на государственной службе на 8 мая 1945 года). Иначе этот закон называют «завершением денацификации», или всеобщей амнистией нацистов. Он гарантировал всем лицам с нацистским прошлым, за исключением небольшой группы главных военных преступников (которые таковыми уже давно не считались), возвращение на государственную службу и во все сферы общественной жизни. В результате, по некоторым оценкам, из более чем 1,5 млн военных преступников к ответственности были привлечены лишь 12 457, а осуждены — в подавляющем большинстве символически — 6329. К тому же все осуждённые преступники после амнистии 1951 года вышли на свободу и вернулись в политику, судебную систему, администрацию, полицию и университеты, нередко под вымышленными именами и с откорректированными биографиями. Например, в 1950‑х годах более двух третей руководящих сотрудников Федерального ведомства уголовной полиции (BKA) были бывшими членами СС. То же самое касается Федеральной разведывательной службы (BND) и Федерального ведомства по охране конституции (BfV), практически полностью укомплектованных бывшими офицерами абвера, гестапо, СД и СС.

Лев Александрович Безыменский, который во время войны был переводчиком разведотдела штаба Донского фронта (командующий Константин Константинович Рокоссовский) и принимал участие в допросах фельдмаршала Паулюса, рейхсмаршала Геринга, фельдмаршала Кейтеля и других немецких военачальников, в своей книге «Германские генералы — с Гитлером и без него» (1964) приводит разговор с одним из основателей партии ХДС (CDU) Вильгельмом Эльфесом (Wilhelm Elfes). Вот что рассказал немецкий политик:

— Вечером 2 января 1948 г. мы вели обычный разговор на различные, в том числе и политические, темы. И вдруг Аденауэр обратился ко мне:

— Господин Эльфес, что бы вы ответили, если бы вам поставили вопрос: что вы думаете о возможности войны против России?

— Войны? Зачем? — переспросил я.

— Чтобы немного оттеснить этих русских на Восток, — осторожно пояснил Аденауэр.

Как впоследствии признавался сам Аденауэр, он «в декабре 1948 г. вызвал к себе генерала Шпейделя и потребовал подготовить данные о соотношении сил на земном шаре, из которых вытекала бы необходимость… ремилитаризации Германии».

Генерал-лейтенант вермахта Ганс Шпайдель (Hans Speidel) был участником Первой мировой войны, в том числе битвы на Сомме, в 1932 году получил звание гауптмана разведоргана «Иностранные армии» (Т 3), в 1932 году направлен в Париж помощником военного атташе Германии, в 1940 году в звании подполковника был назначен начальником штаба оккупационных войск во Франции, в 1942 году был направлен на Восточный фронт начальником штаба V. армейского корпуса, затем армейской группы «Кемпф», в 1943 году в звании генерал-майора назначен начальником штаба группы армий «Юг», участвовал в Курской битве (операция «Цитадель»), в 1944 году — начальник штаба группы армий «В» во Франции. В 1958 году в ГДР вышел фильм «Операция “Тевтонский меч”», авторы которого на основании архивных документов обвиняют Шпайделя в организации убийства хорватскими усташами югославского короля Александра I в Марселе 9 октября 1934 года и в многочисленных военных преступлениях на территории СССР во время Великой Отечественной войны. 22 ноября 1955 года Шпайдель был назначен начальником управления вооружённых сил министерства обороны ФРГ, с 1 апреля 1957 по сентябрь 1963 года занимал должность командующего объединёнными сухопутными войсками НАТО в Центральной Европе.

«29 августа 1950 г., тот же самый д-р Аденауэр посетил верховного комиссара США Джона Макклоя, — пишет Безыменский, — и без согласия на то остальных членов правительства вручил ему ставший впоследствии печально знаменитым “меморандум”, в котором предложил формирование немецких войск».

Вскоре после этого советником Аденауэра по военным вопросам стал генерал-лейтенант вермахта Адольф Хойзингер (Adolf Heusinger), участник Первой мировой войны, в том числе сражения под Верденом, где был ранен, награждён Железным крестом I и II степеней и ещё двумя орденами, с октября 1932 года служил гауптманом в оперативном отделе министерства рейхсвера, с августа 1937 года — в 1‑м (оперативном) отделе генерального штаба сухопутных сил, в звании подполковника участвовал в планировании военных кампаний в Польше, Дании, Норвегии, Франции и Голландии, 15 октября 1940 года полковник Хойзингер был назначен начальником оперативного отдела генерального штаба сухопутных сил, продолжал руководить им на Восточном фронте после вторжения в СССР, получил звание генерал-майора, с 10 июня 1944 года в звании генерал-лейтенанта стал исполняющим обязанности начальника генерального штаба сухопутных сил, присутствовал на совещании в ставке Гитлера 20 июля 1944 года и стоял рядом с фюрером, когда взорвалась бомба, был госпитализирован из-за полученных ранений, затем арестован гестапо по подозрению в причастности к заговору, но в октябре 1944 года выпущен на свободу и направлен в резерв фюрера. После войны Хойзингер выступал в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе, в 1948–1950 годах сотрудничал в «Организации Гелена».

В 1955 году после создания бундесвера Хойзингер был назначен председателем военного руководящего совета, в марте 1957 года сменил генерала Ганса Шпайделя на посту начальника управления вооружённых сил министерства обороны ФРГ. В июне 1957 года Хойзингер был произведён в полные генералы и стал первым генеральным инспектором бундесвера, а в апреле 1961 года был назначен председателем военного комитета НАТО в Вашингтоне.

Но этим Аденауэр не ограничился. В 1956 году он назначает министром обороны реакционного баварского политика Франца Йозефа Штрауса (Franz Josef Strauß), лидера партии ХСС (CSU), который в звании лейтенанта вермахта побывал на Украине и в Крыму, в составе 6‑й армии Паулюса участвовал в Сталинградской битве, получил там обморожение ног и был награждён Железным крестом и крестом «За военные заслуги», после чего служил командиром батареи зенитчиков в Баварии. В кабинете Аденауэра он вначале был министром по атомным вопросам, а затем был назначен министром обороны, и уже в 1957 году выдвинул планы по ядерному перевооружению бундесвера. Его поддержал Аденауэр, и они вдвоём стали активно продвигать идею оснащения бундесвера ядерным оружием. В 1957 году против этой идеи выступили 18 знаменитых немецких физиков-ядерщиков, среди которых Отто Ган, Вернер Гейзенберг, Вальтер Герлах, Карл Вирц, Карл Фридрих фон Вайцзеккер и другие, которые подписали «Гёттингенский манифест» с призывом добровольно отказаться от ядерного оружия. Разъярённый Штраусс в присутствии журналистов сделал оскорбительное заявление в адрес Отто Гана, лауреата Нобелевской премии, открывшего расщепления ядра, что стало поворотным пунктом в истории человечества. Кто такой Ган и кто такой Штраус? Аденауэру с трудом удалось погасить инцидент, пригласив учёных в свою резиденцию федерального канцлера.

