Имран Махмуд

Я знаю, что видел

Папе (папочке)

Без тебя земля по-прежнему вертится, но вертится медленнее, и света на ней гораздо меньше.

Скучаю

Чтобы исцелить страдание, надо пережить его полностью.

Марсель Пруст

Imran Mahmood

I Know What I Saw

© Copyright © Imran Mahmood 2021

This edition is published by arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency

© Перекрест А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Глава первая

Вторник

Неподалеку отсюда детская площадка. Калитка закрыта, но не заперта и легко открывается с тихим скрипом. В это время ночи площадка, конечно, безлюдна, и я знаю, что до рассвета могу поспать здесь. От времени, что меряют часами, мне толку мало; я ориентируюсь по свету дня, по тому, как он набирает силу, а затем угасает. Это и есть мои часы, какими они были когда-то для всех людей в мире. Размышлял сегодня о прошлом, об Эмите и о фруктах в моих карманах, еще теплых. Удивительно, что он в свои семнадцать вообще обо мне думает. Знаю его уже целое лето, осень и почти всю зиму. И вот теперь он приносит мне апельсины, в то время как другие – лишь хаос и грязь.

Земля здесь посыпана древесной щепой; под горкой, где сухо и от сил природы защищает широкий жестяной скат, образовался сносный матрас. Раньше, когда я слишком хорошо разбирался в цифрах, но слишком плохо – в науке о выживании, пытался спать в тоннеле: укрыться в нем еще можно, но спать в изогнутой трубе подобно смерти. И вот теперь я залезаю под трубу, рву на части газету и скатываю из бумаги шарики размером с яблоко. Финансовые новости читать я больше не могу, поэтому розовые страницы идут в расход первыми. Набиваю шариками рукава – шерстяной свитер раздувается, и я становлюсь похожим на Халка. То же самое проделываю и с джинсами. Бумага и получившиеся воздушные карманы задерживают тепло, согревая тело. Оставшиеся шарики засовываю в сумку к эмитовским апельсинам, получается подушка. Запах апельсинов у изголовья успокаивает.

В голубом лунном свете вижу лишь потускневший металл горки. Ее скат поднимается снизу вверх, вызывая у меня головокружение. Головокружение. Мама писала научную работу о фильме «Головокружение» и о Прусте, о том, сколько первый позаимствовал у второго. Мадлен Элстер, так звали хичкоковскую героиню. Мама говорила, связь очевидна. Здесь соединились прустовское печенье мадлен и его персонаж – художник Эльстир. И в конце концов, разве «Головокружение» не про желание вернуть потерянное время? Разве не вид зияющей бездны породил это головокружение?

Мама была прежде всего ученым – из тех, кто лишь через взаимодействие с искусством мог вырваться из гравитационного поля физического мира. Она была без ума от Ротко. Я же так и не понял его абстракций. Ну какой может быть смысл в картине, где изображены просто-напросто четыре цвета. «Это ведь и есть самое удивительное, Ксандер. Что человек, используя лишь четыре цвета и не применяя никакой особой техники, смог нарисовать забвение. Разве тебе это не кажется потрясающим?»

Она была из тех, кто стремится в стратосферу, а я все тяготел к земле, чтобы уткнуться носом в грязь и учебник по физике.

«Ты уверен, что хочешь изучать науки? – спросила она однажды. – Не так уж сильно ты похож на отца».

«Знаю».

И как только она не видела – именно этого я и не хотел? Не хотел становиться им. Ни за что на свете. Но с четырьмя высшими баллами сумел поступить в Кембридж, чтобы изучать математику. Не та наука, не та научная степень, чтобы кого-то впечатлить, но все же для людей, в отличие от меня, это кое-что значило.

– А ну свалил с моего места!

Резко вскакиваю, бьюсь головой о горку и тут же чувствую помутнение и звон в ушах после удара мокрым ботинком по виску. Я кричу, пытаюсь прийти в себя, но жгучая боль затмевает все. Она пульсирует, стучит, сковывает меня, хоть я и должен приготовиться к драке. Продираюсь сквозь нее наверх, жду, когда мои стреляющие во все стороны сразу синапсы позволят вернуть контроль над телом. Мои глаза закрыты, и вот уже боль чуть утихает – достаточно, чтобы я мог пошевелиться.

Сощурившись, приглядываюсь: он меньше меня. В это же время и он смеряет меня взглядом, осознавая то же самое. Я всегда был большим. С пятнадцати лет всегда занимал полтора места. Не толстым, нет, и даже не мускулистым. Просто большим. Кости как закаленная годами сталь.

Прохожие на улицах стараются меня избегать. Сборища разных людей, здесь и там, кто с дурными намерениями, кто с благими, все ведут себя одинаково. Обычно они кружат вокруг меня, но близко не подходят, чтобы не нарваться. А я и не против того, что они держат дистанцию. Пусть не подходят. Мне ни к чему компания, которую они так жаждут найти друг в друге. Поэтому они оставляют меня в покое, а я оставляю их – со всеми наркотиками, алкоголем и лающим смехом. А если мне иногда и хочется поговорить, тут же себя одергиваю: уж точно не с ними.

– Мое место, гондон, – говорит человек.

Его голос такой глубокий, что у меня в груди аж вибрирует. Под действием алкоголя фраза загибается по краям. Ему около сорока, но точно не скажешь – годы, проведенные на улице, врезаются в кожу глубже. В любом случае он куда моложе меня. Смотрю ему прямо в глаза, надеясь отыскать хоть намек на эмпатию, но вижу только, что он хорошенько поддатый.

– Не сегодня, – отвечаю, не сводя с него глаз.

Голова раскалывается, но я не отворачиваюсь: знаю, что нельзя.

– Да ну? – не успокаивается он. – А я тебя помню. Ты тот шизик.

Делает шаг ко мне, и я замечаю: у него в руке что-то мелькнуло.

Мой брат однажды сказал: победитель отличается от неудачника тем, что неудачник в конечном счете сдается.

– Положи нож, – говорю ему.

Его глаза до краев налиты водянистой яростью. По щекам ручьями хлещут слезы. Нет, не слезы, дождь. Пошел дождь. Все-таки недурно он меня приложил по голове. Я предельно сконцентрирован – видимо, идет выброс адреналина. Было бы хорошо смотреть на происходящее шире, но все прочее уходит на второй план.

– Мое место, гондон, – повторяет он и бросается на меня.

Химические процессы в моей голове происходят с бешеной скоростью, сердце стучит дробью. Все вокруг замедляется. В меня словно впрыснули энергию, жизнь, я тут же раскрываю глаза и чувствую тепло своей животной мощи. Он делает движение ко мне, но я легко уклоняюсь от ножа.

Он спотыкается, чем я моментально пользуюсь: роняю его на землю и бью ногой. А ботинки у меня прямо созданы для драки. Стальной носок под толстым слоем кожи. Он охает. Снова бью по ребрам, а затем, пока он судорожно ловит ртом воздух, опускаюсь на колени и выхватываю у него нож. Это небольшой складной нож – декоративный, но острый. Приставив лезвие к его шее, чуть надавливаю – так, чтобы пустить немного крови.

Он замирает.

– Хватит? – спрашиваю я, стук сердца по-прежнему отдает в голове.

– Ага, – кивает он.

Я встаю, не выпуская нож из рук.

– Себе оставлю, – говорю ему и кладу нож в карман.

Сердце не унимается. Пробую дышать медленнее, чтобы одно – дыхание – повлияло на другое – сердце.

– Это мое место, гондон, – повторяет он со слезами на глазах – теперь уже настоящими, не дождем. – Ты занял мое место.

Он потирает у себя пониже подбородка – там, где я ранил его ножом, – и на мгновение мне кажется, что лучше уйти и отдать ему его место.

Но победители никогда не сдаются.

Смотрю, как он перекатывается по щепе на другой бок и встает. Держится за край горки, чтобы не упасть; его шатает то ли от боли, то ли от выпивки. Порывшись у себя в одежде, он достает знакомый предмет – бутылочку виски. Допивает остатки и впивается в меня полными ненависти глазами.

– Урод, – бросает он.

Я отворачиваюсь, но краем глаза замечаю, как что-то летит в мою сторону. Инстинктивно прикрываю глаза, и тут же череп трещит от удара по нему дном бутылки. Я вскрикиваю и, держась за голову, падаю на колени. Чувствую помутнение, тупую боль, но стоит мне сделать вдох, чтобы прийти в себя, как мне в висок прилетает колено. Валюсь на мягкую землю, нос заполняется запахом влажной почвы. Тут он забирается на меня и шарит в поисках ножа.

– Убью тебя, гондон, – рычит он.

– Я же сильнее тебя, Рори! – кричу я.

Это имя, оно само вырвалось. Он всегда со мной, только и ждет, чтобы вылететь наружу, когда я теряю контроль. Или, может, я просто не в себе после удара по голове?

– Рори? – Он недоуменно смотрит на меня. – Псих ненормальный, – добавляет, отступая.

– Рори! – кричу я и, шатаясь, зигзагами ухожу прочь сквозь острые струи дождя.

Глава вторая

Вторник

Ночь разрывают звуки сирен. На секунду замираю. Триангулирую, высчитываю. Эффект Допплера: приближаются они или удаляются? За кем едут эти сирены? За мной? Чтобы спасти меня или схватить? Мозг выбирает сторону логики и просчитывает переменные. Пора выбираться из парка. Может показаться, что он победил меня, запугал и выгнал со своей территории. Но в этом мире все решает сила. Победил я. Физически я сильнее, и он знает, что я могу вернуться. Такие, как он, иногда охотятся стаями, а значит, неподалеку там мог быть еще один.

В голове у меня поделенная на зоны карта Лондона. Красные – те, от которых я теперь держусь подальше: Камден, Кингс-Кросс, Далстон, Боу, Майл-Энд, Пекхэм, Олд-Кент-роуд. Там есть воздушные карманы, где безопасно, но в них мне нельзя находиться долго. Эти улицы давно колонизировали банды, которые зарежут тебя только ради собственного авторитета. Можно было бы направиться в Синюю зону: Воксхолл, Кэмбервелл, Элефант, Овал. Там я смогу побыть какое-то время без особого риска. В Зеленой зоне – где я сейчас – все, по идее, должно быть нормально: Далич, Челси, Фулхэм, Вестминстер, Сити, Холборн. Но прямо посреди этой зоны на меня и напали. Нигде не может быть безопасно на сто процентов. Всего лишь вопрос вероятности. Например, я стараюсь не попадать в Фиолетовую зону, самую непредсказуемую, – Паддингтон, Эджвер, Каледониан-роуд, Севен-систерс, Тоттенхэм. Если знать, что делаешь, там безопасно, но стоит свернуть не туда – или туда, но не в тот день, – как случиться может все что угодно. Вздохнув, толкаю металлическую калитку, что прямо передо мной. Сзади по-прежнему слышатся сирены.

Дождь льет сплошняком. Мне нужно укрытие. Нужно высушиться, дать себе возможность залечить раны и восстановиться. Снова обращаюсь к карте в моей голове. Уолворт-роуд ведет к Элефант-энд-Касл. От Элефанта до Сент-Джордж-серкус. От Сент-Джорджа до Ватерлоо. От Ватерлоо до Стрэнда. Как же я благодарен своему мозгу, когда он так работает. Что в нем есть карта, что она всегда наготове, сухая и как новая, что на ней пульсируют эти зоны. Я озираюсь и медленно, сквозь удары пульса в голове, осознаю: я не представляю себе, где нахожусь.

Откатываю назад. А где я был? Сначала в Гайд-парке. Как будто уверен в этом, но начинаю сомневаться. Бежал ли я все это время или же с трудом ковылял, под этим дождем, под пропитанным влагой покровом ночи? Не могу понять. В голове беспрестанно стучит, словно густой матовый туман, через который никак не пробиться. Удар ботинком по голове, видимо, что-то повредил.

Кажется, начинаю паниковать. Сирены все еще меня преследуют. Дождь обрушивается на землю, и я чувствую лишь скользкую, насквозь промокшую одежду. Я должен обсохнуть. Должен найти укрытие. Со мной такое уже случалось, и я чуть не умер от пневмонии. Справиться можно и с дождем, и с холодом, но, чтобы полностью высушить одежду, мне потребуются дни. В моем нынешнем состоянии я этого не переживу. Помру от сырости.

Где я? Впереди парочка; они прижимаются друг к другу, защищаясь от дождя сине-желтым зонтом для гольфа; пробую к ним обратиться, но они лишь ускоряют шаг, опустив головы. Мужчина бросает на меня выразительный взгляд. И тут же, поморщившись, отворачивается: я думаю, даже такому дождю не под силу смыть с меня всю вонь.

Мне нужен знак.

Иду прямо по лужам, которые замечаю, только вступив в них, и ругаюсь, когда ботинки набирают воду. Достаю из рукавов бумажные шары – они теперь мокрые и рыхлые, – бросаю их на землю. Можно уже не бежать. Что бы за мной ни гналось, этого больше нет. Так далеко он не пойдет. Оглядываюсь назад – на дороге никого. Сирены теперь не громче шепота, ловят или спасают кого-то вдали. Первое название улицы, которое замечаю, – Саут-стрит. На знаке написано В1 Вестминстер: я в Мэйфейре. Зеленая зона. Теперь припоминаю. Я был в Гайд-парке. Кажется.

На дороге тихо. Знаю эти дороги. В прошлой жизни они были такими мягкими на ощупь. Знаю, что, если пойду по этой дороге дальше, она изменит свою суть и превратится в нечто иное. Саут-стрит и ее дома с высокими сводами остаются позади. Да, теперь у меня под ногами Фарм-стрит. Кажется, тут должна быть церковь, говорит мне память. Или библиотека – нечто основательное и постоянное.

Ковыляю под дождем; в луже отражается голубая вспышка, и мне становится не по себе. Пару мгновений спустя по небу прокатывается густой рык грома; вслед за ним и без того сильный дождь как по команде превращается в потоп.

Прячусь под огромной каменной лестницей одного из домов. Несмотря на холод, мне ничего не остается, как снять пальто и его выжать. Скручиваю рукава и края, сквозь пальцы бегут ручьи воды. Снова надеваю и чувствую, что пальто стало на пару фунтов легче, а руки у меня вдрызг промокли.

Засовываю руки в подкладку, нахожу свой непромокаемый карман. Закрыв глаза, нащупываю сигареты. Вытаскиваю пачку, открываю. Слава богу, сухие. Держу пачку замерзшими пальцами и стучу по ладони, пока волшебным образом не появляется сигарета. Беру ее в рот, закуриваю, набираю полные легкие дыма. Боль стрелой пронзает мозг, и я сжимаю голову руками.

Не шевелясь, жду, пока боль уйдет, а затем сквозь дым замечаю дверь. Черная, полированная, как и все двери на этой улице. Но эта дверь меньше, чем главный вход наверху лестницы. Служила ли она когда-то для всяких торговцев? А может, это вход в пристройку или даже квартиру? Пытаюсь вытереть глаза от капель, но те как приклеились, в глазах все еще мутно. Что-то не так. И тут я замечаю.

Дверь приоткрыта. Совсем немного.

Глава третья

Вторник

В дверном проеме абсолютно темно. В этом бесконечном, но ограниченном стенами пространстве одновременно нет ничего и есть все. Тру левый глаз, чтобы сфокусироваться, но избавиться от тумана не удается.

В голове все еще стучит, в промежутках между волнами боли я пытаюсь уцепиться за воспоминания о том, что произошло. Рори напал на меня. Нет, не Рори. Человек. Просто пьяница в парке. Что есть сил впиваюсь пальцами в виски. На мгновение боль уходит, но затем возвращается, а вместе с ней и другая боль, которую я все это время удерживал на заднем плане. Мои ребра. Дрожат ноги. В последний раз затягиваюсь сигаретой, потом выбрасываю ее в канализационную решетку. Поднимаю глаза.

Тьма за дверью тянет меня к себе. Пожалуй, все-таки стоит зайти. Там будет сухо. Всего на пару минут. Медленно толкаю дверь и вслушиваюсь: вдруг внутри голоса или даже телевизор, но ничего. Тут я замираю. Нельзя заходить в чужой дом. Это незаконно. Но потом все же решаюсь двигаться дальше. Почему бы не посидеть в прихожей, пока не прекратится дождь? Дверь мягко открывается, и я делаю шаг внутрь. Чувствую знакомый запах. Так пахнут дома, из которых выехали жильцы. Как будто, если человека нет хотя бы день, запускается процесс гниения. Как будто без своего сердца дом начинает потихоньку умирать. Аккуратно закрываю за собой дверь. Яростно моргаю, и глаза постепенно привыкают к темноте. Тут не тепло, но и не холодно и уж точно не мокро. Хочется лечь на пол и отдохнуть, прямо здесь, в этом прибежище, что обретает передо мной очертания узкого коридора, выложенного плиткой. И с каждой секундой очертания становятся все различимее.

– Здесь есть кто-нибудь?

Мои слова летят вглубь дома. Если они натолкнутся на кого-то, если там кто-то есть, я объясню, что просто проходил мимо и увидел открытую дверь. Что я просто хотел уберечь их от возможных преступников, то есть при каких-то иных обстоятельствах и от себя тоже. Никто не отвечает, поэтому кричу снова, но слышу в ответ лишь звенящую тишину.

С надеждой шарю мокрыми пальцами по стене, пока они не находят выключатель. Комната заполняется светом, и под моими ногами появляется аккуратно выложенный симметричный узор из черно-белой викторианской плитки. Слева на меня пялится огромное позолоченное зеркало, украшенное по бокам настенными светильниками с абажурами от Тиффани. Дом какой-то престарелой леди.

Застываю на месте. От ожидания сердце стучит быстрее. Если в других комнатах кто-то есть, они заметят зажегшийся свет, поэтому несколько секунд или минут я стою не шевелясь. Жду. Пока… и ничего.

Наконец сажусь на пол, опираюсь спиной на тяжелую деревянную дверь, дышу ровно. Адреналин сходит на нет, и боль возвращается с новой силой. Меня пробирает дрожь. Сердце замирает. Это начало. Если быстро не высушиться и не согреться, рискую сильно заболеть. Растираю замерзшие пальцы, возвращая им жизнь; когда они снова обретают подвижность, развязываю шнурки и стягиваю с ног кожаные ботинки. Они прилично набрали воды; перевернув, ставлю у двери, чтобы просушить. Оглядываю ступни – они обмотаны пластиковыми пакетами, чтобы сохранять тепло. Отдираю пакеты, а следом и прилипшие мокрые носки. Кожа на ногах мертвенно бледная. Стараюсь не смотреть на волдыри и черноту вокруг ногтей. Отвращение к собственному телу мне всегда казалось странным. Уперевшись босыми ногами в холодную плитку, я встаю, снимаю пальто, встряхиваю, а затем заворачиваю в него ботинки и носки. Оттуда выпадают промокшие газетные шарики, которые я пропустил, а с пола на меня наползает холод, проникая до самых костей. Дрожу. Не спуская взгляда с черной двери на другом конце, я жду, что она вот-вот распахнется и вместе со светом из нее на меня польется чей-то гнев. Напрягаю слух, но слышу лишь стук дождя снаружи. Снова тру виски, вот только одними прикосновениями боль не унять.

Вот бы она хоть на секунду прекратилась, тогда я бы смог поразмыслить.

Подбираю сверток из пальто и ботинок, иду к двери, успевая заметить себя в зеркале. Меня поражает оно, это лицо, я его знаю, но не узнаю. Сожженные непогодой щеки. В глаза бросается борода – всегда о ней забываю, когда представляю себя. Но удивительнее всего глаза. Не только потому, что левый почти полностью заплыл, но из-за самого взгляда – потерянного, отчасти невинного. Размышляя, замечаю вспыхнувший на моем лице гнев, который, как оказалось, я тоже носил в себе все это время.

Перед тем как повернуть ручку двери, еще раз кричу.

Вхожу в комнату, и ее запах бьет прямо в меня, напоминая о Прусте и его мадленках. Это воск, его аромат уносит меня, вызывая в памяти образы и беспорядочно разбрасывая их. То ли мама натирает воском перила лестницы, то ли просто запах галереи искусств? Точно не помню, но мама сейчас рядом, парит в воздухе, отстраненная и недоступная. Думаю, она желает меня предостеречь.

К сумраку приспосабливаюсь не сразу, но мало-помалу комната обретает черты. Вижу широкий квадратный эркер и два небольших кожаных дивана вдоль стен. Поворачиваюсь направо и застываю, заметив в углу высокого плечистого мужчину. Впрочем, его силуэт тут же плавно трансформируется в старинные часы. В дальнем углу этой просторной комнаты обеденный стол, к которому аккуратно приставлены стулья. Стою тихо, прислушиваюсь сквозь ритмичные удары сердца в ушах. По обеим сторонам камина – полки, уставленные книгами и пластинками; их ровные ряды защищены стеклом. Встаю на четвереньки, шарю руками по полу. На ощупь ковер необычный. Шелковый. Словно из другого мира.

Ложусь на ковер головой, дышу ровно. Несколько вдохов, и из глаз брызжут слезы. Вскоре, впрочем, я проваливаюсь в сон.

Резко открываю глаза; не понимаю, как долго я спал. Меня встряхнуло и заставило подскочить нечто из прошлого – информация, которую я не могу обработать. Сажусь. Наверняка какой-то звук. С трудом поднявшись на ноги, зажимаю рукой рот, чтобы расширить границы слуха.

В прихожей голоса.

Застываю на месте.

Передняя дверь хлопает, слышу цоканье каблуков по плитке. Врываются два голоса – мужской и женский, – и мне становится ясно, что надо пошевеливаться. Не знаю, что там наверху и даже как туда попасть. Возможно, наверх ведет лестница – та, что справа от стола со стульями. Что, если где-то у лестницы найдется укромное местечко? Не уверен, я ведь обследовал только смежные гостиные на первом этаже. Раньше надо было думать и разбираться. Как и всегда делаю на новом месте. Сначала осматриваюсь, чтобы удостовериться, что оно не занято кем-то другим. Подмечаю выходы и все уязвимые участки, на случай если придется убегать. Почему же я этого не сделал? Как сильно он меня ранил?

Голоса приближаются. Через мгновение дверь откроется и они войдут. Затем загорится свет. Наносекундой позже этот свет обнаружит меня, и я застыну на месте. Застигнутый врасплох без какой-либо возможности сбежать.

В один прыжок оказываюсь у дивана, но тут же вспоминаю о завернутых в пальто ботинках посреди комнаты. Каким-то чудом в темноте успеваю вернуться и подхватить их ровно в тот момент, когда открывается дверь. Еще один прыжок – и я за диваном. Голоса звучат все громче и так же радостно. Мои глаза привыкают к темноте: им помогает свет из открытой двери. Однако там, где я – за кожаным диваном, – и видеть-то особо нечего.

– Да ну! – восклицает женщина. – Так я тебе и поверила!

Щелкает выключатель. И все вокруг обретает яркость.

Глава четвертая

Вторник

Я оставил свою жизнь, чтобы быть одному. Когда думаю об этом – именно в такой формулировке, – чувствую себя идиотом. Быть одному. Пришло же в голову, будто бы на улице я обрету уединение! Когда на тебя не ссут пьянчуги, не гоняет полиция и люди не смотрят мимо тебя, остается небо. Для тебя небо – символ свободы. Это твое бесконечное, ничем не ограниченное я. Но для меня небо – это покрывало. Оно окутывает меня. Затыкает мои глаза и рот так, что я не могу дышать.

Не могу дышать. Распахнув глаза, усилием воли пытаюсь связать свое тело с окружающей обстановкой. Лежа за диваном, вижу лишь отдельные части себя. Грязь под ногтями, въевшуюся в кожу рук сажу, рукава свитера, растянутые и усеянные катышками. Не стоило из страха выдать себя задерживать дыхание. Теперь, когда я в безопасности, надежно спрятался и снова могу выдохнуть, чувствую, что не дышал слишком долго. Утыкаюсь головой в связку пальто и ботинок, выдыхаю в нее.

– Бутылка под полкой, – говорит женщина, – открой, а я поставлю пластинку.

По звукам угадываю, что тела их теперь в разных углах, они чем-то шуршат. Сердце все еще стучит слишком быстро, и я боюсь, как бы не начать задыхаться.

– Ты про Гамэ? – спрашивает он; голос приглушен, но слышу, что он растягивает гласные, как это делал мой отец.

Догадываюсь, что он в дальнем углу комнаты у обеденного стола. Там, должно быть, полки с посудой. Говорит тихо, стоя на коленях. Концентрируюсь на словах, чтобы контролировать дыхание и не допустить приступа клаустрофобии, который начинает угрожать.

– А может, шампанского? – В его голосе слышится заискивание.

– Шампанского? И что же мы празднуем?

– Ничего, – отвечает он.

Он достает бокалы, которые со звоном целуются.

– Просто деньги, ну ты понимаешь.

Она смеется, но в ее голосе сквозит неуверенность.

– Да шучу я, – успокаивает он и тут же, чтобы заполнить паузу, добавляет: – Тогда гаме.

– Мне любое красное.

У нее глубокий бархатистый голос. Громкий. Она рядом. Потом голос становится тише и глуше, как будто она тоже опустилась на четвереньки.

– Как насчет Джека Ти? – спрашивает она.

– Слишком блюзовый. – Голос мужчины становится громче по мере того, как он возвращается к ней.

Слышен звон стекла, и все замолкает. Шипение, и вдруг вся комната заполняется стереозвуком.

Настала ночь, когда они пришли,

И в ту же ночь тебя забрали.

Музыка – хороший камуфляж, мне она выгодна по ряду причин, и не самая последняя из них – то, что надо пошевелиться. От долгого стояния на четвереньках горят ляжки, поэтому я жду припева и ложусь на пол, зажатый между стеной и софой. Гляжу в поливаемый светом потолок. Чувствую, как басы через половицы проникают мне прямо в плоть. Сквозь музыку доносится негромкое воркование парочки, и я понемногу расслабляюсь. Они очень близко друг к другу. Их голоса звучат тихо и чувственно.

Ну хотя бы они не на этом диване.

Пластинка продолжает играть.

На траве с тобой лежали,

Птиц на дереве считали,

Что им видно свысока, мы себе воображали.

Затем снова шипение – будто волны, изрыгающие на берег пену. То и дело до меня долетают капли слов, их надо успеть разобрать, пока не унесло обратно отливом.

– Подожди, – говорит она, – дай-ка переверну. Так и не поняла, откуда этот запах.

Пауза на несколько секунд. Не дышу, пока музыка не заиграет снова. Запах – она имеет в виду меня?

Звучит следующая песня, вдруг она пробуждает во мне воспоминания. Из прошлого. Грейс.

* * *

Мы сидели на носу лодки. Вокруг было темно, но воздух теплый. Стояло лето, и мы, возвращаясь из окрестностей Кингстона, заметили на берегу Темзы лодочку с веслами. Заливаясь смехом, мы легко столкнули ее на воду и неторопливо отчалили. С наполовину выпитой бутылкой розе в руках она хихикала над тем, что мы заняли чью-то чужую лодку. «Украли», – заявила она. Не украли, а одолжили, возразил я как можно более серьезным тоном. А она запела в ответ – вот эту песню.

Ждет беда нас впереди,

И другая – позади,

И сегодня ни один уж не приедет поезд…

– Ваш поезд отправляется, мэм, – картинно поклонился я.

* * *

Закрываю глаза, отдаваясь ритму, он убаюкивает меня. Словно нити, оплетают меня образы из снов или, может, воспоминаний о стародавних днях; я все глубже погружаюсь в них. Открываю глаза: парочка все еще воркует, но свет в комнате потускнел, превратившись в оранжевое мерцание на потолке. Чувствую прилив тепла и понимаю: кто-то разжег камин.

Остается лишь дожидаться, пока все не закончится. Когда-нибудь парочка уйдет. Тогда я выскользну из двери, проскочу прихожую и вырвусь на воздух.

Эта песня. Думаю, это та самая песня. Песня, как-то связанная с фильмом, который мы однажды смотрели. Который ей понравился. Передо мной всплывает ее лицо, но я зажмуриваюсь, заставляя его исчезнуть. Сейчас не время, нельзя давать слабину. Я должен оставаться в здравом уме. Чтобы в любой момент дать деру.

Пластинка закончилась и шипит – игла ездит по самому краю. Как только они уйдут, уйду и я.

– Только не снова, – не выдерживает он, когда после паузы музыка опять заиграла сначала.

– Ну и ворчун! – смеется она.

Представляю, как она, юная и белокурая, уютно примостилась у него под рукой.

– Хватит, я сказал. – В его словах слышится подтекст, какая-то озлобленность.

– Ну еще разок, – упрашивает она; смех ее журчит, фонтаном пробиваясь сквозь его злость.

Стук.

– Ты как специально меня игнорируешь, – заявляет он. – К черту.

Раздается скрежет – это пластинку срывают с проигрывателя.

– Осторожно! Ты же знаешь, сколько…

– Что сколько?

Вино еще больше растягивает его гласные.

– Ничего. Забудь.

Резкий щелчок, затем негромкий глухой удар.

– Что ты наделал? – кричит она.

Пронзительный голос. Преисполненный возмущения.

– Я случайно, – извиняется он.

– Сломал! – Она садится на диван. – Ты сломал ее, идиот!

– Я идиот? Да это всего лишь гребаная пластинка. Забудь про нее. Куплю тебе новую.

– Да, но она будет все равно другая. – В конце ее фразы слышится разочарование.

– Что? Хочешь сказать, потому что это будет не его пластинка?

Девушка выдыхает, будто выпуская пар и показывая, что спор ее утомил.

– Ах, забудь, – говорит она, ее голос по ходу фразы отдаляется, словно она идет к обеденной зоне. Она как будто бестелесна: я не слышу ее шагов и не могу подтвердить свою догадку о том, куда она направляется.

– Нет, нет и нет. Не забуду, – твердит он; его голос преследует ее, пыхтит и напирает.

– Отстань от меня. – Ее голос теперь где-то вдалеке.

Судя по звуку, она на другом конце комнаты.

Я тихо перекатываюсь на бок, чтобы выглянуть из-за края дивана. Дальний конец комнаты освещен плохо. Затухающий камин до него не достает, но мне удается разглядеть их ноги. Он – в брюках от костюма. Она – в чулках или колготках. Поднимаю глаза выше, но обеденный стол по-прежнему заслоняет собой значительную часть комнаты. Напрягаюсь и замечаю какое-то мельтешение.

Он держит ее за запястье, но она пытается вырваться. В ее позе нет страха. Она его знает. Она в безопасности.

– Гребаная любимая пластинка от бывшего дружка, – цедит он.

Не все его слова до меня долетают.

– А я ведь знал, ты все это время хранила здесь вещи, втихую, как…

– О боже, – перебивает она, – да ты пьян.

Моргаю, чтобы избавиться от плывущих перед глазами пятен. Она произносит еще что-то, но я не слышу.

Голос у нее резкий, он взлетает до потолка и рассыпается вокруг меня осколками битого стекла.

– Ты знаешь, как я к этому отношусь… чтобы мой отец, да еще в это время, когда… – Его голос поднимается и падает, до меня долетают лишь обрезки. Если б я только мог расслышать все.

– Если бы ты разобрался со своими делами, ты бы, может, не стал…

Еще шум.

Вытягиваю шею, чтобы приглядеться. Вижу облако темных волос.

– Закрой рот, – обрывает он.

Он завалил ее спиной на стол и зажал рукой рот. Вижу, что она вырывается, пытается встать, скинуть его вес со своего тела. Отодрать его руку от своего рта.

Сердце стучит все быстрее, но я парализован. Прекрати! Беззвучно шевелю губами. Хватит.

Она пытается ударить ногой, но машет по воздуху.

Отпусти! Она не может дышать.

Ее голос стремится вырваться из легких, но он преграждает ему путь, прижимая ладони к ее лицу. Мне бы сейчас встать и сделать что-нибудь, но я прирос к своему месту. Меня не должно быть здесь. Даже себя я убедил, что меня здесь нет. И все же я есть. Я должен встать. Должен подбежать и оттащить его, пока…

Делаю вдох и заставляю себя подняться на ноги. Ясно вижу, что ей становится все хуже. Лицо и шея меняют цвет. Волосы мягко спадают, окаймляя лицо, но с каким-то гротескным видом. Пытаюсь приказать своим ногам пошевелиться, но они будто приклеены к полу.

Кашляю. Это отвлекает его, но только он оборачивается, как я снова прячусь за диван, не в силах идти до конца в своем устремлении. Я очень боюсь, что меня обнаружат в этом доме, но ведь она должна быть важнее всего этого, и я злюсь на себя, что не в силах контролировать свои инстинкты. Правда, теперь он ее отпустил. Он снова поворачивается к ней, и, кажется, его настигает шок от осознания того, что он наделал – а точнее, все еще делает. Она хватает ртом воздух, держится за горло и, тяжело дыша, поднимается со стола.

Он, похоже, уже забыл, что его отвлекло, и нежно держит ее за руки.

– Дорогая, прости меня. Я так… Я пьян. А ты – ты знаешь, как я ненавижу, когда меня с ним сравнивают. Если бы ты не…

– Я? – вскрикивает она. – Я? Да ты чуть не убил меня! Что с тобой такое…

Выглядываю из-за края дивана ровно в тот момент, когда она, развернувшись, бьет его ладонью по лицу. Но стоит ее ладони коснуться лица, почти одновременно с долетевшим до меня звонким шлепком, как он реагирует – будто по законам физики, где каждая сила порождает равную ей обратную реакцию. Лишь только ее ладонь хлещет по его щеке, как он выбрасывает кулак ей в лицо. Они похожи на двух игроков в теннис, которые по очереди бьют по мячу. Так все быстро.

Ее голова с хрустом откидывается назад. Она на мгновение застывает. Лицо у нее все бледное, на нем написано удивление. Мое сердце останавливается. В голове стучит, и в промежутках между ударами, когда я еще могу о чем-то думать, перед глазами калейдоскопом пролетает жизнь.

Яркие мгновения радости. Тяжелая грусть. Но в основном сожаления.

Собираю воедино ниточки своей жизни – все, что удается подхватить в столь бесконечно малую долю секунды, будто я в спешке покидаю горящее здание. Хватаю все, что у меня есть.

Колени женщины подкашиваются, словно из ее ног испарились кости. Она падает. Раздается еще один приглушенный стук – это ее затылок с размаху бьется об угол стола. А затем и третий – она обрушивается на пол.

Не верю в то, что произошло. Я вкопан в землю, беспомощный, как и она, воздух застрял в легких. Он, этот мужчина, тоже застыл на месте. Стоит над ней, прикрыв ладонью рот. Один удар сердца, другой, и вот он снова зашевелился. Падает на колени и, кажется, шепчет ее имя. Мне с моего места не так хорошо слышно – кажется, что-то наподобие «шельма, ну как так?». Нет, быть такого не может. Привожу себя в чувство, чтобы сделать ноги, но вдруг понимаю, что не могу. Не могу оторвать глаза от него, от того, что он делает. Он нежно гладит ее по щеке, произносит то, что должно быть ее именем, в отчаянии. Шелл, Шелл, Шелл. Потом бьет ее по щеке чуть сильнее, но ее голова безвольно откидывается. Он на мгновение зависает над ней, затем прикладывается ухом ко рту – дышит ли она? Пять, шесть, семь секунд пребывает в такой позе, а затем встает. И, закрыв лицо руками, издает вопль.

Еще один удар сердца, и он снова приходит в движение.

Из своего укрытия наблюдаю за ним – он словно обезумел. Размахивает руками, вертит головой. Действия его случайны, почти бессмысленны. Он бросается в мою часть комнаты и вытирает ботинки, затем – к столу, где подбирает что-то звенящее. Возможно, ключи. Потом обратно, роется, ищет что-то, а я в это время хочу лишь одного: чтобы он ушел и все закончилось. В руках у него пиджак. Он снова устремляется к обеденной зоне. Прежде чем опять забегать кругами, он наклоняется вниз, и я теряю его из вида. Затем вновь появляется в дальнем конце комнаты, в руке у него бокал, который он умудряется выронить. Бокал разбивается вдребезги, он ругается и руками собирает в карман пиджака осколки. Все это я наблюдаю из-за своего обтянутого кожей укрытия.

Меня охватывает паника. Я должен его остановить. Но теперь уже слишком поздно. Надо вызвать полицию. Переворачиваюсь на живот, хочу встать, но что-то меня останавливает. Я не знаю этого человека. Откуда мне знать, на что он способен? Отметаю эту мысль. На самом деле боюсь я себя самого. Знаю, на что я способен. И тем не менее так и не шевелюсь.

Он стоит над женщиной, уронив голову себе на грудь. Бормочет что-то, не разобрать. Вдруг резко поднимает голову. Достает носовой платок и начинает оттирать бутылку, которая теперь у него в руках. Закончив, аккуратно ставит ее на стол, быстро осматривает, передумывает и снова берет ее. Размышляет, затем выливает содержимое на тело женщины, спускается на колени и вкладывает бутылку горлышком ей в ладонь. Снова встает и критически оглядывает получившуюся картину. Безумие явно прошло, уступив место холодному расчету.

Он делает шаг назад. Смотрит. Еще один шаг назад. Опять смотрит. Уходит. В прихожей хлопает дверь. С этим хлопком наконец и я возвращаюсь в реальность.

Я здесь, в комнате, с женщиной, которая умерла.

Глава пятая

Вторник

Поднимаюсь из-за дивана, и к ногам снова приливает кровь. Комната кажется другой. Словно картина, на которую добавили пару новых штрихов. На спинке дивана висит бледно-розовый пиджак. Обложка от пластинки аккуратно лежит на полу, а менее чем в пяти футах от нее – сама пластинка, разломанная надвое. Проигрыватель настойчиво шипит, требуя внимания.

В голове снова стучит, отчего сердце начинает гулко биться. Подбегаю к женщине, трогаю ее шею, надеясь нащупать хоть частицу жизни. Кожа под моими пальцами еще теплая, но, коснувшись, сразу понимаю: она мертва. Нужно уходить, ведь это теперь место преступления, однако что-то удерживает меня. Я стою и смотрю на нее. Ее волосы цвета красного дерева кудрями осыпают лицо, она все еще кажется живой. Белая блузка в пятнах от красного вина похожа на карту. Хочется привести ее в порядок, расправить юбку, которая вся закрутилась и вывернулась так же, как ее ноги.

Тишина в комнате давит. Пора уходить. Озираюсь вокруг, прямо как тот мужчина, и попадаю в его же ловушку – разрываюсь между чувством вины и необходимостью действовать быстро. Надо бежать отсюда. Нельзя находиться рядом с трупом. Только взгляните на меня: я бродяга, и убийство проще всего повесить на меня. Бросаюсь к дивану, хватаю пальто с ботинками. Ошалело озираюсь, не забыл ли чего. Но больше у меня ничего и нет – только то, что надето и в руках. Чуть не наступаю на что-то; нагибаюсь подобрать, однако в последний момент решаю ничего не трогать на месте преступления.

В последний раз гляжу на нее. Она красива – была красива, – о чем говорит ее лицо, укрытое красно-коричневыми кудрями. Повернувшись к двери, чувствую, как слезятся глаза, и я не могу ничего с этим поделать. По щекам льются слезы. Я не знал ее, хотя мог бы. Может быть, она бы мне даже понравилась.

Быстро шагаю по коридору, вновь мимоходом удивившись своему лицу в зеркале. Это все еще я. Однако я изменился. Помолодел? Нет, пожалуй, потерял в выразительности. Останавливаюсь и бросаюсь обратно в комнату, чтобы протереть все предметы, которых касался. Ручку двери, диван. Все, что вспомнил. Потом выхожу, закрываю за собой дверь и влажным краем пальто вытираю ручку с внешней стороны.

Стою босиком на холодном кафеле и чувствую, как колотится сердце. Полиция – вот о чем я думаю; если парень вызвал полицию и меня обнаружат здесь в таком виде, я пропал. Уверен, что слышу вдалеке сирену. Пора сваливать.

Разворачиваю пальто, и на викторианскую плитку вываливаются ботинки. К коже будто приложили что-то холодное и твердое, но я только сильнее закутываюсь. Пальто такое влажное и тяжелое – я будто по шею провалился в грязь. Через рукав берусь за ручку двери и оказываюсь на улице. Поток холодного ночного воздуха бьет в лицо, врывается в легкие. Делаю вдох и, опустив голову, бегу. Надо бы спрятаться. Такие, как я, прятаться умеют, но сегодня мне предстоит спрятаться от себя самого, потому что уже чувствую, как меня накрывает. Клаустрофобия, неизбежность встречи с собой в собственной голове, а когда это случится, мне придется отринуть свое я, стать никем. Не от полиции я прячусь, вовсе нет.

* * *

Раньше. Раньше, когда я был как ты, у меня были такие же блага и проблемы. Знаю, ты уверен, мы появляемся из ниоткуда, измазанные грязью, просто материализуемся на улице, но это не так. Запомни, мы все приходим сюда из какого-то теплого местечка. Которое покинули, лишь когда необходимость уйти перевесила все остальное; ведь, останься мы там, тяжесть проблем стала бы невыносимой. Раньше я был таким же, как ты. Например, у меня когда-то был брат.

Обогнув вход в метро станции «Гайд-парк», я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Затем, пригнув голову, устремляюсь к Вестминстеру – Зеленой зоне, – от моей чересчур резвой походки чуть не рвутся сухожилия: каждый шаг я стараюсь сделать максимально широким, насколько это вообще возможно в мокрой одежде.

У меня был брат. Есть сейчас. Или был?

В районе Пимлико поток машин редеет. Но это Лондон, и окончательно этот поток никогда не пересохнет. Только меняется облик. На крохотную долю процента снижается интенсивность. Ниже темп. Торговля переходит на ночной режим там, где не такой высокий спрос. Помню восторг, который вызывало все это купи-продай, будто кто-то брал тебя под руку и тащил вперед.

История и память вовсе не одно и то же.

* * *

Когда вспоминаю свою прошлую жизнь, то словно придумываю ее заново, всплывающими перед глазами образами, мельчайшими абстрактными картинками. И в этих воспоминаниях я сочиняю собственный ритм, одновременно похожий на оригинальный бит, но и далекий от него настолько, что кажется лишь импровизацией по мотивам. А в конце я каждый раз оказываюсь лицом к лицу с одним и тем же вопросом. С чего все началось?

* * *

Например, с папы. Можно ли сказать, что началось с него?

– Ксандер, – сказал он однажды, – ты такой умный. Ну почему ты всегда стремишься все разрушить?

Он разговаривал со мной наедине, без Рори. Он убеждал себя, что не хотел смущать меня, однако я знал правду: он не мог предугадать мои ответы.

– Математика – это скучно, – сказал я.

Я презирал его за тот воловий взгляд больших карих глаз.

– Математика нужна, чтобы понять физику, – возразил он.

Тут вмешалась мама, которая подслушивала наш разговор:

– Пруст. Если тебе скучно, попробуй Пруста.

* * *

Теперь я понимаю: лишь ученый мог бы предложить такое ребенку.

Ступаю на мост, звук сирен заставляет трепетать сердце. Если едут к ней, то уже поздно. Снова перебираю в голове случившееся. Я слишком медленно соображал, чтобы успеть на что-то повлиять. Чересчур медленно. Сделай я что-нибудь, она была бы жива.

Боль снова заявляет о себе, словно запирая мою голову в клетку. На минуту задаюсь вопросом, не почудилось ли мне? Действительно ли я видел, как убили женщину? И снова вспоминаю все. Да. Хруст, удар, пролитая кровь. Знаю, что придет следом. Оно уже стучится в дверь. Вот так, по-будничному, дает о себе знать – я про чувство вины. Напрягаюсь, чтобы встретить его достойно.

Перейдя через мост, блуждаю по небольшим улочкам и вымощенным переулкам, они мне как родные. В Синей зоне есть заброшенные дома – традиционные убежища для бездомных, – где я бы мог переждать, но не хочу. Знаю, через что прошли эти люди. Вижу, как они притягивают к себе хаос. Не хочу занимать их пространство. И я знаю, что они попытаются навязать мне родство с собой, а я буду мечтать, чтобы меня оставили в покое, потому что мы не похожи. Потому что все это я сделал с собой сам, ради себя.

Разумнее всего сейчас найти сухое местечко в парке или под мостом, ну или шагать всю ночь, не останавливаясь, до самого рассвета, и только затем поспать. Полночи уже прошло. Адреналин уходит из тела, уступая место другим химическим веществам, стимулирующим сон. Проходя мимо темно-синей металлической стойки со стопкой бесплатных газет, на ходу подхватываю четыре газеты «Метро».

Побродив по району Элефант-энд-Касл, сажусь на автобус; водитель делает вид, что меня не замечает. В автобусе буквально пара пассажиров, каждый из них в коконе собственной жизни – в несчастье или радости. Левый глаз все еще видит плохо и начинает жечь. Прижимаюсь легонько к холодному окну, чтобы успокоить боль, и замечаю, что дождь, уже было затихший, снова припустил.

Плана, куда ехать, у меня нет, и я постепенно проваливаюсь в сон. Автобус подпрыгивает на кочке, и меня перебрасывает из состояния сна в какое-то иное забытье – я снова вижу тот дом и убитую женщину. И себя рядом с ней.

Ночь кружит вокруг меня. Боль, дождь, усталость. Подступает тошнота, и я еле сдерживаюсь, чтобы меня не вывернуло. Надо поскорее где-то приземлиться. Отдохнуть. Нажимаю на кнопку – один раз, другой, третий, чтобы водитель остановился, но он все едет и едет. «Да высади же меня наконец», – кричу я. Он смотрит на меня в зеркало и затем все же останавливается, чтобы я сошел.

Нахожу дверь, налегаю на нее всем весом. Насколько же велика пропасть между действием и бездействием! Вижу перед собой ее лицо – застывшее, как тогда. Обездвиженное. Сделай я что-нибудь, и она бы жила, вот только жил бы тогда я? Или он, жил бы он?

В моем укромном прибежище прямо на колени с потолка капает вода, и это меня бесит. Развожу ноги в стороны, но тогда вода падает на плитку. Ритм капель начинает меня успокаивать, и я вхожу в подобие транса. Сон мягкими лапами обнимает меня, и я отключаюсь.

Глава шестая

Среда

Раз в месяц, по пятницам, папа, будучи физиком, усаживал нас за стол и предлагал случайную тему на обсуждение. Сам он просто слушал или иногда модерировал, а в конце вручал приз за лучшие идеи. Ответы не важны, предупреждал он. Важно – думать. Призы по нынешним меркам были не слишком увлекательными: например, модель самолета для склейки или небольшой электромотор с электрической цепью. Только однажды попался скейтборд, что вызвало у проигравшей стороны бурю негодования. Но в целом наши призы, как любые призы, служили символами, подтверждающими превосходство одного над другим.

Из нас двоих гением был Рори. Я любил покрасоваться, притворялся. А его мозг работал бесподобно. У меня в голове все инструменты располагались на своих местах, но музыки, как у него, не получалось. Папа, хоть и любил нас обоих, еще больше любил совершенство и абсолютную чистоту. Он любил математику. И когда он видел счетные задачи, то через них ему в особенном виде являлась Вселенная; мне такое было недоступно, а Рори – да. Рори был чистым гением. Но он был младше меня, поэтому поначалу мне удавалось как-то оттенять проявления его гениальности. Помню, как всеми силами я стремился сдержать его, чтобы оставить себе хоть небольшой шанс на приз. Или на любовь.

Парадокс Ферми: именно он, как мне сейчас представляется, все изменил. Ты его знаешь. Когда физик по фамилии Ферми задался вопросом о внеземной жизни: если в обозримой вселенной есть триллионы планет, из которых миллиарды похожих на Землю, то где же все? Почему же мы так и не получили ни от кого сигналов?

Открывая дискуссию, папа небрежно играл роль этакого добренького профессора, задавая вопросы, которые якобы случайно приходили ему в голову. Но к тому времени я знал: эти вопросы берутся из ежемесячного журнала по физике. Поэтому я время от времени приходил в местную библиотеку и быстро просматривал каждый новый выпуск. А однажды нашел вот этот: про Ферми. Рори обожал космос и астрофизику, и без определенной форы у меня не было против него ни малейшего шанса. Поэтому я смухлевал. Я провел в школьной библиотеке целую неделю, читая все, что только удалось найти по этой теме, и даже расспросил после урока учителя по физике.

Пришел день испытания; помню, Рори сидел тогда у себя в комнате и занимался программированием. Пришлось дважды его позвать, чтобы спустился.

– Итак, – произнес папа, когда в комнату прошествовал Рори. – Где же все пришельцы?

В руках он держал приз. Складной ножик с рукоятью из черного полированного дерева. У меня аж слюни потекли; Рори же в прострации потирал подбородок.

– Несмотря на то, что существуют множество подобных Земле планет – достаточно, чтобы гарантировать наличие разумной жизни где-то еще, – сама вселенная настолько велика, что вероятность обнаружить эти планеты ничтожно мала. Пришельцы, которые живут, скажем, в десяти миллионах световых лет от нас, должны лететь к нам со скоростью света на протяжении десяти миллионов лет. Что означает, им надо было покинуть свои планеты еще до того, как на свет появилось человечество. Чтобы отправиться в огромную космическую авантюру.

– Но что, если они освоили межзвездные полеты? – спросил Рори.

Я улыбнулся.

– Это невозможно, – ответил я. – Даже чтобы приблизиться к скорости света, потребуется огромное количество энергии – я бы сказал, астрономическое.

– Но развитая цивилизация, чьи технические возможности росли бы по закону Мура, могла бы забирать энергию у внешних источников.

– Что? – хмыкнул я. – Термоядерный синтез?

– Может быть, и синтез. Неважно. Если бы можно было собрать воедино всю энергию на планете, этого бы, вероятно, хватило.

– Не хватило бы. Посчитай темпы расходования энергии и умножь на расстояние, которое необходимо преодолеть.

Я знал это. Изучил. Цивилизации первого типа. А он дошел до этого просто своим умом.

Папа улыбнулся, а потом подмигнул мне.

Рори почесал затылок.

– Можно было бы использовать энергию звезды. Этого бы хватило.

– Что?

– Чтобы поддерживать жизнь на планете, нужна звезда. Если собрать всю энергию солнца, этого бы хватило.

Чистой логикой он додумался и до цивилизаций второго типа. Я прекратил улыбаться.

– Не получится. Это невозможно, – сказал я.

Папа потер руки и улыбнулся Рори.

– Или все-таки возможно? – Он вопросительно взглянул на него.

Рори приподнял пальцем бровь. Меня раздражало, что он постоянно так делал, именно пальцем.

– Стой. А что, если, ну не знаю, построить какую-то штуку вокруг солнца, которая бы вобрала в себя всю его энергию или большую ее часть? Тогда бы у тебя появилось нечто, способное к воспроизводству, используя энергию солнца.

Я встал, резко отодвинув стул. Бросил на него полный ненависти взгляд и вышел. Позже я обвинил его в жульничестве, а он убеждал меня, что ничего не делал. Он говорил: «С точки зрения статистики разница между победой и поражением в том, что в конце концов неудачники сдаются сами. Ты слишком быстро сдаешься», – прямо добавил он. У него не было желания поиздеваться, похвастаться или побесить меня, он просто сказал то, что думал, озвучил свое наблюдение.

– И поэтому побеждаешь ты, да? – оборвал его я.

– Победа мне безразлична. Возьми нож себе. – Он протянул его мне.

– Тогда зачем?

– Чтобы решить уравнение. Иногда нужно идти до конца, чтобы решить. Ты же сдаешься. Не борешься.

* * *

Что-то стучит по макушке. Что-то острое, ледяное, будто иглы. Пытаюсь продрать глаза, но тепло сна затягивает меня обратно.

– Эй, парень, – слышу я голос.

Нехотя открываю глаза и переношусь из одного места в другое – туда, где холоднее. Из двери тяжело нависает какая-то фигура, и на секунду я представляю, что на меня сейчас нападут.

Фигура неподвижна. Флуоресцентная вспышка на рукаве.

– Пэ Эс триста семьдесят пять Экс Ти. Нужна помощь на Лордшип-лейн-ист, Далич. Нужна скорая.

Полиция.

Сердце ускоряется. Значит, они как-то нашли ее труп и уже связали его со мной.

– Я этого не делал, – говорю ему.

Он делает знак подождать и продолжает вещать себе в плечо:

– И еще Ю. Принято. Сэр, к нам едут парамедики. Можете назвать ваше имя?

– Что? Ксандер Шют.

Только эти слова вылетают, нещадно кляну себя. Будь я хоть на толику не такой сонный, назвался бы по-другому. Но он застал меня врасплох, в тумане дремоты.

– Ладно, Ксандер. Просто сиди на месте и не опускай голову. Они приедут с минуты на минуту.

Моргаю, пытаясь осмыслить происходящее.

– Парамедики? – наконец выдавливаю я.

Солнце только-только начало окрашивать небо цветом, нанося на мир позолоту, как бывает во сне.

– Да, сэр. У вас очень неприятная травма. Просто не опускайте голову, – продолжает он и легонько приподнимает мне лицо.

Бутылка. Тот идиот швырнул в меня бутылкой. Порез, видимо, закровоточил. Осторожно дотрагиваюсь до головы, запускаю пальцы в волосы. Кончики у пальцев красные. Пытаюсь встать на ноги, но в глазах все кружится, и я вынужден снова сесть.

– Офицер, подождите, – кричу я в его светоотражающую спину.

Он утыкается в свой приемник на плече.

– Сидите спокойно, сэр. Постарайтесь не двигаться, – говорит он вполоборота.

– Нет, правда, – настаиваю я, – мне не нужны парамедики. Да я вот прямо сейчас встану и пойду.

Он продолжает бормотать себе в плечо, выставив ладонь, чтобы остановить меня. Закончив переговоры, он присаживается рядом со мной.

– Они уже едут. Я запишу кое-что, пока мы ждем. Адрес? – спрашивает он, однако, заметив грязь и лохмотья, добавляет: – У вас есть место жительства?

Мотаю головой, и он ставит галочку в формуляре в блокноте.

– Дата рождения?

– Тридцатое, седьмой, шестьдесят девятый.

– Семья? Ближайшие родственники?

– Никого. Мать умерла. Отец тоже.

– Ладно, – говорит он, бросая озабоченный взгляд на мою голову, – а что тогда здесь произошло?

Пытаюсь раскопать все, что осталось в памяти. Ведь что-то случилось, но я не могу сразу сообразить. Там был человек. Бутылка.

– Поскользнулся, – отвечаю я.

Женщина в доме вытеснила все остальное, и я в своем расшатанном состоянии не понимаю, стоит ли мне что-то скрывать. Я бы мог спасти ее. Становлюсь ли я тогда так или иначе виновным в убийстве?

Он записывает что-то в блокнот, смачивая языком кончик ручки.

– Где?

Встаю, опираясь на дверь, чтобы получше его разглядеть. Он молод. Его лицо светится юностью.

– Где поскользнулся? Без понятия.

Он с подозрением смотрит на меня.

– В парке, – спешу тут же уточнить, – в Гайд-парке.

Слегка улыбается и проводит рукой по волосам. Светлые – под утренним солнцем они отливают золотом.

– Как это случилось?

– Я же сказал вам. Упал.

Чувствую, как во мне закипает раздражение.

Он сглатывает и снова смотрит на меня – ручка наготове.

– И как же все-таки? – спрашивает он. – Почему вы упали?

– Я не знаю. Было мокро. Я упал.

– На что вы упали?

– На землю, – щурюсь я в ответ на его настойчивость. – Какое это имеет значение?

– На траву? – продолжает он.

– Да. Офицер, послушайте, мне уже лучше. Я бы хотел уйти, – говорю я и пытаюсь подняться на ноги.

Ловлю на себе взгляд молодой женщины, которая в этот момент проходит мимо. Ей всего лишь любопытно; она, наверное, возвращается домой с вечеринки, но даже этот брошенный походя взгляд создает некую эмоциональную связь, которую я ощутил.

– Стойте, вот и парамедики, – говорит он, махнув приближающейся на всех парах карете скорой помощи.

Он снова усаживает меня на землю и продолжает расспросы, пока машина не останавливается.

– Я не понимаю. – Он втягивает носом воздух.

Мое сердце на секунду замирает.

– Что? Не понимаете что?

– Как вы порезались, упав на траву?

Я закрыл глаза.

– Я упал на траву, но ударился об угол скамейки, пока падал.

В этот миг у меня в голове проносится картинка падающей женщины, ее ноги беспомощно подламываются под весом тела. Голова бьется об угол стола. Он записывает мой ответ, а затем идет представиться бригаде парамедиков. Их двое – мужчина и женщина, – и держатся они на удивление свободно. Слишком они легкомысленны для скорой помощи.

– Привет, Ксандер, так ведь? – радостно восклицает женщина, подойдя ко мне.

Она широко улыбается не только ртом, но и глазами – так, что я могу разглядеть зеленые пятнышки в коричневых радужках.

– Я просто задам несколько вопросов. Вы можете назвать свое имя?

Я вздыхаю.

– Зачем спрашиваете, если и так его уже знаете?

– Тогда запишу, что вы в сознании и отвечаете на вопросы, – так же радостно продолжает она и, надев мне на указательный палец пластиковую прищепку, замеряет пульс. – Мы быстренько отвезем вас в больницу на обследование. С травмами головы лучше не шутить.

Снимаю прищепку с пальца и встаю. Все это мельтешение, свет от мигалки, шум – от них кружится голова и начинает мутить.

– Для этого нужно мое согласие?

– Да, – отвечает она, – но благоразумным на вашем месте было бы…

– Отлично, – прерываю я, кутаясь в пальто. – Тогда я никуда не еду.

Глава седьмая

Среда

Сижу на краю больничной койки, а медсестра промакивает мне голову. Затем она уходит и снова появляется с небольшим набором, похожим на хирургический. У нее такие голубые глаза. Если б меня хватило еще на несколько шагов, перед тем как подкосились ноги, меня бы здесь не было.

– Сейчас наложу пару швов, – говорит она.

Тон у нее веселый, чуть ли не игривый, чтобы не было страшно.

– Надеюсь, шрам быстро заживет. Просто сиди ровно, вот умница. Так.

– Спасибо, – отвечаю я. – Это было совсем не обязательно.

– Здесь у вас кровоточит. Вам бы всю одежду залило кровью, – говорит она.

Ее мысли не поспевают за голосом, и она слишком поздно это осознает. Делает вид, что и правда думает, будто мою одежду еще можно испортить пятнами крови.

Мои джинсы были во вполне приличном состоянии, когда я достал их из ящика для переработки в супермаркете. Похоже, сегодня одежду выбрасывают почти новой – только ради места в шкафу. Когда я нашел эту большую красную рубашку в клетку, на ней даже были все пуговицы. А серый джемпер – как ни странно, из кашемира – наследство от моей прошлой жизни. Храню его потому, что теплый, а вовсе не из сантиментов. Мое пальто из благотворительного магазина. Зима тогда выдалась суровой, холоднее нынешней, и я, собрав немного подаяния, зашел в магазин за носками. А вышел с этим тяжелым шерстяным пальто. Сотрудники магазина пожалели меня, а я в тот день слишком замерз, чтобы гордо отказываться.

– Далеко вам до дома? – спрашивает она, не прекращая работы.

И тут же замирает, медленно закрывая глаза.

– Моя кровать – весь мир, – отвечаю я так радостно, как только могу.

В этот момент я дергаюсь, и подо мной рвется бумажная подстилка на койке.

– Простите меня, – говорит она, заканчивая зашивать, – вам действительно некуда пойти, даже на одну ночь?

Встаю с кровати и потираю ладони. Хочется пожать ей руку, но на моей коже столько грязи, что не решаюсь. Вижу в углу небольшую раковину; отправляюсь к ней, включаю локтями сразу оба крана. На белый фарфор льется поток коричневой воды.

– Спасибо вам за это, – указываю себе на голову. – Теперь буду в порядке. У меня неподалеку живет друг, остановлюсь у него.

У меня и правда когда-то неподалеку отсюда был друг.

Вот он – улыбается – Себ. Кидали друг другу фрисби во дворе напыщенного исторического дома. Руки его загорели после лета на семейной вилле. Он бросал диск – тот взлетал высоко, планировал мимо меня и плавно приземлялся у двух пар ног. Нины и Грейс. Как давно это было!

Закрываю глаза.

– В первые пару дней возможно легкое головокружение, но вряд ли тут что-то серьезное, – говорит медсестра, и я снова возвращаюсь. В больницу.

Вытираю рукавом глаза. Женщина из того дома, с красным пятном на белой блузке, расталкивает все остальные мысли.

– Ой, поосторожней, – вскрикивает она, – вы сдерете швы.

– А вы что, зашили мне глаз?

Я сажусь и кончиками пальцев провожу по брови.

– Да. Не волнуйтесь. У вас могут возникать периодические провалы в памяти. Все будет хорошо, не накручивайте себя, – улыбается она.

– Надо было все-таки что-то сделать, – отвечаю я.

Она вопросительно смотрит на меня.

Я позволил ей умереть. Наблюдал за тем, как ее убивали.

Она идет к двери.

– Проверю, есть ли доктор неподалеку, чтобы сделать сканирование, – говорит она и выходит.

Выглядываю в коридор. Там теперь другой полицейский, не тот, что привез меня. У него выражение человека, привыкшего убивать время, глядя в смартфон с детским выражением лица. Увидев меня, он приходит в движение со всем своим громоздким обмундированием.

– Готово, – говорю я, выглядывая из комнаты.

– А, – отвечает он, не сдвигаясь с места, – ну хорошо. Не возражаете, если задам вам пару вопросов?

Мой взгляд в этот момент, кажется, выражал больше встревоженности, чем мне того хотелось бы.

– Я всего лишь зафиксирую в блокноте. Для учета рабочего времени, и все. – Он похлопал по блокноту.

На телеэкране у меня над головой идет какой-то старый сериал. Змейкой оттуда ползет тихая музыка: «Ma belle amie, ты была одним ударом в барабан и целой симфонией».

* * *

И эта музыка по какой-то неведомой тропинке уводит меня к Грейс, к нашей первой встрече. То была неделя знакомства первокурсников. Приехав в колледж, я почувствовал, будто сбросил с себя старую истрепанную кожу. Ни грамма грусти, что оставил маму, папу и Рори. И вот я уже за столом подписывал заявление на выдачу карточки члена студенческого союза. Не успел я сунуть карточку в карман, как, обернувшись, увидел ее. Стояла вот так запросто, прямо за мной.

– Грейс Макинтош, – представилась она.

Человек за столом, нахмурившись, принялся искать ее имя в длинном распечатанном списке. Она повторила свою фамилию, и тогда наконец он нашел.

– А, – сказал он, бросив взгляд на меня, – так вы из одного класса.

Я застыл. Она улыбнулась мне, а я мог лишь стоять и пялиться на нее, это белокурое солнце. Я словно купался в ее лучах.

– Привет, – сказала она, – я Грейс. А это – Нина.

Ее чернота была полной противоположностью свету Грейс. Словно острый горный камень и обкатанный морем валун.

– Привет, я Ксандер. Ксандер Шют. – Я снова не мог пошевелиться.

– Ксандер Шют?

Я поднял голову.

– Я арестовываю вас по подозрению в нападении на человека, повлекшем тяжкий вред здоровью. Вы имеете право ничего не говорить, но навредите своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство.

– Что? – спросил я.

– Простите, сэр, но я должен надеть на вас наручники – ради вашей же безопасности.

Я отстраняюсь, но его движения настолько профессиональны, что сопротивляться бесполезно. Наручники оказались тяжелее, чем я предполагал. Они защелкнулись, и я поежился от прикосновения холодной стали.

– Сейчас я вас обыщу. У вас есть что-нибудь, способное нанести травму мне или вам?

– Что? – снова не понимаю я. – Нет.

Он садится на корточки и похлопывает меня по ногам, продвигаясь понемногу вверх.

Затем останавливается. Достает откуда-то хирургические перчатки и надевает. Даже представить не могу, что он там, по его мнению, обнаружил. Мою зажигалку?

– Чарли, – обращается он к другому офицеру, которого я только что заметил. – Дай мне контейнер для оружия. Нашел кое-что.

Мое сердце подскакивает. Нож. Нож старого пьяницы.

– Это не мое, – затараторил я, даже чересчур быстро. – Я нашел это в парке.

Через несколько минут другой офицер возвращается с цилиндром из плексигласа. Кладет в него нож. Вещдок. Как они смогли так быстро связать меня с убийством женщины?

– Что происходит? – спрашиваю я, но уже и сам знаю: что-то не так.

Тяжкий вред здоровью.

Она должна быть жива. Все еще.

Глава восьмая

Среда

Сидя в машине по дороге в полицейский участок, прокручиваю в голове события, собираю по крупицам детали. Мертвая женщина. Хотя теперь уже совсем не мертвая, а живая. Но ей причинен вред. Серьезный. Усиленно вспоминаю: где-то под тридцать, так? Или уже тридцать? Темные вьющиеся волосы. На ней была розовая юбка – снова вижу, как она закрутилась вокруг талии. И та белая блузка, пролитое вино, пятна похожи на карту. Разломанная пластинка. Однако сейчас важнее, что это был мужчина. Я должен описать его во всех подробностях, чтобы, когда начну отрицать свою вину, звучать правдиво; а если и не правдиво, то хотя бы правдоподобно. Правдоподобность настолько важнее самой банальной, неприкрашенной, будничной правды. Особенно когда речь о таком, как я.

Мыслями возвращаюсь к нему. С того места, где на полу лежал я, разглядеть было трудно, но, кажется, в нем было примерно пять футов одиннадцать дюймов. Или шесть футов? Брюки. Он был, безусловно, в брюках, но каких? Костюмных, думаю, темно-серых. Что еще? Подробности ускользают от меня, я отчаянно тру глаза, чтобы вспомнить, но лица его так и не вижу.

– У вас все в порядке, сэр? – спрашивает офицер с пассажирского сиденья впереди, тот, что помоложе.

Киваю, не открывая глаз. Если что-то и сохранилось в моей памяти, я должен это выковырять. Полиция расставит ловушки. Они растянут колючую проволоку из вопросов и будут ждать, сколько слов поймается на шипы. Автомобиль поворачивает за угол, и я подскакиваю на сиденье.

Как он выглядел?

К моменту нашей остановки мне удается собрать лишь несколько клочков воспоминаний. Помню волосы, кудри, как они обрамляли лицо, перекрывая его часть. А еще помню сами комнаты, качество света, точную текстуру того шелкового ковра. Все это зачем-то закрепилось у меня в голове, но вот что насчет него? Тридцатник, вероятно – чуть старше или все же моложе тридцати? Каштановые волосы? Возможно, но как было различить при таком свете? Почти все время я пролежал на полу. Его заслонял от меня край дивана.

В полицейском участке Паддингтон Грин меня принимают довольно небрежно: лениво прокатывают подушечки пальцев по липкой ленте, фотографируют без особых церемоний и даже без вспышки. Содержимое моих карманов: зажигалка – одна штука, бычки сигарет – четыре штуки, монеты один фунт – три штуки, пояс – одна штука, шнурки – две штуки, ключи – одна штука; все это складывают в коричневый бумажный пакет с прозрачной вставкой и запирают в шкафу. Затем меня передают сержанту, проводят в камеру. И все как по накатанной, без единой паузы.

В этой комнате без окон совершенно невозможно вести счет минутам или часам. Здесь органы чувств изолированы, будто бы нарочно. Все в комнате исключительно жесткое и вдобавок гладкое. Бетонные полы и стены, бетонная скамья вместо кровати. Металлический туалет. Стальная дверь. Я. Все создает ощущение оторванности от реальности. В природе, в том внешнем мире не существует ничего столь же жесткого на ощупь, столь же лишенного текстуры.

Когда находишься в комнате один – теряешь ориентацию. С того момента, как я покинул дом, избрал себе уединение и свободу, вокруг меня не было стен. Ощущение безопасности – какое бы они ни дарили когда-то – оставалось лишь воспоминанием. Здесь же никакой безопасности, а лишь разграничение пространства.

Слышу, как гремят ключами, и вскакиваю на ноги. В камеру заходят двое офицеров, в руках у них пакеты и бумажный рулон. Один из них ставит рулон на пол, а второй принимается открывать пакет с синей надписью «ВЕЩДОКИ».

– Мы заберем вашу одежду в качестве вещественного доказательства.

Вижу, как офицер с пакетами раскрыл один из них.

– Пальто, – говорит его товарищ и быстро произносит номер, а первый записывает его в блокнот.

Не веря в происходящее, пялюсь на него, однако тот явно не шутит. Просто нетерпеливо трясет пакетом мне в лицо, пока я не снимаю пальто и, свернув, не кладу внутрь. Вскоре я избавлен от всей своей одежды, которая теперь разложена по пакетам на полу. Гляжу на руки. Непривычно видеть собственную неприкрытую плоть. Яркие островки кожи вдруг сменяются черными пятнами грязи. Вонь от кожи такая, что один из офицеров даже прикрывает рукой рот.

– Что же мне надеть? – спрашиваю я.

Тот, что с пакетами, протягивает серые тренировочные штаны, толстовку и черные кеды.

– Вы хотите, чтобы я ходил вот так? Без пальто?

Они не отвечают. Просто забирают мою одежду и дают бумажку, где описаны обстоятельства, при которых я смогу получить все назад. После чего уходят.

Я сижу, смотрю на дверь в надежде, что она снова откроется. Мне надо уйти отсюда как можно скорее, давление нарастает. Проходят минуты, и через щелочку в двери раздается голос офицера, который предлагает еду и горячий напиток. Еще через некоторое время приходит другой офицер и рассказывает мне о моем праве на солиситора[1].

– Вам удалось прочесть этот буклет? Вы хотите воспользоваться правом на бесплатную юридическую консультацию?

– Да, – отвечаю ему.

– Обратитесь к кому-то конкретному? – спрашивает он, засовывая в карманы мясистые ладони.

– Нет.

– Тогда позову дежурного. – Он разворачивается на мягких подошвах и уходит.

Я помню, как ничего не делал, просто стоял и смотрел, как она умирала. Даже если они поверят мне, я все равно виновен. Им совершенно не будет дела до моего страха – что я боялся сделать с ним то, на что способен, если бы дал себе волю. В каком бы она состоянии сейчас ни находилась из-за этой задержки, часов, потраченных впустую, пока я был в бегах, – виноват я. Все из-за меня.

Металлический звон снова возвращает меня к реальности. Дверь открывается, и передо мной появляется, судя по всему, дежурный солиситор. Она небольшого роста, темно-рыжие волосы забраны в высокий хвост. Бормочет что-то насчет допроса, я киваю, хоть и не до конца понимаю, что она говорит. У нее обгрызенные ногти. Эти ногти каким-то образом обескровливают все мое какое-никакое доверие к ней. Ногти и поношенный костюм.

– Я в вас не нуждаюсь! – заявляю ей.

– Простите? – переспрашивает она.

У нее северный говор, она растягивает гласные, отчего кажется тугодумной, но я осознаю, что не вполне справедлив к ней. Она непонимающе глядит на меня.

– Я в вас не нуждаюсь, – повторяю я.

– Простите? Что?

– Я в вас не нуждаюсь. Я в вас не нуждаюсь. Я. В ВАС. НЕ. НУЖДАЮСЬ.

Она растерянно пятится.

– Ладно, – произносит она и стучит по двери, пока ее не открывают. – Удачи вам, – говорит она на прощание, не то чтобы совсем неискренне.

А на выходе из камеры бросает офицеру:

– Он сам по себе.

Гляжу на дверь, которая только что захлопнулась. Нацарапанное на синей краске слово «СВИНЬЯ» отчего-то заставляет улыбнуться.

Спустя несколько мгновений офицер открывает дверь и кивком приглашает меня выйти.

– На допрос.

Сердце снова стучит как бешеное. Я так и не выстроил в голове события в какой-то порядок. Что им сказать – что я пролежал ничком в углу? Если я без утайки расскажу, что был там, как это меня охарактеризует? Как человека, который способен проникнуть в чей-то дом и находиться там без приглашения? Что я пробрался в чужое жилище и прятался по темным углам? Кем же сочтут меня после таких признаний?

И кем же я буду, если не признаюсь в этом?

Глава девятая

Среда

Когда Рори было четырнадцать, он выиграл приз – настоящий. Это был эквивалент Нобелевской премии за достижения в науке для детей. Помню, как он пробирался к сцене университетского лекционного зала: маленькая съежившаяся фигурка в огромном пространстве. Когда декан жал ему руку, он застенчиво улыбался, а я все смотрел на него, медленно подогреваемый завистью, пока наконец не раскалился добела. Для этой награды я был уже слишком взрослый. Люди хлопали. Кто-то говорил про «совершенно инновационный подход» к одному из самых сложных вопросов мировой теоретической физики. Математическая составляющая там была крайне заковыристой, но он со своей гениальностью сумел прорваться сквозь нее прямо к физическому смыслу, пока остальные застряли на цифрах. Но выиграл он не только поэтому. Это было мое решение, из наших ежемесячных дебатов с отцом. И пусть я выискал его у других физиков, когда готовился к дебатам, Рори этого не знал. Он знал лишь то, что украл мой ответ.

Меня заставили прийти на церемонию. Папа обещал после нее нам – ему – стейк в латиноамериканском стейкхаусе. Позже, когда стейк был съеден, а он получил от папы свой хлопок по плечу; позже, когда мы все вернулись домой и смотрели, как папа пьет виски, а мама – вино; позже, когда трофей поместили в самый центр каминной полки, Рори, которому я за весь вечер не произнес ни слова, подошел, взял свой приз и поставил его у моих ног.

– Он твой, – сказал он, стараясь не смотреть мне в глаза. – Папа, – продолжил он, все так же пялясь в пол. – Это его. Это он решил.

Папа кивнул и сделал глоток виски.

– Он принадлежит вам обоим. Не ради науки, но потому, что вы друг друга улучшаете.

Я пытался осмыслить его поступок. Он был младше. Ему было позволительно совершать такие ошибки. Я бы, возможно, сделал то же самое в его положении. На самом деле я никогда не напоминал себе, что сам сжульничал. Или что он бы в любом случае победил. Вместо этого я сидел с трофеем в ногах, и мне было стыдно сразу за все: за трофей, за себя, за него. Через несколько часов папа уснул в своем кресле, захрапел со стаканом прямо на груди. Тогда мама поставила стакан и, не спуская глаз с папы, подошла ко мне. Она взяла мое лицо в ладони, а потом повернулась к Рори, чтобы проделать то же самое. Я заметил, что ее волосы уже начали седеть, и к тому времени она уже постоянно носила очки.

– Я всегда буду с тобой, – сказала она, – каждую секунду.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить, но слова отказывались находиться.

– Можешь ничего не говорить, – улыбнулась она с грустью.

* * *

– …но можете навредить своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство. Вы меня понимаете?

Я снова как по щелчку возвращаюсь в реальность. Киваю. Обхватываю себя руками, чтобы согреться. Если бы мне удалось создать достаточно тепла, оно помогло бы унять боль.

– Под запись, – говорит он.

Не видел этого офицера раньше. Его глаза словно телеграфируют о его тупости. Моргает медленно, как колеса в грязи вязнут. Но есть и еще что-то – может, человечность? Пусть придавленная, но все же она там, раздувает волдырями кожу, стремится вырваться наружу, сдерживаемая глупостью. Я жду: может, пузырь лопнет, и я смогу быть с ним откровенным. Не знаю, правда, могу ли я прямо заявить, что не нападал на нее. А лишь смотрел. Что и правда бездействовал, не смог заставить себя. И если в этом заключается мое преступление, то за свое бездействие я готов понести ответственность.

– Вы должны произнести вслух, под запись.

– Да, – говорю, – я все понимаю.

– Вы знаете, почему вас арестовали?

– Да.

Офицер не выглядит удивленным моим ответом. Возможно, все задержанные знают, за что их арестовали.

– Расскажите тогда. Почему вас арестовали? – спрашивает он, бросая взгляд на напарницу.

Я ее не заметил раньше. Сидит рядом, волосы забраны с лица. Не могу с точностью сказать, какое у нее звание, но кажется, она смотрит на него снизу вверх, хоть наверняка знает, что гораздо умнее. В ее взгляде читается интеллект – явный козырь перед ним.

– Убийство. Или попытка убийства – называйте, как хотите. Но я этого не совершал, – говорю я, разглядывая свои руки.

Пожимаю плечами, на которые навесили эту чуждую мне одежду, как вдруг ограниченное пространство вызывает у меня острое желание бежать. Комната и правда слишком тесная для нас троих. Крохотная, помещаются только стол и стулья. И здесь уж точно не получится растянуться во весь рост.

– Хорошо, вот мы, готовы слушать. Будем беспристрастны, правда, Рошель? Просто расскажите, что, по вашему мнению, там произошло.

Рошель? Интересно. Может, и ее так звали? Имя вдруг кажется столь знакомым. Возможно, я слышал его той ночью. Это ли имя он твердил? Снова и снова.

– Я этого не делал. Но я был там. Видел, как все случилось, – отвечаю я.

– Как случилось что? – уточняет она.

Ее глаза сузились, и я замечаю, что в них крутятся какие-то мысли, не связанные со мной.

– Нападение. Я видел, как на нее напали. Я был в той комнате.

Поднимаю глаза на двух офицеров, сидящих передо мной. Они переглядываются. Не верят? Нет, тут что-то другое. Смятение.

– Нее? Вы сказали нее? – переспрашивает она, вздернув брови.

Киваю.

– Женщину. В доме. Видел, как ее душили. Ее парень.

Они снова переглядываются. Тишина нарастает, ширится, пока не заполняет собой все пространство. Он растерян и раздражен – на себя и на меня, – потому что чего-то не понимает.

– Допрос окончен. На моих часах двадцать два двадцать два, – говорит он и нажимает кнопку на аппарате.

– Что происходит? – спрашиваю я.

Они многозначительно смотрят друг на друга.

– Сейчас мы снова позовем сержанта, он с вами пообщается. Вам может понадобиться попечитель, – говорит женщина и резко встает со стула.

Я уже забыл, как ее зовут.

– Попечитель? Но я не ребенок. Стойте. Я ведь не сумасшедший. Может, я и выгляжу не очень, но здесь все в порядке, – показываю на свой правый висок.

– Это не займет много времени, но лучше бы вам ничего не говорить, пока он с вами не пообщается. – Она открывает и держит дверь, приглашая меня выйти.

Меня проводят обратно в камеру и оставляют ждать. Они обеспокоены моим ментальным здоровьем. На улице со мной такое случается каждый день. Даже когда люди проходят мимо, зажав рот и нос руками, в их глазах читаются жалость и презрение. Но здесь у меня есть право голоса. Я имею возможность говорить и быть услышанным. Они должны меня слушать. А после этого вы никак не сочтете меня безумным, уж поверьте.