К сожалению, в ходе выборов 1957 года коалиция CDU/CSU добилась больших успехов и получила абсолютное большинство в бундестаге, в котором число бывших членов НСДАП (партии Гитлера) достигало уже трети от общего числа депутатов. Аденауэр был снова выбран канцлером, а Штраус — министром обороны. 25 марта 1958 года было принято решение об оснащении бундесвера ядерным оружием, которое отныне может быть применено Германией в случае войны в рамках НАТО.

«Серым кардиналом» Аденауера был Ганс Глобке (Hans Josef Maria Globke), с 1953 по 1963 год возглавлявший Ведомство федерального канцлера (Bundeskanzleramt). Западногерманские и американские спецслужбы, такие как БНД и ЦРУ, тщательно скрывали тот факт, что Глобке был одним из столпов преследования евреев в Третьем рейхе.

В Имперском министерстве внутренних дел Глобке отвечал за проведение в жизнь Нюрнбергских расовых законов, к которым он писал распоряжения (подзаконные акты) и комментарии. Согласно «Закону об охране германской крови и германской чести» (Blutschutzgesetz) браки и внебрачные связи между евреями и «подданными немецкой или родственной ей крови» запрещались как «осквернение расы». Однако в самих законах не было определено понятие «еврей», поэтому своим распоряжением от 14 ноября 1935 года Глобке вводит поправку к «Закону о гражданине Рейха», согласно которой «(чистокровным) евреем (Voll-) “Jude” считается лицо как минимум с тремя еврейскими бабушками и дедушками». Далее детализируется понятие «мишлинг» (полукровка):

Ø лицо с одним еврейским родителем или двумя еврейскими бабушками и дедушками считается «мишлингом первой степени»;

Ø лицо с одним еврейским бабушкой или дедушкой считается «мишлингом второй степени».

Мишлингам первой степени для вступления в брак с немцами или мишлингам второй степени требовалось особое разрешение. Для этого специальная комиссия оценивала «физические, психические и личностные качества заявителя, продолжительность проживания его семьи в Германии, участие в Мировой войне и иные факты семейной истории». Брак между двумя лицами, являющимися на четверть евреями (мишлингами второй степени), не разрешался.

В случае нарушения этих положений, например, путем заключения брака за границей или внебрачных связей, мужчина наказывался тюремным заключением на срок до 15 лет. Тот факт, что наказанию подлежал только мужчина, обосновывался в комментариях к закону тем, что для его уличения требовались свидетельские показания женщины, причем у неё не было права отказаться от своих свидетельских показаний. Согласно последовавшей в 1936 году расширенной трактовке понятия внебрачной половой связи, под действие закона подпадали помимо полового акта также и иные способы удовлетворения полового влечения, что позволяло квалифицировать как осквернение расы даже невинный поцелуй. При этом после начала Второй мировой войны судьи, ссылаясь на законы военного времени, выносили более суровые приговоры, нежели это было предусмотрено законом. Так, инженер Вернер Холлэндер (Werner Holländer), работавший на заводе фирмы «Хеншель» в Касселе, выпускавшем танки «тигр», родился в 1914 году в Германии и только в 1941 году узнал, что его родители были евреями. Ему было предъявлено обвинение, что после этого он в четырёх случаях был виновен в «осквернении расы». 20 апреля 1943 года особый трибунал Высшего земельного суда Касселя вынес ему смертный приговор, и 30 мая 1944 года Холлэндеру отрубили голову. В 1950 году двое судей, вынесших этот приговор, предстали перед судом в Касселе, но были полностью оправданы. Более того, суд ФРГ подчеркнул, что «Холлэндер был уличен в четырёх случаях осквернения расы. Поэтому применение закона об охране германской крови и германской чести было тогда без сомнения правильным». По мнению земельного суда Касселя, судья Кесслер был проникнут мыслью: «Правильно то, что на пользу народу» (Recht ist, was dem Volke nutzt) — и поэтому «осудить и уничтожить Холлэндера было проявлением справедливой кары во имя народа». И это было сказано не в Средневековье и не в Третьем рейхе, а в свободной и демократической Западной Германии.

Женщин по расовым законам хотя и не осуждали напрямую, но могли осудить, например, за лжесвидетельство или поощрение к вступлению в половую связь. Гестапо могло применить к ним «превентивный» арест, заподозрив в оппозиции к режиму. Кстати, именно Глобке ввел в гестапо систему регистрации еврейского населения для проведения принудительных мер, что привело к гибели миллионов людей. Он же был инициатором идеи обязательной смены еврейских имен с добавлением «Израиль» у мужчин и «Сара» у женщин и проставления буквы «J» в паспортах евреев.

С 3 января 1951 года пост статс-секретаря по делам беженцев в баварском Министерстве внутренних дел занимал Теодор Оберлендер (Theodor Oberländer), который 20 октября 1953 года был назначен Аденауэром федеральным министром по делам беженцев, переселенцев и пострадавших от войны. В самом начале 1920‑х годов Оберлендер вступил в «Черный рейхсвер» и «Бунд Оберланд», принимал участие в «Пивном путче» Гитлера, 1 мая 1933 года вступил в НСДАП и стал одним из вдохновителей этнической концепции «нового порядка» в Восточной Европе, обосновывавшей массовое насильственное переселение и уничтожение целых народов на оккупированных территориях с целью установления немецкого господства.

Перед войной Оберлендер был назначен политическим руководителем специальбатальона «Нахтигаль», сформированного из украинских националистов в составе диверсионного подразделения абвера «Бранденбург-800» для совершения диверсий в тылу Красной армии в ходе вторжения в СССР. На пресс-конференции в Берлине 22 октября 1959 года Альберт Норден (Albert Norden), член Политбюро ЦК СЕПГ и руководитель комиссии ГДР по раскрытию военных и нацистских преступлений, заявил, что с 1 по 6 июля 1941 года (согласно последним данным, уже начиная с 30 июня. — А.В.) «соловьи» под командой Оберлендера, Герцнера и Шухевича совместно с фельджандармами и членами краевой экзекутивы ОУН(б) уничтожили в Львове от 3 до 4 тыс. человек, в основном советских активистов, евреев и поляков, среди которых свыше 70 известных ученых и деятелей культуры. В книге Александра Кормана «Из кровавых дней Львова 1941 г.» (Лондон, 1991) приводится обращение Степана Бандеры, которое распространялось во Львове с 30 июня по 11 июля 1941 года: «Народ! Знай! Москва, Польша, мадьяры, жиды — то твои враги! Уничтожай их!» В книге имеются многочисленные свидетельства трагедии: «”Нахтигалевцы” вытаскивали из домов коммунистов и поляков, которых здесь же вешали на балконах… Солдат-украинцев из батальона “Нахтигаль” жители Львова называли “птичниками”. Они были в немецких мундирах и с немецкими знаками различия. Разговаривали на украинском языке…» и т. д. Профессор Виталий Иванович Масловский писал: «Руководил этой акцией, бесспорно, Микола Лебидь — шеф службы безопасности ОУН(б), а несколько позже — проводник всей ОУН(б) в крае. Его подручными стали: его заместитель по службе безопасности ОУН Е. Врецёна и руководитель краевой экзекутивы ОУН(б) “Легенда” (И. Клымив), которые готовили списки и лично руководили расстрелами, унтерштурмфюрер гестапо Ярослав Мороз и командиры “Нахтигаля” Ганс-Альбрехт Герцнер и Роман Шухевич. Хотя над всем этим чувствовалась тяжелая рука гестапо (гауптштурмфюрер СС Ганс Кригер) и абвера (Теодор Оберлендер)».