Слышу, как со стуком распахивается дверь камеры.

– Мистер Шют, я сержант следственного изолятора.

Поднимаю голову и вижу офицера, с которым уже встречался. Встаю, чтобы при разговоре с ним быть на равных.

– Всего пара вопросов, – говорит он, нервно почесывая светлую щетину.

Даю ему озвучить все, чтобы потом ответить сразу. Никаких подтекстов в них нет.

– Вы сейчас проходите или проходили ранее лечение от психических заболеваний?

– Нет.

– Вы когда-либо проходили принудительное лечение от психических заболеваний?

– Нет.

– Вы когда-либо совершали попытки самоубийства или, возможно, ощущаете тягу к самоубийству прямо сейчас?

– Нет.

– Хорошо. Думаю, экспертиза психиатра здесь не потребуется.

Меня возвращают в комнату для допросов, и на этот раз я запоминаю их имена: Рэйчел Блэйк, не Рошель. И Саймон Конвэй, оба – детективы-инспекторы. Допрос начинается заново. Первые фразы звучат ровно так же, как и в тот раз, словно я попал в компьютерный глюк: представление, предостережение, право на адвоката, все заново разъясняется. На них я не смотрю, концентрируюсь на собственных пальцах.

– Прямо перед перерывом, – говорит Рэйчел Блэйк, – вы рассказали нам, что стали свидетелем нападения. На женщину.

– Да, – отвечаю.

Я все еще озадачен: почему они вдруг решили, будто я психически нездоров. Ничто из того, о чем спрашивал сержант, на это не указывало.

– Так вот, об этом я спрошу вас позднее. А сейчас хочу поговорить о нападении на джентльмена по имени Кеннет Сквайр. Вам знакомо это имя? – спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я.

Это явно ошибка.

– А кто это?

– Человек, такой же, как и вы, так скажем, без постоянного прибежища. Сейчас покажу фотографию. Подозреваемому продемонстрирован вещдок РБ/один, фотография жертвы. Узнаете его?

Гляжу на картинку, и кровь стынет в жилах. Вне всякого сомнения, это тот человек из парка, пьянчуга. На фотографии его лицо с закрытыми глазами. Горло пересекает длинный хирургический шрам. Но это точно он.

– Э-э-э, да. Я. Но. Нет, я его на самом деле не знаю, но на фотографии узнаю, – медленно выдавливаю я.

– Откуда? – бесстрастно продолжает Блэйк.

– Точно не скажу. Встречались где-то.

Она не останавливается:

– Мистера Сквайра нашли сегодня утром в Гайд-парке. Ему было нанесено ножевое ранение в шею, и он бы умер, если б его не обнаружил человек, вышедший на пробежку. У вас есть предположения, как он мог получить это ранение?

– Нет, – отвечаю я.

– Рассечение над глазом, мистер Шют. Откуда оно у вас?

Касаюсь шрама пальцами. Швы гордо выпирают наружу, и я сдерживаюсь, чтобы не почесать.

– Упал, – отвечаю я.

Они знают больше, чем говорят, но в данный момент мне неведомо, что они знают или откуда.

– Упали где? – спрашивает Блэйк, голос у нее ровный и уверенный.

– Я не знаю. Такие, как я, часто падают. Мы падаем, встаем, снова падаем. В Восточном Даличе? Может, Камберуэлле. Не разберешь.

– Ксандер, вы все понимаете. На самом деле вы уже проговорились – полицейскому, который вез вас в больницу, – что упали в Гайд-парке.

Память о том разговоре у меня крайне обрывочная. Возможно, я бы и мог сказать это полицейскому; вероятно, так и сделал, но не помню.

– Значит, так и есть, – отвечаю я, спрятав кулаки под стол.

– Есть ли причина, по которой вы могли об этом не помнить? Это же случилось сегодня, – продолжает Конвэй.

– Сотрясение мозга, – предполагаю я.

– Сотрясение? – переспрашивает Блэйк. – Не амнезия?

– Я забыл. Что еще вам сказать? Я ударился головой. Меня отвезли в больницу. А вы закидываете меня вопросами, что и как было, как я должен все упомнить?

Конвэй ерзает на стуле.

– Если мы исследуем вашу одежду, найдем ли на ней следы крови, принадлежащей жертве?

– Нет, – говорю я и тут же повторяю с большей уверенностью, потому что никакой его крови на мне быть не может: – Не найдете. Проводите ваши тесты и, пожалуйста, отпустите меня.

Мой ответ как будто успокаивает Блэйк, и она многозначительно кивает Конвэю.

– Хорошо, только еще кое-что перед тем, как закончить допрос. Вы сказали, что стали свидетелем убийства, – произносит он.

Что бы его ни мучило, оно рассосалось, как утренняя дымка.

Мой мозг указывает мне молчать, иначе я оговорю себя. Из ничего сошью на себя дело. У них ничего нет. Они даже не знают о той женщине. Они не могут меня приплести. И тут меня осеняет: я-то думал, меня задержали за то, что случилось с ней. Столь простое и глупое заблуждение подвело меня к катастрофической ошибке. Я решил, что она все еще жива, потому что меня арестовали не за убийство. Но теперь вполне может оказаться, что она мертва.

Если ее тело найдут, что тогда? Что, если кто-то меня видел? Что, если я оставил там где-то свои отпечатки? У них теперь, после задержания, есть мои отпечатки, а повсюду на месте преступления будут следы моей крови из раны над глазом. Они пригвоздят меня к стенке. Я знаю, как это работает. Надо что-то сказать. Да и все равно я уже ввязался. Сразу же сообщил им о том, что видел, как напали на женщину, и обратно уже никак не отмотать.

– Да, – говорю я.

И, не успев опомниться, выкладываю им про убийство. Про прихожую с викторианской плиткой, абажуры Тиффани. Шелковый ковер, на котором я лежал. Как вошла пара, и голос у нее был звонкий, как стекло. Как я прятался, пока они пили, а затем спорили. Как она лежала истерзанная на ковре. Как он бежал. Как бежал я.

– Убийство? – вставляет Конвэй в какой-то момент. – В начале допроса вы не упоминали про убийство.

– Нет. Я. Я же думал, что поэтому здесь. Из-за нее. И вы говорили про тяжкий вред здоровью, так что я решил, она еще жива, – лопочу я, спотыкаясь на каждом слове. – И я все еще не уверен. Она может быть жива, вы должны проверить.

– Так, значит, она была мертва? Потом жива, мертва и теперь снова жива? – Конвэй скептически глядит на Блэйк.

– Нет. Я не знаю. Когда я ушел, она выглядела мертвой, но могла быть жива. Вы должны вызвать туда скорую. Сделайте что-нибудь.

– Она выглядела мертвой? – переспрашивает он.

Бросаю на него раздраженный взгляд.

– Тот адрес, который вы назвали, Фарм-стрит? В Мэйфейре? – вмешивается в разговор Блэйк.

– Да, – отвечаю, – 42Б. Черная дверь.

Только когда они останавливают запись, я осознаю, что рыдаю. Слезы беззвучно льются по моему лицу, собираясь в лужицу на столе, капля за каплей, когезия и адгезия. И вдруг я перестаю сопротивляться, меня охватывает скорбь. Блэйк и Конвэй секунду молчат, а затем я слышу скрежет стула по полу – это Конвэй встает.

– Хорошо, мистер Шют, мы продолжим расследовать это нападение. Проверим ваши слова о том, где вы находились во время нанесения травм мистеру Сквайру, и я дам разрешение на проведение судмедэкспертизы в отношении ваших вещей. Пока же вас отпускают под залог на время расследования. Вам нужно сообщить адрес, по которому будете пребывать.

Смотрю на Конвэя.

– Адрес?

– Мы всегда можем оставить вас в следственном изоляторе, если хотите, сэр.

Его глаза уже больше не излучают ни частички того добра, которое я, как мне раньше казалось, в них заметил.

Блэйк бросает на него жесткий взгляд, а затем поворачивается ко мне и мягко уточняет:

– Есть хоть кто-то, у кого вы могли бы остановиться? На время?

Задумываюсь на мгновение – никого.

– Нет, – отвечаю я.

Меня молча отводят в камеру. Когда дверь закрывается, я успеваю выкрикнуть Блэйк:

– Сколько вы меня еще тут продержите?

Задвижка со стуком открывается.

– Мистер Шют, нам нужен адрес. Если вы его не дадите, мы никак не можем быть уверены, что найдем вас, когда вы нам понадобитесь.

Мое сердце ускоряется.

– Вы не имеете права держать меня здесь.

– Не имеем. Все время – нет. Но без адреса мы имеем право задержать вас, пока суд не определит залог. И скажу честно, мистер Шют, без адреса ваши шансы крайне малы.

– Стойте, – в отчаянии взываю я, – а если у меня нет никакого адреса, что, по-вашему, я должен делать?

– Если у вас нет адреса, то что, по-вашему, могу сделать я? – переспрашивает она и закрывает задвижку.

Глава десятая

Четверг

Когда закрываю глаза, эти стены бесшумно надвигаются на меня, грозя раздавить. Но стоит резко открыть глаза, как они вмиг беззвучно возвращаются на место. Их не подловить. И не остановить.

На этот раз, открыв глаза, я их больше не закрою. Воздух здесь затхлый, пахнет средством от насекомых. Вдыхаю, и подкатывает легкая тошнота. Пора отсюда выбираться. Воздух там, снаружи, лишь в нескольких футах – чистый, свежий, влажный, ароматный. Холодный февральский воздух.

Хотя февральская ночь вовсе не предел мечтаний. В воздухе лед, и все, что ни надето на человеке, промерзает за считаные минуты. Но как только от холода начинает колоть пальцы, все остальное в мире теряет важность. И это хорошо. Пора отсюда выбираться. Я и часу еще здесь не протяну, не говоря уж про день или больше. Этот день точно станет моим последним.

От усталости закрываю глаза, а когда открываю, вижу, как потолок быстро возвращается на место. Еще секунда, и стало бы слишком поздно. Меня бы расплющило.

Когда я увидел, что он подмял ее под себя, то мог бы что-то сделать.

Сажусь. Если быстро поморгать, в складках темноты появляется она, ее лицо теперь знакомо.

– Отпусти меня! – кричу я. – Отпусти!

В голове снова стучит. Если позвать доктора, он, может, объяснит им, почему меня следует выпустить и как, оставшись здесь еще хоть ненадолго, я весь проржавею изнутри. Скоро задвижка откроется, и они проверят, жив ли я. Если в этот момент закричать, поможет ли это выбраться?

Минуты капают медленно.

Слышу за дверью шум. Готовлюсь закричать, когда дернется задвижка, но вдруг открывается вся дверь целиком. Свет ослепляет, и я прикрываю глаза ладонью.

– На выход, мистер Шют. Вы свободны.

Вглядываюсь сквозь пальцы. Это Блэйк.

– Что?

Я встаю.

– У нас есть для вас адрес.

Заметив на моем лице непонимание, она добавляет:

– Кросс-стрит, тридцать два. Эс И двадцать два.

– Что?

– Это адрес из нашей базы. В восемьдесят девятом вы были арестованы за нападение без отягчающих обстоятельств. Получили предупреждение.

Я знаю этот адрес. Гремит где-то в глухой пустоте моего мозга.

– Это не мой дом, – отвечаю я.

– Я знаю. – Ее интонация не меняется. – Он принадлежит Себастьяну Мэттьюзу.

И меня тут же подхватывает круговорот воспоминаний, вызванных этим именем.

– Отведу вас забрать вещи. Не забудьте, что вернуться вы должны через две недели, – говорит она, вручая мне бумажку с датой.

Смяв, сую бумажку в карман тренировочных штанов.

Если промолчу, смогу уйти. Не стоит разрушать все правдой – правдой, что я там не живу, что не знаю его больше, что он не захочет меня видеть. Выйду отсюда и прямиком в какой-нибудь укромный уголок с крышей над головой или в зал ожидания на вокзале. Не стоит разоблачать наш с ней небольшой сговор. Она знает, что я в тот дом не пойду. Знает, что не воспользуюсь адресом. Она просто ищет способ мне помочь.

– Считайте, вам повезло, что мы не вменили вам незаконное проникновение. Не вламывайтесь больше в чужие дома, даже если вам кажется, что они пустуют, – предупреждает она.

Блэйк ведет меня за вещами. Сквозь прозрачную вставку бумажного пакета виднеются только недокуренные сигареты.

– Мне жаль, – бросаю я вслед Блэйк, которая уже готова уйти. – Передайте ее семье, что мне жаль.

Она улыбается, но в ее улыбке нет радости.

– В этом идти я не могу, – показываю на тренировочные штаны и тонкую серую толстовку, которую мне выдали здесь.

Но уязвимее всего чувствую себя из-за кед.

– Можно хотя бы ботинки вернуть?

– Вещдоки, – качает головой Блэйк.

Хочу возразить, но вспоминаю: ведь именно она подсуетилась, чтобы меня выпустили.

– Спасибо, что нашли способ меня выпустить, – говорю я наконец.

Она слегка хмурится, будто смутившись.

– Не меня благодарите. Его, – кивком она показывает себе за спину.

Тут я понимаю, кого она имеет в виду, и у меня перехватывает дыхание. За низкой алюминиевой дверью вижу его – впервые за столько лет.

– Себ?

– Паршиво выглядишь, – замечает он.

Глава одиннадцатая

Четверг

Судя по часам, сейчас 03:11. Тепло салона и плавный ход автомобиля навевают сон, но я все никак не могу расслабиться. Бросаю взгляд на Себа, тот уверенно крутит руль. Рукава накрахмалены, запонки слегка поблескивают от мелькающих за окном фонарей. Он не спускает глаз с дороги, хотя на Кристал-Пэлас-роуд машин немного. Как будто ему все равно, куда смотреть, только бы не на меня.

Проезжаем несколько лежачих полицейских, затем сворачиваем направо и катим вдоль примыкающих друг к другу аккуратных домиков. В голову врываются беспорядочные воспоминания. Я знаю это место. Машина плавно тормозит, и Себ нажимает на кнопку, чтобы поставить на ручник. И когда только автомобили успели таким обзавестись?

– Приехали, – говорит он, вылезая из машины.

Все такой же красавчик, только седины стало больше. Лицо слегка изможденное, но никто не молодеет. Выбравшись из машины, подхожу вслед за ним к двери, жду за спиной, пока он открывает. Щелкает выключателем, и прихожую заливает мягкий янтарный свет. Стены выкрашены в приглушенные тона, но блики света все же пляшут по комнате, прыгая между полированными деревянными перилами и старинным сервантом.

– Заходи, – приглашает он и отступает в сторону, чтобы пропустить меня.

– Я лучше пойду, – отвечаю я, бросив взгляд на свои грязные руки. – Я у тебя не останусь.

Тут меня обволакивает холод, и я с раздражением отмечаю, что дрожу.

– Не дури, – возражает он. – Пойдем. На такой погоде дверь открытой лучше не держать.

Снова поеживаюсь в тонкой одежде, выданной мне полицией, и вдруг мои ноги как по команде обессиливают. Колени подкашиваются, и я сползаю по двери вниз; он подхватывает меня в последний момент. Все вокруг темнеет, а затем – пустота.

Проснувшись, собираю обрывки воспоминаний. Вот Себ чуть ли не волоком тащит меня внутрь дома, вверх по лестнице – нежно-кремовые кроссовки на темном отполированном паркете. С трудом перебираю ногами; меня, будто последнего пьяницу, подводят к кровати. Чувствую, как моя «тюремная» одежда липнет к коже, когда ее стягивают. Из-под одежды по комнате разносится вонь. Среди всплывающих в голове образов возникает сложенное на стуле полотенце. Теплый воздух обволакивает мои руки. После – темнота, забытье и наконец сон.

Чувствую, как утро хочет разомкнуть мне веки, но зависаю на мгновение, силясь вспомнить, где нахожусь. Голова пульсирует. Встаю с кровати, отодвигаю занавеску, из-за которой проглядывает низкое утреннее солнце. На часах на прикроватном столике начало девятого. Открываю глаза, прислушиваюсь – я же ничего не знаю о человеке, который живет в этом доме. Не знаю, есть тут дети, партнер или друзья.

Вдалеке слышен звон – похоже, накрывают завтрак. Ищу спортивный костюм, в котором приехал, но нигде не нахожу. Себ, видимо, забрал постирать. Оставил одежду на смену – стопкой прямо на белом полотенце. Темно-красные брюки, синяя рубашка в клетку, какие-то новые, еще не распакованные трусы, носки и свитер с круглым вырезом. Это все его одежда, которой он пользуется сам, не запасная. Достаю из упаковки трусы. Они безупречно чистые, особенно на фоне моих покрытых грязью рук. Я уже столько лет не носил трусов, не было необходимости. Хлопковая белизна бьет мне в глаза. Не надену все это, пока не вымоюсь.

Обернув бедра полотенцем, выхожу в коридор, попутно рассматривая заставленные книгами полки. Смесь из французской классики и бульварного чтива сбивает меня с толку, но тут я соображаю, что французские книги я сам же и оставил здесь много лет назад, а дешевые и легкие триллеры всегда любила Нина. Почему-то вспомнил, что она пахла розами. Интересно, она до сих пор с Себом? Дверь в ванную распахнута, словно приглашая к себе. Захожу, разглядываю отполированную ванну. Как же давно я принимал ванну в последний раз! Тянусь к кранам, но замираю. Уж не злоупотребляю ли я гостеприимством? Впрочем, я и так в его доме, в его одежде, поэтому помыться – наименьшее из всего, что я могу для него сделать. Через несколько минут я уже лежу в воде, наблюдаю, как грязь стекает с моего тела и тонет. Беру щеточку, принимаюсь тереть себя, стараясь, правда, не входить в раж. Дальше – волосы. Только намочив их, осознаю, насколько же они длинные. В конце скребу лицо, пока не чувствую, что оно снова приобрело розовый цвет. Спустив воду, поражаюсь полосе из грязи, окаймляющей дно.

На выходе из ванной я замечаю кого-то в зеркале. Персонажа ночного кошмара. Это, конечно же, я сам, вот только лицо в отражении истекает кровью. Тупая боль дает понять: я разодрал швы. Вздыхаю, прижимаю к лицу скомканное полотенце и держу, пока не обнаруживаю пластыри с изображением мультяшных поросят. Так у него есть дети? Наклеив три полоски одна на другую, останавливаю поток, затем бросаю еще один взгляд в зеркало. Выгляжу чистым, но каким-то нелепым.

– Нашел-таки пластырь, – улыбается он, когда я захожу на кухню.

Лоб покалывает.

– От племянниц остался. Там яйца с беконом, – он указывает на накрытый стол, – и в кофейнике свежий кофе.

На нем классический серый клетчатый костюм, бледно-голубая рубашка, алый галстук с узором из маленьких слоников. Он с улыбкой осматривает меня, одетого в его клетчатую рубашку и красные брюки. Затем встает, берет со стола ключи. От запаха бекона в животе то накатывает, то затихает чувство голода. Но мне нужно поесть.

– Спасибо, – говорю я, присаживаясь.

Он глядит на меня так, будто хочет что-то сказать, но потом раздумывает.

– Слушай, мне пора на работу. – Он смотрит на часы.

Это «Ролекс Милгаусс». Когда-то и у меня были такие же, ведь они названы в честь математика.

– Поговорим, когда вернусь. Где-то около шести. Пользуйся всем, чем нужно.

Он делает паузу, заметив мое взволнованное лицо:

– Все в порядке, я один в доме.

– Спасибо, Себ, – отвечаю, – но не буду тебе докучать. И верну все это, если ты покажешь, куда дел мою старую одежду.

Остановившись в дверях, он оборачивается. Улыбка расплывается чуть ли не до кончиков глаз.

– Ксандер. Нет. Пожалуйста. Просто останься.

– Не знаю. Находиться в помещении мне слишком тяжело.

Он роется в кармане, и в руках у него возникает кошелек. Я пячусь, но то, что он протягивает мне, – это вовсе не деньги.

– Тогда просто пройдись. Сядь на автобус, подыши воздухом. Возьми мой старый проездной. На нем тридцать фунтов или около того. Но только не сбегай, во всяком случае пока я не вернусь, – говорит он.

Я киваю, точно зная: когда он вернется, меня и след простынет. К тому же он не оставил мне ключей.

Когда он ушел, я сажусь за стол и набиваю себе рот едой. Наливаю немного кофе, делаю большой глоток. Теплый кофеин циркулирует по телу, и постепенно, клетка за клеткой, организм стряхивает с себя сон. Мускулы наливаются силой, и я иду в гостиную – в бледных тонах, но светлую. Отполированные поверхности подмигивают мне, сверкая всеми своими плоскостями. Мебель исключительно новая, но я знаю эту комнату, этот дом, знаю его скелет, даже если на нем теперь новая плоть. Ищу какие-то следы Нины, но не нахожу. Что же с ней случилось?

Одну из стен украшает телевизор размером с большую картину, под ним – стереосистема с колонками в форме цилиндра. На камине стоит единственная во всем доме фотография Себа. На ней ему где-то двадцать два: стоит такой розовощекий на фоне лазурного неба. Позади угадывается здание колледжа. А на переднем плане Нина и рядом с ней Грейс.

Я, кажется, помню тот день. Я уверен, что был там, когда сделали фотографию, пусть меня и нет на ней. Возможно, я по другую сторону объектива. Странно: в моих воспоминаниях об этой фотографии я тоже должен быть на ней. Перед глазами мое тогдашнее выражение лица – кажется, раздраженное, потому что фотографироваться я не хотел.

И Себ такой же. Может быть, на фото щеки у него чуть пухлее, а волосы не столь седые. Но глаза того же голубого оттенка. Я вроде бы не должен этому удивляться, но удивляюсь. И руки – такие же. В общем и целом он прежний. Как и раньше, пышет красотой.

Софа проваливается под моим весом. Тону в ней все глубже – такое незнакомое, тревожное ощущение. Быстро встаю и ложусь на ковер. Стоит коснуться головой шерстяной поверхности, как вулканом взрывается боль и на меня обрушивается поток картинок из той ночи. Мужчина навалился на женщину, придавил ее, она борется, брыкается. Я вижу все это, лежа на полу, но страх и трусость сковывают мои руки и рот.

Что было бы, если б я встал?

Перед моими глазами в затухающем свете камина проносится ее лицо. Кожа уже матовая, совершенно гладкая. Красное пятно на блузке все еще расползается. Оно достигает шеи, перетекает через нее, скапливается в ямках на горле. Затем поднимается выше, доходит до подбородка. Как только оно достигает губ, ее глаза распахиваются. Кровь заполняет ей рот, и она кричит.

Открываю глаза в тот самый момент, когда потолок, сорвавшись, уже летит мне на голову. Стены тоже пришли в движение. Пора выбираться.

Открываю дверь – с улицы в меня бьет поток холодного воздуха, и я в спешке ее захлопываю. В такую погоду хорошо бы иметь одежду и обувь получше. Поднимаюсь в спальню, где провел ночь, роюсь в шкафу. На вешалке несколько старых костюмов и рубашек – как белых, так и пастельных цветов. На полу несколько пар полированных туфель – со шнурками и без, – но в таких на холоде или под дождем долго не протянешь. Вижу пару походных ботинок, еще с ярлыком, но, не трогая их, направляюсь в его комнату.

Свет в комнате Себа мягкий, по воздуху вьются ароматы лайма и базилика. Пролистываю вешалки с одеждой; не без некоторого стыда ищу себе пальто. Там висят совершенно новые, из смеси кашемира и шерсти, но я выбираю тяжелое и шерстяное. Примеряю, сидит неплохо, хоть он чуть плотнее и ниже меня. Его стиль в одежде – все эти чиносы и бледные рубашки – тоже нисколько не изменился. Будто бы жизнь поместила его в кокон.

Поначалу я переживаю, что беру его вещи, но потом рассуждаю, что у него все равно одежды больше, чем он может сносить. В общем, ничего страшного. Бросаю взгляд на туфли, крепко сжимаю проездной на тридцать фунтов. В конце концов, я знаю, он мой друг. Или был другом. Однако друзей, настоящих, как братья и сестры, не потерять с течением времени. Они как звезды, всегда на своих местах, и не важно, смотришь ты на них или нет.

Медленно спускаюсь по лестнице, останавливаюсь у зеркала рядом с входной дверью. Отрываю от лица пластырь. Меньше чем за день я переродился. Без малого тридцать лет не устояли перед хлопком, шерстью и ванной. Но того, что внутри меня, это не касается; там, я знаю, слои намного толще, а отметины – глубже.

Глава двенадцатая

Четверг

В такой одежде я могу отправиться туда, куда бы не попал в обычной жизни. Спрятав в воротник лицо, забредаю на территорию Даличской картинной галереи. Привело меня сюда, наверное, желание отыскать подходящее место, где бы в комфорте и покое поразмыслить. Пешие прогулки меня освобождают. Я сбрасываю с себя оковы бездействия и чувство, что заперт наедине с самим собой. Когда передвигаюсь по открытым пространствам, то замки размыкаются, а у меня появляются силы и дальше терпеть самого себя. Чем дольше я на свободе, тем лучше мне в компании собственной тени. Я не столь напряжен, не столь… химически нестабилен.

Так что там сказала полиция насчет этого человека, Сквайра? На показанных мне фото он довольно серьезно ранен. Но ведь после нашей встречи он не был таким, да? Я уверен, они ошиблись, задержав меня за это. Сделай я с ним такое, я бы помнил. Но разве полиция задерживает людей без причины? У них, конечно, есть свои целевые показатели, коэффициенты раскрываемости и всякие отчеты. Или же меня арестовали по какой-то другой причине? А может, я просто впустую потратил время, как тогда в больнице? Но даже будь оно так, я бы не вымарал все это из памяти, что-то бы да осталось. Осматриваю территорию галереи и чувствую, что правильно сделал, решив прийти сюда и спокойно все обдумать. Однако лишь оказавшись рядом с кафе, я понимаю: мы здесь уже бывали когда-то вместе с Грейс.

* * *

Мы оба допоздна работали в Сити, иной раз засиживались до рассвета. После таких ночных смен нам, как правило, предоставляли отгул, и по традиции в эти редкие дни мы отправлялись в южный Лондон к зелени. Конечно, не идиллический Кембридж, но зато здесь столько листьев, и в философском плане это место – полная противоположность нашему дому на северном берегу. Каждый из нас воспринимал по-своему. Грейс считала, что наши прогулки удовлетворяют ее духовные потребности. «Ступая по траве, чувствуешь себя ближе к земле, – рассуждала она. – В землю уходят все эти болтающиеся свободные электроны. А в философии буддизма…»

При упоминании Будды я удивленно вскидывал брови. В моем случае уравнение было гораздо проще: прогулки на природе южного Лондона помогали вырваться из мясорубки. Вспоминаю сейчас и сам удивляюсь, когда же оно возникло – стремление сбежать от собственной жизни? Не знаю. Но точно знаю, мы гуляли там, держась за руки.

– Купить бы здесь домик, – проговорила она.

– Надо бы купить. И правда, надо бы.

– Состарились бы в нем вместе. Ты бы ухаживал за садом, а я бы пекла.

Смеясь, укрыл ее своим пальто. Как сейчас помню.

– Не сказал бы, что выпечка – твой конек, – возразил ей.

В ответ она с картинным негодованием оттолкнула меня и воскликнула:

– Да ну!

А потом добавила:

– А как насчет той булки, что я однажды испекла?

* * *

Оглядываясь назад, поражаюсь тому, что она любила меня. Я пытаюсь отыскать в себе хоть какие-то проблески красоты и волшебства, как те, что сам видел в ней, но ничего не нахожу. Она говорила, я честный и нежный. Но главное, я умнее ее – вот что, по ее словам, ей нравилось больше всего. Вероятно, умных мужчин не так-то уж просто встретить. За это воспоминание я не цепляюсь; знаю, насколько обманчиво ее утверждение.

Выйдя из кафе, делаю пару кругов и направляюсь через дорогу в Далич-парк. По периметру он огорожен забором, но доски все потрепаны погодой и разболтаны. Позволяю ногам самим нести меня вперед. Кажется, будто за мною следят, но, обернувшись, вижу лишь деревья.

Полиция, судя по всему, больше заинтересовалась нападением на Сквайра, чем мертвой женщиной в доме. Такое возможно, только если мне не поверили. Может, им показалось, что я не в себе? Мне все время мерещатся призраки, которые идут по пятам, – уж не это ли они увидели? Надо было убедить их взять меня с собой в дом, вдруг она еще жива? Может быть, еще даже не поздно вызвать скорую?

Трясу головой, чтобы хоть немного развеять в ней туман. Боль остается, но понемногу утекает. Справа от меня вздымается холм, и я поднимаюсь наверх. Мокрая трава пахнет детством и Рори. Если получится, Рори к себе больше не подпущу. Как только он приближается, отталкиваю его, но иногда, как сейчас, застигнутый врасплох тем или иным запахом, все ж таки переношусь к нему. Влажная трава, и он, шести или семи лет, катится вниз по холму. Визжит. В следующее мгновение ему уже не шесть или семь, но двадцать шесть. Он в самом конце своей жизни.

Когда Рори было двадцать шесть, он умер.

И теперь он приходит ко мне; вот так, вся его жизнь на одном слайде. Детство – взрослая жизнь – смерть. Когда думаю о нем, память скрывает от меня что-то. Он упал с одиннадцатого этажа своего многоквартирного дома в Холборне, но я не уверен, могу ли доверять своим воспоминаниям во всех деталях, или же они лишь попурри из воображаемого и реального. Я точно помню, как мы, будучи детьми, часами бродили вместе по паркам с одной лишь десятипенсовой монетой – чтобы позвонить, если что.

Когда я пришел, чтобы опознать тело, то был там один. Рядом со мной никого не осталось; никого, чтобы впитать мое переливающееся через край отчаяние. Папа уже год как жил в доме престарелых. Во время редких проблесков сознания он вспоминал Рори – в эти моменты с его глаз спадали шоры и он снова ощущал, как в первый раз, что Рори больше нет – эта новость его подкашивала. Сначала менялось лицо, затем сжималась грудь, и вот уже он, если сидел в тот момент на стуле, завывая, сползал на колени. А я стоял рядом, наблюдал, жалея и его, и себя, потому что он не мог помочь мне. Я не столько искал утешения, сколько хотел избавиться от онемелости.

И вот теперь я сижу, откинувшись на спинку скамейки в парке, сердце колотится, и в меня снова проникает то ощущение равнодушной изоляции. Потираю рукава пальто, заманивая внутрь хоть немного тепла, и думаю, что всю жизнь я согревал себя сам. Сколько же энергии генерирует жизнь просто для того, чтобы продолжаться, чтобы продолжать чье-то существование, а когда приходит время, как это было с Рори, очаг просто… гаснет.

Гоню от себя весь этот экзистенциализм. Встаю, закутываюсь в пальто и быстро шагаю по дорожке к главному входу. Боль снова вернулась в виски, затуманивая редкие мысли, которые все еще крутятся в голове. Я знаю, она мертва. Помню теперь, как щупал, но не находил ее пульс. Значит, это я позволил забрать у нее жизнь. Тяжесть от осознания нависает надо мной гребнем волны. Я ничего не знал о ее жизни. Кто она, чем занималась. Как ее звали. Лицо ее, разрастаясь, давит изнутри на череп, обретая до боли знакомые черты. Я должен узнать, кто она. И кто ее убил.

Для начала хорошо бы туда вернуться. Возможно, полиция уже уведомила родственников, и я найду кого-то, чтобы поговорить. Я бы мог рассказать, что это я нашел ее и предупредил полицию. Что не так уж далеко от правды, и если бы мне удалось их хоть немного утешить, то… отбрасываю от себя эту мысль. Не помощи они от меня ждут, но чего-то другого – справедливости, отмщения. Потому что более всего на свете они захотят его найти. Я хочу его найти.

Быстро покинув парк, выхожу к дороге и раздумываю, как пройти к Фарм-стрит. Я могу добраться от Синей до Зеленой зоны, даже не поднимая головы. К тому же давно понял: там и смотреть-то не на что. Важно лишь то, что под ногами. Все прочее – наносное.

Несколько миль энергичной прогулки, и я поднимаю глаза – сверху мне подмигивает медная табличка с надписью «42Б». В доме горит свет.

В разговоре с полицией мне не удалось им точно описать мужчину, но я могу это исправить. Когда-нибудь ему придется выйти, мне остается лишь ждать и наблюдать.

Занимаю удобное место с хорошим обзором, где самого меня не видно: сразу за знаком у соседнего огороженного забором дома, в котором, по всей видимости, находится офис. Сую руки в карманы пальто, на секунду забыв, что оно не мое. Пальцы замирают, наткнувшись на что-то неожиданное. Достаю. Это пачка сигарет. Себ курит? Никогда ведь не баловался. Вытряхиваю сигарету и несколько мгновений спустя я уже вдыхаю ее дым, каждым своим нервом чувствуя облегчение. Как же давно не курил я целой сигареты.

Отсюда хорошо видна дверь дома 42Б, и я замечу, если кто-то зайдет или выйдет. За занавесками горит мягкий свет – признак роскоши. Приглядываюсь, нет ли внутри движения, но единственным признаком жизни кажется странная тень на подоконнике. Я жду; февральский день постепенно уходит, на его место заступает холод. Он пронизывает до костей, однако я пробуду здесь хоть всю ночь, если придется, ради нее. Как ее звали? Он ведь как-то ее называл, приложив ухо к ее губам? Шелл? Сердце вдруг гулко застучало, но не понимаю от чего.

Докуриваю сигарету до фильтра и щелчком отбрасываю на дорогу. Холод усиливается, пронизывая кости. В голове снова барабаном бьет боль, и я опускаюсь на корточки, надеясь ее утихомирить. Как только стук немного проходит, я по привычке опираюсь на дверь. В таком положении я мог сидеть часами – в те первые дни на улице, когда мне надо было разобраться с хаосом в голове, заглушить его. На третий или четвертый день у такой же, как эта, двери наконец наступила тишина. Я разглядывал несущийся мимо поток людей, будто они были частью реки, а их ноги катились, будто волны. Тишина пришла, когда я обнаружил: в мире есть лишь я, я на одной стороне, а все остальное подвешено на другой. Вес моего бытия идеально уравновешивает остальную вселенную.

Иногда думаю о Грейс, о ее весе в сравнении с моим, о ней как о равном мне противовесе. Мы были притянувшимися друг к другу противоположностями. Например, я так и не принял всю эту тему с буддизмом. Не понимал, как рациональный, математический ум может соблазниться чем-то, по сути, сказочным и мифическим. Но она не видела того, что видел я.

* * *

– Буддизм в основе своей сродни математике, – как-то попыталась объяснить она.

– Правда?

– Да. Ну же, Ксандер, золотое сечение. Сам ведь о нем рассказал.

Возможно, я и рассказывал, когда объяснял, что спираль раковины или скручивающиеся листья папоротника – всего лишь функция, заложенная в клеточный код.

– Это похоже на математику, потому что используется математический код, – возражал я.

– Но лишь доказывает, что Бог или Вселенная – математик, – отвечала она. – Тебе правда следует лично встретиться с Ариэлем и обсудить это. Он понравится тебе, Ксандер.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что ты самый умный из всех, кого я знаю, а он… он самый одухотворенный.

И еще тот преподаватель по йоге. Постоянно покупал ей побрякушки, делал «потрясающий» массаж головы. Она не замечала, как во мне пульсирует ревность, поэтому старалась уговорить меня встретиться с ним. Однажды – кажется, по пути с работы – я попробовал ей сказать.

– Что? – переспросила она, семеня за мной, чтобы не отстать.

Запах ее духов крепко уцепился за меня.

– Я не знаю. Только вот… Он обязательно должен делать тебе этот массаж? – поинтересовался я и тут же пожалел.

Она просунула свободную руку в мою.

– Массаж головы и шеи. Для снятия напряжения. Чтобы я могла тебя и дальше выносить.

* * *

Так я и не понял, что она имела в виду. Говорила, что я слишком циклюсь на чем-то и это ее напрягает. Ловлю себя на том, что погружаюсь в воспоминания, но все прерывается, когда вдруг краем глаза замечаю, как открывается дверь. Встаю, чтобы получше разглядеть, и вижу спину мужчины: тот захлопывает, а затем запирает дверь. Просеиваю память. Может ли это быть он – человек, которого я видел в тот вечер? Похожая конституция, похожие черные волосы. Он разворачивается, спускается по ступенькам – тут я впервые могу разглядеть его лицо. Жду, что меня настигнет озарение и я его узнаю, но нет. Больше напоминает рассвет, будто разливается тихий свет. Это должен быть он: те же волосы, форма лица. Но он слишком далеко, во всех подробностях не разглядеть. Впрочем, что-то его выдает: походка, манера рассекать пространство набережной. И пиджак – тот же или очень похож.

Кто он? Должно же быть в нем еще что-то, помимо самого факта, что он убийца. Что чувствует он сейчас, совершив это? Тщетно всматриваюсь в его далекие черты. Ведь где-то под этой маской должны скрываться страдание, раскаяние, стыд, чувство вины.

Стоит ему повернуть за угол и пропасть из виду, как вдруг осознаю: полиция его не арестовала. Может, они еще не беседовали с ним? Не понимаю, как такое возможно: что убийство, даже подозрение в убийстве до сих пор не привели их сюда?

Но я-то здесь; и он тоже был, несколькими мгновениями ранее абсолютно свободный. А она, эта женщина, была здесь менее двух дней тому назад. Где она сейчас? Избавился ли он от нее? Сокрыл, устранил возможные улики? Но ведь она все равно где-то есть, прямо сейчас, спрятана, но занимает тем не менее место в пространстве и времени. Пусть и ненадолго. Она медленно распадается, клетка за клеткой, становясь все меньше и меньше похожей на себя саму и все больше – на нечто другое. Я знаю. Знаю, как оно происходит.

Когда я хоронил Рори, он был мертв всего пять дней. Если бы не вмешательство службы ритуальных услуг, он бы почернел от разложения. Гниения. Его органы стали бы разжижаться. Из-за бактерий кожа вокруг глаз раздулась бы, и такой вид не оставил бы сомнений, что его больше нет, что он уничтожен. Но человек из похоронного бюро придал ему флер жизни. Он выглядел так, будто вот-вот задышит.

А прямо сейчас, где-то в этом доме, в саду, в подвале или еще где-то, совершенно определенно, лежит она, медленно растворяясь в земле. Кого бы она ни любила, он будет в отчаянии. А я, я, тот, кто мог изменить историю, стою здесь и снова не могу произнести ни слова. Снова я позволил ему ускользнуть безнаказанным, и я ненавижу себя за бездействие.

Если преследовать его я не могу, то должен хотя бы выяснить, кто он такой.

Глава тринадцатая

Четверг

Пересекаю парк и оказываюсь на небольшой улочке – Саут-Одли-стрит. Вижу перед собой библиотеку Мэйфейр, и в голове щелкает. Бывал здесь раньше. Толкаю дверь, замираю в нерешительности, но вспоминаю, что я в чистом. Сотрудник библиотеки молча наблюдает, как я прохожу мимо и поворачиваю за угол. Слева компьютерный отдел; иду прямиком туда и сажусь за один из компьютеров. Как искать человека, о котором ничего не знаю? Веки тяжелеют, в голове снова пульсирует боль.

Открываю глаза, почувствовав, что передо мной кто-то стоит. Паренек в школьной форме, чуть младше двадцати.

– Вот, – протягивает мне журнал.

В недоумении беру и вижу: это «Нью Сайентист».

Выпрямляюсь, вопросительно смотрю ему в глаза.

– Она попросила вам передать, – говорит он, показывая на библиотекаршу в соседнем проходе с набитой книгами тележкой.

Встаю, чтобы к ней приглядеться. У нее длинные светлые волосы и маленькое серьезное личико. Она ловит мой взгляд, машет и идет дальше.

– Ксандер! – кричит она. – Это правда ты? Так изменился!

Оглядываю свою одежду, затем руки. Действительно, изменился.

– Спасибо, – отвечаю я.

Через секунду смятение проходит, и я вспоминаю. Это моя библиотека. Я прихожу сюда каждую неделю, за этим журналом, за теплом и святой простотой этого места. А она – Хэйзел? Всегда добра ко мне. Сердце вдруг затарабанило. Как я мог об этом забыть, хоть бы и на мгновение? Неужели что-то происходит с моим мозгом? Тру голову, как будто массаж поможет вернуть ему нормальное состояние. Тот удар от Сквайра ногой по голове. Что он со мной сделал?

Разглядываю журнал у себя в руках. «Галактика, у которой отсутствует вся темная материя».

– Любопытный номер на этой неделе.

Поднимаю глаза и вижу: мальчик все еще здесь.

– Спасибо, – отвечаю я, пытаясь придумать, что бы еще ему сказать. – Ты ученый?

– Что? – переспрашивает он, смутившись даже больше моего.

– Наука. Тебе нравится?

– Не так чтобы очень. Предпочитаю искусства, – отвечает он.

Держится со мной уверенно. Лучше бы ему поаккуратнее со мной, незнакомым взрослым. Разве детей теперь этому не учат?

– Вы же знаете, Ксандер, – колеблясь, произносит он.

Чувствую себя бездомным котом, которого он пытается погладить.

– Мы что, знакомы? – встревоженно спрашиваю я у него.

Он хмурится, потом усмехается.

– Конечно, Ксандер! Это же я, Эмит. Вы в порядке?

Снова смотрю в компьютер на мигающий курсор. Я – специалист по компьютерам, написавший сотни программ для майнинга, прогнозирования потоков данных, – не знаю, как пользоваться этой штукой передо мной. Встаю.

– Прости. Мне пора, – обращаюсь я к мальчику.

Он поворачивает голову, его волосы спадают на глаза, и тут я вспоминаю. Эмит.

Видел его в галерее, он дал мне апельсины; мне вдруг отчаянно захотелось вспомнить, что с ними стало. Оставил их там, когда убегал от Сквайра. От мысли, что апельсины сейчас гниют под прелыми листьями, накатывает безотчетная грусть.

– А вы, это, уже все гайки подкрутили? – спросил он, с улыбкой указывая на голову. – Вспомнили меня?

– Конечно, – отвечаю я. – Спасибо за апельсины, – добавляю я для пущей убедительности, и он снова улыбается.

Двигаюсь к выходу. Библиотекарша, которая так и сидит за столом, хочет что-то сказать, но я жестом останавливаю ее, не давая словам вылететь. Я должен пойти и сам во всем разобраться. Там должна быть полиция. Тот мужчина, возможно, прямо в эту секунду избавляется от улик. Может быть, именно для этого он ушел тогда из дома.

Схожу с автобуса и быстрым шагом двигаюсь в сторону полицейского участка Паддингтон Грин. Захожу внутрь, где меня встречает запах – приторная смесь антисептика и вареной картошки.

– Мне надо поговорить с Рейчел, – заявляю на входе.

Сержант за столом смотрит на меня.

– Рейчел?

– Или с ее коллегой, детективом-инспектором Конвэем, с кем-то из них.

Он пялится на меня в ступоре, будто я лопочу на непонятном языке, а затем неспешно нажимает какие-то кнопки на телефоне.

– Имя?

– Шют. Ксандер Шют.

– С таким именем вам бы поосторожней, – замечает он, довольный своей шуткой.

Бормочет что-то в трубку, затем кладет.

– Сейчас к вам выйдут.

В этой тишине время тащится как черепаха; я жду, постепенно проваливаясь в собственные мысли.

– Мистер Шют?

Подпрыгнув от неожиданности, оборачиваюсь. Передо мной оба детектива.

– Почему вы не были? – спрашиваю я.

Они переглядываются – от их реакции я теряюсь.

– Мы пытались с вами связаться, – говорит Блэйк.

– Зачем? – уточняю я, пока они ведут меня в комнату, где проходил допрос в прошлый раз.

– Пройдемте, поговорим здесь.

Блэйк открывает передо мной дверь. Матово-черные стены колышутся волнами, вызывая у меня головокружение.

– Убийство на Фарм-стрит, о котором вы заявили, – серьезно продолжает она.

Складываю руки на груди и киваю:

– За этим я и здесь. Почему вы еще не отправили туда полицию?

– А сами вы там были? – обеспокоенно уточняет Конвэй. – Вам не следовало…

– Вы не понимаете, – перебиваю я. – Я видел его, убийцу, он все еще расхаживает на свободе, вольный как птица. Вы обязаны его арестовать, и немедленно.

Они снова молча переглядываются. Блэйк открывает папку и достает оттуда фотографию.

– Вы этого мужчину видели? – спрашивает она, подталкивая фотографию ко мне.

Фотография размыта, словно кадр из видеозаписи. Интересно, это камера наружного наблюдения его сняла? Вглядываюсь в лицо. Без сомнения, это тот, кого я видел тем вечером.

– Это он, – отвечаю я.

Они быстро и почти незаметно встречаются глазами.

– Почему вы его не взяли? – повторяю я. – Почему там до сих пор нет полиции?

И тут замечаю, что им неловко. Блэйк улыбается, словно беспокоясь за меня.

– Вообще-то, Ксандер, он не подозреваемый.

– Но ведь это он, – указываю на изображение, – на фотографии.

– Это кадр, снятый нашим офицером на скрытую камеру, – говорит Конвэй.

– Значит, вы с ним все же общались. Кто-то общался с ним, ведь так? Как он объяснил труп? У вас же целая команда там была. Судмедэксперты. Его нельзя было отпускать. Он убил ее! – Мой голос забирался все выше, как бы я ни старался его удержать.

– Успокойтесь немного, мистер Шют. Хорошо. Мистер Эбади. Гражданин ОАЭ, – говорит Конвэй, указывая на изображение.

ОАЭ? Так, значит, он араб? Будь он арабом, я бы заметил. Разве нет? Но обстоятельства, видимо, ввели меня в заблуждение. Он светлокожий. Я видел его в викторианском особняке вместе с белой женщиной и просто сделал предположение – получается, ошибочное. Но даже пусть так, это все равно он.

– И что? – переспрашиваю я, укротив наконец свой голос.

– А то, что вы не упоминали, что он араб, – отвечает Конвэй. – По вашим словам, это был белый мужчина.

Не веря своим ушам, смотрю на Блэйк.

– Но светлокожий или белый – ведь без разницы! Он убил женщину.

– Ну, мы думаем, он этого не делал, – заявляет Конвэй, забирая у меня фотографию.

– У него есть алиби на ночь убийства, – тихо добавляет Блэйк.

– Какое алиби?

– Его не было в стране, мистер Шют. Он был в ОАЭ. – В его голосе я слышу восторг, будто он подловил меня на чем-то… на лжи.

– Кто угодно может… мог такое сказать, а вы проверили?

– Да, мистер Шют, проверили. Мы видели его паспорт, он любезно нам его продемонстрировал. И электронный авиабилет, – холодно чеканит Конвэй, – И мы разговаривали с авиакомпанией. Это был не он.

В голове снова стучит, и я обхватываю ее руками. Это обязан быть он. Это был он, разве не так? Внезапно моя уверенность улетучивается. Может, я и правда видел белого мужчину. И в первый раз все описал верно, пока они не втянули меня в эти странные рассуждения.

– Значит, это был не он. Как я говорил, это был белый мужчина.

Они снова переглядываются.

– Других жильцов вы проверяли? Я не знаю, тот ли это парень, – настаиваю я, тыкая пальцем в снимок, – но там был кто-то. Кто-то в этом доме убил женщину.

Слышу, как голос переходит на пронзительный крик.

Блэйк встает, грустно покачивая головой.

– Полиция проверила дом. Нет никаких свидетельств совершенного там убийства.

Нет свидетельств? Как это возможно?

– И что теперь? – спрашиваю я. – Каков ваш следующий шаг? Вы не можете позволить ему спокойно уничтожать улики.

– Наш следующий шаг таков: не хотите ли вы отозвать свое заявление? – спрашивает Конвэй. – Чтобы дело об убийстве не стало висяком.

– Отозвать? Не стану я ничего отзывать! Я знаю, что видел, и поверить не могу, что вы не принимаете меня всерьез!

Блэйк крепко сжимает папку под мышкой.

– Подумайте, Ксандер, – уговаривает он. – Вы могли ошибиться. Я могу понять и, конечно, пойму. Вам самому предъявлено крайне серьезное обвинение. Человеку нанесли тяжелые травмы. Мистер Сквайр жив, но он никого не трогал, а на него напали с ножом. Поэтому я могу понять, что под стрессом вы, пытаясь защититься от этого обвинения, заявляете другое. Поверьте, мы часто видим, как люди выдвигают встречные обвинения в ответ на обвинения, предъявленные им, но здесь, Ксандер, все слишком серьезно. Даем вам шанс. Откажитесь, и мы все спишем на нервы. Иначе, боюсь, нам придется обвинить вас в том, что вы намеренно отнимаете у полиции время. Или препятствуете правосудию, если прокурор повернет дело в эту сторону.

Перевожу взгляд с него на нее и обратно. Нарочито неторопливо скрещиваю на груди руки.

– Ну, значит, предъявляйте мне ваши обвинения, – отвечаю я.

Глава четырнадцатая

Пятница

В журналах все еще обсуждают темную материю. Математика остается математикой, а теоретическая физика остается все такой же, теоретической. Меняется только настойчивость, с которой нам напоминают, что мы ничего не знаем. Когда я думаю про темную материю, всегда возвращаюсь к Рори и к нашим с ним разговорам. Мне больше не с кем было это обсудить, только он понимал достаточно глубоко.

– Девяносто пять процентов Вселенной состоит из темной материи и темной энергии, – сказал я ему однажды.

Возможно, это был один из раундов наших «дебатов», организованных папой.

– И что? – переспросил он.

– А то, что ни того ни другого никто никогда не видел. Все чисто гипотетически.

– И?

Он проделал то, что я так сильно ненавидел, – приподнял пальцем бровь.

– Эрго, черт возьми, нам известны лишь пять процентов Вселенной. И мы даже понятия не имеем, что там, в оставшихся девяноста пяти.

Он сделал паузу, обдумывая услышанное.

– Нет, – наконец произнес он. – Это не то же самое.

Я уставился на него.

– Это не то же самое. Мы не знаем, из чего оно состоит в плане элементов, но мы знаем, что это. Это темная энергия и темная материя.

– Нет. Это все чертова гипотеза. Просто теория. Которая существует лишь в голове какого-то физика.

Помню, папа был в это время в комнате; я всегда знал, когда он рядом. Читал газету, но слушал. Мама тоже, возможно, в этот момент застыла где-то поблизости, со своими очками, которые висели на цепочке у нее на шее. Хотя с той же вероятностью она могла в это время работать над диссертацией в своем кабинете.

Папа улыбнулся: он увидел то, чего не видел я, и ему это очень понравилось.

– Я не согласен, – возразил Рори, – оно существует.

– Откуда ты знаешь? Это когда-нибудь видели? Кто-то его обнаружил?

– Это может быть слабо взаимодействующая массивная частица. Что, если ее нельзя обнаружить, потому что она слишком слабо взаимодействует с другими? С нейтрино, там, и остальными.

– Это не слабо взаимодействующая массивная частица.

– Нет, но нельзя утверждать, что этого не существует. Просто оно никак не участвует в электромагнитном взаимодействии, во взаимодействии со светом или еще с чем-либо, что позволило бы нам его обнаружить. Но то же можно сказать и про мысли или же сны. Все, что нам известно: девяносто пять процентов Вселенной не обычная материя. Поэтому логично предположить, что это нечто иное, как бы оно ни называлось, темной материей или слоном, и оно существует. Если ты все еще ориентируешься на стандартную космологическую модель, а другого выхода у тебя нет, если только ты не готов выбросить куда подальше Эйнштейна.

– Это все чертова софистика, – заявил я, хотя знал, что он прав.

Я вышел из комнаты. Поднявшись к себе, лег на кровать и на магнитоле на полную врубил «Сайкеделик ферз». На середине первого трека раздался стук, и Рори сказал через закрытую дверь:

– Прости. Я не хочу все время выигрывать. Просто… я знаю ответы. Иногда.

Я не ответил.

Он какое-то время еще стучал в дверь. Звал меня по имени, но я не отвечал.

– Эй! Ты в порядке?

* * *

– Эй! Ты в порядке?

Поднимаю голову и вижу склонившееся надо мной лицо, на котором написано беспокойство. Где я?

Окидываю взглядом тротуар и снова смотрю наверх. У этих лиц всегда одно и то же выражение – виноватое, так или иначе. Будь то женщина, у которой сбежал сын, или мужчина – слишком богатый, но слишком мало добра сделавший другим. А может, даже девушка, которая прочла слишком много книг.

– Где я? – спрашиваю.

Женщине около сорока. Выглядит она как человек, который много чего повидал и которого мало чем можно испугать. У нее лицо биржевого трейдера.

– В Холборне. – Голос у нее скрипит, как новый кожаный ботинок.

Зеленая зона.

– Сколько сейчас?

Тру глаза, в них бьет свет уличных фонарей.

Темно-синее небо не дает четкого ориентира.

– Немного за полночь, – отвечает она, принимаясь рыться в карманах.

Только я хочу попросить ее не давать мне денег, как вдруг понимаю: ищет она сигареты.

События вечера и дня открываются в голове по фрагментам. Обвинение в том, что я намеренно отнимаю у полиции время, оказалось недостаточно серьезным, чтобы задержать меня на ночь. Я покинул участок и шел, не останавливаясь. Ночной холод пронимал до костей, а пальто Себа с ним явно не справлялось, поэтому я и очутился здесь. Частенько приходил сюда раньше, еще когда работал. Кое-что изменилось, но атмосфера мне знакома: деловая, безопасная. Синяя зона. Здесь до тебя никому нет дела. Можно всю ночь просидеть под дверью, и никто не вызовет полицию, чтобы тебя прогнать. Тут почти не бывает пьяных или проходимцев.

Плотно кутаюсь в пальто и встаю. Женщина улыбается мне полным дыма ртом, сверкнув серебром на зубах.

– А ты большой парень, – ухмыляется она.

Хмыкаю в ответ и верчу головой, размышляя, куда пойти.

– Сегодня ночью ливанет, – продолжает она, отбрасывая сигарету. – Тебе бы в приют какой.

– Как вы догадались?

Удивительно, что не сработал мой камуфляж из одежды Себа.

– Да по глазам, – отвечает она. – И еще по волосам.

С благодарностью киваю и отчаливаю. Приюты не по мне. Все эти люди вокруг слишком на меня давят.

Слева от меня Тоттенхэм-Корт-роуд. Справа – Фаррингдон. Поворачиваю направо.

Полиция была там и говорила с ним – Эбади, так они его назвали, вот только его ли я видел вчера? У него есть алиби. Хотя я не верю. Не верю столь сомнительным штукам, как электронный билет. Их разве не на принтере печатают? А те копы – не верю, что они сработали как надо. Как могли они побывать там, осмотреть место, но тела не найти? Если они вообще делали обыск. А может, они поговорили с ним, удовлетворились алиби и больше ничем не стали заморачиваться.

Но я верю Себу и в его дружбу даже после стольких лет. Возвращаюсь к нему, и через час я уже у двери.

Палец на мгновение завис над звонком, перед тем как нажать. Потом, нахмурившись, жду. Не хотелось бы его разбудить. И так уже злоупотребил его отношением – воспользовался его домом как адресом для залога, забрал его одежду – ту, что он сам мне дал, и ту, что я украл. И вот я здесь, в час ночи поднимаю его с постели.

В прихожей зажигается свет, и через минуту открывается дверь, за которой на меня щурится Себ в выцветшей голубой пижаме.

– Ксандер, ты где пропадал?

– Извини, – отвечаю, – мне некуда больше пойти, а мне очень нужен…

Жестом он просит меня прекратить оправдываться.

– Брось. Заходи. Сегодня будет морозно.

Ожидаю, что он сразу отправится к себе наверх, но он проходит в гостиную и оборачивается.

– Виски? – спрашивает он, включая лампу. Теплый свет от нее разливается по комнате.

– Давай.

Следую за ним.

– К тебе полиция приходила. – В его голосе слышится беспокойство. – Знаешь, не хочу совать нос, но все же что с тобой происходит?

Сажусь на один из обитых кремовым плюшем стульев. Я должен все ему объяснить, но не могу собраться с силами и выдавить из себя объяснение.

– Ничего.

Он расстроенно смотрит на меня, поворачивается и наливает по дюйму виски в два хрустальных стакана.

– Я заявил о совершенном преступлении, но полиция не принимает меня всерьез.

– Могу чем-то помочь? – спрашивает он, протягивая стакан.

Беру стакан и мотаю головой; в этот момент замечаю над камином фотографию. Себ в это время вытягивается на софе, зарыв босые ноги в пушистый ковер. С фотографии робко поглядывает Грейс. Есть что-то в ее лице – таком нежном, улыбчивом, – от чего рвется на части сердце.

– Помнишь это? – спрашивает Себ, наблюдая за мной. – Нина купила тогда одну из этих зеркальных камер. Ну ты знаешь, с таким модным объективом.

Качаю головой. У меня сохранился только потрепанный обрывок воспоминания, не более.

– Ну конечно, помнишь. – Он берет фотографию в руки. – Она еще хотела, чтобы каждый из нас сфотографировал остальных троих. Эту фотографию сделал ты.

Встаю и усаживаюсь на софу рядом с ним, чтобы разглядеть снимок.

– Кое-что припоминаю, – говорю, – но мне так трудно восстанавливать в памяти крупицы тех дней. Все это как бы оказалось вне меня из-за внешнего воздействия. Электросхемы сгорели, вроде того.

Себ кивает, словно он понимает, но я не уверен, что до конца.

– Мы все еще иногда встречаемся с Ниной, – произносит он.

– Ну как она? – спрашиваю.

Интересно, а что насчет Грейс? Виделся ли он с ней в последнее время? Хочу спросить, но провод, что ведет к ней, слишком оголен. Больно.

– Все так же. Ты же знаешь ее: слишком умная, чтобы быть счастливой.

Улыбаюсь. Вот Нине восемнадцать, она только что переспорила, переубедила преподавателя во время консультации.

– В любом случае слишком интеллектуальная для тебя, – говорю я.

И затем осознаю, что не знаю, как давно они расстались. Или все еще вместе.

– Извини, – добавляю я, заметив, как он помрачнел. – Я не хотел.

– О, не переживай. Мы все знали, что я долго с ней не продержусь.

Грустно улыбнувшись, он делает глоток.

– Ну и как надолго тебя хватило?

– Вообще-то, я был не так уж плох с учетом всех обстоятельств. Мы решили разойтись где-то год назад.

Сделав глоток, хватаюсь за челюсть: виски обжигает язык. В те дни Нина казалась мне неземным существом. Помню ее высокие скулы и огромные модные сережки, а еще за ней, куда бы она ни шла, шлейфом тянулся аромат роз. Но все это никак не отражало ее личность, а сама она почти не раскрывалась. Казалась непроницаемой – во всяком случае, для меня.

Себ, смачно отхлебнув из стакана, прочищает горло.

– Насчет Грейс, – продолжает он.

При ее упоминании сердце выпрыгивает из груди. Какое-то мгновение я спорю сам с собой. Я хочу узнать, как она, где она, но в то же время знаю, что, услышав это, не вынесу боли. Так недосягаемо она теперь далека. Вытягиваю на отсечение руку.

– Все хорошо, – говорю я, – ты не обязан.

Он ерзает на софе, разворачиваясь ко мне. Вздохнув, кивает.

– Ты-то сам как, Ксандер? Где был все эти годы?

Неожиданно для самого себя смеюсь. Идея сгрести и собрать воедино черепки разбитой за тридцать лет жизни вдруг кажется мне абсурдной.

– Везде понемногу, – улыбаюсь я наконец.

Он смотрит мне в глаза и пытается улыбнуться в ответ, однако улыбка умирает у него на губах.

– Прости, я должен был сделать больше.

Не сразу понимаю, о чем он.

– Сделать больше? Что ты имеешь в виду?

– После Рори. Ну ты знаешь. Я должен был приложить больше сил.

Поворачиваюсь к нему лицом.

– Не понимаю.

Он продолжает ерзать.

– Я не знаю. Мы должны были… я должен был приложить больше сил, чтобы тебе помочь.

Я в растерянности.

– Себ, мне не нужна была помощь. Ты был не обязан.

– Я должен был поддержать тебя, Ксанд.

Он встает, грустно качая головой. Потом вздыхает и расправляет плечи, сбрасывая с себя воспоминания. Трет глаза; видно, что он устал.

– Могу одолжить тебе пижаму, если хочешь. Оставлю на твоей кровати.

Собираюсь попросить его не беспокоиться, но затем осознаю, что, возможно, он не хочет, чтобы я спал на его простынях без одежды.

– Спасибо, – говорю я, вставая. – Утром слезу с твоей шеи.

При этих словах Себ останавливается в дверях и оглядывается на меня.

– Я совершенно не хочу знать, что там с тобой, если сам не хочешь рассказывать. Но ты должен остаться – во всяком случае, пока со всем не разберешься.

Снова усмехаюсь; надеюсь, выглядело это по-доброму.

– Себ, разобраться со всем – вряд ли про меня.

Он колеблется какое-то мгновение и произносит:

– Знаю, что тебе давно уже не хватает бенсов. Но…

Тут он словно не находит слов. Шумно выдыхает и, поставив руки на пояс, добавляет:

– Я правда боюсь за тебя, ведь на улице что угодно может случиться.

Не представляю, о чем он. Обо мне? Это мой мозг чудит, опять о чем-то позабыв, или уже Себа? На всякий случай киваю ему и слегка улыбаюсь вдогонку, делая вид, что понимаю, о чем он. Но на самом деле понятия не имею.

Глава пятнадцатая

Суббота

Лучи света, проникающие в комнату, угол, под которым они падают, их яркость – все говорит за то, что сейчас еще раннее утро. Пора вставать, если хочу провести день с пользой.

Умываюсь, быстро одеваюсь и крадусь вниз по лестнице – так тихо, как могу. Следов Себа не видно – он, верно, еще спит или уже ушел на работу. Мое, его пальто висит на балясине, где я его сам и оставил. Накидываю его на себя. Пальто уже начало принимать мою форму и ощущается как мое собственное. Кожей чувствую мягкий бархат воротника. Вот в прихожей ботинки – не помню, как их снимал. Надеваю их и выхожу, аккуратно закрыв за собой дверь.

Стоит холодная февральская погода. Что-то в воздухе напоминает о позабытой ночи Гая Фокса, пусть ноябрь уже давно прошел. Легкая дымка, тонкий запах серы. Пока иду к автобусной остановке, меня настигают события вечера четверга в полицейском участке. Обвинение, что зря трачу время полиции. Я всего лишь заявил о преступлении, убийстве, а они все равно отдали мое дело прокурору для предъявления обвинения.

Так и не понял, как ему удалось ускользнуть. Вытираю лицо рукой и жду автобус. Когда он приходит, я захожу, плачу проездным Себа и усаживаюсь в самом конце, закутавшись поуютнее в пальто. В окно вижу, как вплотную к нам подъезжает другой автобус, и у меня тут же кружится голова – кажется, будто мы едем назад.

Уезжает вперед и полоска рекламы на борту того автобуса. «Ариэль: капсулы 3 в 1». Закрываю глаза, чтобы не подпустить воспоминания, но те все равно проникают.

День, когда я с ним встретился.

* * *

Грейс хотела, чтобы мы с ним встретились. Считала, наверное, что так я стану лучше к нему относиться. Не стал.

– О, Ксандер, я столько о вас слышал, – заявил он мне, только я зашел в его студию йоги.

Он обеими руками сжал мою – его ладони были теплые и загорелые. Одежда на нем была из белого шелка, и он парил, как бесплотное божество, я же в напряжении застыл – одетый в застегнутый на все пуговицы костюм.

– Ариэль, – с напором произнес я. Моя задача была поселить в нем сомнения. – Мэйбл любит вас, – продолжил я, и мое сердце екнуло, – то есть вашу йогу.

Я перевел взгляд на Грейс и увидел, что она покраснела.

– Мэйбл? – Он слегка улыбнулся, разглядывая нас обоих.

– Ах, извините, – я разозлился сам на себя. – Это кличка.

– Кличка? Она истинная энигма, – спокойно заметил он, глядя ей в глаза.

На секунду дольше, чем следовало бы.

Поймал себя на том, что улыбка моя становилась нервной. Воздух вокруг нас застыл, и с минуту мы просто пялились друг на друга, натянуто улыбаясь.

– Так, значит, Ариэль. Любопытное имя. Ассоциируется с… – начал я, но он меня перебил:

– Знаю, знаю. Ариил, Лев Божий. – Он махнул небрежно рукой. – Я часто это слышу, но предпочитаю…

– Вообще-то я подумал о стиральном порошке, – возразил я и, не дождавшись ответа, вышел прочь из комнаты. В следующее мгновение Грейс, выбежав следом, яростно прошипела мне в спину:

– Ты бы мог хоть раз…

– Что?

– Не вести себя как идиот? – закончила Грейс; она сначала поравнялась со мной, а затем обогнала.

– Ну я же пришел, разве нет?

Я с трудом поспевал за ней.

– Если ты изначально планировал строить из себя обиженку, то зря старался.

Она остановилась на дороге, чтобы вызвать такси.

– В свою защиту могу заявить: я не планировал, так получилось.

Я схватил ее под руку, но тут просигналило подъехавшее такси, и она выскользнула. Когда мы тронулись, она молча смотрела в окно. За всю поездку она не произнесла ни слова, а у меня в голове вертелось: пусть мы и движемся в одном направлении, но в действительности она все больше отдаляется от меня.

* * *

Нажимаю на кнопку остановки и выхожу из автобуса. Здесь даже воздух другой: стерильный, как из кондиционера, словно в Мэйфейре обеззараживают даже уличный воздух. Шагаю по Саут-стрит, пока она не впадает в Фарм-стрит, и уже через минуту оказываюсь напротив дома 42Б. Разглядываю черную блестящую дверь. Даже теперь, под утренним солнцем, от этого места бегут мурашки по коже. Она должна быть где-то внутри.

Я заставлю полицию поверить мне, если найду улики. Если выясню о нем больше.

Однако теперь, когда я здесь, в мою кровь будто впрыснули неуверенность. Перехожу на другую сторону дороги, откуда удобнее наблюдать за домом. Основное здание представляет собой большой викторианский особняк из красного кирпича на несколько подъездов; дверь в 42Б спряталась сбоку от главной лестницы. Поднимаю глаза: над дверью замечаю подъемные окна – закрытые, с задернутыми занавесками. Пройдя чуть дальше по противоположной стороне улицы и миновав несколько подъездов, оказываюсь на своем прошлом наблюдательном посту.

Ничего подозрительного.

По-прежнему никакой полиции.

Никакой полицейской ленты.

Ни намека на то, что мирное бытие этой улицы было нарушено.

Вдруг я вижу, как дверь главного входа в дом номер 42 открывается, и в эту секунду сердце замирает. Вот оно. В проеме появляется женщина средних лет: она выходит и оборачивается, чтобы запереть замок. Наблюдаю, как она осторожно спускается по лестнице. Только она справляется с последней ступенькой, как я, рванув через улицу, оказываюсь рядом с ней. Подняв глаза, она встречает мое приближение полуулыбкой. Привыкла, что мир относится к ней с добротой и заботой, вот и не боится меня. За всю жизнь ничто и никогда не имело права ее пугать.

– Извините, пожалуйста, – говорю я.

Инстинктивно смущаюсь, однако ее улыбка дает понять: она меня не отторгает. На мне одежда Себа, и я достаточно опрятен, чтобы она признала во мне архетипическую принадлежность к своему кругу.

– Да?

Смотрит на меня своими бесцветными глазами хаски. Она старше, чем я полагал, – ближе к семидесяти, чем к пятидесяти.

– Извините за беспокойство… – продолжаю я.

Слова вылетают еще до того, как я их осознаю. И я понятия не имею, чем закончить фразу.

– Да?

Замечаю, как она прижимает к себе блестящую кремовую сумочку. Вот теперь я ее насторожил.

– Я встречаюсь здесь со своим другом из 42Б, но он не открывает.

– А, вы про мистера Эбади? – Голос ее звучит как стекло.

– Э-э-э, ну да, – отвечаю я, – про него. Вы случайно не знаете, где он?

Она пространно смотрит на меня.

– Может быть, у своей девушки? – предполагаю я.

– А, – хмурится она, – не знала, что у него есть девушка.

– Ой. – Мое сердце сжимается, но мысли бегут вперед.

– Так вы сказали, что пробовали звонить в дверь? – спрашивает она, наклонив набок голову.

Киваю.

– Ну, этот звонок может, как я это называю, залипать. К нему нужен особый подход. Немного пошатать кнопку. Подойдите, я покажу. Когда-то это была наша квартира, чтобы вы знали.

В этот момент меня охватывает паника. Нельзя допустить, чтобы она позвонила в дверь, но в то же время я не могу придумать, как ее остановить.

– Скорее всего, контакт отошел, – рассуждает она, приближаясь к 42Б.

Мое сердце бешено колотится, я судорожно ищу выход. Вроде бы повод для паники абсолютно смехотворный, но я никак не могу позволить ей нажать на звонок. Она уже заносит палец над кнопкой, и в этот момент я хватаю ее за руку.

Она встревоженно оборачивается.

– Простите! – успокаиваю ее как можно нежнее. – Я только. Понимаете ли, тут такое дело, я, по правде сказать, не знаком с этим парнем. Признаюсь вам, я из финконтроля, – торопливо бормочу я, выколупывая откуда-то со дна воспоминания из банковского прошлого.

– Из финконтроля?

– Ага, специалист по финансовым расследованиям. Провожу рутинную проверку. По налоговым вопросам. Так вы не возражаете, миссис…

– Уилберт, – вставляет она.

– Миссис Уилберт. Вы не возражаете, если я задам вам пару вопросов?

– Хм, – насупилась она. – Вот только, – тут она по-заговорщицки склонилась ко мне, – только вчера сюда приезжала полиция.

Изображаю изумление:

– Что, правда? Зачем?

– Точно не знаю, – отвечает она и, повернувшись, направляется к тротуару. – Я лишь мельком видела, как они уезжали. Никаких мигалок или что у вас там. Еще подумала, вряд ли что-то важное.

Она идет в ту сторону, откуда я пришел, и я стараюсь не отстать.

– Миссис Уилберт, часто ли мистер Эбади принимает гостей по ночам?

Я стараюсь, чтобы формулировки моих вопросов соответствовали ее пониманию стандартов высшего общества.

– Э-э, дайте подумать, – она останавливается, – в последние дни я плоховато сплю. Знаете, мне всегда твердили, что к этому возрасту я оглохну, но, к великому сожалению, этого до сих пор не случилось. А через эти стены, к вашему сведению, слышно все подряд, особенно снизу. Да, думаю, это был вечер вторника. Там все время чем-то грохотали. И я определенно слышала какие-то голоса.

Мое сердце екает.

– А женский голос вы слышали?

Она замирает на полушаге и поднимает глаза к небу, словно в поисках ответа.

– Если честно, милок, не уверена. Там постоянно шумят. То вечеринка, то просто телевизор.

– А на следующий день? Вы видели его, Эбади?

– Нет, кажется. Я пыталась привлечь ответственных за окружающую среду, но им, похоже, недосуг таким заниматься.

– Хорошо, – немного расстроился я.

Она старается не встречаться со мной взглядом и все рыщет глазами по воздуху, как будто в поисках чего-то.

– Подождите. Вот вы сказали, и я вспомнила: тем утром я кое-что подметила. Было очень рано, шесть или около того. Я услышала на улице голоса, а еще подъехал фургон. Он меня и разбудил. В общем, я выглянула в окно и увидела каких-то мужчин, которые выносили вещи из квартиры. Вообще на всех плевать. Только представьте! В шесть утра!

Таращусь на нее во все глаза и пытаюсь переварить услышанное. Он вернулся. С подмогой.

Наверняка выносил ее тело. Вот почему полиция ничего не нашла.

– А его вы видели? – уточняю.

– Пожалуй что нет. Только грузчиков. Не похож он на тех, кто станет руки марать. Нынешняя молодежь вся такая, по-моему. Вот мой муж, он бывало…

Не дав ей закончить предложение, я благодарю и бросаюсь бежать по улице; от новостей разрывается голова.

Глава шестнадцатая

Суббота

В юго-восточном Лондоне я оказываюсь около полудня. Каким бы огромным ни был мир, каким бы необъятным во всех отношениях, мы все равно замыкаемся на орбите радиусом в несколько миль. Нас притягивает то, что нам знакомо, – отсюда и все наши беды. Я и сам стремлюсь к знакомому – чтобы сосредоточиться, не отвлекаясь ни на что внешнее. Вот почему я здесь, в Далич-парке, с нарождающейся головной болью, но ясным умом; я здесь, чтобы думать.

Это всегда было местом Грейс. Меня накрывают воспоминания или, может быть, сны. Вот скамейка, и я рою руками землю. Земля поддается. Но на этом все.

У нас могло получиться. Я все еще верю.

* * *

Помню, как читал ей под тем деревом и как мы потом встретились после разрыва. В каком-то смысле мы росли здесь вместе – люди и деревья, от саженца до дуба. Однажды в разгар лета я завязал ей глаза и повел через парк. День рождения у нее в декабре, но зиму она ненавидела. В тот год мы решили отпраздновать в августе, под солнцем, чтобы у нее наконец появилась солнечная фотография со дня рождения. Утром, заранее, я накрыл за деревьями пикник с сандвичами и шампанским, а в качестве сюрприза пригласил Себа с Ниной.

– Боже, Ксандер!

– С днем пока-еще-не-рождения, Мэйб.

Помню и другой эпизод, через пару недель после инцидента с Ариэлем. Я пытался убедить и себя, и ее, что не ревную или, если быть точнее, что больше не ревную, так как понял, что моя ревность подрывает ее доверие ко мне. Я позвал ее на прогулку в парк – как бы просто так, – а в это время карман мне жгла маленькая коробочка. Не было ни малейшей причины волноваться; ну правда, это была лишь просьба заключить мир, но эта просьба имела характер предложения. А может, в каком-то смысле и была таковым. Держась за руки, мы неторопливо дошли до пруда с лодками, а затем повернули вдоль него. Когда-то Грейс потянула меня кататься на лодке, но я упрямо отказывался, и она сдалась. Я не хотел разбавлять воспоминания о той ночи, когда мы вдвоем взяли лодку. Сесть в одну из тех лодок на пруду означало осквернить эту память. Мы миновали припаркованные зеленые водные велосипеды и уже ушли было дальше, как вдруг я предложил вернуться.

– Ну ладно, Мэйб, – сказал я, – но только один раз.

Она удивленно подняла брови, а потом ее лицо озарилось счастьем. Галантно помог ей забраться в лодку и пошел оплачивать; она сидела и ждала меня, радостно улыбаясь. Солнце жарило нещадно, и, пока мы отчаливали, я успел основательно перегреться. Пока лодка плыла по инерции, я немного передохнул, а затем вытащил коробку. Сердце билось как бешеное.

– Это ракушка, – объяснил я, когда она достала из коробки маленькое золотое украшение на золотой цепочке, – Фибоначчи и все дела.

Я старался звучать небрежно.

Она надела сразу, ее глаза лучились счастьем, и я вздохнул с облегчением.

С того дня она носила ее постоянно.

Пока не перестала.

А потом пошли подарки от Ариэля. Какие-то мелкие безделицы. Дешевые побрякушки из Чайнатауна: блокнот с «инь» и «ян», палочки благовоний, значки с буддистскими символами. Вся правда в том, что я бы никогда не ревновал так сильно, если бы не повстречался с ним лично. Он был подобен сильфу, пританцовывал при каждом шаге. А я – огромный, неуклюжий, неповоротливый. И все же, думаю, я бы смог это пережить, если бы не увидел, как он на нее смотрел – как на добычу. И больше того, если б не увидел, что она сама этого не замечает. Поверить не мог, что ей неведомы такие мужчины-хищники.

Наш спор вырос из улыбки на лице. У небольшого нефритового Будды. То был подарок на Рождество (Грейс даже не поняла, насколько нелепо дарить на Рождество статуэтку Будды). Утром, прямо у меня на глазах, она развернула упаковку, достала фигурку и задержала на ней взгляд чуть дольше, чем мне казалось уместным. Затем погладила ей голову – чуть нежнее, чем мне казалось уместным.

– Так приятно, что он не забыл, – произнесла она, аккуратно поставив фигурку на камин.

День или два спустя я случайно смахнул ее. То ли пыль протирал, то ли еще что.

– Ксандер! – воскликнула она, увидев скол. – Ты специально!

– Я не нарочно, – рассмеялся я.

Смех мой был принят в штыки, поэтому в конце концов пришлось согласиться, чтобы Грейс поставила фигурку в нашу спальню. У нас был только один прикроватный столик – вот на нем Будда и расположился во всем своем благолепии, прямо у меня под носом.

Улыбающийся зеленый человечек вызывал у меня изжогу каждый раз, как я на него смотрел. И вот однажды ночью я выключил свет, подмигнул статуэтке и повернулся на бок. Позднее, в кромешной темноте, пока Грейс лежала целиком погребенная под тяжестью сна, с великим Буддой произошло нечто ужасное. На этот раз он разлетелся на тысячу блестящих жизней.

Утром Грейс ушла. От меня.

Была суббота; она собрала сумку и, вся мрачная, покинула дом.

– Куда ты? Это случайность.

Она ничего не сказала, в ответ лишь громко хлопнула дверью.

Я был зол, что она испортила наш единственный выходной, который мы планировали провести вместе, и остаток дня делал все то, что мы обычно делаем по субботам. Для начала – поездка в сады Хорнимана. Побродив немного, я направился к нашей скамейке и посидел там, любуясь видами Лондона. Потом вернулся домой перекусить и, читая газету, поел круассанов. Все ждал, что дверь откроется, войдет она и бросится ко мне с извинениями, но ничего не происходило. К тому времени, как раздался телефонный звонок, я уже так долго метался между раздражением и яростью, что не смог успокоиться. Это же чертова дешевка, такую где угодно купишь. К чему вся эта сцена? Если только игрушка не значила для нее больше, чем она соглашалась признать.

Итак, когда в тот вечер зазвонил телефон, я схватил трубку на волне благодарности и облегчения. Я знал, что всегда готов простить ее. Конечно же, готов.

– Привет, Мэйбл, – сказал я.

– Привет, Ксандер. Это Себ. Грейс у нас.

– А, – замешкался я, – и когда же она вернется?

– Зависит от тебя, – ответил он, вздохнув.