Вот что представляло из себя руководство ФРГ — это те же самые нацисты, только сменившие вывеску. Причём эта линия прослеживается не только в политике, спецслужбах и бундесвере, но и в экономике, науке и культуре. Легко показать, что всё послевоенное «экономическое чудо» в Западной Германии основано на использовании рузультатов и сохранении структуры экономики Третьего рейха, в основе которой лежало ограбление оккупированных стран и эксплуатация рабского труда миллионов узников концлагерей. И помогал в этом Аденауэру его родственник Макклой, который привёз с собой в Германию целый штат своих адвокатов из Cravath, Swaine & Moore и Всемирного банка. Нагрянувший в Германию вслед за Макклоем банкир Эрик Варбург (Erich Hermann Max Warburg), сын Макса Варбурга и наследник семейного гамбургского банкирского дома M.M. Warburg & CO, знал Макклоя с 1920‑х годов, когда тот был поверенным семьи Варбургов и банка Kuhn, Loeb & Co. в Нью-Йорке. Давний друг Макклоя и близкий друг Варбурга Бенджамин Баттенвизер (Benjamin Joseph Buttenwieser), инвестор и партнёр нью-йоркского банковского дома Kuhn, Loeb & Co., был назначен заместителем Макклоя по финансовым вопросам.

Вскоре после вступления Макклоя в должность верховного комиссара Эрик Варбург одним из первых посетил его дом в Бонне. В разговоре Варбург высказался за то, чтобы полностью остановить демонтаж немецких промышленных предприятий и сохранить тяжёлую промышленность Германии. Вначале Макклой будто бы отреагировал отрицательно, но потом распорядился прекратить демонтаж двенадцати ведущих немецких промышленных групп, чтобы они могли спокойно заняться ремилитаризацией Германии.

В 1952 году Эрик Варбург и Джон Макклой протянули незримую нить атлантизма, привязывающую Германию к Америке, основав в Гамбурге организацию «Атлантический мост» (Atlantik-Brücke) и дочернюю организацию «Американский совет по Германии» (American Council on Germany) в Нью-Йорке. По словам Вальтера Кипа (Walther Gottlieb Louis Leisler Kiep), президента «Атлантического моста» с 1984 по 2000 год, «на мышление Макклоя сильно повлиял Эрик М. Варбург». Отныне все назначения в Германии, начиная от канцлера и членов правительства вплоть до медиамагнатов и владельцев СМИ осуществлялись в рамках «Атлантического моста», а каждый новый канцлер стал подписывать так называемый канцлер-акт.

Ну и завершающим аккордом Макклоя на посту Верховного комиссара американской зоны оккупации Германии стало продавленное им решение о вступлении Германии в НАТО, что означало ремилитаризацию Германии всего через десять лет после окончания развязанной ей самой разрушительной войны в истории человечества, в результате которой погибло более 55 млн человек, почти половину из которых составляют мирные жители. Только в нацистских лагерях смерти Майданек и Освенцим было уничтожено более 5,5 млн безвинных людей.

В 1954 году Макклой выходит на глобальный уровень экспансии финансового капитала — он становится председателем «Совета по международным отношениям» (CFR), который является Всемирным правительством.

Питер Гроуз (Peter Grose), заместитель директора отдела политического планирования Госдепа (deputy director of policy planning at the State Department) в администрации Картера, автор биографии директора ЦРУ Аллена Даллеса «Gentleman Spy» (1994), главный редактор журнала Foreign Affairs, печатного органа CFR, приводит данные, что из 502 правительственных чиновников, опрошенных с 1945 по 1972 год, более половины были членами CFR, включая президента Эйзенхауэра.

Сотрудник ЦРУ Уильям Банди (William Putnam Bundy), заместитель госсекретаря США в самый разгар Вьетнамской войны с 1964 по 1969 год, издатель журнала Foreign Affairs с 1972 по 1984 год, утверждал, что планы Маршалла и НАТО являются проектами CFR.

Сегодня CFR представляет собой теневую, мало известную широкой общественности очень эффективную организацию, состоящую из высших руководителей финансовых и транснациональных корпораций, владельцев СМИ, высокопоставленных военных, сотрудников спецслужб, видных учёных, политиков и госслужащих. Членство в CFR является тайным и никогда не разглашается. Например, членами CFR является большая часть президентов, топ-менеджеров и акционеров предприятий Fortune 500, которые в совокупности контролируют почти 80 % американской экономики и создают рыночную стоимость, в два с половиной раза превосходящую валовой национальный продукт Соединенных Штатов. Членами CFR являются также владельцы крупнейших банков, таких как Chase Manhattan Bank семьи Рокфеллеров, капитал которого после слияния с J.P. Morgan & Co. и образования крупнейшего в мире банка JPMorgan Chase составляет десятки триллионов долларов.

Среди наиболее влиятельных членов CFR в начале XXI века можно упомянуть такие фигуры, как Дэвид Рокфеллер, Генри Киссинджер, Сайрус Вэнс, Билл Клинтон, Збигнев Бжезинский, Джордж Буш (старший), Мадлен Олбрайт, Джордж Сорос, Колин Пауэлл, Джек Уэлш (генеральный директор General Electric), Том Джонсон (президент CNN и управляющий AOL Time Warner), Кэтрин Мейер Грэм (дочь председателя ФРС США Юджина Мейера, президент группы Graham Holdings — The Washington Post / Newsweek / International Herald Tribune), Дик Чейни, Джон Дейч (RAND Corporation, директор ЦРУ при Клинтоне), Алан Гринспен (председатель ФРС США), Стэнли Фишер (заместитель директора МВФ 1994–2001, вице-президент Citigroup 2002–2005, председатель Центрального банка Израиля 2005–2013, вице-председатель ФРС США 2014–2017), Джеймс Дэвид Вулфенсон (президент Всемирного Банка) и другие.

Мировое правление осуществляется с территории США, но это не означает, что американский народ составляет часть этой схемы. Скорее её составляет американская элита и правящий класс вместе с элитами Великобритании, Франции, Германии, Японии, Испании, Аргентины, Бразилии и Южной Кореи. Ни одна из этих элит не представляет ни свой народ, ни его интересы. Целями этого частного правительства являются систематическое разрушение структур всех суверенных национальных государств (хотя понятно, что не всех одинаковым образом и ни в одно и то же время), социокультурная стандартизация, введение глобальной финансовой спекулятивно-ростовщической системы, создание мирового общественного мнения через могущественное психологическое воздействие планетарного масштаба и управление системой глобальной войны, которая объединяла бы массы при помощи постоянного натравливания на того или иного «внешнего врага», реального или воображаемого.

Примером того, как расправились с суверенной европейской страной — Югославией — мы рассказывали в предыдущей главе. В своём интервью петербургской интернет-газете «Фонтанка. Ру» участник Великой Отечественной войны, бывший начальник управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР генерал-майор Юрий Иванович Дроздов в 2011 году безошибочно прогнозировал дальнейшие межнациональные конфликты на постсоветском пространстве, поскольку их источник находится на Западе.