Я слышал, как телефон передали из рук в руки, и вот уже на том конце оказалась Грейс.

– Если хочешь встретиться, приходи на нашу скамейку, – просто сказала она и повесила трубку.

* * *

Вот я и пришел – на это самое место – и извинился перед ней. Море зелени и открытое пространство – как и сейчас – придавали мне ощущение свободы. Я чувствовал, что мой мозг способен отсеивать шелуху и рассуждать разумно. В тот момент я рассудил, что Грейс любит меня. Она знала меня, знала, что я люблю ее. Ариэль же никто, мимолетное увлечение. И моя ревность лишь доказывала то, как сильно я ее любил.

Сейчас, однако, от мыслительного процесса меня бросает в дрожь. Убийство занимает каждую клетку в мозгу, и голова начинает пульсировать. Дышу ровно, пока факты не расставляются по местам: тот мужчина, по всей видимости, убил женщину. Он организовал людей, чтобы вывезти тело. Об этом говорят улики: фургон и двое нанятых грузчиков.

Покрепче закутываюсь в пальто, стараюсь извлечь из него хоть немного тепла. Надо двигаться вперед. Надо заняться этим, пока не утекло время и он снова не улизнул. Пройдя через сад, оказываюсь на главной дороге – по ней совсем скоро я вновь возвращаюсь в Паддингтон, в Фиолетовую зону. Головная боль уже разошлась на полную катушку, но то, что я делаю, гораздо важнее. Толкаю стеклянную дверь полицейского участка Паддингтон Грин. Оказавшись внутри, первым делом проверяю, аккуратно ли убраны волосы. Затем спрашиваю у дежурного насчет Блэйк или Конвэя.

– Они уже идут, сэр, – отвечает офицер и предлагает мне сесть, чтобы их подождать.

Он обратился ко мне «сэр». Значит, магия одежды все-таки сработала и на мне. Через пару минут появляется молодой человек и ведет меня в комнату для ожидания. Мгновение спустя возникают Конвэй и Блэйк, их лица холодны. Я встаю.

– Мне надо поговорить с вами об убийстве в 42Б.

Они переглядываются.

– Сейчас с этим разберемся? – спрашивает он у нее.

Она кивает, глядя прямо на меня.

– Пойдемте. Найдем свободную комнату.

Меня ведут в такую же комнату, как та, где со мной беседовали два предыдущих раза. По лицам Блэйк и Конвэя вообще не скажешь, что мы знакомы. Они указывают мне, где сесть, но даже не смотрят на меня. Расположившись и включив запись, Конвэй сцепляет пальцы в замок.

– Ксандер Шют, мы арестовываем вас по подозрению в злоупотреблении временем полиции. Мы не будем повторять предостережение, но оно полностью применимо. Вы имеете право молчать, но можете навредить своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде.

Я киваю. Затем, опомнившись, произношу вслух:

– Да.

– Вы помните, как во время последнего разговора сделали заявление о совершенном убийстве? Что вы стали свидетелем убийства? Женщины.

– Да, – медленно отвечаю я.

– Для начала: вы подтверждаете, что именно это мне сказали? – серьезно продолжает Конвэй.

– Да.

– И что вы описали напавшего как белого мужчину чуть моложе или чуть старше тридцати?

– Да.

– И вы назвали адрес: дом 42Б, Фарм-стрит, Мэйфейр, Лондон?

– Да, вы все это знаете.

– И вы описали помещение, где, по вашему мнению, произошло убийство?

– Да.

– И вы подтверждаете свое описание во всех подробностях? – спрашивает он, скрестив руки на груди.

Замечаю, что один из манжетов его голубой рубашки – потертый на сгибе.

– Подтверждаю. Куда вы клоните? – Во мне нарастает недоумение.

– Тогда напомните мне, пожалуйста, как вы описали помещение.

Я знаю, что на моем лице написано замешательство, но ничего не могу с этим поделать.

– Ну, там черная входная дверь сбоку от парадной лестницы. На двери номер: 42Б.

– Ага, – кивает он, пощипывая себе мочку уха.

– Внутри прихожая, – продолжаю я, закрыв глаза, чтобы дать картинке всплыть в памяти. – На полу викторианская плитка. Черно-белая. На лампе – абажур Тиффани. Большое позолоченное зеркало в фигурной раме. Стены кремовые, кажется. В конце коридора еще одна дверь, за которой что-то вроде сдвоенной комнаты. Как будто стенку убрали. Прямо и налево – камин. Два кожаных дивана друг напротив друга. Вдоль стен – шкафы с книгами. В другой половине комнаты – обеденный стол и шесть стульев. Красное дерево. Шелковый ковер с узором на полу. Мне продолжать?

– Нет, достаточно. Это в целом совпадает с описанием, которые вы дали в прошлый раз, – отвечает он.

– И вы подтверждаете свои слова, Ксандер? – включается Блэйк.

– Да, конечно. – Я все еще понятия не имею, к чему все идет.

Что-то будет, я знаю, вопросы готовят почву. Но не представляю, что это может быть.

– Два офицера, одетые по форме, прибыли по этому адресу вечером в тот же день, когда вы заявили об убийстве, и установили отсутствие следов борьбы или какого-либо насилия, не говоря уже о причинении кому-то смерти.

– Да, вы говорили в прошлый раз, – возражаю я, – и вы пообщались с парнем, который там живет. Эбади? У него алиби. Я помню. Но у меня есть новая информация, которая все меняет.

К моему удивлению, они игнорируют это замечание и, как ни в чем ни бывало, продолжают задавать вопросы:

– Показываем подозреваемому вещдок ПЖВ/два. Мистер Шют, взгляните, пожалуйста, на съемку.

Блэйк открывает ноутбук и включает видео, похожее на запись с камеры наружного наблюдения.

– Что это? – спрашиваю. – Камера наружного наблюдения?

Она отвечает, не поднимая головы:

– Нет. Это запись с камеры на теле одного из офицеров, осматривавших место.

Она поворачивает экран, чтобы нам обоим было видно.

– Как вы можете заметить, он подходит к 42Б. Вы узнаете дверь?

– Да, это она, – отвечаю я.

– Хорошо, через минуту вы увидите джентльмена, который откроет дверь. Мистера Эбади.

Я сижу, пригвожденный к своему месту. Это почти точь-в-точь события сегодняшнего утра. Вспоминаю соседку, миссис Уилберт, ее руку, зависшую над звонком. Мотаю головой и фокусируюсь на экране. Дверь открывается, и я вижу лицо. Узнаю его по тому кадру, который мне показали в прошлый раз. Приглядываюсь. На видео он другой. Не похож на мужчину, который на моих глазах в полумраке душил женщину.

Офицер с камерой и этот самый Эбади несколько секунд разговаривают друг с другом. Эбади сначала улыбается, затем на лице появляется беспокойство, даже смятение. Сделав паузу, он кивает и уверенным жестом приглашает полицию зайти. Однако я знаю причину. Он не боится полиции, потому что тело уже вывезли. Он так основательно все убрал, что теперь, сутки спустя, может пригласить полицию внутрь без малейших колебаний. Он либо уверен, что полиция ничего не найдет, либо просчитал, что лучше он разрешит им войти сейчас, чем если они вернутся с ордером на обыск.

Видео еще некоторое время продолжается, а затем Конвэй нажимает на паузу, и я тоже застываю. У меня отвисает челюсть. И перехватывает дыхание.

Такого не может быть.

Чувствую, будто бы мир перестал вращаться вокруг своей оси. Кажется, что вся вселенная на бешеной скорости проносится мимо. А я просто стою, не смея пошевелиться.

Это не похоже на то чувство, которое возникло у меня после Рори. То было неверие. Реальность настигла меня, как туман.

Под тяжестью происходящего я чувствую, как мое сознание покидает эту комнату.

* * *

Рори.

Снова тянет меня к себе.

Мы так и не переросли наше подростковое соперничество. Уже будучи взрослыми, мы пытались поверить в незначительность прошлого, но оно, напротив, заполняло собой все пространство и отталкивало нас друг от друга, только мы хотели сблизиться. И неважно, находились ли мы на нейтральной территории или нет, никто из нас был будто не в состоянии перейти по мосту к другому. Не знаю, мог ли я приложить больше усилий, но, возвращаясь, вспоминаю, что действительно старался. Я приехал в его новую квартиру вскоре после того, как он ее купил. Он ко мне – никогда. Но я-то приехал.

Я вошел в его дом на Ладгейт-серкус, принеся с собой уличную жару. Этот дом был из тех, что попали под «обновление». Черты бывшего склада, где хранилось стекло или кофе, или какое-то другое славное прошлое этого здания все еще местами проглядывало из-под новой кирпичной кладки. Но рост спроса и взлетевшие цены на землю соскребли с него ржавчину, окрестив новым.

С грохотом подъехал старый лифт, и я сразу вспомнил тот запах – когда раздвигал решетчатую железную дверь и когда затем трясся, поднимаясь наверх. Пульс мой участился, как и всегда в ограниченном пространстве. Наконец, медленно перемолов минуты, двери открылись.

Я почему-то ожидал увидеть вечеринку в полном разгаре. Девушек в золотых платьях и на шпильках, размахивающих руками мужчин в рубашках с закатанными рукавами. Ожидал, что весь балкон, выходящий на улицу, будет полниться смехом и сигаретным дымом. Ожидал увидеть то, что соответствовало моему представлению о жизни крутого финансиста из хедж-фонда. Вместо этого я оказался в царстве тишины, куда проникал лишь приглушенный плаксивый джаз из колонок фирмы «Ворфедейл Даймондс».

– Рори, – произнес я и неуклюже его обнял, держа в одной руке бутылку шампанского, – поздравляю с переездом.

– Спасибо, Ксанд. – Он жестом пригласил меня внутрь. – Ты без Грейс?

– Ты ведь знаешь Грейс, она хотела прийти, но у нее, как всегда, столько дел. Что-то связанное с аюрведой.

– Выпьем? – спросил он, свернув на кухню, которая располагалась прямо в гостиной.

– Давай, она еще холодная. – Я протянул ему бутылку.

Квартира выглядела ровно так, как и должна выглядеть квартира Рори. Повсюду расстилался начищенный паркет. Там и тут на полу были изысканно уложены ковры. Некоторые из них даже вскарабкались на стены. Окна были бесподобны: растянулись от пола до потолка, открывая вид на весь Лондон. Я подошел и раздвинул одно из них.

– Отличные окна, – заметил я, – подумываю, что и нам бы хорошо такие. Столько света.

– Да, – согласился он, появившись из-за стеклянной перегородки, – свет – это хорошо.

Он передал мне шампанское, на вкус оно было резким и свежим.

– Виделся с папой в последнее время? – спросил он, проведя рукой по медным волосам.

– Нет. Был занят поисками жилья, – ответил я и высунулся из окна поглазеть вниз.

Он кивнул и тоже подошел к окну подышать воздухом.

– Будет возможность, повидайся. Он бы хотел с тобой встретиться, – произнес Рори и отвернулся.

В его словах звучал некий подтекст, ну или так мне показалось.

– Это с тобой он любит видеться, – возразил я.

В воздухе разлито летнее тепло. На такой высоте не было ни жары, ни влаги, а бриз нес с собой лишь прохладу.

– Знаешь, Ксандер, что бы ты о нем ни думал, сейчас не время за это цепляться. Он угасает. Времени осталось мало.

Бросив взгляд, я увидел его лицо – такое же, как в детстве. Глаза как два пятна. Взлохмаченные, будто спросонья, волосы.

– Съезжу к нему на следующей неделе. Возьму бутылку Макаллана, он его любит, – согласился я наконец.

Обернувшись, понял, что Рори вернулся в комнату. Воздух вокруг медленно шипел и пенился – так это было знакомо и одновременно неуютно. Зайдя в комнату, я увидел силуэт Рори за стеклянной перегородкой на кухне.

– Что? – спросил я, обогнув перегородку.

– Я ничего не говорил.

Он возился с какими-то тарелками, которые вряд ли нуждались сейчас в его внимании.

– Но ты ведь что-то хотел сказать? – не отступал я, пристально глядя на него.

– Слушай, если ты бесишься из-за алкоголя, бутылку не бери. Только не веди себя как козел.

Я не знал, это я из-за выпивки так бесился или из-за чего-то еще. Они оба выпивали. Мама и папа. Но слова сами вырвались из ниоткуда.

– Ты не должен был мириться с его пьянством, – сказал я.

– Что ты имеешь в виду? – Он поднял на меня глаза.

– Ты же не знаешь, как это, когда он, воняя… – Тут я осекся, позволив словам приземлиться в его голове.

Последовала тишина, и я видел, как в нем пробуждается осознание.

– О чем ты, Ксандер? – спросил он через минуту.

– Забудь. – Я направился к входной двери.

– Нет, Ксандер. Это важно, – настаивал он, следуя по пятам. – Если у тебя есть что сказать…

– Увидимся, Рори. Мне пора. – Я безуспешно дергал замки, пытаясь открыть дверь.

Он стоял сзади, сложив на груди руки.

– Ну? Есть что сказать?

* * *

– Мистер Шют? У вас есть что сказать?

Перед глазами мигает экран; поставленный на паузу кадр идет рябью. Я снова в полицейском участке. В голове проигрывается видео. Номер 42Б, медная табличка на черной двери. В мозгу крутятся шестеренки, мысли связываются или расходятся, если оказываются неподходящими. Даже сейчас, вопреки всему этому безумию, процесс распутывания загадки меня успокаивает.

Я знаю, как все разрешится. Скоро решение кристаллизуется и предстанет передо мной в своей полноте. Знаю, мой разум до него доберется; он медленнее, чем разум Рори, но тоже неплох.

Смотрю на экран, а тот, в свою очередь, смотрит на меня. Отвожу глаза и крепко их зажмуриваю.

Распутай ее.

От сухости в горле не избавиться, даже если сглотнуть. Не понимаю, откуда она. Все никак не приходит привычное тепло от найденного решения. В голове стучит, стены надвигаются на меня.

В каждом решении время – это константа. Но каков же ответ здесь? Каким может быть этот ответ? Сердце стучит все быстрее, по мере того как я приближаюсь к окончательному осознанию.

Я не смогу.

Пялюсь в экран.

Пола – той викторианской плитки – больше нет. Вместо нее гладкий светло-серый мрамор с темными прожилками. Стены больше не кремового цвета, одна из них полностью покрыта чем-то похожим на цельную зеркальную панель, в которой отражается противоположная стена, выложенная мелкой мозаичной плиткой. На потолке мерцают крошечные звездные огоньки.

Сижу, открыв рот, и не знаю, что сказать.

Блэйк проигрывает видео до конца. Камера вместе с офицером следует за Эбади через прихожую в комнату. Снова на полу мрамор, он стелется через все пространство, выпуская огненные блики во все направления сразу. Камера поворачивается, и я вижу, что камин на месте, но он тоже покрыт серым паутиноподобным мрамором. На секунду камера снова поворачивается, и на месте, где стояли маленькие диваны, я вижу один большой диван буквой Г. Объектив камеры обводит комнату, и я замечаю, что обеденного стола больше нет. Теперь там большой кофейный стол со стеклянной, покрытой узорами столешницей, а по бокам от него, похоже, подушки. Приглядываюсь – на самом деле это не кофейный стол, а заниженный обеденный стол. Который опустили где-то примерно на три фута вниз.

И все это провернули с ночи вторника.

Глава семнадцатая

Суббота

– Это невозможно, – говорю я.

У этой формулы нет решения.

– Разве? – переспрашивает Конвэй, но ответа не ждет.

Шестеренки в мозгу продолжают крутиться и щелкать. Мог ли убийца все там поменять? Убийство произошло поздно вечером во вторник. В среду вечером я рассказал о нем полиции. Они утверждают, что в тот же вечер осмотрели это место. Быть такого не может. Что тут не сходится? Может быть, адрес не тот? Впрочем, даже сейчас, задавая себе эти вопросы, я уже знаю: место правильное, однако произошло нечто невероятное.

– Как-то не сходится с вашим описанием, не правда ли, мистер Шют?

Снова Конвэй.

Не сходится. Не возразишь. Я и не хочу возражать. Это же правда.

– Планировка такая же, – в отчаянии бормочу я, но слова выпадают из моего рта, словно булыжники на песок.

– Здесь все не такое, мистер Шют. Все, что вы нам столь подробно описали, не такое.

– Но…

– В последний раз спрашиваю, мистер Шют. Вы были свидетелем убийства по этому адресу? В квартире под номером 42Б?

Вижу, что Блэйк сжалась, ей меня жалко.

– Да. Я знаю, что видел.

– Тогда как вы объясните это видео? – мягко спрашивает она.

В ее голосе слышна мольба.

– Не могу объяснить. Но я своими глазами видел.

Тут меня осеняет, и я выкладываю, не думая:

– В комнате стоял заниженный стол. Вы под ним проверяли?

Но мой вопрос умирает еще в воздухе. Это невозможно.

– Ксандер. Мистер Шют. Могу я быть с вами откровенной? – спрашивает Блэйк. – Если вы продолжите настаивать на лжи, то мы предъявим вам более серьезное обвинение в воспрепятствовании правосудию. Если же вы сейчас признаете, что это ложь, то мы, может быть, обвиним вас лишь в том, что намеренно злоупотребляете временем полиции.

Мотаю головой. Как-то все слишком быстро… и неправильно.

– Я… я знаю, что видел. Тут что-то не так.

Они переглядываются. В ее взгляде – сожаление. В его – раздражение.

– Ладно, мистер Шют, – произносит Конвэй, – мы предъявляем вам официальное обвинение в воспрепятствовании правосудию и заканчиваем на этом допрос. На часах пятнадцать двадцать два.

Запись выключают; меня выводят из комнаты и провожают к выходу. Я оборачиваюсь к Блэйк, чтобы встретиться с ней глазами, но мне не удается. Тогда я останавливаюсь и обращаюсь к ней:

– Вы должны кое-что знать про Эбади.

Она поднимает брови, ждет.

– На следующее утро к нему пришли двое мужчин и вынесли тело. Соседка из этого дома, она их видела.

Шедший впереди нас Конвэй останавливается и оборачивается к нам.

– То есть вы заявляете, что если мы переговорим с миссис Уилберт, соседкой… снова, – подчеркивает он, – то она скажет нам, что в среду утром видела, как двое мужчин выносили из дома труп?

– Ну… нет, – отвечаю я. – Трупа она не видела, только фургон. Труп наверняка положили в фургон, – быстро добавляю я.

– Значит, она видела фургон?

– Да. Она видела фургон, а еще она видела мужчин, и они явно что-то выносили из дома.

– Хорошо, мистер Шют. Я думаю, мы на этом закончим.

Снова поворачиваюсь к Блэйк, но ее лицо – каменное.

– Вы обязаны проверить, – говорю я.

Она смотрит на меня, но молчит. Подойдя к турникетам, они оба ждут, пока я не покину здание.

– Мы свяжемся с вами, мистер Шют, если вы понадобитесь нам раньше, но если нет – приходите через две недели. Первого марта, – говорит Конвэй.

Толкаю дверь и выхожу на улицу. Ставлю ногу на первую ступеньку, и весь мир вокруг кажется неправдоподобно прочным. Но я знаю, он не такой. Только что наблюдал тому свидетельство на экране.

Когда я оказываюсь внизу лестницы, голова уже вовсю пульсирует. Все это абсолютно лишено смысла.

Мозгу требуется место для разгона. Где-то в фактах должен скрываться ответ. Просто нужен правильный ракурс. Если отойти на шаг назад или посмотреть со стороны, уверен, смогу найти решение. И знаю, придет оно ко мне неожиданно.

Начинает понемногу темнеть, и вместе со светом уходит то тепло, которое этот свет приносил с собой. Покинув полицейский участок, поднимаю голову и иду по дорожке, которая ведет вокруг здания. Тут безлюдно и тихо. Я знаю, когда наступит лето, свет снова насытит жизнью и эти кирпичи. Но сейчас ничто вокруг меня не способно ожить.

Захожу на широкий круг, и мой разум начинает раскрываться, возвращая меня к событиям прошлого. Произошло убийство. Тут в голову приходит фраза, которую я всегда любил и при случае использовал. Что это, бритва Оккама? Или слова Шерлока Холмса? Как бы то ни было, я помню сам принцип. Отсеки невозможное, и все, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, будет правдой. Действительно ли так? Если да, правда в том, что произошло убийство, потому что я видел его своими глазами. Я наблюдал то, что случилось до него и после, видел ее, лежащую на полу. Красное вино на груди, как распускающийся цветок. Она не дышала. Она была мертва. Я видел, как он ушел. На следующее утро я был в больнице. В тот же вечер меня опросила полиция. И в тот же вечер полиция осмотрела квартиру. Квартира точно правильная – я видел ее на видео.

Тут сходится.

Но дальше все начинает рассыпаться. Та же самая дверь. И здание. Мог ли я ошибиться с адресом? Мог? Размышляю над этим. Нет. Не мог. Снаружи все так, как я и помню. А когда я приехал туда утром, то своими глазами увидел: дом верный.

На съемке тот же интерьер, в каком-то смысле. Те же размеры. Окна на своих местах. Камин – где и был. Та же лепнина на потолке. Это та же квартира. Непреложный факт. В ней произошло убийство. В этой квартире. Яснее и быть не может.

В очередной раз обогнув здание полицейского участка, прихожу к отрезвляющему выводу. Каким бы невероятным это ни казалось, кто-то за один день изменил интерьер помещения. В это трудно, более того, невозможно поверить. Но это не невозможно. Если у тебя хватает денег, сколько всего можно успеть за день, скажем, с бригадой из десяти работников?

Трудно поверить.

Но, снова вынужден признать, не невозможно. Я знаю – видел однажды по телевизору. Женщина ушла на день, а вернулась в полностью переделанный дом. Телевизионная команда, неограниченный бюджет и бригада работников изменили сад, кухню, ванную и спальни. За день.

Трудно поверить. Но не невозможно.

Эбади – опасный человек. С теми огромными деньгами, которые, похоже, у него имеются, он мог бы избавиться от улик быстро и незаметно. Человек с такими связями, вызвавший людей с фургоном, чтобы вывезти тело, уж точно сумел бы организовать в доме декоративный ремонт. Даже провернуть его незаметно и тихо. Хотя соседка миссис Уилберт и слышала в ночи какой-то шум.

Перебираю в голове все перемены, произошедшие с квартирой. Зеркало повесить можно быстро. А пол? Викторианскую плитку так быстро не снимешь и не переложишь. Зато можно положить плитку поверх. Легко и просто. Затирка за один день до конца не высохнет, но если ее не трогать, то и не догадаешься. И с каждым новым днем она будет подсыхать. Сейчас все застыло уже окончательно.

Темнота начинает вступать в свои права, и я чувствую что-то у себя за спиной. Мое тело застывает, и мимо меня проносится укутанная фигура. Я напрягаюсь, а когда она удаляется, расслабляюсь. Бегун. Снова можно дышать. Раздумываю, куда бы пристроиться на ночь, и вспоминаю о Себе с его домом. Задается ли он вопросом, приду я ночевать или нет? Стоит ли мне вернуться, чтобы еще одну ночь провести в тепле, или лучше остаться на улице, чтобы мозг не болел от недостатка пространства? Нельзя, чтобы кости и кожа привыкали к комфорту, после того как я столько времени закалял их, подставляя под удары погоды.

Запах. Разве там не должно пахнуть ремонтом? Невысохшим плиточным клеем? И что в таком случае должна делать полиция во время этой, по их словам, рутинной проверки? Сочтет ли полиция уместным заявить арабскому миллионеру о странном запахе в его доме в Мэйфейре по жалобе какого-то бродяги? Да заметят ли они вообще что-нибудь? А может, дом был тщательно пропитан ароматами елея и ладана, чтобы перебить тот запах?

Пока размышляю об этом, холодный ветер жалит мои уши, и ноги сами несут меня к дому Себа. Стук в голове унялся. С мыслительной работой на сегодня покончено, и я знаю: мне нужен лишь сон. Крепкий ночной сон принесет больше пользы, чем мечущийся ум. Недостаток сна снижает способность нейронов кодировать информацию и переводить сигналы, полученные рецепторами органов чувств, в осознанные мысли. Без сна клетки мозга не могут общаться друг с другом. От недостатка сна провалы в памяти станут только хуже, я в этом уверен.

Намечаю маршрут и отправляюсь на юг, осторожно, как канатоходец, проходя сквозь Зеленые зоны.

Я знаю, что делать, но знаю и то, что ограничен во времени. Ни Конвэй, ни Блэйк мне не помощники. Не представляю, чтобы кто-либо из них помог бы вывести Эбади на чистую воду. Они же считают, что я лукавлю. Лгу. Да еще предъявили мне вот это – воспрепятствование правосудию, уголовную ответственность за ложь. Все придется делать самому.

Глава восемнадцатая

Суббота

– Поел? – не поднимая головы, спрашивает Себ. Он одет в мягкий светло-голубой свитер с круглым вырезом. От одного взгляда на него, сидящего на софе, уже становится уютно.

Качаю головой. Часы на стереосистеме мигают, показывая 21:10. Как только мозг фиксирует это время, живот начинает урчать.

– Нет, я сыт.

Он смотрит на меня с полуулыбкой и нажимает на экран мобильного.

– Китайская кухня, неподалеку. Обычно быстро привозят, – говорит он. – Я же правильно помню? Тебе нравится китайская еда? Точнее, нравилась.

На этой фразе меня переносит в прошлое. Китайская еда вечером в каждую пятницу, у нас с Грейс. Наш ритуал, попытка заложить некую традицию, которая придавала бы нашим отношениям характер длительных.

– Да, – отвечаю, – правильно помнишь. Это все Мэйбл.

Себ скроллит в своем телефоне.

– Мэйбл? – спрашивает он, а затем припоминает: – Ах да, Грейс. Ты называл ее Мэйбл.

В этот момент в камине шевельнулось бревно, раздался треск и из-за решетки с шипением вырвалось облако пара.

– Так почему все-таки Мейбл?

Мы уже несколько месяцев встречались, как вдруг она призналась мне, что зовут ее на самом деле не Грейс. То есть Грейс не основное, а среднее имя.

– Ненавижу свое имя. И зачем только давать среднее имя Грейс, если основное – такое ужасное? – сказала она.

Не помню уже, что ответил. Где мы были, что делали – эти детали от меня ускользают. В воссозданном мной воспоминании мы шли по какому-то красивому месту, пинали осенние листья, а ветер их подхватывал. Надо было возразить, что не такое уж оно и плохое, но, когда я мысленно возвращаюсь в этот момент, мне не удается вытащить ее имя из памяти. Вот же оно, на пороге, ждет, когда его впустят, но ухватиться за него я не могу. Как глупо. Что это – недосып или удар по голове?

Я называл ее Мэйбл, но это не ее имя. Мне оно казалось милым, она же недовольно возражала, что имя звучит по-стариковски.

Себ ровно сидит на краешке, смотрит на меня. Ждет. С интересом.

– Ma belle, – говорю я, – предполагалось, что это ma belle, но затем оно просто превратилось в Мэйбл.

– Ха, – сказал он и тут же усмехнулся. – Точно! Теперь помню. Она его ненавидела.

– Ненавидела, – подтверждаю я.

Я вкладывал еще что-то в это имя, но не могу сейчас вспомнить. Что-то интеллектуальное. Зная себя, предполагаю, что это могло быть из Мопассана или что-то в этом роде, что-то книжное.

Хотя из нас главным по книгам был Себ. Он каким-то образом умудрился перечитать все на свете, переслушать все музыкальные произведения, пересмотреть все пьесы.

– Помнишь того своего друга? Из Шри-Ланки? – спрашиваю я, выхватывая образ из прошлого.

– Тамба? Его звали Тамба?

– Да, он. А ты помнишь, как он думал, что знает все? – продолжаю я, улыбаясь воспоминанию.

– О да! Магазин с пластинками. Я выбрал что-то из Бетховена. И тут он выдал.

Я присаживаюсь на стул и, прикрыв глаза, смакую сладость слов, перед тем как их произнести:

– Но на ней ведь даже не сам Бетховен играет.

Проваливаемся в молчание. Проваливаюсь в Грейс.

– Хотя Грейс он нравился.

– Грейс все нравились, – улыбается он. – Ксанд, мне жаль, что, ну ты понимаешь, – медленно произносит он, словно продвигаясь на ощупь. – Что все так закончилось то есть. Я должен был быть рядом.

Я улыбаюсь, показывая, что извиняться ему не за что.

– Знаю, Себ. Но я в этом не нуждался. Я был в порядке. Все люди проходят через подобное – расстаются, расходятся.

– Но ты прошел через большее, чем другие. Из-за… утраты.

Жестом руки прошу его остановиться. Только не о Рори, не могу о нем говорить. Все эти шестеренки провернулись и перемололи то, что должны были перемолоть.

– Не могу притворяться, будто бы ничего не было. Впрочем, Себ, время движется лишь в одном направлении. Сейчас я уже об этом не думаю. Бессмысленно.

Он с грустью кивает.

– Знаешь, через две недели после похорон мы все тебя искали. Целой компанией. Тебя заметили у Хорнимана.

Новость застает меня врасплох.

– Зачем искали? – спрашиваю я.

– Потому что ты пропал, Ксандер. Мы волновались, – отвечает он; даже сейчас, спустя тридцать лет, его брови поднимаются и на лице читается беспокойство.

– Я не пропадал, – возражаю я, – я просто решил, мне нужен перерыв.

– Перерыв? Ты стал бездомным. Не в том смысле, что ты лишился дома. Просто бездомным человеком.

В его словах слышится неподдельная критика в мой адрес, и я должен отреагировать.

– Я не становился бездомным, ты судишь со своей… – пытаюсь я сократить мысль.

Во мне закипает злость, которой нельзя позволить перелиться через край.

– Я ушел из дома, – спокойно продолжаю я, – но это лишь стены да крыша. Ничего более. Мне они были не нужны. И все остальное тоже, – завершаю я мысль, озираясь по сторонам.

– Но теперь нужны, не так ли? – напирает он.

Тон его не столько неприятный, сколько интересующийся. Мягкий. Но я уже ощетинился.

– Ты так думаешь? В общем, кажется, не лучшая была идея, – говорю я, вставая.

Но не успеваю подняться полностью, как чувствую на своей руке его ладонь.

– Нет. Я не хотел, – произносит он, поднимая на меня глаза. – Я просто. На самом деле я просто хотел сказать, что мне жаль. И ты можешь остаться. Столько, сколько потребуется. И еще я знаю, тебе понадобятся бенсы.

Слово «бенсы» я уже слышал от него раньше, но не понял, что он имел в виду.

– О чем ты? – переспрашиваю я.

Мои виски посылают сигналы: их сдавливают, как в тисках, и я стону от нахлынувшей боли.

Он делает паузу, деликатно предоставляя мне время, чтобы справиться с эмоциями. Подняв глаза, вижу, что он на меня смотрит.

– Ты что, забыл про сундук? – аккуратно интересуется он, будто прощупывая почву.

– Сундук?

Что бы он ни имел в виду, я начисто об этом позабыл.

Только он открывает рот, чтобы продолжить, как в дверь звонят.

– Еда, – восклицает он, поднимаясь.

Слышу, как он идет по коридору, со щелчком открывает дверь. До меня доносится приглушенный шум живой беседы.

Верчу в голове слово, и оно размягчается. Бенсы? Или бенцы? Бензы?

Долгие годы моя память рассыпалась на части, как, наверное, и у любого другого. Однако отдельные мелкие детали, должно быть, стерлись из-за сотрясения мозга и недосыпа. А возвращаясь теперь, эти воспоминания похожи не на тонкие нитки-паутинки, как можно подумать, но на волны. И когда я вспоминаю, каково это – вспоминать, снова вижу печенье мадлен и Пруста. Все это отныне укоренилось, переплелось одно с другим. И этого хватит, чтобы высосать всю энергию из моего разума.

Дверь захлопывается; возвращаясь по коридору, Себ чем-то шуршит – похоже, пакетами с едой.

Когда я захожу на кухню, он просит:

– Подойди к шкафу, возьми тарелки.

Указывает подбородком на шкаф, затем аккуратно ставит на стол пакеты.

Почти все время мы едим в тишине. Он чего-то избегает, да и я тоже. Но воздух в это время такой тяжелый, набухший, готовый вот-вот разродиться. Мы едим, пока от ужина не остаются руины. Каждые пару секунд он стреляет в меня глазами, как будто удерживаясь, чтобы чего-то не сказать. Наконец он сдается.

– Могу спросить? – обращается он, сминая в руках контейнер из фольги.

Я не поднимаю глаз и молчу, однако он все равно считает, что получил мое согласие.

– Как тебе удалось так долго оставаться в порядке?

Пялюсь на него, потому что не верю, что он думает, будто я действительно в порядке. Не успеваю начать отвечать, как он добавляет:

– Я имею в виду, ментально. Психологически. Будучи… – Он прерывается. – Просто я… я не уверен, что сумел бы выжить, как ты.

Размышляю, пока он выбрасывает пустые коробки в мусорный пакет.

– Не знаю, – отвечаю ему наконец. – Я не уверен, что выжил.

Глава девятнадцатая

Воскресенье

Уже поздно, и окутавшей дом темноты мне должно бы хватить, чтобы отключиться, но нет. Вина в моей крови маловато для сна, и я спускаюсь вниз. В гостиной замечаю, что Себ не выключил проигрыватель. В памяти всплывает, как он студентом оставлял его крутиться вхолостую – вроде бы если постоянно включать и выключать, то износ больше. Плавное вращение отбрасывает меня в прошлое, и ко мне приходят воспоминания. Все сразу. Целыми пластами.

* * *

То было после ссоры с Грейс. Усевшись на нашу скамейку в Хорнимане, мы начали заново. Что-то щелкнуло, и между нами вновь возникла симпатия. Для начала мы стали гулять по садам Хорниман. Затем открыли для себя и другие районы Лондона. Закупались на Боро-маркете, где рынок располагается прямо на брусчатке. Околачивались возле кафешек в Сохо и пекарен в Уайтчепеле, а в жаркие летние ночи жадно впивались зубами в горячие ржаные сандвичи с солониной. Словно туристы, мы отправлялись в Гринвич поглазеть на нулевой меридиан. Каждые выходные становились для нас новым шансом сбежать от мира и одновременно нырнуть в него. Вспоминаю об этом сейчас и чувствую, что воспоминания мои избирательны – из них будто бы вынута неприглядная сторона простого обывательского счастья. Вспоминая, как рьяно мы бросились с головой в нашу новую жизнь, я вижу лишь приглаженную картинку. Словно, нырнув в волны, выходишь на берег неизменно лоснящийся и сверкающий на солнце. Камден-Маркет, Портобелло-роуд, собор Святого Павла.

А в скором времени мы начали присматривать себе настоящий дом. Не ту съемную блажь поблизости от наших офисов, а место, где пустить корни. Тихую гавань, где мы могли бы бросить якорь – вместе.

Деньги роли не играли – как минимум, проблем с ними не было. В то время мы зарабатывали столько, что людям со стороны и не объяснишь всей глупости положения. У нас было так много наличности, что мы и не рассматривали иных вариантов, кроме как выкупить сразу. И вот мы начали откладывать. Для начала мы просто перечисляли излишки на сберегательный счет. Но когда там скопились первые несколько тысяч фунтов, до нас дошла вся бредовость этого замысла.

– Ну а что еще с этим делать? Только не предлагай загнать в один из твоих фондов, – заявила как-то раз Грейс, пока мы ужинали купленной навынос китайской едой.

Скрестив ноги, она сидела на ковре. В короткой, как у чирлидерши, юбке. В черных колготках. Волосы цвета клеверного меда сияли в приглушенном свете. Она рассеянно коснулась своей подвески-ракушки.

– Фондовая биржа – тоже нет. Рынок скоро станет крайне волатильным, и это не мое личное мнение. Все прогнозы об этом говорят.

– Что же тогда? – спросила она, потирая друг о друга палочки, чтобы очистить от заусенцев.

– Может быть, разнообразим портфель? – предлагаю я. – Можно подобрать облигации с низкой степенью риска и, так сказать, заставить деньги работать.

– Не пойдет. Риск инфляции слишком высок, – отрезает она с набитым рисом ртом. – Не говоря уж о валютных рисках. А деньги мы получим только после срока погашения, который может наступить в сколь угодно далеком будущем.

Валюта была коньком Грейс, и здесь я доверял ее инстинктам.

– А мы возьмем гособлигации – по ним, естественно, никаких валютных рисков нет. Там же все в фунтах, – возразил я.

Кивнув, она отложила палочки в сторону.

– Все равно есть инфляция, а деньги раньше срока не вывести. По инфляции перспективы не самые радужные, как представляется. Гораздо выгоднее получать – сколько там – шесть процентов по нашему привилегированному вкладу?

Я кивнул. Я ничего не ждал, просто поддерживал беседу. Обычную беседу, безо всякой необходимости что-то срочно решать. Мы могли что-то делать или не делать, ничего бы не изменилось – речь шла о паре процентных пунктов. Но ведь мы математики. В душе мы стремились к поиску математического смысла во всем. Вопрос стоял не в том, чтобы заработать больше денег; мы просто хотели слушать перезвон цифр – усладу для ушей.

– Впрочем, – заключила она, – можем просто взять и купить доллары. Здесь тренд очевиден.

То были всего лишь деньги. Сколько бы мы ни заработали и ни потеряли, это не поменяло бы нашу жизнь. Твердые международные валюты казались весьма безопасным вложением.

Ухватив палочками кусок курицы, я макнул его в черный соевый соус.

– Возможно, – ответил я.

После Грейс. После этого всего. После того как она ушла, в самый последний раз, я снял со счета все деньги и принес домой, в стодолларовых купюрах. Бумажных купюрах. Сложил в гостиной – там, где мы столько ночей провели вместе, свернувшись на диване, смотря телевизор, пока ночь не сменялась рассветом. Четверть миллиона долларов. Наличными.

Вот только к тому времени не было ни телевизора, ни Грейс. Лишь я да пачки денег на том месте, где раньше стоял телевизор, и еще мелкое барахло, оставшееся после нее в шкафах и ящиках.

Когда мы давали объявление о квартире, мне пришлось куда-то все перенести. Забирая деньги из банка, я вымотал себе все нервы, поэтому даже подумать не мог о том, чтобы вернуть их обратно. Из памяти не выходил тот разговор с сотрудником банка за неделю до снятия денег со счета.

– Мы не можем закрыть счет без обеих подписей. Это совместный счет. Мисс Макинтош должна также дать свое согласие.

– Но я же сам добавил ее имя. Это ведь я распоряжаюсь счетом, – пытался объяснить я.

– Да, сэр. Но когда вы добавляли ее имя, вы согласились с тем, что закрыть счет можно лишь при наличии обеих подписей.

Я бросил взгляд на телефон, надеясь, что хотя бы он проявит сочувствие к моей растерянности.

– Но это же глупо.

Я задумался на мгновение, совершенно не понимая, что же мне делать.

– Могу ли я, скажем, снять наличными столько, сколько захочу?

– Да, сэр, ограничений по снятию наличных нет. За исключением сумм в долларах, превышающих десять тысяч, – в таком случае вам необходимо заказать наличные за неделю до даты снятия.

– Отлично. Заберу все. Приду через неделю. С сумкой.

Она затараторила что-то в ответ, но я тут же отключил и убрал телефон.

* * *

Снова пытаюсь уснуть, однако в спальне слишком тепло для меня, и я спускаюсь вниз, на кухню, где прохладнее. Подойдя к раковине, беру посуду и начинаю мыть. Окно в сад так хорошо отражает темноту, что превращается в зеркало. Бросаю взгляд на свое лицо. Тут и там глубокие морщины – не знал о них раньше, когда представлял себя. И седина в волосах появилась – ее тоже не замечал. Зато глаза. Глаза кажутся моложе, чем возраст, на который я себя ощущаю. В них я вижу себя в молодости. Мелькают воспоминания о детстве. Под слоями жизни все еще скрыта невинность или что-то еще. Может, уязвимость. Передо мной стоит тот самый мальчик, и мне хочется его обнять.

Надо поспать. Вымытая посуда сохнет на подставке, а я все еще пялюсь в окно. Только больше уже не на свое лицо, а на сад за стеклом. От мыла и горячей воды руки порозовели, однако отсутствие грязи на них меня удручает. Словно бы я отвернулся от самого себя.

По моим прикидкам, до рассвета еще где-то час. Темное небо выглядит таким по-зимнему нежным: светлея, оно будто покрывается синяками. Закутавшись в пальто Себа, выскальзываю в сад.

Февральский мороз чуть поутих, но на улице до сих пор холодно, и из легких идет пар. Дойдя до кустов, встаю на четвереньки, трогаю руками землю. Ее прохлада умиротворяет. Не смогу думать, если не посплю. Двигаюсь на ощупь сквозь вуаль медленно ниспадающего света, касаясь кустарника выставленными вперед ладонями. Кустарник довольно густой. Спускаюсь на четвереньки и, хрустя суставами, ползу вперед. Проведенные на морозе годы дают о себе знать.

Стоит моей голове дотронуться до земли, а ночи – опуститься мне на кожу, как чувствую себя свободным. Себ, Эбади, сосед, женщина, ее застывшее в агонии лицо – все так далеко. Все нереально. Я же руками и ногами увяз в их жизнях. И Блэйк, и Конвэй улетают прочь; ведь нет кирпичных стен вокруг, чтоб их удержать. А вот Рори – он зависает на мгновение, вместе с Грейс и долларами.

Вспоминаю о том дне несколько десятилетий назад, когда Себ стоял и пялился на набитые долларами мусорные пакеты. Но мне ведь надо было их куда-то деть, раз с квартиры мы съехали.

* * *

Себ был в шоке, и я не сразу понял почему. Я подошел к мешкам и попытался примерить этот шок на себя: что значит впервые увидеть четверть миллиона наличными.

– Доллары сейчас лучше фунтов, – пояснил я.

– Ксандер?

– Что?

– Это ненормально, – произнес он. – Люди не хранят столько денег в мешках для мусора.

Говоря это, он отчаянно жестикулировал.

– Я просто… просто захотел прямо сейчас упростить свою жизнь, – ответил я и отодвинул подальше все эти бумажки с уставившимися на меня портретами.

Нины, помню, дома не было. Но когда сейчас я оглядываюсь назад, мне кажется, я ждал, что она вот-вот зайдет в комнату. А мы – Себ – меньше всего хотели, чтобы она это увидела.

– И что ты планируешь с этим делать? Нельзя же все хранить здесь. – Он обвел взглядом кухню, словно я просил его спрятать деньги в шкаф.

– Ну а куда, по-твоему, мне все это девать? Квартиры у меня пока нет, – возразил я.

– Боже мой, Ксандер. Почему нет?

– Я не знаю. Все никак не могу свыкнуться. А может. Не знаю. Все еще надеюсь, мы воспользуемся этим вместе. Вместе с Грейс. Купим дом.

Он молча посмотрел на меня, а затем обошел коробку и положил руку мне на плечо.

– Дружище. Не терзай себя. Все кончено.

– У нас и раньше бывало все кончено, но это не означало, что мы не могли начать снова…

– Теперь все кончено по-другому.

Он отпустил меня.

– Что? Откуда тебе знать?

В промежутке между вопросом и ответом мне показалось, он начал понимать, но я ошибался.

– Нина сказала. Ксандер, это конец. Пора двигаться дальше, – грустно улыбнулся он.

Затем воспоминания снова растворяются в воздухе. Та жизнь уже далеко, на расстоянии сна, на расстоянии целого измерения. Закрываю глаза и сворачиваюсь калачиком в плотных зарослях кустарника. Ноздри заполняет запах сырой почвы и древесины. Вдохнув, чувствую, как меня вновь принимает в свои объятия Земля.

* * *

Я в Зеленой зоне. Мэйфейр 42Б опять затягивает меня в свое гравитационное поле. Отдохнув, чувствую себя лучше. Я к этому готов. Всего час назад мои глаза открылись, ощутив в земле свежесть утра, ту волшебную сырость, что источает почва лишь на рассвете. Тот запах. Лучи солнца перемещались по лицу; лежа под кустом у дома Себа, я перекатился на другой бок и потянулся, в голове в это время догорали угольки сна. Все, что я помнил, – мои руки, которые что-то ищут, глубоко зарываясь в грязь. Стремятся раскопать. Эксгумировать. Я прогнал эту мысль, напомнив себе, что пора сосредоточиться. Эбади. Это имя постоянно звучало у меня в голове до того, как я решил сюда вернуться.

Прохожу мимо дома, рассматриваю его – нет ли внутри признаков жизни. Ничего. Дом окутан тишиной, занавески опущены. Двигаюсь по противоположной стороне улицы; миновав несколько домов, я усаживаюсь на ступеньках и наблюдаю. Никаких признаков продолжающегося ремонта. Только я думаю об этом, как меня пронзает мысль, с очевидностью которой бессмысленно спорить. Чтобы что-то найти, надо подойти ближе. Пыль на тротуаре. Затвердевшие капли цемента на ступеньках. Хулигански ускользнувший раствор, пятном прилипший к перилам. Клякса жидкой шпаклевки. Они ведь наверняка что-нибудь упустили.

Перехожу дорогу, и сердце начинает стучать – чем ближе я к месту, тем громче. Я на волосок от того, чтобы понять. Что-то должно быть, если хорошенько поискать. И вот я у двери. Изучаю, нет ли следов ремонта, но дверь безупречно отполирована. Порог целый. Провожу рукой по поверхности, но ничего подозрительного. Возвращаюсь, исследую дорожку дюйм за дюймом, время от времени наклоняюсь и пробегаю пальцами по поверхности. Но никаких белых или ярких отметин.

Что же случилось? Ничего не сходится.

Приближаюсь к лестнице у подъезда на другой стороне, где сидел до этого, обхожу ее вокруг, и вдруг меня осеняет новая мысль. Каждый новый вывод, к которому я прихожу, – словно кубик, который я ставлю на другой кубик, причем каждый следующий меньше и ненадежней предыдущего.

Эбади не может изменить химические свойства смесей, используемых при изготовлении цемента. Скорость гидратации цемента остается константой. Простой закон химии. Если смесь нанесли в среду, значит, сейчас она застыла, но лишь до некоторой степени, и процесс еще идет. Другими словами, шпаклевка и клей все еще затвердевают. Сегодня только воскресенье. В такую холодную погоду гидратация цемента должна все еще продолжаться. У меня есть еще немного времени, надо только добраться до плитки и потрогать ее – так я докажу, что уложили ее недавно. Ногтем я смогу отковырнуть шпаклевку. Плитку можно будет снять, не сломав.

В общем, я должен как-то проникнуть внутрь.

Глава двадцатая

Воскресенье

Теперь остается только ждать. Минуют часы, но лишь пара живых душ проходит мимо. Время от времени подъезжают машины: водитель выходит, открывает дверь, кто-то быстро вылезает, и дверь захлопывается. Пешеходов, однако, можно пересчитать по пальцам. Меня никто не замечает. Одежда придает анонимность, благодаря которой я избавлен от косых взглядов, когда меня считают угрозой, даже толком не рассмотрев.

С приближением вечера холодает. Начинаю думать, что, может, его там и нет. Может, он ушел еще до моего прихода. Вероятно, его даже нет в стране. Занавески задернуты плотно, и внутри ничего не разглядеть. Мороз щекочет меня, и я встаю, чтобы поискать, чем утеплиться. Уже через пару минут на близлежащей автобусной остановке подбираю газету и набиваю рукава бумажными шарами. Еще через несколько минут, весь раздутый от бумаги, чувствую, что начинаю согреваться.

Потираю руки, сую их в карманы. Пальцы нащупывают зажигалку; достаю ее на свет, чтоб изучить. Вспыхивает воспоминание. Под проливным дождем раскуриваю сигарету. Толкаю дверь в квартиру 42Б.

На самом деле Себ не курил. Как минимум он не курил ни в прошлом, когда я его знал, ни в эти последние дни. В отличие от нас с Ниной. Она элегантно курила тонкие сигареты с ароматом рахат-лукума. Я дымил как паровоз. Грейс не любила сигареты и кривилась каждый раз, стоило мне закурить.

– Не хочешь ли все-таки попробовать бросить? – часто говорила она.

– Я бы бросил. Но тогда ведь я перестану быть крутым парнем.

Сквозь дымку ко мне прорывается еще одно воспоминание. Однажды мы встретились на ужин – уже после того, как она меня бросила, – и, когда официант принес меню, она закурила. Я вопросительно взглянул на нее.

– А что? Только тебе курить можно? – заявила она.

– Нет, я только…

– Что? – перебила она раздраженно.

– Я просто подумал, что ты и так достаточно крутая.

Она затушила сигарету в блюдце. Ее шея покраснела. Она перехватила мой взгляд, упавший туда, где раньше висел кулон.

– Потеряла где-то при переезде, – сказала она, дотронувшись пальцем до пустующего места, – но он в доме.

* * *

И вот я вижу, как открывается дверь квартиры 42Б. Эбади выходит и закрывает ее за собой, после чего слышится протяжный гудок. Он шагает по улице прочь от меня – почти что радостно, позвякивая висящими на боку ключами, – и подходит к маленькому серебряному «Порше». Огоньки на авто вспыхивают, он открывает дверь и садится за руль. Затем отъезжает; зарычав, машина рвет по дороге и исчезает из виду.

Снова смотрю на дом. В нем тишина. Он заперт. Пуст. Сумею ли я пробраться внутрь?

Та дверь однажды уже открывалась. Пытаюсь вспомнить, что внутри, какой там замок – не старый ли йельский?

* * *

В моей школе все тогда помешались на взломе замков. Насмотрелись по телевизору всех этих агентов А.Н.К.Л., Джеймса Бонда и прочих сказок. В замок вставлялась заколка, главный герой усмехался своей девушке, затем легкое движение кистью, и в прекрасно смазанном замке обязательно происходил щелчок.

Когда же пытались мы с Рори, ничего не получалось. Даже после многих часов попыток.

Но мы бы не были собой, если бы не раздобыли все возможные книжки и энциклопедии, чтобы изучить устройство замков. Какие-то слова и сейчас всплывают в памяти: опорный штифт, цилиндры, линия разъема, которая проходит через все штифты. Мы узнали про «бампинг» и про то, как можно, просунув ключ в замок, подбросить штифты, а затем быстро повернуть его.

Но у нас так ничего и не вышло. Мы не сумели взломать ни одного замка, хотя перед всеми в школе хвастались, что нам такое удавалось. Что просто сейчас под рукой нет инструментов, но, если будет нужно, мы легко это сделаем.

Но был и другой способ. Забавно, я так давно о нем не думал, что приходится закрыть глаза, чтобы выманить воспоминание на свет.

Когда я только стал бездомным, когда улица еще не проникла в меня. Когда я был новичком. Помню, как ненавидел жизнь в общинах, запахи, скрежет нервов и терки. Иногда, впрочем, люди там делились полезными советами. Где по понедельникам раздобыть суп, у кого есть в загашнике метадон. В какие приюты очередь, а в какие всегда пускают.

В одной из общин побольше я как-то встретил человека – не помню, как звали, – со змееподобным лицом, без волос, с круглыми голубыми глазами. Он все время ухмылялся, словно знал нечто, неведомое остальным.

– Ежели котелок варит, теплое местечко всегда отыщешь, – говаривал он.

Он постоянно выдавал что-то подобное, бессмысленные объедки от недожеванных прошлых бесед.

Я кивнул. Иногда лучше, если разговор исчерпается сам собою.

– Лавки в торговых рядах. Заброшенные магазины. Офисная недвижимость. Все, что под замком, – мой конек, – сказал он, глотнув лагера из банки. Так он завтракал.

– А ежели оно под замком, как ты внутрь попадаешь? Разве оно не заперто? – спросил подвыпивший забулдыга чуть постарше меня.

– То-то и оно, братан. Надо только правильно подобрать штучку-дрючку.

Вывернув наизнанку ботинки для просушки, я машинально взглянул на него.

– В общем, есть такие замки, их можно открыть. Скажем, йельский. Если там йельский замок или даже маленький висячий замок, то считай, братан, ты внутри.

– Как? – вдруг заинтересовался я, вспоминая свое прошлое взломщика.

– Ключ Ллойда, – ответил он.

Не сводя с него глаз, я ждал продолжения.

– Что, не знаешь про ключ Ллойда? Ну полный пипец, братан.

Через пять минут он изготовил мне его из пластиковой бутылки из-под сидра. Получилась просто полоска пластика около трех дюймов шириной и шести дюймов длиной.

– Изгиб бутылки проходит в дверной проем. Просто суешь его в щель, подхватываешь язычок и толкаешь. Большинство дверей так и открываются. Дефект, так сказать, – добавил он и швырнул ключ на пол.

Сколько лет назад это было? Десять? Двадцать? Больше? В моей памяти о том месте не сохранилось ничего, что указывало бы на время. Ни телевизоров с плоским экраном. Ни ситца. Ни ворсового ковра. Лишь голый пол да заколоченные окна. И еще тяжелый ядовитый запах плесени.

* * *

Вдалеке ревет сирена, выбрасывая меня из забытья. Полдень давно позади – судя по положению солнца, дело близится к вечеру. Подхожу к шеренге магазинов у библиотеки, ищу поблизости мусорную корзину. Замечаю одну и, порывшись в ней, нахожу то, что мне нужно. Иду обратно на свое место. «Порше» и Эбади еще не вернулись. Голод напоминает о себе, но я не обращаю внимания – сажусь и вырезаю себе из пластиковой бутылки ключ Ллойда. Консервные банки совсем стали хилые, ими бутылку не разрезать, поэтому отправляюсь исследовать окрестности и подбираю наконец пустую бутылку из-под лагера. Отбиваю горлышко о бордюр. Пробую пальцем край – острый, такой легко пройдет сквозь пластик. Вот ключ готов, а я устраиваюсь поудобнее и жду. При свете дня ничего предпринимать нельзя. Надо выждать, пока не закатится солнце и на улицу не начнет наплывать темнота.

Верчу пластик в руках. Проходит час. Я знаю, с каждой минутой он все ближе и ближе к возвращению домой. Как только стемнело – я уже тут как тут, прямо у двери в 42Б. Большая каменная лестница, что слева от меня, – отличное укрытие, но вокруг все равно никого нет.

Протискиваю край ключа Ллойда между дверью и проемом – туда, где находится язычок замка. Сердце стучит быстрее, чем хотелось бы, и я делаю паузу, чтобы успокоиться. Теперь возвращается головная боль; мне она кажется чем-то вроде предзнаменования или предупреждения. Что я здесь делаю? Проникнуть в этот дом – пожалуй, худшее из всего, что я мог бы придумать. Не представляю, на что я рассчитываю, но знаю одно: что-то не так. Либо видео было снято не в том доме, либо за дверью фальшивка.

Дыхание понемногу восстанавливается; я покрепче берусь за пластик и проталкиваю его в щель. Он гнется – слишком рано. Вытаскиваю, выпрямляю и снова просовываю уже под другим углом, так он кажется прочнее. Упираюсь краем во что-то твердое – должно быть, язычок замка.

От неожиданно раздавшейся сирены мое сердце чуть не выпрыгивает из горла. Я знаю, что она далеко и не представляет угрозы, но все равно пластик вынимаю. Замираю, навостряюсь, пытаюсь спиной уловить даже малейшие звуки.

Снова тишина. Снова проталкиваю в щель свой сделанный из мусора ключ Ллойда и сильно надавливаю. Сквозь дерево чувствую, как пластик нащупывает гладкий край язычка. Вдруг меня пронзает мысль, и я столбенею: тот гудок, когда он уходил. Тот звук – длинный гудок. Это же сигнализация. Я не смогу попасть внутрь. Более того, сигнализацию поставили недавно. Раньше ее не было. Он ее только что установил. Хочет что-то скрыть? А зачем еще так резко усиливать безопасность? Что же тогда с моей версией событий? Он знает, сигнализация ее опровергает. Как я докажу, что проник тогда внутрь, если представить, что мне пришлось бы обойти сигнализацию?

Глава двадцать первая

Воскресенье

Деньги. Когда денег много, можно делать все что угодно.

Одно время главными денежными мешками были американцы. Среди них затесались несколько британцев, но большинство все же были родом из США и их имена все еще эхом отзываются в веках: Баффет, Гейтс, Кох, Рокфеллер и Трамп. Теперь к ним добавились арабы. Я наблюдал эту перемену. Как спорткары рвали на части Найтсбридж. «Роллс-ройсы» в Мэйфейре. Богатство их настолько велико, что обеспечивает им анонимность – возможность перемещаться по миру за тонированными стеклами, жить за высокими заборами. Для любителей пощеголять богатством есть Луи Виттон, Армани, Ролекс, Картье, которые сохраняют анонимность, делая всех одинаковыми. Поставь их рядом – не отличишь одного от другого. Помню всех этих дизайнеров по своему прошлому в Сити. Впрочем, моду я никогда не понимал.

Когда денег много, можно исчезнуть.

Когда денег много, можно заставить исчезнуть целые улицы.

У Эбади, кем бы он ни был, есть достаточно, чтобы вырулить на эту же дорогу. Чтобы здесь, в Мэйфейре, парковать свою машину, проводить вечеринки.

Деньги.

Именно о деньгах я сейчас и думаю. До того нашего китайского ужина мне многие годы это не приходило в голову.

1989-й.

Я пытаюсь отмотать пленку назад, но воспоминания мои испещрены провалами. Прошло почти тридцать лет, как она покинула Лондон. Тридцать лет, как я видел ее и слышал ее голос. Где она сейчас – я не знаю. Я даже не знаю, где она может быть. Возможно, стоило бы еще раз встретиться с ней. Даже если Себ потерял с ней связь, уж Нина-то наверняка знает, где она.

Одна из наших последних встреч прошла в доме, который она сняла на северном берегу, когда ушла от меня. Ее вещи по большей части все еще лежали по коробкам. Некоторые из них, правда, были раскрыты – оттуда наспех вытащили, например, тарелку или сковородку. Нефритовый Будда стоял на камине. И даже после всего, что уже случилось, этот Будда злопамятно улыбался. Она, казалось, не ожидала меня увидеть, но после некоторых колебаний впустила.

– Ну, выглядит окончательным. Этот твой переезд, – подметил я и, проскользнув мимо нее, принялся осматривать совмещенную с кухней гостиную.

– Так и есть, Ксандер. Для нас то есть, – ответила она, идя за мной следом.

– Не понимаю почему. Что случилось такого, с чем мы не смогли справиться? – спросил я, но только эти слова вылетели у меня из уст, как само их звучание заставило меня сжаться.

– Не знаю, какого ответа ты ждешь. Мы отдалились друг от друга, – произнесла она, сложив на груди руки.

Вид ее вещей, таких знакомых, казавшихся мне частью нас двоих, заставил меня вздрогнуть.

– Я просто не понимаю, Мэйб. Я ведь не отдалялся, – воскликнул я.

И, вжавшись спиной в стену, дал ей пройти.

– А вот я – да. И не хочу снова к этому возвращаться. Только не в этом дурацком доме с этой нелепой мебелью.

– Но ты не обязана быть здесь, – возразил я, переместившись на один из старых кожаных диванчиков.

Она посмотрела на меня, открыла рот и тут же закрыла. Сложила вместе руки.

Ma belle. Мы справимся с этим. Мы должны, я просто не выживу без тебя. Взгляни на меня, я рассыпаюсь на части. Я пытался найти выход с помощью разума. Человек в своей жизни изначально одинок, и я несу полную ответственность за то, что случилось. За все, что когда-либо случалось со мной. Я производное от собственных решений и, приняв иное решение, могу стать счастливым. Головой я это понимаю. Но, Мэйбл, взгляни на меня, я в жопе.

Вот что я намеревался сказать. Но вместо этого просто пялился в пол.

Она вздохнула.

– Ксандер, зачем ты пришел?

– Деньги. Хотел спросить, что с ними делать, – я все пытался взять себя в руки, – но не только. Я думал, мы все еще друзья, и поэтому я мог…

Грейс зашагала туда-сюда между коробками, как будто сначала решила открыть одну из них, а затем передумала. После паузы она произнесла:

– Вряд ли мы можем оставаться друзьями. Пока, во всяком случае.

– Все в порядке. – Я встал. – Друзья – твоя идея. Твой выбор, не мой.

– Я ничего из этого не выбирала, Ксандер. Оно просто случилось.

– Нет, ты выбрала. Я выбрал тебя, а ты выбрала все это, – я указал на комнату.

– В этом и проблема. Я не твой выбор. Который зависит от тебя. Я существую сама по себе.

Эти слова будто содрали с меня кожу.

– Знаю. Я просто… эмоционально накрепко с тобой связан.

Она вздохнула.

– Понимаешь, я знаю про твоего папу и все… Но это не повод, чтобы вести себя так по отношению ко мне. Просто не повод.

– Это несправедливо, – возражаю я, и мое лицо бросает в жар. – Как я себя веду? Один я?

Она не ответила, и я поднялся, чтобы уйти.

У двери она догнала меня.

– Послушай, Ксанд, давай вместе поужинаем. Забронируем столик в приятном месте. Сделаем что-нибудь приятное, для меня, и тогда, может быть, поговорим. Потому что я правда тебя люблю. Но я просто не люблю все это. Эту твою сторону.

Я кивнул, но знал, что все на свете от меня ускользает. Я исчезаю из ее жизни, как тот кулон на ее шее.

– Хочу, чтобы ты серьезно это обдумал. Или ты позволишь мне быть собой, принимать собственные решения, пить кофе с теми, с кем я хочу, не раздувая скандал.

Она имела в виду Ариэля, и, только представив их вместе, я почувствовал, как сердце останавливается. Я кивнул, но, едва переступив порог, вспомнил.

– Деньги!

– Оставь пока себе. Посмотрим, как решим, – ответила она.

* * *

Оставь пока себе. Я вспомнил. Она сказала так, потому что знала: она может мне доверять. А доверяла она мне, потому что знала: к деньгам я безразличен. Я всегда был безразличен к деньгам. Не из тех, кто во всем полагался на деньги. Но я очень часто встречал таких людей – с помощью денег они могли изменить все что угодно. Стоит им захотеть – и весь мир запляшет под их дудку.

Этот парень, Эбади, он такой же. Люди, появившиеся у него посреди ночи. Люди, готовые за деньги все перестроить, переделать и вычистить. Поднимаю глаза – я у двери. Воспоминания по-прежнему уносят меня прочь, и я не могу сфокусироваться. Осознаю это, лишь когда меня на время отпускает. Чтобы остаться здесь, надо изо всех сил сосредоточиться. Эта сигнализация. Новый непреложный факт жизни. Надо придумать, как ее обойти.

Глава двадцать вторая

Воскресенье

По дороге через Гайд-парк замечаю оставленную на скамейке еду. Аккуратно разглаживаю фольгу, потом складываю и сую в карман. Обкусываю сандвичи там, где на них нет грязи.

Когда иду мимо детской площадки, внутри что-то екает – именно здесь на меня и напал Сквайр. Интересно, полиция уже завершила расследование? Что рассказал полиции Сквайр? Ценности во вранье для него нет – впрочем, для таких, как мы со Сквайром, в слове «ценность» есть множество смыслов.

Я по-прежнему в Зеленой зоне, иду через весь Гайд-парк, однако теперь эта разбивка Лондона на зоны кажется надуманной. Она всегда была как пластилин, адаптировалась по мере того, как деньги меняли характер мест, однако сейчас, после того, что случилось со Сквайром и убитой женщиной из 42Б, мне приходится нарезать зоны заново.

Слышу запах сырой травы, но сейчас не до него. Вслед за воспоминаниями придут призраки. Как только думаю об этом, чувствую, будто Рори хватает меня за руку – как он любил делать в детстве. Он хватал мою руку и бежал, желая, чтобы я обогнал его и потащил вперед, и тогда бы он побежал быстрее, чем на то было способно его тело. Такой маленький, прекрасный Рори.

А потом мы выросли.

Он не раз звонил мне, когда нашел работу в Лондоне, но так ничего и не вышло. Став взрослыми, мы все равно, разговаривая друг с другом, превращались в детей. Может, в этом и была проблема. В итоге мы оказались приговорены жить в своих воспоминаниях о прошлом – неполных и оттого неполноценных.

* * *

В конце концов он уговорил меня встретиться выпить кофе, в ту же неделю, когда съехала Грейс. В недавно открывшейся кондитерской на Флит-стрит. Из колонок на стене ненавязчиво доносился ду-воп.

– Как там Грейс? – спросил он, когда нам принесли кофе в изысканных фарфоровых чашках; я взглянул на него, но он глаз не поднимал. Выглядел жутко уставшим.

– Хорошо, – ответил я и осекся. – На самом деле нет. Ну, то есть у нее все хорошо, а вот у нас нет. Она съехала.

Он прекратил помешивать кофе.

– Ох, мне жаль.

Он провел рукой по волосам, таким по-юношески взъерошенным. Но вот глаза у него стали гораздо старше. Под ними играли тени.

– Ты в порядке?

– Да, – ответил я.

Он внимательно разглядывал меня и уже собирался что-то сказать, но я его опередил:

– Я ездил к папе.

Он кивнул, как будто сам себе.

– Ага, – ответил он, – поэтому я и попросил тебя о встрече.

В этот момент он посмотрел мне прямо в глаза.

– Я знаю, что ты ему сказал.

У меня скрутило живот.

– Я знаю, что ты ему сказал, Ксандер.

– Что? А что я ему сказал? – Я почувствовал, как во мне закипает ярость.

– Ты сказал, что он будет гореть в аду за то, что совершил.

– Понятия не имею, что все это значит, Рори, – заявил я, бросая в чашку кубики сахара, – потому что не значит ничего. У него деменция. Он не понимает даже того, что значит теперь сам.

– Он был полностью вменяем. Зачем ты ему это сказал? – Рори не сводил с меня взгляд. В нем не было злости, только грусть.

Отхлебнув кофе, я посмотрел на него.

– Не верю, что ты только за этим меня вытащил.

Его кофе так и оставался нетронутым.

– Он рассказал мне, Ксандер.

– Он не понимает, что говорит, Рори.

– Он все понимал. И мне жаль, – сказал он, и я увидел, как по его щекам потекли слезы.

– Я не выслушивать это пришел. – Я поднялся, чтобы уйти.

Он взял меня за рукав, а затем тоже встал и обнял.

– Мне жаль, – повторил он.

Его плечи тяжело поднимались и опускались – он рыдал. Я усадил его на место.

– Садись. Все в порядке, – попытался успокоить я. – Тебе было семь. Все в порядке.

– Но я даже не замечал этого, Ксандер. Даже не замечал.

– Все в порядке.

– Он любил меня. Я знаю, он любил меня. Но я думал, что он любил нас обоих, Ксандер. Одинаково. А что теперь?

– А что теперь? – переспросил я. – Ничего не изменилось. Он все так же любил нас. Любил меня.

Сделав паузу, я добавил:

– Это все выпивка. Виски. Когда он перебирал, терял контроль. То был уже не он. Не настоящий он. – Я говорил это ради нас обоих, будь оно правдой или нет.

Он вытер рукавом лицо; когда его отпустило, я снова на секунду увидел в нем того мальчишку. Увлеченного и пытливого. Невинного.

– Хочу, чтобы ты знал, – произнес он и взял мои ладони в свои, – он меня не трогал.

– Я знаю, – ответил я.

И в этот момент я увидел, как в нем что-то сломалось. Вначале – в глубине его глаз, а затем и все внутри него рухнуло до основания.

Глава двадцать третья

Воскресенье

Слезы бегут у меня по лицу. Я все еще в парке, плачу, но теперь из меня наружу рвется смех. Повода нет, и мне бы вернуться в реальность, но не могу. Неужели то время, что я провел в доме у Себа, меня изменило, притупило былую остроту, которая позволяла мне выживать на улице? День подходит к концу, и лучше всего мне переждать ночь где-то неподалеку. И тут же эти два императива перезвоном сливаются в один. Сегодня переночую на улице.

Один человек когда-то построил себе в парке подземный дом. Он собрал цемент, древесину и в небольшой рощице вырыл яму десять футов глубиной, соорудив бункер. Ходили слухи, что он десять лет оставался незамеченным. Мне такое в голову никогда не приходило. Для меня главным всегда было не попадать в закрытые пространства, даже живя на улице.

По дороге в парк разбираю на элементы свою стратегию. Чтобы обойти сигнализацию, нужен ключ или чтобы Эбади забыл ее включить. Ключа у меня нет, и я не могу ждать, пока он проявит неосмотрительность. Потому остается одно. Была жестоко убита женщина. Разум пытается возложить часть вины за эту жестокость на меня, пытается наказать меня. Однако моя душа с этим не согласна – с тем, что я принимаю жестокость. Жестокость всегда была во мне и всегда оставалась безнаказанной.

Я проявил жестокость, заставив Рори страдать. Не то чтобы я случайно проговорился или не нарочно рубанул сплеча. Я осознанно рассказал ему, осознавал последствия. Что он будет страдать. Специально причинил ему боль. Нутром я чувствовал, что хочу заставить его испытать это.

Но я не рассчитывал, что разрушение настигнет его так быстро.

В парке не осталось людей. На зеленых машинках подъехали охранники и, выпроводив всех за ворота, направились в северную часть парка.

Холод обернул мои плечи промокшим плащом. Прижимаю к себе лацканы и быстрым шагом иду к выходу из парка. Перехожу дорогу и начинаю искать, где бы провести эту ночь, подальше от людей и машин. Передо мной фонарный столб, к которому привязан велосипед – он покрыт белым слоем краски, а в спицах застряли мертвые цветы. В грязи этой дороги умерла одна несчастная душа: держала куда-то путь, а затем ее (или его) жизнь со всеми планами была враз растоптана.

Я погружен в мысли о Рори, пока упавшая капля дождя не возвращает меня в реальность. Чтобы найти прибежище даже на одну ночь, нужно тщательно все продумать. Ищу узкий проулок или улочку, где можно укрыться от дождя и переждать разгул ненастья. Некоторые такие проулки продуваются всеми ветрами, но распознать их сразу довольно трудно. Еще встает вопрос материального обеспечения. Укромный угол в глубине офисных зданий – это одно, но без соответствующей теплозащиты пользы от него никакой. Для начала надо бы отыскать продуктовый магазин, там можно раздобыть постельные принадлежности – листы картона, – а потом уже найти оптимальное место, где их разложить.

Вот этот магазин идеально подходит. К баку с отходами кто-то прислонил широкие листы картона. Выбираю самые сухие из них, а затем вытаскиваю за край большой рулон фольги – как раз хватит на несколько отрезов. Кажется, я бывал уже здесь. Перед близлежащим проулком стоят большие контейнеры для отходов – в них, как я помню, можно разжиться просроченными продуктами из магазина. Укладываю картон несколькими слоями у стены, ложусь и зарываюсь в листья.

Стоит закрыть глаза, как я снова оказываюсь рядом с Рори. Я и правда чувствую, что убил его. Что он не сам упал, что его столкнули. Он балансировал на самом краю, а мое признание столкнуло его вниз. Чувствую его в своих руках, он плачет.

Сворачиваюсь клубком и привожу в порядок мысли. Эбади. Как я позволил ему сделать то, что он сделал? Проигрываю в голове тот эпизод, пытаюсь понять, в какой момент я проявил нерешительность, когда принял решение ничего не предпринимать. Эта мысль накрывает и опустошает меня. Я так устал, что уже не уверен, а помню ли вообще, где находится тот дом. Поднимается ветер, и я вдруг снова ощущаю холод. Как же быстро я привык к комфорту. Теперь наступающая ночь внушает мне ужас.

Глава двадцать четвертая

Понедельник

Наступает утро, и я выползаю из своего кокона, отряхиваясь от налипшей картонной трухи. В мусорных баках в устье проулка я нахожу немного упакованной нарезки ветчины и отдираю пленку. В утреннем холоде мои мысли как будто обледенели. Опускаюсь на четвереньки и разворачиваю полоски фольги, обвязанные вокруг моих запястий и лодыжек. Плоть под ними теплая, и от ощущения комфорта я закрываю глаза. Как-то на улочке возле нескольких рядом стоящих домов в Сохо я обнаружил листы фольги. То были идеальные большие квадраты – что-то, связанное с фотографией или искусством, как я тогда решил, – и я обернул фольгу вокруг талии, а также руки по всей длине. Фрагменты фольги сохранялись на мне спустя месяцы, пока и они не отмерли, как происходит всегда и со всем.

Теперь после завтрака мне пора двигаться дальше. Широким шагом выдвигаюсь в сторону полицейского участка Паддингтон Грин. Через двадцать-тридцать минут я уже там, иду прямиком к скучающему дежурному сержанту.

– Хочу сообщить информацию о преступлении, – заявляю я.

Он поднимает голову – кажется, он удивлен. Потом оценивающе разглядывает меня, демонстрируя практически полное отсутствие интереса. И лишь мой голос, моя образованность, оперением покрывающая каждое мое слово, не дает ему выставить меня за дверь или засунуть в клетку. Одежда Себа, заношенная и грязная, утратила свою силу.

– Конвэй здесь? Или Рэйчел Блэйк? – спрашиваю я.

Он поворачивается к телефону, набирает номер и принимается что-то бубнить в трубку.

– Детектив-инспектор Блэйк, – он делает ударение на фамилии, – уже в пути. Можете подождать здесь.

Он кивает на ряд покрашенных синей краской металлических сидений у меня за спиной.

Секунду спустя появляется Блэйк, на ней платье в горошек. Выглядит она теперь по-другому. И дело не в собранных в хвостик темных волосах, не в ее платье, которое пытается придать мягкость обычно суровому образу. А в ее лице. Я уже видел у нее это выражение – выражение человека, который вышел куда-то в ночь и продолжает идти. Она открывает решетку и показывает следовать за ней, не сказав ни слова, не бросив ни взгляда. Мы проходим, и она дергает за ручку дверь одной из комнат, где мы когда-то сидели, но та оказывается заперта. Она пробует другие двери, пока одна из них не поддается. Внутри там все так же, как и в других комнатах, где я бывал, – невыразительно и бесцветно.

– У меня есть информация, – говорю, – о квартире 42Б.

Она усиленно трет лицо, а когда убирает руки, я вижу: оно у нее болезненно красное.

– У меня нет на это времени, Ксандер. Нет никакого убийства. Вам уже предъявлено обвинение в воспрепятствовании правосудию, не делайте себе хуже.

Я нетерпеливо киваю и жду, когда она закончит.

– Я все знаю, но я снова там был. Там поставили новую сигнализацию.

Она встает, идет к двери, но вдруг замирает и оборачивается.

– Вы снова там были? В 42Б? Будь здесь с нами Саймон Конвэй, ваш залог бы отменили и вы бы уже лежали в одной из тех камер. – Она машет рукой в сторону коридора.

Снова садится и смотрит на меня.

– В общем. Я не знаю, как вы докатились до такой жизни. Но, кажется, она у вас понемногу налаживается. – Она жестом указывает на одежду Себа. – Не испортите все.

– Я? Не испортить? Там в доме совершенно новая система сигнализации. Вы не находите это подозрительным? – восклицаю я.

– Нет, Ксандер, не нахожу. Думаю, было бы удивительнее, если бы после визита полицейских, которые расспрашивали его об убийстве, он не поставил себе сигнализацию. И что с этой сигнализацией? Что в ней такого подозрительного?

В моем взгляде читается отчаяние, и ее лицо смягчается.

– В общем, я не знаю, что, по-вашему, вы там видели. То есть я верю, что вы думаете, будто что-то видели. И возможно, действительно видели. Кто знает? Но даже если это и правда, то видели не там. Вы ошиблись.

Мое сердце начинает ускоряться, но я даже не понимаю почему. Горло сжимается.

– Я не ошибся. Это и правда было. Я видел, как оно случилось. Убили женщину, а вы ничего не делаете! – Я перехожу на крик. – Но если не вы, то я… – Опустив взгляд, замечаю, что уже стою.

– Вы ничего не сделаете. Вы сейчас пойдете домой. Как и я. Мы оба немного поспим, а я забуду, что вы приходили. И на следующей неделе вы как освобожденный под залог придете для нового допроса в связи с нападением на мистера Сквайра. Для многих уже и этого было бы достаточно. Так что, пожалуйста, давайте на этом расстанемся.

Не оборачиваясь, выхожу из комнаты и иду, пока не оказываюсь за пределами участка. Злость под давлением разгоняет по венам кровь. Я не знаю, как сделать так, чтобы меня услышали. Ужасной смертью погибла женщина. На моих глазах. Мне небезразлично, что где-то сейчас разлагается ее труп. Мне небезразлична ее семья.

На улице ярче, чем, как мне кажется, должно быть. Зажмуриваю глаза и продолжаю шагать навстречу свету, а в голову в это время врывается образ той комнаты. Ноздри заполняет запах горящего дерева, придавая резкость картинке в моей голове. В камине за решеткой горит огонь, трещат и шипят поленья. И еще та песня:

Беда уж близко вроде

И в дом ко мне заходит…

Но в мыслях, как и прежде, лишь девчонка та…

Я остановился; такой, застывший посреди улицы, я легко сойду за одного из городских сумасшедших, что постоянно грозят кулаком всему миру. Седовласый, злой, чудаковатый. Но воспоминания возвращаются ко мне, и я должен подождать, пока они кристаллизуются. Их нужно удержать во что бы то ни стало. Потому я сажусь, прямо там же, где стою. Глаза не открываю: знаю, что стоит открыть – и цепочка воспоминаний оборвется. Пялится на меня кто-то из прохожих или нет, мне все равно.

Земля холодная и жесткая. Отчаянно пытаюсь ухватиться за воспоминания, но они иллюзорны и неуловимы. Опираюсь спиной на небольшой заборчик, чтобы чувствовать опору. Что-то засело в моей голове, и теперь, когда синапсы горят огнем, это что-то приобретает значимость. Что это может быть?

Картинка растворяется в воздухе, меняясь на кадры с домом Эбади из полицейского видео. О, где же мои прежние воспоминания? Их прямо на моих глазах пожрали новые и столь пошлые. То видео разъедает мою память, заражает ее, вгрызается в мое сознание, как червь-паразит.

Чтобы уничтожить этого червя, я должен подумать о чем-то еще: Себе, доме, долларах, Грейс, Рори. Загоняю в голову одну картинку за другой, чтобы привести мысли в порядок, но тщетно. Слышу, как стучат изнутри эти мысли-захватчики. Они стойкие.

Само это слово – стойкость – несется вперед зайцем-пейсмейкером. Я не проявил достаточной стойкости. В этом и проблема. Она, Грейс, тоже так считала.