— Если США по-прежнему нам не доверяют, то почему они не боялись возрождения послевоенной Германии, своего реального врага на поле боя?

— Возрождения послевоенной Германии американцы не боялись, как не боятся её усиления сейчас, потому что в 1949 году, прежде чем окончательно сформировалась ФРГ, которой разрешили иметь бундесвер, Германию по рукам и ногам связали соглашениями с США и другими странами НАТО. Бывший начальник военной контрразведки бундесвера генерал Камоса опубликовал книгу «Секретные игры тайных служб», где прямо пишет, что согласно послевоенным германо-американским соглашениям каждый новый канцлер Германии, приходящий к управлению страной, должен сразу после выборов приехать в США и подписаться под документом под названием «Канцлер-акт». Срок окончания «Канцлер-акта» — 2099 год. Останется ли к этому времени немец немцем?

— Была ли, на Ваш взгляд, у СССР вообще хоть когда-нибудь пускай теоретическая возможность стать полноценным партнёром США?

— Нет, потому что вина за то, что немцы в 1941 году напали на СССР, в том числе лежит и на США. Об этом почему-то сейчас не вспоминают, но ведь в 1940‑м году советник английского премьер-министра Черчилля — Монтгомери Хайд, который помогал Уильяму Доновану создавать Управление стратегических служб, передал ему для вручения президенту США Рузвельту письмо Черчилля, где тот писал: поскольку США не находятся в состоянии войны с Германией, то не могли бы вы побудить Гитлера оставить в покое Балканы и ускорить мероприятия в отношении России. <…> При этом история Запада убедительно свидетельствует, что они никогда и ни при каких обстоятельствах не пойдут на уменьшение своего потребления ради выживания незападных народов. В этих условиях России уготована участь тельца, который должен быть принесён в жертву «для блага всего человечества», как и предлагал почти сто лет назад личный советник президента США Вильсона полковник Хауз.

— Каково в этой ситуации будет значение органов госбезопасности, призванных охранять суверенитет страны?

— Голландский ученый, лауреат Нобелевской премии Ян Тинберген прямо говорил: «Обеспечение безопасности нельзя отдать на усмотрение суверенных национальных государств. <…> Мы должны стремиться к созданию децентрализованного планетарного суверенитета и сети сильных международных институтов, которые будут его осуществлять…» Вот так. Глобальная структуризация и иерархизация мира при одновременном упразднении суверенитета национальных государств откроет олигархии свободный доступ ко всем природным ресурсам планеты.

Расширение НАТО на Восток — Drang nach Osten — начался с аннексии Германской Демократической Республики, первого социалистического государства на немецкой земле, созданного немецкими борцами-антифашистами, боровшимися сначала против Гитлера, а затем против НАТО. Это был надёжный форпост мировой социалистической системы, который был предан преступной группировкой бывших советских партократов-ревизионистов-предателей, решивших служить не своему народу, а золотому тельцу и западным хозяевам.

Одним из последних хранителей подлинных ценностей и идеалов немецких антифашистов является моя очень хорошая знакомая и товарищ по борьбе Лиана Килинч (Liane Kilinc), урождённая Вернер (Werner). Лиана родилась в 1972 году в Берлине в семье потомственных антифашистов. Её дед, которого звали Карл Маркс (Karl Marx), кавалер ордена Карла Маркса (Karl-Marx-Orden) — высшего ордена Германской Демократической Республики — на протяжении 20 лет был одним из руководителей министерства народного образования ГДР, вместе с министром образования ГДР Маргот Хонеккер (Margot Honecker) разработал и внедрил систему бесплатного питания школьников и обеспечения их молоком. В честь деда мама Лианы получила имя Карла. Она 25 лет руководила финансами самой крупной берлинской клиники. Бабушка Лианы заведовала Домом учителя в Берлине (библиотекой), который после аннексии ГДР был сразу закрыт властями ФРГ, а книги сожжены. Мало кто знает, что новоявленные нацисты ФРГ сожгли гораздо больше книг, чем при Гитлере — счёт идёт на сотни миллионов томов.

Отец Лианы работал в Министерстве государственной безопасности ГДР — легендарном «Штази», где отвечал за личную охрану руководителя ГДР Эриха Хонеккера (Erich Ernst Paul Honecker). Муж Лианы служил в Берлинском охранном полку «Феликс Дзержинский» (Wachregiment Berlin «Feliks E. Dzierzynski»), который действовал на правах подразделения центрального аппарата Министерства государственной безопасности ГДР. Полк нёс охрану государственных и партийных учреждений и объектов МГБ в Берлине.

Лиана с 18 лет работала медсестрой, в течение пятнадцати лет была рекордсменкой ГДР по велосипедному спорту и входила в состав молодёжной сборной ГДР. По образованию она инженер-экономист, сейчас мать шестерых детей (пятеро родных и ещё приёмный племянник), которых с 2004 года воспитывала одна: дочь 32 года (врач), дочь 28 лет (художник), сын 27 лет (геодезист), сын 23 года (медик), сын 22 года (студент медицины), сын 21 год (студент горное дело) и два внука (7 лет и 3 года).

Лиана является членом «Союза красных фронтовиков» («Рот Фронт») — организации Эрнста Тельмана, возрожденной его внучкой Ирмой Тельман.

С 2015 года Лиана является президентом немецкого благотворительного фонда «Мост мира — помощь жертвам войны» (Friedensbrücke — Kriegsopferhilfe e.V.), который выполнил более 800 гуманитарных проектов в Донбассе, в том числе направил туда шестьдесят 20‑тонных конвоев с гуманитарными грузами. Во многих из этих проектов Лиана принимала личное участие, распределяя гуманитарную помощь детям, женщинам, старикам и инвалидам, нередко под обстрелом со стороны украинских нацистов.

Лиана является участником многочисленных союзов и рабочих групп, таких как Союз по сохранению традиций Национальной Народной армии и Пограничных войск ГДР, Музей воинской славы «Зееловские высоты», памятные места «Концлагерь Заксенхаузен» и «Концлагерь Бухенвальд», марксистско-ленинский журнал «Рот Фукс» и т. д.

9 мая 2022 года, несмотря на жёсткий запрет немецких властей ношения советской и российской символики и исполнения советских песен, угрожающих Лиане арестом, она выступила в Трептов-парке у памятника Советскому Воину-освободителю с гневной обличительной речью в адрес правительства Германии:

«В этом году празднование Победы 9 мая омрачено тенью нацизма. Под угрозой находятся даже мемориалы, замазанные неонацистами и увешанные украинскими флагами. Правительство Германии считает, что вместо этого должно выразить своё сочувствие украинскому правительству, национальными героями которого являются те, кто воевал вместе с немецким вермахтом против Советского Союза, которые вместе с СС убивали своих сограждан других национальностей, совершали жестокие преступления в качестве охранников концлагерей и полицаев. Которые вместе с бригадой Дирлевангера уничтожали белорусские деревни и сжигали людей в их домах и церквях. Нет, мы никогда этого не сделаем! Когда люди с украинскими флагами появляются здесь, в Трептов-парке и у других советских мемориалов и могил воинов Красной армии и кричат свои “Слава Украине!” и “Слава героям!”, приветствие украинских фашистов, то это не что иное, как если бы немцы маршировали здесь со свастиками и нацистским приветствием “Хайль Гитлер!”. Если бы Красная армия не победила, украинские вспомогательные войска, выполнив своё предназначение, были бы впоследствии уничтожены их немецкими “друзьями”. Украинские почитатели Гитлера всё ещё не понимают, что они были лишь полезным вариантом недочеловека, полезными идиотами для немецкого вермахта. А сегодня их потомки татуируют себя свастиками и рунами СС. Мы регулярно бываем на Донбассе в течение восьми лет для оказания гуманитарной помощи. Мы прятались с людьми в подвалах, когда украинская армия обстреливала Горловку и Донецк. Мы видели разрушенные сёла на фронте, школы, детские сады, больницы и жилые дома, которые обстреливались украинской армией и её фашистскими добровольческими частями “Азов”, “Правый сектор” и другими. Мы видели могилы убитых детей и возлагали цветы на Аллее Ангелов. Именно Украина убила этих детей. В течение восьми лет США и их европейские марионеточные правительства делали всё возможное, чтобы эту войну не замечали и не позволяли ей остановиться! Немецкие оккупанты уничтожили весь Донбасс во время Второй мировой войны. Сегодня жители республик Донбасса не хотят факельных шествий за Бандеру, Шухевича и СС-Галичина. Они не хотят, чтобы нацистская толпа кричала “Слава Украины” на их улицах. Украинское правительство Порошенко, которое было приведено к власти Западом в 2014 году, направило сюда танки и военные самолёты. Без объявления войны “кровавый пастор” Турчинов отдал приказ уничтожить республики Донбасса. Сегодня речь идёт уже не о России и Украине, а о фашизме и антифашизме. Потому что очень многое напомнило нам о бесславной немецкой истории. Людей останавливали на улице и избивали за то, что они не ответили на крик “Слава Украине!” — “Слава героям!”. Именно так всё и началось в феврале 1933 года в Германии. Мы никогда не должны забывать жестокую бойню, которую украинские нацисты устроили в Доме профсоюзов в Одессе. Сжигали, расстреливали и убивали людей… Или Мариуполь 9 мая 2014 года, когда Украинская национальная гвардия стреляла в толпу… Мы слышали и видели это и боялись, что это придёт и к нам. Это начинается постепенно. Запреты, угрозы… Украинские и немецкие нацисты выстраивают профашистские сети здесь, в нашей стране, людям угрожают смертью, русскоязычных жителей, которые давно живут в Германии, травят, избивают, поджигают их автомобили. Когда мы слышим и читаем, как сегодня СМИ говорят о России и русских, возникает ощущение, что Юлиус Штрейхер шепчет на уши журналистам, а Альфред Розенберг помогает им сочинять. Но мы знаем правду и будем за неё бороться! И сколько бы сине-жёлтых флагов ни было поднято в этой стране, правда в итоге победит!»

Идея помощи Донбассу у немецких антифашистов также связана с празднованием Дня Победы. В мае 2015 года канцлер Ангела Меркель (Angela Dorothea Merkel) отказалась участвовать в праздновании 70‑летия Победы. Многие честные немцы сочли это позором, ведь за освобождение Германии от нацизма отдали свои жизни 27 млн советских людей. Тогда инициативная группа немцев прибыла в Москву и от лица немецкого народа возложили венок к Могиле Неизвестного Солдата у Кремлёвской стены в Александровском саду. Пожертвования из Германии в благотворительный фонд «Мост мира» сразу выросли в несколько раз. Тогда, по словам Лианы, они с товарищами опустошили один из московских «Ашанов», и в Донецк ушёл второй гуманитарный конвой. Побывав в Донбассе, Лиана пришла к выводу, что одной поездки мало — помощь нужна постоянно, как в борющейся с фашистами Испании. Необходимо рассказывать, что против населения Донбасса при поддержке Запада ведётся необъявленная война, на которую немецкие СМИ не обращают никакого внимания. В соцсетях и на своём сайте участники фонда стали выкладывать отчёты о проделанной работе, прямые трансляции и видео с места событий. В результате неуклонно росло число пожертвований в адрес фонда по всему миру и количество подписчиков.

В ответ на это немецкие власти и СМИ развязали грязную кампнию травли и преследования всех инакомыслящих, не согласных с официальной «сине-жёлтой» линией. Какие там «свобода слова» и «права человека» — маски сразу были сброшены! Налоговая служба земли Бранденбург инициировала процедуру лишения фонда «Мост мира» статуса благотворительной некоммерческой организации. И это несмотря на то, что до этого фонд получал наивысшие оценки от налоговой инспекции. Против Лианы было возбуждено дело из-за слов поддержки России и неприятия украинского национализма, по которому ей грозит уже не просто штраф и закрытие фонда, а тюремный срок до трёх лет. «По сути, нас обвиняют в том, что мы доставляем еду и воду не тем людям. Причины этого чисто политические. Мы — невольные свидетели реальной ситуации в ДНР и ЛНР, которые после референдума принадлежат России», — говорит Лиана, которая в своей собственной «демократической» стране опасается за себя, своих коллег по фонду и близких. Тем более что с момента её выступления в Трептов-парке на День Победы у её дома постоянно дежурит машина с киевскими номерами, грубо загораживая выход и оказывая психологическое давление на жильцов. Полиция при этом на жалобы никак не реагирует, что иначе как государственный терроризм трудно расценить.

В итоге в конце 2022 года Лиана приняла решение не возвращаться в Германию, где активно возрождаются законы Третьего рейха, например, Sippenhaft — коллективная ответственность всей семьи. В нацистской Германии этот средневековый принцип был вновь введён в юридическую практику, когда за нарушение закона одним из членов семьи наказание налагалось также на его родственников, которые подлежали аресту, а нередко и смертной казни.

Чтобы никому не показалось, что это перебор, приведу выдержки из нашего интервью с Кеном Йебсеном (Ken Jebsen), когда вместе с Анной Чапман (Anna Chapman) мы делали для RT фильм о нынешней Германии и преследовании в ней инакомыслящих.

Кен Йебсен работал тележурналистом на канале Deutsche Welle, в 1994 году был ведущим передачи Mondscheinshow, выходившей на ZDF. С 2001 года стал вести свою радиопередачу «KenFM» на rbb (Rundfunk Berlin-Brandenburg). 23 ноября 2011 года руководство радиостанции объявило о расторжении договора о совместной работе с Кеном, объяснив это тем, что многие его материалы не соответствуют журналистским стандартам rbb. После разрыва с rbb Кен Йебсен создал свой канал KenFM на YouTube, частыми гостями которого являются независимые политологи, такие как знаменитый швейцарский историк спецслужб Даниеле Ганзер (Daniele Ganser), автор нашумевшей книги «Секретные армии НАТО: Операция “Гладио” и терроризм в Западной Европе» (2017), а также легендарный восточногерманский разведчик Райнер Рупп (Rainer Wolfgang Rupp), на протяжении 12 лет работавший под оперативным псевдонимом Топаз в штаб-квартире НАТО в Брюсселе.