* * *

Когда я увидел ее в окружении коробок в новой квартире, она сказала, что хотела, чтобы я сделал для нее что-нибудь приятное. Я выбрал ужин в кафе «Руж». Там мы часто тусовались студентами, а теперь, окончательно повзрослев, я чувствовал там легкое головокружение, будто смотрел на нас тогдашних с высоты.

Ели мы с тягостным ощущением значимости момента. Как на последнем ужине Христа с апостолами, а в завершении его я точно знал: все кончено. Наконец, чтобы хоть немного развеять мрачную атмосферу, я вытащил из кармана лежавшую там все время коробочку и протянул ей.

– Вот твоя ракушка, – сообщил я, когда она взяла у меня маленький золотой кулон, – нашел в ящике.

Она заглянула в коробочку, грустно улыбнулась, достала кулон и закрыла крышку. Остаток ужина мы провели в тишине.

– Думаю, мне пора, – сказал я.

Она кивнула.

– Отвезу тебя домой.

Грейс подъехала к тому месту, что было когда-то нашим домом. Я взглянул на ее лицо и поразился, какой же чужой она вдруг стала и как быстро это произошло.

– Могу зайти на кофе, – она взглянула на часы, – но только минут на пятнадцать, не больше.

– Не стоит, – ответил я, выходя из машины.

Я подошел к входной двери и вставил ключ. Оглянулся, чтобы проводить ее взглядом, и застыл на месте. Выключив зажигание, она уже вылезала из машины.

– Могу остаться дольше, – спокойно предложила она, направляясь ко мне.

– Все нормально, не стоит.

Я вытащил ключ из замка и ждал, что она уйдет.

– Ну я все равно загляну. На минутку.

Вздохнув, я сунул ключи в карман.

– Ты не сможешь зайти. Даже я не смогу зайти. Дом больше не мой.

Рот у нее округлился небольшой буквой о.

– Почему не сказал?

Я пожал плечами.

– Что ж, полезай обратно, – она указала на машину, – отвезу в твою новую квартиру.

На полпути к автомобилю она осознала, что я не иду за ней.

– Нет никакой новой квартиры, – ответил я.

– Как так? И где ты живешь?

– У Себа с Ниной, – соврал я.

Грейс подошла на шажок ближе, зацепив за ухо непослушную золотую кудряшку.

– Нина ничего не говорила.

Я снова пожал плечами.

– Может быть, она еще не в курсе.

– То есть ты еще не переехал? Где же ты живешь все это время?

Я подошел к машине и открыл для нее дверь со стороны водителя.

– То тут, то там. Не волнуйся. Я не такой хрупкий, как ты думаешь, – произнес я и мягко захлопнул дверь.

Она печально глядела на меня сквозь стекло, а затем опустила его.

– Я знаю. Это я. Кажется, это я слишком хрупкая. Чтобы помочь.

– Если бы ты знала, что со мной происходит, когда я просто тебя вижу, – начал я, но осекся. – Впрочем, забудь.

Она поежилась, почувствовав влажную прохладу в воздухе, потом с минуту возилась, поднимая воротник. Под подбородком у нее я заметил блеск ракушки.

Окно плавно поднялось, и, чуть улыбаясь, она укатила прочь.

Фактически это был последний раз, когда я ее видел, – так мне кажется. Еще один раз мы встретились на улице. И затем – все.

* * *

Надо идти. Надо втоптать мои мысли ногами в тротуар. Растереть их о бетон и затушить. Когда я снова фокусирую взгляд, вижу перед собой библиотеку. Поднимаю глаза. Это собор. Обхожу его. Каждый мой шаг щедро сдабривает землю под ногами потоком навязчивых мыслей. Чувствую, как сбрасываю их с себя, пока кружу вокруг здания, и через дюжину с чем-то кругов превращаюсь в настоящего паломника.

С одной стороны – я, с другой снова – вселенная. В идеальном равновесии.

Глава двадцать пятая

Понедельник

Когда я захожу в библиотеку, на улице уже прохладно. Поеживаясь, иду сразу к креслам.

Закрываю глаза, вызываю в памяти образ той комнаты; и вот уже я снова там, языки пламени облизывают длинные тени на стенах. Лежа на полу, искоса поглядываю на действо на другом конце комнаты; а вон она, прогнувшись назад, нависает над столом. Что-то я упускаю. Разумом я это осознаю, но, как только подбираюсь ближе, замирает сердце. В чем причина? Волнами надо мной плещется музыка.

Беда уж ближе вроде

И в дом ко мне заходит.

А память временами,

Как и спина, подводит…

На мгновение я засыпаю, и возникает чувство, будто я вспомнил что-то очень важное. В пространстве между дремой и бодрствованием, в этих сумерках, нечто из моей памяти обретает форму, но тут же испаряется, стоит мне проснуться.

– Ксандер.

Глаза открываются, и я вижу знакомое лицо. Длинные черные волосы свисают, прикрывая карие глаза. Тепло улыбается.

Какое-то мгновение я расставляю мир вокруг себя по местам.

– Эмит, – произношу я наконец.

– Ксандер. Где вы были? – волнуется он. – Я тут, это, переживал за вас. Пытался отыскать вас на улице.

– Почему переживал? – спрашиваю я, приподнимаясь.

– Просто, – он делает паузу, – мне показалось, вы не совсем в порядке. Как будто забыли… ну, там всякое. Я навел о вас справки. Мне посоветовали держаться от вас подальше.

– А, – отвечаю я, тронутый его заботой, – просто небольшое сотрясение. Но тебе лучше не искать меня, Эмит. Это небезопасно.

– Да ну! – усмехается он.

Вспоминаю, зачем я здесь.

– Ведь ты же вряд ли сможешь меня вытащить, да? – заговорщицки спрашиваю я.

– Конечно, смогу, Ксандер. Я никогда не забуду, ну вы знаете. Того, что вы сделали.

Глазею на него в замешательстве, переходящем в панику; что же все-таки у меня с головой?

– Когда меня хотели ограбить. Те ребята, – поясняет он.

* * *

Его подсказка возвращает мне память. Дело было недалеко отсюда, сразу за углом библиотеки. Помню, как увидел двух молодых парней слегка за двадцать или около того, приставших к школьнику, которого я заметил ранее в журнальном отделе.

– Слышь, отвали! – крикнул я, приближаясь.

Тощие – больше понтов, чем мышц.

Они обернулись, и один из них тут же выставил руку с ножом. С одного взгляда я подметил, что нож он держит будто волшебную палочку, лезвием вниз. Шлепнув его по руке, я выбил нож на землю.

– Ну, сука, ты труп, – заорал тот и принялся дубасить меня по лицу и по корпусу. Удары эти были хоть и чувствительными, но вполне терпимыми. Я просто прикрывался руками, и в голове была лишь одна мысль: мне, конечно, больно, но ему будет куда больнее. Затем я сжал кулак покрепче, замахнулся и крепко ему вмазал. Его лицо лопнуло, как слива, и он осел на землю. Второй глянул на меня, оценил мои габариты и бросился наутек.

* * *

– А, ты про это. Любой бы так поступил, – отвечаю я.

Он вытаскивает из кармана пиджака кошелек.

– Они бы точно нет.

– Только не деньги, – отмахиваюсь я. – Мне нужно кое-кого отыскать.

– Хорошо, – говорит он, растягивая слоги.

Сунув кошелек обратно в карман, он расправляет униформу. Одет он опрятно. Галстук туго завязан, пиджак как будто только что чистили щеткой. Только вот волосы у него длинные и растрепанные.

– Как я могу отыскать человека? С помощью вот этого?

Подвожу его к компьютерам по левую руку от нас.

Он смотрит на меня, будто я сбрендил. Я не пользовался компьютерами с тех пор, как писал программы. Конечно, я видел их, но не знаю, как ими пользоваться, не привлекая внимания. Не хочу, чтобы вокруг меня суетилась библиотекарша со всеми этими паролями и прочим, когда я захочу зайти в интернет.

– Мне нужен доступ во Всемирную паутину.

– Вы имеете в виду гугл? – переспрашивает он.

Ну конечно, гугл.

– Просто покажи мне самое основное.

– Давайте зайдем на домашнюю страницу, – говорит он, садясь за один из мониторов и принимаясь быстро стучать по клавишам.

Через пару секунд на экране появляется белая страница. Под словом «Гугл» располагается строка поиска.

– Ого, как быстро, – поражаюсь я, – а модем все это время подключен?

– Что-что?

– Модем, – повторяю я, встретив на его лице непонимание. – Забудь. Я уже онлайн?

Кивает.

– А кого вы ищете?

– Пропавшего человека. Можно ли где-то найти список пропавших без вести?

– Честно говоря, не знаю, – отвечает он, придвинув ко мне свой стул. – А кого именно? Можно просто вбить имя вот в эту строку, – продолжает он, наводя на нее курсор.

– Я не знаю ее имени, – отвечаю я.

– Э-э-э. Ну тогда найти будет трудновато.

Вдруг его губы расплываются в улыбке, словно ему в голову приходит неожиданная забавная мысль.

– Подружка? – смеется он.

– Нет. Ну что, есть страница со списком пропавших без вести? – спрашиваю я серьезно, начав жалеть, что не делаю этого один.

Он набирает «пропавшие без вести список Великобритания» и нажимает «ввод». Тут же появляется список сайтов, самый верхний из них – «Отдел по поиску пропавших без вести». Он кликает на него, и мы проваливаемся на страницу с какой-то формой для заполнения.

– Пол женский, – говорит он сам себе, вбивая данные. – Возраст, когда в последний раз видели?

– Не знаю, ближе к тридцати.

Наблюдаю, как он печатает.

– Укажу от двадцати пяти до тридцати. Этническая принадлежность?

– Белая? – неуверенно отвечаю я, не вполне понимая, что именно требуется указать.

– Белая европейка, – говорит он и нажимает кнопку «поиск».

Стараюсь не дышать – сам не знаю почему.

Через мгновение появляются результаты.

– Только одна. Хотите узнать подробности?

Киваю, и он нажимает на клавишу.

– А, так ее нашли. У обочины. Глаза: голубые. Одежда: непромокаемый жилет. Личные вещи: проездной, немного наличных. И драгоценностей.

Уставившись на фоторобот на экране, осознаю, что вообще не представляю, как выглядит та женщина. Я вижу только ее темные волосы и тело, прогнувшееся над столом. Помню ее блузку с пятном крови. Точнее, вина.

– Не она, – заявляю я Эмиту. – Но спасибо в любом случае.

– С именем шансов было бы больше, – замечает он. – Понимаю, что вы не знаете, но мы могли бы попробовать выяснить.

Это предложение меня немного ошарашивает.

– Что? Как?

– Ну, кто она, эта женщина? Откуда вы ее знаете? Где она работает?

На все вопросы отрицательно мотаю головой.

– Где она живет? – продолжает он свои расспросы, проводя рукой по волосам.

– Не знаю. Стой… а если бы ты знал ее адрес, смог бы выяснить через компьютер, кто там сейчас живет?

– Возможно, – небрежно бросает он.

– А как?

– Просто, – отвечает он и, взглянув на меня, видит, что я жду продолжения.

И тогда, взмахнув руками, поясняет:

– Волшебство Всемирной паутины.

– Сорок два Б, Фарм-стрит. Мэйфейр. Печатай.

В последующие несколько минут Эмит непринужденно листает сайты. Каким-то образом у него получается перескакивать с одного сайта или списка на другой еще до того, как я успеваю понять, что там.

Наконец он поднимает глаза и произносит:

– Могу сказать, когда ее купили. Но и только.

– Квартиру? Правда? – удивляюсь я.

– Ага. Ее купили в мае две тысячи семнадцатого года за… ого, аж семь и две десятых миллиона фунтов.

Услышав сумму, начинаю моргать.

– А там написано – кто?

– Нет. Но это, очевидно, можно выяснить с помощью списка избирателей, – говорит он после еще пары кликов.

– Это можно сделать онлайн?

Он еще немного стучит по клавишам перед тем, как повернуться ко мне.

– Можете сходить в Вестминстерский городской совет и попросить список там. Или же купить его.

– Купить?

– Ага. Но выйдет дороговато. Думаю, это только для компаний. За кредитки или еще как-то.

Снова постучав по клавишам, поднимает голову, и лицо его проясняется.

– Можете еще земельный кадастр попробовать, вот. За три фунта покупаете реестр прав собственности. Не уверен, правда, что вам он поможет.

У меня при себе нет трех фунтов, однако информация эта очень нужна.

– Реестр прав собственности показывает, кто собственник. Эмит, а если я верну тебе, ты бы мог… – говорю я, но не успеваю закончить просьбу, как он уже заполнил форму и вбил туда номер банковской карты.

Через считаные мгновения информация на экране.

– Право собственности, адрес, – произносит он, листая вниз, – а вот и владелец – «Араторн Индастриз Лимитед».

Я вздыхаю, но нахожу в себе силы поблагодарить его.

– Вообще не вопрос, – отвечает он, продолжая стучать по клавиатуре. – Ага. Бесполезно. Никаких деталей о руководстве и вообще.

На экране говорится, что компания зарегистрирована в офшоре.

– Ничего страшного, – успокаиваю я его, – прости меня, Эмит. Из-за меня ты потерял как минимум полтора часа своего учебного времени.

– Все в порядке, – отмахивается он. – Я собирался заниматься французским. Ненавижу его. А кстати, кто она, эта женщина?

– Я не знаю. Но с ней что-то случилось, и мне нужно ее имя, чтобы я мог заявить в полицию о ее пропаже.

Пока произношу все это, сам понимаю, как похоже на бред.

– Мне пора, – говорю я. – Который сейчас час?

Он указывает курсором на часы на экране:

– Восемнадцать пятьдесят восемь.

– Спасибо за помощь.

Он кивает, я встаю и ухожу.

На улице сопоставляю все, что узнал. Дорогая квартира. Вот и все. Сногсшибательно дорогая квартира. Жилье для миллионера, а точнее, для миллионера, погрязшего в незаконных делишках настолько, что может позволить себе вызвать решал, которые исправят его ошибки. Возможно, это даже не первое его убийство. Таким, как он, им стоит только пальцами щелкнуть, как откуда ни возьмись появятся люди и разгребут все, что он наворотил. Таким, как он, может даже нравиться «воротить».

От холода я весь сжимаюсь, и вдруг из ниоткуда всплывает ее лицо в обрамлении темно-каштановых кудрей. Я не мог ее спасти. Поправка: я мог ее спасти, но не спас. И теперь даже не могу найти. Сколько людей ее сейчас ищут? Как много прошло времени, прежде чем ее объявили пропавшей без вести? На сайте, что нашел Эмит, тысячи людей числятся пропавшими, и большинство из них попали в этот список по-тихому. Лишь пара человек замечает. У полиции нет возможности уделять много времени каждому. А затем, месяцы спустя, их находят – мертвыми в поле или у дороги. Просто мертвыми. Не это ли случилось и с ней? Она так и сгинет, без тела и похорон?

Не могу допустить этого.

* * *

На похоронах Рори не было никого из семьи. Кроме нас с Грейс, остальные люди были из его новой жизни – в основном коллеги по работе. Пара друзей из Кембриджа, которые, как и он, жили и работали в Лондоне. Все эти молодые мужчины и женщины, собравшиеся у могилы, – с перекошенными от горя лицами, но в безупречно подобранной одежде. Похоронный шик. Женщины плакали, мужчины молча кивали. После этого кое-кто подошел выразить соболезнования и пожать мне руку.

– Они не знали его, – сказал я Грейс.

– Но все равно любили, – возразила она.

Она подняла глаза к небу, сверху начало накрапывать. Я посмотрел на нее и увидел, что она такая же, как они. На лице – печать горя, однако платье надела новое, по моде. На фоне черного траурного цвета ее золотистые волосы смотрелись легкомысленно.

– Спасибо, что пришла, – сказал я. – Даже с учетом, что мы не…

Она взяла мою руку в свои ладони.

– Конечно, я же любила его. И тебя тоже.

Она уставилась на небо, словно надеясь разглядеть хоть какой-то проблеск света среди металлических облаков.

– Не так уж и сильно, – ответил я, и она отпустила руку.

– Ксандер. Не здесь. Пожалуйста.

Лицо ее выражало мольбу.

– Соболезную вашей потере.

Перед собой я увидел молодую женщину – ее волосы были убраны в куцый черный пучок, челка свисала на глаза.

– Меня зовут Таз. Я работала с Рори.

Кивнув в ответ, я ждал, что она уйдет. Но она не спешила.

– Я… это… Как это произошло? Он казался таким тихим, – спросила она, от холода плотно кутаясь в свой шарф.

Я пристально взглянул на нее.

– Это я убил его, – сказал я.

Из-за воздуха во рту будто металлический привкус. У меня была целая жизнь, чтобы впитать, перестроить, перепридумать то, что со мной случилось. Боль вывернула мои клетки наизнанку, но со временем я адаптировался. Рори, хоть узнал обо всем, будучи старше, все равно оставался слишком хрупким, чтобы устоять под натиском этой боли. Но главное, я заранее знал, что так и будет.

Если б я остановил его, поговорил бы с ним за мгновение до прыжка, то рассказал бы ему обо всем. Может быть, о том, что он бы гордился собой, если б думал о себе так же, как я всегда о нем думал.

– Он… он просто не понимает, что говорит, – поспешно вставила Грейс и, развернув меня, повела к своей машине. Цокая каблуками, она тянула меня вперед, но поглядывала то и дело на небо. Надвигающийся дождь грозил испортить прическу.

* * *

Только когда Эмит хлопает меня по плечу, я осознаю, что плачу. Поднимаю глаза и вытираю рукой лицо. На холодном воздухе у него изо рта идет пар.

– Эмит? – спрашиваю я.

Он садится рядом, но его ногам неймется, и он снова встает.

– Послушайте, – начинает он, но затем передумывает говорить мне то, что хотел, – вы в порядке?

– Все нормально. Правда.

– Ладно. – Он все еще взвешивает, не стоит ли выложить мне то, что у него на уме. – Та женщина.

– Да?

Любопытно, он продолжил искать после того, как я ушел?

– Знаете, Фарм-стрит тут прямо за углом. Видел на картах.

– Да, я знаю, где это.

– Ну, если она там живет, почему бы просто не постучать в дверь.

Раздумываю над его словами, пытаясь составить в голове какой-то ответ. Не хочется зря его пугать.

– Она не совсем там живет. Это тот адрес, откуда она пропала.

– Не понимаю. Хотите сказать, она там жила, а потом пропала? – переспрашивает он в замешательстве.

– Вроде того.

– А сейчас там кто-то живет?

– Да, – отвечаю я.

– Не хотите с ними поговорить? Или вы уже поговорили?

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что думаю, он и есть причина ее исчезновения, – отвечаю и, тут же осознав, спохватываюсь, но слишком поздно.

– Дерьмо. Думаете, это он убил ее?

Я молчу, но чувствую потребность рассказать всю правду этому мальчишке, который с легкостью мне поверит.

– Да, – отвечаю я наконец.

Он округляет глаза.

– Дерьмо. Вот же мрак.

– Ага, – соглашаюсь я и выкладываю ему все как на духу, радуясь, что нашел, с кем поделиться.

Все это время он не сводит с меня глаз, будто не веря своей удаче, тому, что я посвятил его в это дело. Постоянно напоминаю себе, что он еще ребенок, но не могу удержаться, чтобы не сравнивать его с Рори в этом возрасте. Таким взрослым. Ну почти.

Стоит мне закончить рассказ, как накатывает раскаяние.

– Эмит, – качаю головой я. – Прости меня. Не следовало тебе говорить это все. Я всего лишь бездомный сумасшедший. Ты ведь осознаешь это, да? Забудь просто.

– Получается, она может быть все еще там? Ведь даже и недели не прошло, – рассуждает он, приподнимаясь на цыпочках.

– Это была ошибка.

Встаю и шагаю вниз по дороге.

– Нет, стойте. Нам надо пойти туда.

– Разве? – спрашиваю я. – Думаешь, именно этим нам и следует заняться прямо сейчас?

Не узнаю свою интонацию. Никогда не любил сарказм.

– Да. Следует. Если она мертва, то мы сразу узнаем, там она или нет.

– Как?

Я останавливаюсь.

– По запаху. Шесть дней гниения, мы проходили это на биологии. Такая вонь должна стоять. – Он морщит нос.

– Женщины там нет. Я думаю, какие-то люди пришли и забрали тело.

– Тогда хотя бы попробуем выяснить ее имя.

– Как? – спрашиваю я. – Я и приблизиться к этому месту не могу.

– Доверься мне. Я все сделаю. Тебе даже появляться там не придется.

– Нет. Это слишком опасно. – Я хватаю его за плечи, чтобы усилить эффект своих слов.

Он разворачивается на каблуках в противоположную от меня сторону.

– Я все равно пойду. Сорок два Б, так?

Собираюсь ответить, но он уже ускакал прочь.

Выбегая на Фарм-стрит, вижу, что он стоит у дома и ищет на нем номер. Догоняю его в тот момент, когда он готов через калитку пройти к главному подъезду.

– Эмит, нет! – ору я шепотом.

Темнота, в которой тонет дом, скрывает выражение его лица, и я не понимаю, как он реагирует.

– Ладно, – наконец соглашается он и вместе со мной возвращается на тротуар. – Ксандер? – спрашивает он после паузы.

– Да?

– На вашем месте…

– На моем месте что?

– Я бы спрятался.

Хочу задержать его, но он уже подбежал к двери и занес палец над звонком. Поворачивается, другой рукой делает мне знак уйти. Не успеваю опомниться, как он нажимает.

Времени мне хватает лишь на то, чтобы заметить на двери новый – второй – замок. Последствие новостей о моем втором неудавшемся взломе, наверняка полиция рассказала. Эмит уже стоит лицом к двери, и меня охватывает паника; я судорожно начинаю искать, где бы спрятаться. Перебежав дорогу, вижу машину, за которой можно укрыться. Тут же сажусь на корточки, чтобы меня не было видно. Сердце стучит дробью. Высунувшись из-за капота, вижу, что Эмит все еще стоит у двери. Надеюсь, дома никого нет.

Сердце отсчитывает секунды, которые гулким стуком отдаются внутри. С каждой последующей понемногу успокаиваюсь. Эбади, наверное, отошел. Вдруг из двери начинает понемногу сочиться свет, пока, разрастаясь, не превращает Эмита в контрастный силуэт.

На таком расстоянии невозможно разобрать, о чем они говорят, но я вижу, что Эмит активно жестикулирует в адрес человека, стоящего на пороге. Должно быть, это Эбади. Спустя минуту Эмит как будто разворачивается, чтобы уйти, но какие-то слова Эбади его останавливают. Эбади отступает на шаг, и только я надеюсь, что дверь между ними сейчас закроется и опасность минует, как Эмит проходит внутрь.

Глава двадцать шестая

Понедельник

Жду его здесь, в сгущающейся темноте, и меня охватывает паника. Эмит только что зашел в дом к убийце, а я не остановил его. Я даже не знаю, что Эмит планировал ему сказать. А если он начнет расспрашивать о мертвой, ну или пропавшей женщине, что, скорее всего, сделает Эбади?

Нельзя просто прятаться за машиной и позволить ему навредить Эмиту. Не в этот раз.

Встаю из-за своего укрытия и шагаю к дому, однако вдруг останавливаюсь от смутной мысли. В мозгу что-то защелкало, зашевелилось, и я решаю повернуть назад. Дверь мне не сломать. Значит, придется звонить. А если он откажется открывать? А если откроет, но откажется впустить меня? Вызовет полицию? А если, услышав звонок и увидев меня, он запаникует и сделает что-то с Эмитом? Сам я полицию вряд ли вызову. Они точно не приедут после шороха, что я навел вокруг его квартиры. А если и приедут, то чтобы арестовать меня. Сердце гулко застучало, меня накрыла слабость. Это выше моих сил, я теперь понимаю, почему все это время так старался избегать заботы о ком бы то ни было. В моей уличной жизни этому нет места. Столько сил положил, чтобы оставаться одному, но все равно вышло как вышло.

Безопаснее всего ждать. У него нет причин убивать мальчишку. Приметного, с длинными волосами и в школьной форме. Чью пропажу обнаружат сотни людей. Представляется картинка с Эмитом. На ней его душат. Трясу головой, чтобы вытряхнуть из нее это видение. Оно исчезает.

Но на его место уже нацелились другие. Пытаюсь думать о чем-то еще. О ком-то еще. О Рори. О Грейс. О Себе. Зажмуриваю что есть сил веки и вижу Эмита в гробу, его хоронят.

Рори. Грейс. Мне бы на что-нибудь переключиться и избавиться от паники, вызванной похоронами Эмита.

Грейс хоронить было труднее, чем Рори. С одной стороны, физическое погребение. Рори погрузили под землю со всеми присущими прощальными церемониями. Ритуалы дают понять, что пришло время оставить позади, двигаться дальше. Когда закрывается крышка и опускается гроб, когда бросают горсти земли и говорят слова, когда личные вещи разобраны и сложены, появляется надпись: оставь все это. Ничего больше нет. Прощания слишком затянулись.

Делаю серию глубоких вдохов.

С Грейс все было по-другому. Она не находилась в каком-то одном определенном месте, чтобы ее взять и закопать под землю. Она продолжала жить в моей голове в сотне различных воплощений. Не было и ритуалов. Вот мы обращаемся по орбитам друг друга, как планеты двойной системы, а вот она уже сошла с этой орбиты. Ma belle. Она исчезла. Вместе с ней исчезло все, что она, вобрав когда-то в себя, привнесла в нашу с ней жизнь. После нее остался лишь самый минимум: заколка в ванной, забытая кружка с брендом компании, тот кулон, кое-какие общие с ней вещи вроде пластинок и книг. Но никаких ритуалов – потому ее, пусть она и жива, труднее оплакивать.

Я храню память о нашей последней встрече: когда я увидел перед собой ее туфли и поднял глаза.

* * *

– Ксандер, – сказала она, присев передо мной на корточки, будто я ребенок. Она была одета в офисный костюм, бледно-медовые волосы местами блестели. Недавно постриглась. Недавно покрасилась. Мне в лицо пахнуло легким парфюмом. В вырезе на груди примостился кулон.

Вспоминаю стыд, который почувствовал, когда она взглянула на мои руки.

– Пойдем, – сказала она, вставая, – вон в то кафе. Позавтракаем.

Я засомневался, но мне так хотелось побыть с ней.

– Только не туда, – возразил я. – Меня не пустят. Есть другое местечко за углом.

Я был знаком с владельцем еще в прошлой, доуличной жизни. Он был родом из Ирака, до получения убежища в Великобритании работал врачом-терапевтом. «Бомбы Саддама. Я исправлял то, что они портили. Поэтому он, конечно же, хочет меня убить, – говорил он. – И семью».

– Мистер Ксандер, – произнес он, как только я вошел. – Вам как обычно?

Тут он застыл, увидев со мной Грейс. Такую опрятную и безупречно чистую.

– Прошу вас, присаживайтесь. – Он протер стол у окна кухонным полотенцем.

Грейс улыбнулась, и мы уселись за небольшой пластиковый столик.

– Такой умный человек. Такой умный, – повторил хозяин несколько раз, обращаясь к Грейс с явным намеком на меня, после чего отошел.

Грейс вздохнула и натужно улыбнулась.

– Нина рассказала мне, ну ты знаешь, об этом. – Она жестом показала, что имеет в виду меня. – Но я не думала, что все так плохо. Ты в порядке? Ну, то есть я знаю, что нет, но…

– Я в порядке, – перебил я.

– Ни в каком ты не в порядке, – возразила она. – Нина и Себ заверили, что ты можешь оставаться у них сколько потребуется.

– Сколько потребуется? Для чего?

– Чтобы привести себя в чувство.

– Я и так в чувстве, Мэйб. Я в чувстве.

– А что тогда значит вот это все? – Она перешла на шепот, потому что нам в этот момент принесли пластиковые меню.

– Спасибо, Удей, – сказал я.

Тот грустно улыбнулся, после чего снова удалился.

– Ну? – спросила она.

– Что ну?

– Ты высококвалифированный, образованный человек. Хоть бы и самому себе, но ты обязан заниматься чем-то более значительным.

– Я и занимаюсь чем-то, – ответил я, взяв меню.

Она прижала меню ладонью к столу и посмотрела мне в глаза.

– Я знаю, что с Рори…

Жестом я прервал ее.

– Ладно. Прости, Ксандер. Я знаю, ты все еще его оплакиваешь, и я знаю, тебе нужно время, чтобы найти свой путь. Но не такой.

Несколько мгновений я сидел молча, рисуя большим пальцем на меню круги, а затем поднял глаза.

– Зато ты все знаешь про путь.

Вздохнув, она выпрямилась.

– К истине ведут тысячи путей, Ксандер.

– К истине? Думаешь, в его смерти есть истина? Думаешь, это справедливо? Что в ней есть какая-то своя мораль? Правда?

– Ну, что бы там ни было, к морали оно отношения не имеет.

Эти слова меня задели. Всегда задевали, когда она их произносила.

– Что? То, что делаю я, – аморально?

– Вот! Попрошайничество, Ксандер! У тебя есть все. У других – нет. Других вынуждают обстоятельства. А какое у тебя оправдание?

– Мне не нужно оправдание, Грейс. Это называется свободная воля, – заявил я в ответ. – Год назад ты бы поняла. До того, как изменилась.

Она фыркнула. Запах и звук готовящейся еды разбудили мой желудок.

– Вот скажи, что такого хорошего в твоей жизни? Будь у тебя всего двадцать четыре часа, ты провела бы десять из них в работе? Нет. Ты была бы здесь. На улице. Ты бы прожила их.

Она снова вздохнула и, сдаваясь, взглянула на меня.

– Давай просто сделаем заказ.

Когда принесли счет, я инстинктивно полез в задний карман, но затем смущенно замер. Грейс сделала вид, что не заметила, и положила двадцать фунтов, сказав Удею оставить сдачу себе.

– Знаешь, а доллары все еще лежат, – произнес я. – Они у Себа, так что… просто забери их, если хочешь.

– Да, он говорил. До сих пор не верю, что ты снял все наличными!

Она встала, собираясь уйти, но, передумав, снова села и достала кошелек. Я жестом остановил ее.

– Нет. Денег я не возьму.

Она удивленно уставилась на меня.

– Я и не собиралась давать тебе денег, Ксандер. Да что с тобой не так? У тебя четверть миллиона долларов. Тебе не нужны мои деньги. Вот об этом я и говорю.

– А что тогда?

Она вздохнула.

– Я просто хотела сказать, что мы… Я уезжаю в декабре на пару недель.

Услышав новости, я всеми силами контролировал мышцы лица. Мы.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил я у нее.

– Просто… вот, – пробормотала она, после чего достала что-то из сумочки и подтолкнула по столу ко мне.

– Что это?

– Запасной ключ. От моей квартиры. Я подумала, что если тебе понадобится где-то пожить, то после Рождества там никого не будет и… ну ты, на самом деле, окажешь мне услугу. Будет кому присмотреть.

Я толкнул ключ обратно к ней.

– Мне не нужно. Спасибо, – сказал я, вставая.

Она подобрала ключ и положила рядом со мной.

– Возьми. Если не воспользуешься, ничего страшного. Можешь сунуть в почтовый ящик в любое время. Просто на всякий случай, вдруг это будет, я не знаю… твоя последняя надежда.

Я неохотно положил ключ в карман. Мы вышли на улицу и стояли, не зная, что еще сказать друг другу. Наконец она просто дотронулась до моей руки и ушла.

Возможно, то был последний раз, когда я ее видел.

* * *

Леденящий ветер пробивает одежду насквозь, и мое сознание рывком возвращается на улицу. Эмит все еще в том доме. Уже слишком долго. Скоро придется действовать, иначе…

Озираюсь вокруг, ищу, что бы такое схватить. Потяжелее, вроде кирпича, – вот что мне нужно. Можно постучать в дверь, а как только он откроет, вмазать ему по голове. Ворваться внутрь. Или еще лучше: разбить окно наверху, выманить его на улицу разобраться, что произошло, – быть может, тогда он или миссис Уилберт из главного подъезда вызовут полицию.

Беглый осмотр приводит меня к заключению, что свободных кирпичей в Мэйфейре нет. Принимаюсь расхаживать мелкими кругами; меня охватывает отчаяние. У меня нет мобильного, и я не смогу позвонить, даже если бы захотел. А телефонные будки, когда-то стоявшие на каждом углу, за эти годы исчезли как вид.

Делаю вдох и, перейдя улицу, подхожу к дому. На первом этаже нет окон, чтобы заглянуть внутрь. Видимо, они расположены на другой стороне и выходят на сад с высоким забором. Зато есть щель для почты.

Обзор сквозь заслонку заслоняет бахрома из искусственной щетины. Прикладываю ухо и слушаю. Ничего. Вдруг слышу, как отпирается дверь, до меня едва различимым гулом доносятся голоса, говорящие приближаются. Они идут обратно. С ним все в порядке. Опускаю заслонку, бегу к машине и снова прячусь за ней.

Спустя минуту открывается дверь и, к моему облегчению, в лучах света появляется Эмит. Он пожимает руку второго мужчины. Эбади. Тот машет и, дождавшись, когда Эмит уйдет, медленно закрывает дверь.

Я снова могу дышать.

Эмит вертит головой, ищет меня, и я, вскочив, подаю ему знак. Он тут же бросается ко мне. Пока он бежит, я внимательно изучаю его лицо, нет ли следов причиненного вреда или чего-то еще, что может внушить беспокойство.

Эмит улыбается.

– Эмит, ты в порядке?

Продолжаю разглядывать его лицо.

– Что? Да, все нормально, – отвечает тот, проведя рукой по волосам.

– Какого черта? Когда ты зашел внутрь, я подумал, что тебя могут убить! – Я теряю контроль над голосом.

– Все хорошо, Ксандер, – со смехом успокаивает он.

Чувствую, как меня немного отпускает, но горло все еще сжимается.

– Как же тебе удалось войти?

– Ах, да. Сказал ему, что жил здесь в детстве, и спросил, могу ли посмотреть свою старую комнату, – говорит он, расправляя плечи.

– Ты сделал что?

Не могу поверить, что он настолько безрассуден.

– Я нашел кое-что, тебе наверняка будет интересно, – продолжает он и кивком зовет следовать за ним.

Глава двадцать седьмая

Вторник

Я снова в Гайд-парке. Один, как и прежде. В густых зарослях растущего по периметру кустарника нашел клочок сухой земли, пусть после истории со Сквайром мне и не следует торчать здесь в темноте. Вдруг он снова объявится и начнет меня доставать? Не создам ли себе новых проблем? Гоню эту мысль. Детская площадка Сквайра – на противоположном конце парка, а мне надо держаться поближе к 42Б – вот что сейчас самое важное.

Кустарник достаточно плотный, чтобы оградить меня от ветра, дождя и других людей. Отправляюсь в темно-синюю глубину ночи на поиски еды и упаковочных материалов. Проходя мимо домов, подбираю сухие коробки, которые лежат на траве у входных дверей. В этом мире все доставляется прямо ко входу, и коробок теперь в избытке. А вот с едой труднее. В конце концов, отчаявшись, я просто захожу в супермаркет и спрашиваю, нет ли сандвичей с истекшим сроком годности. Молодая женщина на кассе говорит, что раздавать еду им запрещают из-за риска причинения вреда здоровью, но, если я вдруг решу сам их взять, останавливать меня она не станет. Благодарю ее, беру три упаковки сандвичей и еще один завернутый кусок пирога со смородиной.

Тут вспоминаю об Эмите и о той опасности, которой я его подверг. Ради чего? И какой для себя ценой? Мне становится не по себе: ответственность, которую я, кажется, теперь чувствую за него, сводится на нет той легкостью, с которой я безоговорочно его подвел.

* * *

Пока я провожал Эмита, он разыграл передо мной их диалог. Рассказал, как ему позволили свободно бродить по дому, пока Эбади лениво шел следом, думая лишь о том, чтобы тот ничего не украл. Впрочем, по интонации Эмита, его униформе, школе, в которой он учится, Эбади рассудил, что угрозы нет. Я вообразил, какое облегчение испытал Эбади, удостоверившись, что Эмит неопасен. Искренний молодой человек с преисполненными жизнелюбия глазами.

– А затем я заговорил с ним, – продолжил Эмит, сверкнув этими самыми глазами. – Спросил, как давно он живет в этом доме.

– И?

– Сказал, всего несколько месяцев. Его семья – жена и двое детей – в Йемене.

– Ладно.

– И вот еще что. Сама квартира безупречна. Ни следа трупного запаха.

Он уставился на меня, ожидая реакции.

– Передняя. Пол. Ты заметил?

– Что? – переспросил он.

– Затирка. Она свежая? Было похоже, что ее недавно нанесли?

Он поднял глаза к небу, будто искал ответ там.

– Пол?

– Думаю, этот пол – новый. Долгая история, но я думаю, он его только что переложил.

– А, ну это вряд ли.

– Там пахло сыростью или цементом? – допытывался я.

– Нет, – ответил он, – все было нормально. Чисто. И еще кое-что, – добавил он с придыханием.

– Что?

– Он был очень мил.

– Эмит…

– Нет, постойте. Правда. Спросил меня, что я изучаю, а я ответил – английский, историю и французский.

– И что?

– А то, что тогда он подошел к шкафу с книгами и дал мне это.

Эмит вытащил из кармана маленькую книжицу в твердом переплете. Я взял ее. Издание похоже на то, что было у меня когда-то в школе: «Посторонний».

– То, что он дал тебе дешевый томик Камю, ничего не меняет, – заявил я.

– Ксандер, – сказал он, оглядываясь по сторонам. – Мне кажется, это не он. Он даже пригласил меня заскочить завтра, обещал еще книжек нарыть. Бесплатно!

Мое сердце ухнуло вниз.

– Нет, Эмит. Тебе нельзя туда снова. Ты не знаешь всего, что знаю я. Ты не знаешь, на что он способен. Конечно, он умеет притвориться приветливым. Так же, как и с полицией. Он может казаться приветливым почти все время. Но он убил человека, Эмит. Навалился на нее и задушил.

Я выхватил книгу у него из рук и зашвырнул в соседний сад.

Лицо Эмита перекосилось, и он кинулся за книгой. Но вернулся ни с чем.

– Я с вами больше не разговариваю! – выпалил он и в бешенстве убежал прочь.

Холодная ночь тянется медленно, и лишь к рассвету мне удается уснуть. Просыпаюсь с ужасной мыслью, что кто-то убил Эмита. Что Эмита завернули в рулон дерна.

Нащупываю рукой жесткую обледеневшую землю и возвращаюсь в реальность. Пора идти. Подбираю расплющенные коробки. Не хочется оставлять их здесь. Если оставить все вещи здесь, в этой берлоге, ее точно кто-нибудь захватит, а подобные места – сухие, надежные, неприметные – найти непросто. Складываю картон и запихиваю его в кусты, подальше от глаз.

Еще слишком рано и совсем не людно. Я шагаю навстречу поднимающемуся солнцу. Мои мысли словно бегают по кругу и постоянно возвращаются к одному и тому же вопросу: где она? Я должен выяснить, куда он упрятал ее тело. Не могла же она просто взять и исчезнуть. Где-то же она есть. Все еще. Пока не завершился процесс разложения.