5 апреля 2012 года Кен опубликовала видеомонолог под названием «Сионистский расизм (последняя жертва: Гюнтер Грасс)» — Zionistischer Rassismus (jüngstes Opfer: Günter Grass). В нём он утверждает, что сионисты проникли в элиты США и захватили западные СМИ (что, впрочем, трудно отрицать). По его словам, это «медиаоружие массового поражения» приводит к тому, что более 40 лет мы отводим глаза от того, как от имени государства Израиль идёт массовое уничтожение».

Весной 2014 года Кен Йебсен становится одним из самых активных участников «Движения за мир». На митингах он, в частности, возлагает вину за обострение ситуации на Украине в 2014 году исключительно на западные элиты. По его словам, на Украине действовали Силы специального назначения США с целью спровоцировать там гражданскую войну и втянуть в неё НАТО. Он также выдвинул свою версию атаки 11 сентября 2001 года, обвиняя в её организации спецслужбы США. Кен скептически высказывается о западной демократии, говоря, что если бы у перелётных птиц были демократические процедуры, они бы никогда не добрались до Африки.

Весной 2020 года Кен Йебсен публично призвал судить Меркель и основного спонсора ВОЗ Билла Гейтса за участие в афёре с коронавирусом. YouTube-обращение Кена Йебсена набрало более 3 млн просмотров.

— Кен, мы знаем, что сейчас тебе приходится скрываться. От кого и по каким причинам?

— Я не стал бы использовать слово «скрываться». Я принял решение отказаться от публичной журналистики, потому что в последние годы мне пришлось столкнуться с тем, что эта страна страдает колоссальным дефицитом толерантности. Это означает, что люди — в данном случае журналисты — подвергаются публичным нападкам как со стороны других журналистов, так и стороны людей, которых натравливают на них для физической расправы. Постепенно для меня здесь становилось всё опаснее, и после этого я покинул Германию. Я много езжу по Скандинавии и во Франции, где я не так известен, но где я тем не менее могу заниматься своей работой, не подвергая себя риску нападения — будь то граната, брошенная на сцену, или кто-то пытается поджечь мою машину или охотится за моими детьми (это к вопросу о возрождении практики Sippenhaft времён Третьего рейха. — А.В.). Это всё такие вещи, о которых я слышал, что они существуют — где-то в соседних странах или на Диком Западе. Но что это случится в Германии, что дело дойдет до погромов, чтобы изгнать инакомыслящих, — я был от этого в шоке.

— В сегодняшней Германии опасно высказывать точку зрения, которая не совпадает с официальным курсом Берлина. Правда ли это?

— Мы катимся вниз, в пропасть, и с демократией можно попрощаться. А что это означает, мы в Германии знаем. Сейчас можно иметь только одно мнение: по России, по атомной энергии, по климату, по употреблению мяса, по гендерным вопросам. Есть только одно мнение. И если кто-то говорит: «Извините, но я вырос в стране, где всегда были различные точки зрения, мы же можем поспорить», то ему отвечают: «Пойми, у нас на это сейчас нет времени. Мы на “Титанике”, нам всем нужно спасаться в шлюпки, а ты создаешь панику». Например, любого, кто имеет другое мнение о вакцинации, будут запугивать. Любой, кто имеет другое мнение по энергетической политике, по климатической политике, по гендерной политике, по России, по Америке — он сразу будет против всех. Вот это то, за чем я внимательно наблюдаю в Германии, и этот тренд произошел за последние 10 лет.

— Какова роль и влияние США на политику Германии сегодня?

— Влияние США, конечно, огромное. Что касается Германии, то она не является по-настоящему независимой страной. Сегодня происходит так, как будто американская точка зрения служит интересам всех. Нет европейских, французских, английских, немецких интересов. Но американские интересы — это американские интересы. А немецкие интересы — это немецкие интересы. Потому что Германия находится в Европе, а Америка — нет. Наши соседи — это русские. Русские — это не американские соседи. Мы должны ладить с нашими соседями — вот и всё. Мы должны ладить с теми, с кем живём вместе на одном континенте. И я утверждаю, должен сказать это как немец, что американские интересы далеко не всегда являются нашими интересами. Но, к сожалению, у нас в Германии нет независимых политиков, которые бы сказали: «Алло, Вашингтон! Sorry, мы этого делать не будем». Потому что тот, кто это скажет, будет уничтожен нашей так называемой прессой.

— В знаменитом ролике у Бранденбургских ворот 2015 года ты сказал, что Германия проявляет к России огромную неблагодарность. Почему?

— Я нахожу неблагодарным то, как мы обходимся с тем, что получили в 1989 году в качестве подарка. Я бы хотел, чтобы российско-германские отношения после падения стены настолько улучшились, что мы могли бы спрашивать друг друга, чем мы можем друг другу помочь. Но существуют силы, которые не хотят, чтобы мы сотрудничали. Целью британцев, шведов и американцев всегда было не допустить соединения немецких технологий и российских полезных ископаемых. Чтобы подчинить их себе путем разделения. Это как делал император, это Рим. Это значит, нам не избежать войн, конфликтов и провокаций. И если мы говорим, что Россия на танках вторглась на Украину, то это верно, но мы не должны забывать и 2014 год, когда была совершена осознанная провокация — всё это было запрограммировано ещё в книге Бжезинского «Господство Америки». И дело обстоит вовсе не так, что русские будто бы те, кто начал нарушать Международное право. А что было в Югославии, чем была война в Ираке, что такое Йемен, что такое Афганистан? Это непрерывное нарушение Международного права со стороны Запада. Сегодня мы говорим о мире, основанном на правилах. Нам следовало бы вернуться к Международному праву. А то, что мы сейчас на Западе, вообще говоря, делаем — мы интерпретируем Международное право так, как это выгодно нам. Как будто наша политика полностью от Бога. А что мы натворили, придётся исправлять еще не одно десятилетие. Мы потеряли доверие. Мы потеряли доверие, что наше слово действует и что мы делаем всё для того, чтобы сохранить мир.

— Почему ты возлагаешь вину за обострение ситуации на Украине на западные элиты?

— Я уже много лет занимаюсь геополитикой. И мне приходится констатировать, что наша политика является ханжеской. Мы действительно не заинтересованы в мире, потому что мир не является занятием, которое служит избранным. Зато война является занятием, которое служит избранным. Мы живем в пирамидальном обществе, где наверху отдельные избранные, до безумия богатые за счёт конфликтов. Сегодня мы имеем дело не с благожелательными человечными политиками и лидерами, а с нацистами, злодеями, которые просто сумасшедшие. Но благодаря своей системе они держат руку на пульсе на всех ключевых позициях: в вопросах СМИ, финансовой политики, энергетической политики и оружия. Разве это демократия? Это не демократия. Это система, которая всё больше проникает к нам, рядится в демократию, но в действительности нацелена на войну. А война — это самое антидемократичное из всего, что есть. Потому что людей посылают на войну. И люди, которых посылают на войну, совсем не те, которые их посылают. Те, которые посылают, сами туда не идут. Но русские не выбирают курс конфронтации. Владимир Путин неоднократно протягивал руку и говорил о европейском доме. Тогда за океаном забили в колокол, почему? Это же означает европейское единство. А что будет делать после такого соглашения американская военная промышленность? Военной промышленности необходимы конфликты. А говорят, что русские затевают. Русские реагируют. Русские реагируют на провокации на Украине. Америка постоянно провоцирует повсюду. Этой политике она следует на протяжении многих десятилетий. Давайте следить, чтобы нас не стравливали, давайте попробуем понять, как русские и немцы могут сотрудничать в обход правительств и СМИ. Такой путь есть, и я думаю, на карту поставлено многое, а именно жизнь наших детей. Тут уж не нужно просить ни у кого разрешения, и, если это действительно свято, мы должны спросить себя: «Что мы можем вместе сделать, чтобы преодолеть безумие тех, кто зарабатывает на войне».

Этот же вопрос я переадресовал Лиане: «Что мы можем сделать?»

— Я родилась в ГДР, — отвечает Лиана. — Мы жили в мире и дружбе с народами Советского Союза. Через культуру, искусство, спорт поддерживали эту дружбу, укрепляли её. Мы в ГДР праздновали Освобождение от фашизма Красной армией, и мы благодарны ей за это освобождение. Но если заглянуть на другую сторону, в ФРГ, то там это всегда было днём капитуляции, и в этом большая разница. Мы следили за событиями на Украине 2014 года, это был путч, инсценированный и проплаченный Западом, там было создано профашистское правительство. И это не только украинские фашисты, но это и продукт немецкого фашизма. Возьмём для примера бойню в Одессе. Это произошло средь бела дня, на глазах многочисленных зрителей. И правительство Германии могло бы что-нибудь сделать: осудить виновных, навестить пострадавших, почтить память жертв. Но этого не было сделано, это было проигнорировано. Это преступление было проигнорировано. И мы почувствовали, что мы, антифашисты, обязаны, насколько это возможно, рассказать об этом. Мы пытались использовать альтернативные СМИ, митинги, демонстрации, любую возможность, где антифашисты могут выступить против политики нашего правительства — но за последние два года и это стало невозможным. То есть мы стали чувствовать себя как на войне в своей собственной стране. Я имею в виду травлю против России, русофобию. Пропаганда настолько сильна, что не оставляет шанса. СМИ принадлежат двум концернам. Один из них «Бертельсман». Вся пропаганда идёт только в одном направлении. Это правительство действует не в интересах немецкого населения. Это предательство, предательство нашего народа. И если народ это поймет, то, возможно, шанс появится. Но пока это не выглядит обнадеживающе.

— Лиана, какова при этом роль американцев?

— Германия является вассалом США, это так. Но при этом многие забывают, что существуют геополитические интересы немцев — в смысле немецкого правительства, немецких концернов. Что как раз те, кто сегодня сидят в правительстве, без сомнения являются старыми нацистами — это старые фашисты во втором и третьем поколении. В ГДР была проведена денацификация, а в ФРГ — нет. Существует закон от 1951 года, это ст. 131 Основного закона, который действует и сегодня. В нём сказано, что все старые фашисты, все старые нацисты могут после 1951 года вернуться на свои старые должности. То есть полицейский или юрист вновь смогли вернуться на своё прежнее рабочее место. Можете себе представить, кто нами сегодня правит. Это те же преступники с той же идеологией. Шольц, фон дер Ляйен, Бербок, де Мезьер, Гаук — этот список наших правителей можно продолжать бесконечно.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ. Отец министра внутренних дел ФРГ Томаса де Мезьера — Ульрих де Мезьер (Karl Ernst Ulrich de Maizière), в рейхсвере с 1930 года, с 1933 года лейтенант вермахта, в 1939 году в звании гауптмана участвовал в нападении на Польшу, награждён Железным крестом 2‑го класса, после нападения на СССР второй офицер штаба (Ib) 18‑й моторизованной дивизии, которая наступала на Ленинград, с января 1942 года майор генерального штаба сухопутных войск вермахта в распоряжении начальника оперативного отдела генерал-майора Адольфа Хойзингера, в феврале 1943 года снова направлен в звании подполковника на Восточный фронт в Орёл первым офицером штаба (Ia) 10‑й танково-гренадёрской дивизии, участник Курской битвы (операция «Цитадель»), был ранен осколком гранаты, в январе 1944 года награждён Железным крестом 1‑го класса, после излечения с февраля 1945 года снова в оперативном отделе генерального штаба, весной исполнял обязанности начальника оперативного отдела и в этой должности ежедневно докладывал обстановку лично Гитлеру в фюрербункере в Берлине, причём Гитлер был очень доволен его докладами и хвалил де Мезьера. В качестве начальника оперативного отдела генерального штаба 8 мая после капитуляции Германии де Мезьер вылетел в Курляндский «котёл», чтобы передать приказ о капитуляции окружённой группе армий «Курляндия». Оттуда он прибыл во Фленсбург, где был арестован британцами 23 мая вместе с правительством гросс-адмирала Карла Дёница. С 1951 года де Мезьер участвовал в проводимой канцлером Аденауэром ремилитаризации Германии, был в подчинении генерал-лейтенанта Хойзингера, после создания бундесвера в мае 1955 года получил звание полковника, с 1956 года бригадного генерала, командовал 2‑й танковой бригадой в Ганновере, с 1959 года заместитель командира 1‑й танково-гренадёрской дивизии (командир дивизии генерал-майор Буркхарт Мюллер-Гиллебранд уже был начальником де Мезьера в вермахте). С 1966 года и до выхода в отставку в 1972 году де Мезьер был полным генералом и генеральным инспектором бундесвера. Его сын Томас де Мезьер (Karl Ernst Thomas de Maizière), 1954 года рождения, сразу после учёбы по протекции отца поступил на госслужбу, в 1990 году активно участвовал в аннексии ГДР, в 2005 году был назначен руководителем Ведомства федерального канцлера Ангелы Меркель, в октябре 2009 года получил пост федерального министра внутренних дел Германии, заявив, что «одной из первоочередных задач его ведомства является борьба с деятельностью в стране русских и китайских шпионов», в марте 2011 года возглавил министерство обороны, в 2013 году вновь становится министром внутренних дел Германии и остаётся им до 2018 года, тем самым достойно продолжив карьеру папаши-нациста.

— А какова судьба бывших граждан ГДР?

— Граждане ГДР подвергаются жесточайшей дискриминации со стороны властей ФРГ. И эти последние ещё имеют наглость говорить о демократии, равенстве всех перед законом и правах человека. Это настоящая охота на ведьм! Бывшие госслужащие ГДР получают мизерные пенсии, уровень заработной платы в восточных землях ниже, чем в западных. После аннексии ГДР вся конфискованная у нацистов собственность была возвращена бывшим владельцам. Ведь у граждан ГДР была недвижимость — дом, дача, огород. И вот появились прежние владельцы — старые нацисты и их наследники, которые получили право всё это у нас отнять, экспроприировать. Кроме того, у нас была народная собственность, народные предприятия. Ведь мы приближали работу к людям, а не вынуждали их искать работу по всей Европе. Эти предприятия были ликвидированы ведомством по управлению имуществом ФРГ в новых землях (нем. Treuhand). Крупные предприятия ушли всего за одну немецкую марку — это была наша народная собственность, которую создавали мои родители, целые поколения — её просто раздали. И в этой ликвидации особое участие принял отец фрау фон дер Ляйен. А патенты? Они украли наши изобретения, наши патенты, которые принадлежат нам. По этой причине власти ФРГ отказываются признавать дипломы ГДР. Территория ГДР подверглась тотальной деиндустриализации, работу потеряли сотни тысяч человек. Канцлер Коль с удовлетворением заявил о «цветущем ландшафте», лишенном каких-бы то ни было признаков промышленности. Чудовищной дискриминацией являются запреты на профессию — мой отец находится под таким запретом. Люди подвергаются гонениям только за то, что они служили своему государству, члену ООН, признанному международным сообществом. Между прочим, в ГДР была Конституция, принятая немецким народом на референдуме, а в ФРГ — только Основной закон, навязанный западной администрацией. И вот этот Основной закон после аннексии ГДР был распрстранён на всю территорию объединённой Германии, людей судили за то, что они служили своему народу и строили социалистическое общество. Это были чисто политические процессы, с людьми расправлялись за их убеждения. Демократией здесь даже и не пахнет. Территория бывшей ГДР сейчас используется как стратегический плацдарм для развертывания вооружённых сил НАТО в нарушение договора «два плюс четыре». Через неё с самого начала расширения НАТО на Восток, то есть с 1990‑х годов, постоянно идёт транспортировка американских и британских вооружений и немецких солдат на Восток — в Польшу, Прибалтику, на Украину и в другие страны бывших СССР и социалистического содружества. Поскольку мы, жители бывшей ГДР, всё это наблюдали своими глазами, все эти огромные колонны военной техники, мы выступили с инициативой: «Нет агрессии против России!» И мы выходили с плакатами и протестовали против политики НАТО.

— Да, но насколько это опасно? Ведь в Германии сегодня никому не позволено иметь своего мнения, отличного от того, которое навязывают правительственные чиновники и продажные СМИ. Чем это может грозить простым гражданам, не согласным с политикой официального Берлина?

— Людей заставляют занять определённую позицию. И если кто-то не следует этой четко предписанной линии, у него нет шансов. Вы будете объявлены врагом. И мы снова имеем фашизм. Но этот фашизм будет ещё хуже, чем в прошлый раз. Это я могу сказать с уверенностью. Когда капитализм начнет испытывать трудности, ему нужен фашизм. Это теория Георгия Димитрова, и ещё никто не смог её опровергнуть. Многие в Германии испытывают страх, уезжают… Я даже могу назвать примерную цифру: 80 % тех, кто не согласен, уже покинули Германию. Там осталась горстка антифашистов, 3 тыс., не больше. Многие ушли в подполье. Но борьба будет продолжена. Борьба до Победы!

В этих словах Лианы много правды и много мужества. В них звучит голос борцов Национального комитета «Свободная Германия», голос Маркуса Вольфа, руководителя сильнейшей разведки в мире, в рядах которой были антифашисты, закалённые в битвах против спецслужб Третьего рейха и их наследников в лице БНД, ЦРУ и МОССАД.

В мире достаточно много честных здравомыслящих людей, которые не верят лживой западной пропаганде и хотят помогать России в её борьбе против Всемирного правительства, стоящего на страже интересов мирового финансового капитала и порождённого им фашизма. В свою очередь, антифашисты всего мира должны почувствовать поддержку со стороны России, помощь словом и делом. Только единый антифашистский фронт сможет противостоять коричнево-зелёной чуме XXI века и поставить ей сине-жёлтый фингал под глазом.

И вот тогда очередной Drang nach Osten станет не только закатом Европы, но и окончательным освобождением порабощённого человечества.

Фотоматериалы

Губернатор Брянской области Александр Васильевич Богомаз (слева), Иван Сергеевич Баграмян, автор книги А.Ю. Ведяев и Василий Гаврилович Пронин

Разведчик Герой Советского Союза Владимир Ильич Горовой, разведчик-нелегал Елена Станиславовна Вавилова и автор книги А.Ю. Ведяев

Егеря из 1-й горнопехотной дивизии «Эдельвейс» вермахта на Эльбрусе, 21 августа 1942 г.

Горный спецназ НКВД СССР на Эльбрусе, 17 февраля 1943 г. В центре — Любовь Коротаева

Лаврентий Павлович Берия с женой Нино и сыном Серго

Народный комиссар внутренних дел Маршал Советского Союза Лаврентий Павлович Берия

Разведчик Герой Советского Союза

Виктор Александрович Лягин

Разведчик Герой Советского Союза

Владимир Александрович Молодцов

Разведчик Герой Советского Союза

Иван Данилович Кудря

Разведчик Герой Советского Союза

Николай Иванович Кузнецов в форме офицера вермахта

Николай Кузнецов (третий справа), он же Пауль Зиберт. Ровно, 1943 г.

Герой Советского Союза Марите Мельникайте

Прима Киевского оперного театра и советская разведчица Раиса Николаевна Окипная

Кинозвезда Третьего рейха и советская разведчица Ольга Константиновна Чехова

Вера Чехова и Элвис Пресли

Лейтенант госбезопасности Михаил Данилович Папченко, с началом войны командир 21-й мотострелковой дивизии войск НКВД СССР

Председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов

Генерал-майор ФСБ Валерий Иванович Красновский

Ким Филби

Гай Бёрджесс

Джон Уокер

Михаил Евгеньевич Орлов (Гленн Майкл Соутер)

Генерал-полковник Ратко Младич (слева) и президент Республики Сербской Радован Караджич

Командир сербского отряда специального назначения «Волки из Вучияка» Велько Миланкович

Президент Союзной Республики Югославия Слободан Милошевич в руках гаагских палачей

Первый заместитель начальника Службы безопасности Президента России генерал-майор ФСБ Георгий Георгиевич Рогозин

Командир войсковой части № 10003 генерал-лейтенант Алексей Юрьевич Савин

А.Ю. Ведяев с первым заместителем председателя Совета обороны СССР Олегом Дмитриевичем Баклановым

Алексей Юрьевич Савин (в центре), Виктор Иванович Идоленко (справа), Андрей Юрьевич Ведяев (автор)

А.Ю. Ведяев с первым заместителем начальника Главного следственного управления Генеральной прокуратуры России Леонидом Георгиевичем Прошкиным

Председатель немецкого благотворительного фонда «Мост мира» Лиана Килинч, горловская мадонна Анна Тув и автор книги А.Ю. Ведяев

А.Ю. Ведяев у Шерлока Холмса на Бейкер-стрит, 221-б (221b Baker Street)

Content

Андрей Ведяев
Разведка и шпионаж. Вехи тайной войны

Кровь нибелунгов

Лагерь жизни

Страна Люцифера

Научная андропология

Песня гор

Северная сага

Зов Вальгаллы

Белокурая бестия

Киевский призрак

Дети подземелья

Группа смерти

Великолепная пятёрка

По следу зубра

Театр одного шпиона

Комитет обречённых

Магия разведки

Шпионский блюз

Период полураспада

Дранг нах Остен

Фотоматериалы