Несколько минут ходьбы – и кровь разогревает мои мышцы. Когда я оказываюсь на Парк-лейн, утренний час пик уже в самом разгаре. Иду направо на Саут-стрит, затем по прямой до Фарм-стрит. Здание омывается золотистым утренним светом, и случившееся в нем теперь кажется невероятным. Остается лишь одно – встретиться с ним лицом к лицу. Что он сделает, если я спрошу прямо? Выложу ему все, что знаю. Что был в доме, когда он убивал ее. Что это я издал тот звук, который удивил его. Что это от меня шел тот неприятный запах, который они обсуждали. Что это я наблюдал, как он выдавливал из бедняжки жизнь.

На меня налипли какие-то ветки, стряхиваю их на землю. Подойдя поближе, замечаю, как блестят на солнце медные цифры на двери. Вот я на месте, на расстоянии вытянутой руки от звонка, но колеблюсь. Как он отреагирует? Позволит ли мне зайти или в ответ на обвинения сразу захлопнет дверь? В конце концов, это неважно. Я должен. Но только собираюсь постучать, как слышу внутри какое-то шевеление.

Отхожу назад, иду дальше по дороге. Остановившись у следующего дома, оборачиваюсь. Сердце бьется бешено. Не понимаю, откуда эта внезапная нервозность. Его ли я испугался или того, что на что способен я сам? Между стеной и соседской лавровой изгородью появляется Эбади. Смотрю, как он уходит, не забыв при этом запереть дверь на два замка. Йельский и сейфовый. Он идет до конца вымощенной дорожки, поворачивает на улицу и шагает прочь от меня.

Поворачиваюсь и иду за ним. Поначалу я все еще верю, что готов высказать ему все в лицо, но по мере приближения задаюсь вопросом, а куда он идет? Вскоре мы оказываемся на Парк-лейн. Там, как в бутылочном горлышке, начинает скапливаться поток людей, но тут Эбади поворачивает направо к Марбл-арч.

Незаметно преследую его в десяти-пятнадцати футах позади. Остальные прохожие одеты по-офисному. Костюмы и отполированные туфли смыкают ряды со стильными темными джинсами и шерстяными пальто. Довольно холодно, изо ртов то и дело вырываются струйки пара. На Эбади темные джинсы и короткая оливкового цвета куртка из замши. Из-под рукава проглядывают массивные серебряные часы. Вижу, как мелькают красные подошвы его баскетбольных кроссовок. Предполагаю, что он станет проталкиваться через Эджвер-роуд, но вместо этого он останавливается у входа в метро, а затем спускается на станцию.

Может, мне вернуться? Дом его сейчас пуст, и, вероятно, способ проникнуть туда, который мне пока не приходил в голову, найдется. Но тут же вспоминаю: два замка. Толпа несет меня вперед, и через считаные секунды я оказываюсь в чреве Лондона – меня прижимает к спине нервного пожилого мужчины, и вот мы уже у турникетов. Он проводит картой, и турникет автоматически открывается, а я умудряюсь проскочить вслед за ним. Извиняюсь в ответ на недовольное «эй» и гневно сверкаю глазами на турникет, будто он сломан. Потом оборачиваюсь и понимаю, что потерял Эбади из виду.

Без особой надежды пробираюсь сквозь толпу на эскалаторе и вдруг на платформе Центральной линии в сторону запада ловлю взглядом красные подошвы. Народу там под завязку. Забитая людьми платформа вкупе с полукруглыми стенами вызывает у меня головокружение.

Пожалуйста, не заходите за желтую линию.

Мимо проносится сгусток горячего маслянистого воздуха – так близко, что я поражаюсь, и как только людей не затягивает на пути из-за разницы давления? Принцип Бернулли. Отбрасываю от себя эту мысль. Продолжаю следить за Эбади, пока тот, зажатый другими пассажирами, говорит по телефону. Поезд со скрипом подъезжает к платформе и останавливается. Мы все как один втискиваемся внутрь, стараясь заполнить все имеющееся пространство. В этой давке я на мгновение теряю его, а затем вновь замечаю через стеклянную дверь между вагонами. Он кажется беззаботным. Поднимает руку с дорогими часами, смотрит время и бросает ее вновь свободно болтаться вдоль тела.

Когда мы приближаемся к Норт-Актон, я вижу, как Эбади нетерпеливо похлопывает себя, ожидая открытия дверей. Жду до последнего и тоже выпрыгиваю из поезда. Подбираю на скамейке газету «Метро» и поднимаю ее к лицу, продолжая свое преследование. Не хочу, чтобы он ненароком заметил меня. Если опустить взгляд в газету, он меня не увидит. Он прижимает к валидатору дорогой бумажник и проходит через турникет.

Дневной свет сбивает с толку. Мне необходимо пристроиться за кем-то, чтобы пройти через турникеты, но из-за света я теперь на виду. Приближаюсь к выходу, и сердце колотится. Здесь не так уж легко будет за кем-то пробежать. У дверей стоит сотрудник метро. Если начнутся разборки, Эбади тут же обратит на меня внимание. Медленно продвигаюсь вперед, глазами выискиваю хоть какую-то лазейку. И тут с облегчением вспоминаю, что в кармане лежит проездной, который дал мне Себ.

На улице солнце уже покинуло небосвод, принявший металлически серый оттенок. Через несколько секунд, как бы в подтверждение произошедшей перемены, с неба посыпалась тонкая морось. Впереди меня идет Эбади, с каждым шагом мелькают красные подошвы. Он опустил лицо, прячась от ветра. Вместе мы доходим до развилки Парк-Ройал-роуд. Слева выстроились домики весьма плачевного вида – все разбитые, недолюбленные. Справа – что-то похожее на большой парк, огороженный невысоким кирпичным забором с железной решеткой наверху. Он переходит дорогу к парку и останавливается у входа.

Что он там делает? В парке, на расстоянии многих миль от дома? Тротуар поворачивает и выводит меня к кирпичным колоннам, обозначающим вход. На левой колонне прибит знак, на котором написано «ГЛАВНЫЙ ВХОД». И тут, прямо над этими словами, я вижу другие два – написанные зелеными буквами, – и мое сердце замирает.

КЛАДБИЩЕ АКТОН.

Глава двадцать восьмая

Вторник

С кладбищами у меня не складывается. Во всех углах этого священного места обитает дух Рори. В иные дни, когда я помышлял лишь о выживании, от него было вообще не скрыться. Даже в такие дни он проникал ко мне, просачивался сквозь трещины в камне. И нужно было приложить все силы, чтобы выдавить его обратно.

Здесь же он летит прямо на меня – со всех сторон сразу. Он везде. Улыбается. Укоряет.

Призраки невыносимо сдавливают мою черепную коробку, но я заставляю себя двигаться дальше. Ссутулившись от холода, Эбади кажется неуверенным, но тем не менее вполне уверенно шагает к своей цели. Он обходит старую часовню, в которую упирается дорожка, а затем идет прямо к рядам могил. Он легко огибает надгробия, неровная дорога ему не преграда. Опустив лицо, пробираюсь за ним сквозь кусачий ветер.

Эбади плотнее, чем показалось мне ранее, но, несмотря на свой вес, двигается он легко. Я останавливаюсь посмотреть, куда он повернет, но в этот момент останавливается и он.

Ветер вгрызается в меня, и тут Эбади запускает руки в карманы и достает оттуда пригоршню лепестков. Ветер подхватывает их и разбрасывает по искореженной земле. Отпустив последнее конфетти, Эбади прикладывает руку к сердцу. Меня пронзает словно молнией. Возможно, он ее похоронил здесь. Возможно, он сумел вывезти ее тело на кладбище. Для разлагающегося трупа нет лучше места. Священное место для женщины, которую он несомненно любил. Конечно, размышляя об этом сейчас, я понимаю, он не мог, он просто не стал бы сбрасывать ее в реку или на какую-то свалку. Он бы захотел иметь возможность воссоединиться с ней. В месте, где можно выразить скорбь, помолиться об искуплении. Или как минимум спрятать подальше от чужих глаз.

Вглядываюсь в надгробие. Издалека оно кажется гладким, как мрамор – тот, которым выложена теперь его прихожая. Это совпадение порождает в сердце грусть, замешанную на гневе. Даже в своей смерти она не может вырваться из его хватки. Эбади поднимает к небу глаза и идет по дорожке обратно. Я смотрю мимо него, а затем, бросив нарочито небрежный взгляд, удаляюсь по касательной. У него за спиной я хожу кругами, следя, как он приближается к выходу. Не отрываю глаз, пока он не превращается в точку и не исчезает за воротами. И только тогда сразу же бросаюсь к гладкому надгробию.

Какую надпись я ожидаю увидеть? Ее имя? Неужто он так смел? Тут на меня ливнем обрушиваются другие вопросы. Как он получил это место? Было ли свидетельство о смерти? Что насчет церемонии? Какой-либо службы? Чувствую за спиной тяжесть присутствия другого человека – она не то чтобы давит на меня, человек просто идет следом. Нет смысла оборачиваться.

Я знаю: это Рори.

Встаю прямо у надгробия и смотрю.

Снова накрапывает дождь, а ветер обдувает туманом лицо. По выгравированным буквам и датам катятся капли.

МИШАЛЬ АЛИ

1971–2019

Я помню. Мишаль – это ли имя он называл, когда она лежала мертвая? Под именем еще что-то, похожее на арабскую вязь, хотя это с легкостью может быть и какой-нибудь южноазиатский язык. Я все еще в оцепенении – из-за имени Мишаль. У нее есть имя. Что бы он с ней ни сделал, похоронить этого он не смог.

Опускаюсь на колени, чтобы потрогать камень, и замечаю, как чиста сама могила. На земле лежит плита, подобранная под надгробие. Однако, в отличие от других могил, травой по периметру она не поросла. Одна лишь голая почва, которая неравномерно темнеет от дождя. Могилу выкопали недавно.

Снова иду по тропинке, голова кружится. В моем понимании произошедшего отсутствуют важные элементы. Я не знаю, как именно он ухитрился перенести ее – Мишаль – сюда. Деньгами, влиянием, уловками, не знаю. Но я знаю наконец, что она здесь, и я знаю, кто она. Я просто не знаю, что с этим делать.

Направляюсь к метро. Менее чем через час я уже шагаю по дороге к дому Себа. Я должен что-то с этим сделать, но решить, что именно, смогу, лишь обсудив это с кем-нибудь. Доверившись Эмиту, я словно открыл шлюз.

Себу я ничего пока не рассказывал, а он из вежливости оставил меня в покое, чтобы не вторгаться своими расспросами в мое личное пространство. Он держался от меня на расстоянии, пусть я и жил в его доме, носил его одежду.

Постучав в дверь, я понимаю, что Себа, скорее всего, дома нет. Сейчас середина дня. Его не будет дома еще часа два или три. Но как только я поворачиваюсь, чтобы уйти, за стеклом входной двери замечаю тень. Один удар сердца – и дверь открывается.

– Себ, – говорю я, – не думал, что ты дома.

Он все еще одет по-офисному, розовый шелковый галстук туго завязан. Видимо, он сам только что пришел. Смотрит на меня серьезно, прикладывает палец к губам. Я округляю глаза, не понимая, что происходит.

Он выкрикивает кому-то через плечо:

– Кто бы это ни был, детектив, они уже ушли.

И взглядом дает понять – уходи.

Он пытается помочь мне избежать встречи с полицией, но мне нужно побеседовать с ними о том, что я только что узнал.

– Все нормально, – говорю я и прохожу мимо него прямо на кухню. – Детектив Конвэй.

Тот поворачивается ко мне с чашкой чая в руках. Его костюм смотрится дешево по сравнению с тем, что надет на Себе, а мешки под глазами намекают на усталость.

– Мистер Шют, – мрачно произносит он.

– Что случилось?

У меня вдруг перехватывает дыхание.

– Случилось? – переспрашивает тот. – Ничего особенного. Как вам известно, мы хотели поговорить с вами насчет мистера Сквайра.

– А, – вдруг припоминаю я, – хорошо.

– Но есть и еще кое-что.

Я в нетерпении смотрю на него. Он ставит чашку на стол, подходит ко мне.

– Ксандер Шют. Я арестовываю вас по подозрению в убийстве. Вы имеете право ничего не говорить, но навредите своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде.

– Убийство?

Воздух вокруг меня вдруг становится разреженным. Даже слишком разреженным.

– Он умер? – переспрашиваю я, для уверенности облокотившись на дверной косяк.

Он ничего не отвечает, только достает из кармана наручники и методично защелкивает на моих запястьях. Меня ведут к машине без номерных знаков, Себ идет следом.

– Солиситор… могу я достать тебе солиситора? – задыхаясь произносит он.

– Нет, – отвечаю, – но…

– Что?

– Спасибо, – говорю я. – Просто хотел сказать тебе. За то, что был рядом, когда я в тебе нуждался.

Когда меня усаживают на заднее сиденье, он беспомощно стоит рядом. Достает телефон, пока мы еще не уехали, набирает номер, потом колеблется и кладет телефон обратно в карман. Пялится на меня через окно, будто пытаясь сказать что-то.

От запаха свежего пластика в машине мне становится дурно. Конвэй залезает на место водителя и кнопкой заводит двигатель. Перед тем как тронуться, он оглядывается через плечо, но ничего не говорит.

Сердце рвется из груди. Вместе с машиной ускоряется и мой пульс. Все это пространство сжимается, сдавливает меня. Не хочу в камеру. Мне нельзя снова в камеру. В ограниченном пространстве я не чувствую самого себя. Руки становятся холодными и липкими, а с ними и лицо. Кровь словно поворачивает вспять. Я знаю, что этим все и ограничится, но одно лишь знание не избавляет от всепоглощающего чувства надвигающегося сердечного приступа. Может, и сейчас со мной происходит то же самое.

– У меня сердечный приступ, – произношу я, но слишком тихо, чтобы меня услышали. Концентрируюсь на чем-то вовне себя, чтобы перезагрузиться. Прекратить паническую атаку, если это она.

Убийство?

Сквайра?

Меня арестовали по подозрению в убийстве. Это должно означать, что Сквайр умер. Если он и мог подтвердить, что не я его пырнул, теперь уже не сможет.

Конвэй молча жмет на газ, и вот наконец я снова вижу перед собой здание с надписью: «ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК ПАДДИНГТОН ГРИН».

Он паркуется, отстегивает ремень безопасности. Затем оборачивается и лукаво смотрит на меня.

– Добился-таки своего, да, Эйнштейн? – произносит он, выходя из машины.

До последнего надеюсь, что он откроет мою дверь. Не открывает. Одним прыжком он преодолевает ступеньки и исчезает за стеклянным входом в участок. Я задыхаюсь.

Глава двадцать девятая

Вторник

В горле все еще ком, но я не даю панике выплеснуться наружу и концентрируюсь на конкретных вещах. Сидя в полицейской машине, клещами пытаюсь вытащить из памяти любые детали, которые могут иметь отношение к обвинению. Дышу медленно и ровно. Детали. На этот раз я должен подготовиться. Но память вся запорошена пылью.

Бесполезно. От жары становится душно, раскаленный воздух трудно вдыхать. Нажимаю на кнопки, чтобы опустить стекло, но заранее знаю, ничего не выйдет. В груди нарастает паника, и совсем скоро я уже молю, чтобы Конвэй поскорее вернулся и выпустил меня. Озираюсь, замечаю на ступеньках полицейского в форме и принимаюсь стучать по окну, чтобы привлечь его внимание, но все тщетно. Он медленно раскуривает сигарету. Его неторопливость и безмятежность выводят меня из себя.

– Помогите! – кричу ему, но он не видит и не слышит меня, заложника ящика из стекла и металла.

Тут из главного входа появляется Конвэй. Расслабленной походкой он направляется ко мне. Чем ближе он, тем сильнее колотится сердце. Наконец он подходит и открывает дверь.

– Слава богу, – я еле дышу, – это недопустимо! У меня противопоказания. Клаустрофобия.

Пытаюсь кричать, но вдруг поражаюсь тому, насколько слаб мой голос.

– Всего две минуты прошло, – отвечает он и кивком приглашает следовать за ним в участок.

Оформляют меня ровно так же, как и раньше. Снова тщательно разъясняют права и оставляют читать те же формы. Только на этот раз в комнату для допросов меня забирают гораздо быстрее. Как будто время неожиданно ускорилось.

Конвэй и Блэйк уже там. Она теперь не выглядит выжатой, как в прошлый раз, когда мы с ней виделись. Пока они зачитывают предостережение, я закрываю глаза и жду первых вопросов. Даже сейчас я все еще в раздумьях, стоит ли рассказать всю правду или на все отвечать «без комментариев», как делают по телевизору.

– Вы имеете право ничего не говорить, но навредите своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде, – произносит Конвэй.

«Можете навредить своей защите, если не расскажете». Не помню такого по телевизору. Что-то новенькое.

Они то переглядываются между собой, то смотрят на меня. Передают друг другу, но что именно – не знаю. Напряжение становится невыносимым, и я неожиданно для себя начинаю говорить:

– Так, ну ладно. Выкладывайте. Он мертв. Что такое убийство – я в курсе.

Они смотрят на меня, приподняв брови. Снова переглядываются.

– Зачем я здесь? Новые улики? – допытываюсь я, надеясь распознать по их реакции, в чем дело.

Блэйк бросает взгляд на Конвэя, она догадалась. Одним лишь краем глаза. Миллиметр, на который она скосила зеленые глаза. Его же лицо, отягощенное годами и отсутствием какого-либо сомнения, неподвижно.

Говорить начинает Блэйк:

– Ксандер. Мистер Шют. Насчет мистера Сквайра. Мы получили результаты анализа крови из лаборатории. На ноже не ваша кровь.

– Что? – не верю я.

– Мы провели опознание по видео, и он не смог идентифицировать напавшего. Это не означает, что им были не вы. Просто, таким образом, мы оставляем дело без движения.

– Без движения? – слышу со стороны собственный голос, однако облегчение уже нахлынуло на меня.

– Это значит, что дальнейшего продвижения дела не будет. Но, как сказал детектив-инспектор Конвэй, если появятся новые улики, вас снова арестуют, – продолжает Блэйк.

– Понятно. Тогда зачем я здесь?

– Убийство, мистер Шют.

– Что? – Я в замешательстве. – Не понимаю. Вы же сказали, с ним все хорошо? – Ошалело пялюсь то на него, то на нее. – Если. Только. Речь не о другом уби…

Концовка слова застревает у меня в горле. Сердце выскакивает из груди.

– Мистер Шют, вы в порядке? Вы немного бледны, – интересуется Блэйк.

Киваю в ответ, хоть и весь дрожу.

– Должна напомнить вам о праве на солиситора, – продолжает она.

Вспоминаю о солиситоре с того раза. Той, которую прогнал. Как ее звали? Пульс учащается.

– Нет. Солиситор не нужен.

– Хорошо. По итогам расследования, которое провели по сделанным вами заявлениям…

Сделанным мной заявлениям? Не понимаю, о чем она.

– Мы обнаружили некоторые новые улики. И мы должны показать их вам, мистер Шют.

– Показать что? Какие заявления?

– Касательно квартиры 42Б, – подхватывает Конвэй, тыкая ручкой в мою сторону. – Убийства, о котором вы рассказали.

Сердце выпрыгивает из груди. Я не до конца осознаю, что происходит, но происходит оно слишком быстро для меня.

– Вы… нашли тело?

– Не совсем, мистер Шют. Тела никогда не теряли, – отвечает Конвэй. – Его обнаружили и забрали сразу после убийства.

– Я не понимаю. Сразу? Тогда где же оно? Что происходит? И почему вы его не схватили? Вы же знаете, где он. Вы знаете, кто он.

Голос срывается на крик, утихомирить его я уже не могу, как и конвульсии в голове.

– Ксандер, послушайте. – Блэйк наклоняется ко мне и внимательно смотрит; каким-то образом ей удается унять бешеный стук в моей груди. – Мы не знали о теле, пока вы не заявили о нем.

Она делает паузу.

– Ксандер… та женщина, которую вы описали. Которую, по вашим словам, убили у вас на глазах семь дней назад.

Киваю, мне не терпится узнать, чем она закончит.

– Мертва уже тридцать лет.

Глава тридцатая

Вторник

Голова идет кругом.

Тридцать лет.

Эти слова снова и снова падают рядом со мной с глухим стуком. Начинают чесаться ладони.

– Не понимаю, – говорю я. – Так произошли два убийства? В одном и том же месте?

– Нет, Ксандер… мистер Шют. Только одно, – ровным голосом произносит Блэйк.

Я в растерянности.

– Так что вам нужно от меня?

Мой голос взвивается до потолка, и я изо всех сил тяну его вниз.

Блэйк перебирает в папке листы и достает глянцевую фотографию.

– Узнаете этого человека? – спрашивает она, пододвигая ко мне снимок.

Разглядываю его. Это увеличенное изображение женщины с темными кудрявыми волосами. Мне хорошо видны часть ее лица и верхняя половина туловища. Всматриваюсь пристальнее и чувствую, как перехватывает дыхание. Это она. Женщина из той ночи. В голове всплывает комната, материализуясь дюйм за дюймом. Она лежит на полу. Усыпанное прядями лицо обращено вверх.

– Когда сделали это фото?

Дышать мне все труднее.

Она достает следующую фотографию, потом еще одну. Это снимки комнаты. Такой, как я ее помню. Стены. Тот шелковый ковер. Диваны. Вот за этим я прятался – на одной из фотографий его видно как день. Свет падает точно так же, как и тогда. Это та самая комната. Именно она.

– Когда их сделали? – перехожу я на крик.

От частого дыхания барабан сердца стучит все быстрее.

– Декабрь восемьдесят девятого, – отвечает Блэйк.

Все вокруг замирает.

И снова я смотрю на фотографии. По качеству они соответствует фотографиям из восьмидесятых: где-то цвета блеклые, а где-то – чересчур яркие. К мозгу приливает кровь. Я не понимаю, что произошло.

– Я…

Склонившись над столом в полнейшей растерянности, я мотаю головой из стороны в сторону, неспособный собрать воедино фрагменты времени.

– Что? Как? – спрашиваю я у них.

– После вашего повторного визита к нам, Ксандер, я начал раскапывать это дело. Вы были так уверены. Мой начальник узнал этот адрес. Изначально это было его дело.

– Изначально?

Каждое новое утверждение все больше заводит меня в тупик. Я на краю бездны.

– Своего рода глухарь, мистер Шют, – продолжает Конвэй, – в восемьдесят девятом году его сочли несчастным случаем. Это та женщина, чье убийство вы наблюдали?

Снова смотрю на картинку. Это определенно она. Киваю.

– Под запись, пожалуйста, – говорит он.

– Это она. – Я с трудом сглатываю.

– Кто она, Ксандер? – мягко уточняет Блэйк.

– Кто она? Откуда мне знать, кто она? Это вы должны знать. Это ваша работа!

– Мы знаем, мистер Шют. Но мы надеялись, что вы расскажете нам о ней чуть больше.

– Я ничего не могу вам рассказать.

Снова смотрю на фотографию. Это она, но я не понимаю, как она оказалась на фотографии тридцатилетней давности.

– Это какая-то ошибка, – говорю я.

– Почему ошибка?

– Ошибка. Просто ошибка. Это… это случилось несколько дней назад. Не тридцать лет.

– Уверяю вас, мистер Шют, эти фотографии мы взяли из материалов, которые все это время хранились в архиве. Итак, расскажите нам, как вы могли наблюдать ее убийство неделю назад, если она мертва уже почти три десятка лет?

– Я не знаю. Какая-то бессмыслица.

– Странно, мистер Шют. Мы тоже так думали. Бессмыслица, получается?

Отодвинув стул, я встаю. Пол подо мной будто зашевелился.

– Это случилось меньше недели назад. Ни о каких годах речи быть не может, – заявляю я.

– Знаете, что мы об этом думаем, мистер Шют? Вы действительно видели, как задушили женщину. И попытались нам рассказать. Но у вас произошел какой-то нервный срыв, который подавил воспоминания. У вас был нервный срыв, мистер Шют?

– Срыв? Нет! – восклицаю я и снова сажусь.

– Мы навели о вас справки, мистер Шют. Раньше вы ведь совсем по-другому жили, да?

– И что?

– А то, мистер Шют. Как случилось так, что уважаемый высококвалифицированный программист с ученой степенью одного из лучших университетов, с высокооплачиваемой работой, стал… вами?

– Что вы имеете в виду?

– Взгляните на себя. Не хочу показаться грубым, но как-то не похоже, чтобы у вас было все хорошо, не правда ли?

– Хорошо? У меня все хорошо. Все хорошо. Одно то, что я веду альтернативный образ жизни, совсем не означает, что у меня что-то нехорошо.

– Альтернативный? – Он делает паузу. – А я думаю, что годы на улице сломали вас.

– Я не обязан все это выслушивать.

– Вообще-то обязаны. Итак, расскажите нам. Какова ваша версия случившегося?

– Я… я вам уже говорил. Много раз. Я видел, как ее убили. На прошлой неделе, – отвечаю я и чувствую, как слова теряют уверенность, не успевая даже долететь до моих собеседников.

– Ладно, тогда позвольте сказать, что думаем мы. Мы думаем, это вы убили ее, мистер Шют.

– Я убил ее? Что? Зачем мне ее убивать? Я же сам заявил вам об этом!

– Да. Заявили. А я – мы – считаем, что своим заявлением вы хотели запутать следы. Но на самом деле это были вы.

– Что? Это же нелепо. Зачем мне вообще было приходить к вам?

Блэйк передает Конвэю еще одну фотографию.

– Кто она, мистер Шют? – спрашивает он.

– Я не знаю. Сказал же вам. Я ее не знаю.

– Здесь немного размыто. Возьмите вот эту фотографию. – Он с размахом, будто игральной картой, шлепает по столу полароидным снимком. – Вот этот сделали, когда она еще была жива.

Гляжу на Блэйк. На лице у нее водоворот эмоций, но я не могу их распознать. Что-то похожее на сожаление или вину. Даже не взглянув, толкаю фотографию по столу обратно Конвэю.

– Я же сказал, не знаю, кто это.

– Взгляните, Ксандер. Ее звали Мишель. Кто такая Мишель, Ксандер? – спрашивает Блэйк.

Имя. Одно его звучание исподтишка колет память иглой. Вдруг я вспоминаю. Мишаль. Мишель? На кладбище. Новое надгробие. И вот я вижу его, в комнате, нависшего над ней. Он называл ее так. Разве нет? Шелл. Пытаюсь отвязать свои мысли от всего того, что вижу перед собой, от комнаты с двумя полицейскими, и заставить мысли перепрыгнуть назад в тот день.

– Пожалуй, он мог назвать ее Мишель. Но есть ве…

– Мишель? – Конвэй прерывает меня, оглядываясь на Блэйк.

– Кто он? – уточняет она.

– Убийца, Эбади.

– Да? Вы уверены? – переспрашивает Конвэй.

– Уверен? Нет. Не уверен. Я прятался за диваном. Я не уверен. Но имя. Я же видел его. Только не Мишель, как вы говорите. А Мишаль, – отвечаю я, с ударением на последнее слово.

– Значит, Мишель вы не знаете, а Мишаль вам о чем-то говорит? Расскажите-ка поподробнее, – допытывается он.

Мишаль о чем-то говорит. Что-то в его словах током пробивает меня насквозь. Глаза начинают слезиться, потому что чувствую: вот-вот ко мне вернется то, что обитает в самых отдаленных уголках сознания.

– Я видел это имя на кладбище. Эбади. Проследил за ним. Думаю, я знаю, где он похоронил ее, – говорю я.

– Вообще-то, мистер Шют, мы точно знаем, где она, и это не кладбище. Ее кремировали. Развеяли над парком.

– Но Мишаль, – возражаю я, – это должна быть она. Просто… вы обязаны взглянуть. Мишаль. Кладбище Актон. М-И-Ш-А-ЛЬ, – произношу я по буквам.

Они никак не реагируют, а затем Блэйк толкает локтем Конвэя, и тот снова показывает мне фотографию. Смотрю на нее, но заранее знаю: это бессмысленно. Вдруг мое сердце замирает.

– Как нам известно, ее зовут Мишель Макинтош. Не Мишаль. Мы установили ее личность, это она, – говорит он, ткнув пальцем в ее лицо. – А с ней рядом мужчина, которого вы, вероятно, узнаете. Полиция расследует это дело, но они пока не выяснили, что именно это за человек. Изображение, ясное дело, не самое четкое, но вы наверняка его узнаете. Не так ли, мистер Шют?

Снова опускаю взгляд на мужчину на фото и тру глаза. Я не понимаю.

– Поможете нам установить, кто это?

Таращусь на женщину рядом с мужчиной. Что-то в ней говорит мне: вот твоя погибель. Белль. Belle. Мишель. Ma belle.

Ma Belle. Мэйбл.

Женщина на фото – Грейс.

А мужчина рядом с ней – я.

Глава тридцать первая

Вторник

Снова в полицейской камере. Там, в душной комнате для допросов, когда все вокруг рассыпалось на части, я умудрился сделать единственно правильную вещь – попросить солиситора. И вот теперь я здесь, жду его или ее.

Мысль о том, что убийство случилось столько лет назад, все никак не могла раствориться и плавала в голове, словно подсолнечное масло на воде. Эта информация не впитывается. Знаю лишь одно. У данной задачи – точнее, у всех задач – математическая природа. Решения кроются в анализе, а я изучил уже все вероятности.

1. Полиция на допросе солгала мне, чтобы заставить сознаться в чем-то. Этот вариант я вычеркнул. Чтобы такое сработало, потребовалось бы нарушить закон, не говоря уж о том, чтобы железобетонно согласовать свои действия с коллегой, а я не думаю, что Конвэй способен на первое или второе.

2. Полиция говорит правду, и действительно тридцать лет назад случилось убийство, однако не то, что видел я. Это означает, было два убийства. И почти невозможно, чтобы два убийства двух молодых женщин произошли в одном и том же месте. На основе имеющихся у меня скудных данных я попробовал рассчитать вероятность, однако, как бы я их ни крутил, какие бы переменные ни использовал, вероятность получалось слишком крохотной. К тому же в наличии очевидный факт: на фотографии, несомненно, я.

А та фотография Грейс, Мишель Грейс Макинтош. Ma belle. Моя Мишель. Наша шутка. Имя, которое она ненавидела. Такое обычное. Увидеть ее теперь, увидеть нас, на этом полароидном снимке, спустя столько времени, – как будто шестеренки внутри меня вдруг расцепились и огромная тяжелая машина, грохоча, пытается затормозить. Не понимаю, какое отношение имеет она ко всему происходящему. Невероятно, чтобы убитой оказалась она. Это невозможно. И тем не менее этот вариант переместился по списку вверх, из зоны теоретически возможного в зону вероятного. Вынужден признать: то, как я помню увиденные мной события, не соответствует истине.

Сползаю на пол. Обвожу взглядом камеру, но уже знаю: мне нужно выбираться. Я должен избавиться от осколков прошлого, разбросанных вокруг меня, выбраться на свежий воздух и пройтись. Под ногами чувствую холод бетона. Я начинаю биться спиной о стену. С каждым касанием через кожу в камень уходят частицы тумана. Это не может быть она. Повторяю себе снова и снова. Я бы знал. Конечно, я бы знал. Где угодно узнал бы ее. Но что же из той ночи тогда я помню, если не имя? Разве не показалось мне, что я узнал его? Может ли Конвэй быть прав? Мог ли я подавить собственные воспоминания?

И тут меня наотмашь бьет осознание: Грейс мертва.

К тому времени, как открывается дверь, я уже потерял счет времени. Поднимаю взгляд и вижу перед собой карие глаза молодой женщины. Смотрит на меня сверху вниз, а затем кивает офицеру, чтобы тот оставил нас наедине.

Подходит ко мне и садится рядом. Костюм мешковат – похоже, она частенько его надевает по таким случаям. Тот же солиситор, что и в прошлый раз. Волосы убраны заколками, свет в камере придает им бронзовый блеск.

– Как себя чувствуете? – интересуется она, растягивая гласные.

С севера родом, значит. Смотрю на ее лицо. Из-за россыпи веснушек на переносице кажется молоденькой.

– Нормально. Только освоиться нужно. Вы вернулись?

Кивает. От одежды веет чем-то свежим. Лимон?

– Я только что пробежалась по материалам дела. И уже перемолвилась словечком с полицией насчет содержания вас под стражей.

– Ну и?

– Похоже, что вы не того. – Тут она несколько раз крутит пальцем у виска. – Вас, похоже, проверили.

– Ну и славно, – выдавливаю я из себя улыбку.

– Плохая новость: вы идиот. Но есть и хорошая новость, – тут она поднимается на ноги и помогает встать мне, – у них недостаточно оснований вас задерживать.

Поворачиваюсь к ней.

– Что? Но я был там.

– Правда были? – Она моргает своими карими глазами.

– Да. Я же описал место в подробностях. Они знают, что я был там.

– Послушала я ваш разговор. Вас не было там в восемьдесят девятом. Вы были там на прошлой неделе.

– Но… это же она. Та же женщина, которую убили у меня на глазах. И оказывается, я ее знал. Грейс была моей девушкой.

Она роется в коричневом кожаном портфеле в поисках ручки.

– Не знаю я никакой Грейс. Мишель Макинтош – вот кто их интересует. В любом случае, будь у них достаточно улик, вам бы уже предъявили обвинение. Нет у них ничего.

– Но это ведь та же женщина, мисс…

– Джанин. Джен.

– Джен, это та же женщина. Она просто называла себя Грейс. Это было ее среднее имя. Я знал ее.

– Никакого среднего имени. Я видела свидетельство о рождении. Там нет среднего имени. В любом случае, когда мы сейчас к ним пойдем, вы на все будете отвечать «без комментариев». А когда вытащим вас отсюда, все как следует обсудим. Понятно?

Беру ее за локоть, хочу, чтобы она оставалась ко мне лицом, пока я говорю. Она должна понять.

– Это она. Говорю же вам. Я не сумасшедший. И не дебил. Это она.

– Значит, так. Мы прямо сейчас идем на встречу с полицейскими. Советую следовать моим рекомендациям, если только вы вдруг не желаете сознаться в убийстве. Без комментариев. Уяснили?

– Но…

– Ладно. Спрошу прямо. Вы убили ее? Эту Грейс, Мишель или как ее там?

– Нет!

– Что ж, – она смотрит мне прямо в глаза, – тогда без комментариев.

Мы снова в комнате для допросов; перед Конвэем теперь лежит бумажка с чем-то очень напоминающим список вопросов. Рядом с ним Блэйк; она, как погонщик, пытается собрать разбежавшиеся по столу листы. Оба они напоминают воинов перед битвой.

Конвэй снова зачитывает предупреждение и представляет «под запись» моего солиситора – Джанин Каллен.

– Я рекомендовала клиенту отвечать «без комментариев», – заявляет она, как только называют ее имя.

– Что ж, мистер Шют, это ваша прерогатива. Но мы все равно можем спрашивать. И в конечном счете вам решать, отвечать или нет. Это просто рекомендация. Именно вам придется объяснять суду, почему вы не отвечали на вопросы.

– Понимаю, – говорю я и тут же ловлю на себе взгляд Джен. – Без комментариев.

– Мистер Шют, вы согласны с тем, что тринадцатого февраля сего года заявили нам об убийстве?

Джанин сразу же встревает:

– Эти улики не могут быть приняты к рассмотрению. Ему не озвучивали предупреждение перед тем, как он сообщил об этом.

– Пусть суд принимает решение насчет возможности принять или не принять к рассмотрению эти улики. Я тем не менее спрошу. Вы заявили нам об убийстве и назвали адрес: 42Б, Фарм-стрит, Мэйфейр. Вы согласны?

– Без комментариев.

– И вы описали, я бы сказал, довольно подробно интерьер помещения. Вы согласны?

– Без комментариев.

– Вы говорили правду, когда описывали помещение?

– Без комментариев.

– Вы описали помещение вплоть до плитки на полу.

– Это вопрос? – оживает Джанин.

– Вы согласны, что описали плитку в прихожей?

– Без комментариев.

– На самом деле вы описали помещение даже два раза, по независящим друг от друга поводам. Вы согласны, что полицейские фотографии квартиры сорок два Б на Фарм-стрит в точности соответствуют вашему описанию? Под запись: подозреваемому демонстрируется вещдок РГ/два.

– Без комментариев.

– Вопрос, который мы обязаны задать: как вам удалось описать место убийства почти тридцатилетней давности?

– Без комментариев.

– Потому что, если у вас есть объяснение, подтверждающее вашу невиновность, мы бы хотели его услышать. Оно у вас есть?

– Без комментариев.

– Вы могли, по вашему мнению, прочесть статью об убийстве в новостях?

– Без комментариев.

От всех этих вопросов, от каждого из них, мне становится не по себе. Но я ждал их – все до единого. Я будто мишень в тире, которую расстреливают из пулемета.

Так продолжается почти час. На Блэйк не смею даже взглянуть. Как будто я ее подвел.

Наконец вопросы начинают выдыхаться. Все больше идут как на автомате. Я постепенно теряю концентрацию и уношусь мыслями прочь. Так и твержу «без комментариев». Ритмично, будто бью в барабан, и поэтому чуть не пропускаю тот самый момент.

– Вот фотография покойной. Под запись – вещдок РГ/пять. Это вы на фотографии?

– Без комментариев.

– У вас есть объяснение, как вы оказались на фотографии с покойной, которое бы подтвердило вашу невиновность?

Ответ я хочу прокричать им в лицо. «Мы были любовниками!» Взглядом прошу разрешения у Джен, но она его не дает. Кольцо вопросов продолжает сжиматься.

Вы состояли в отношениях с Мишель? Вы жили вместе? Вы расстались? Поэтому вы сделали то, что сделали? Она встретила другого? Или вы встретили другую? Были ли у вас причины ее ревновать?

– Мы полагаем, что на момент ее смерти вы состояли в отношениях. Мы также полагаем, что вскоре после ее смерти вы исчезли. Это и стало причиной вашего исчезновения?

– Такое предположение некорректно, офицер. Нет никаких подтверждений того, что мистер Шют исчез, – вставляет Джен.

– Что ж, если вы не исчезали, то куда вы уехали? – продолжает Конвэй.

– Аналогично: нет подтверждений того, что он куда-то уезжал.

– Вам отвечать, мистер Шют. Куда вы уехали? В избирательных списках нет никаких записей на этот счет.

– Без комментариев.

– Мы раскопали, что у Мишель было несколько банковских счетов. Вы знали о том, что на момент убийства она получала солидную зарплату?

– Без комментариев, – повторяю я, однако в голове звоном звенит сигнализация.

– В деле мы обнаружили банковские выписки. Есть одна выписка со счета в долларах. И здесь мы наткнулись на кое-что любопытное. Я думаю, вы знаете, о чем речь, мистер Шют.

Джен, похоже, в ужасе. Выражение ее лица меняется, будто она раздумывает над каким-то решением.

– Выписка из банка, вещдок РГ/шесть, под запись, имеет отношение к долларовому счету на имя Макинтош и Шюта. Шют, указанный в реквизитах счета, это вы, мистер Шют?

Комната сдавливает меня со всех сторон. Смотрю на Джен, но лицо ее словно высечено из камня. Какое бы решение та ни обдумывала, оно уже почти принято.

– Без комментариев, – шепчу я.

– В этой выписке отражен один любопытный факт, мистер Шют. Оказывается, вы сняли со счета все деньги наличными всего лишь за несколько недель до ее убийства. Вы из-за этого ее убили, мистер Шют? Там существенная сумма. Немногим больше четверти миллиона долларов. Где эти деньги сейчас?

– Мы заканчиваем допрос, офицер. Это немыслимо. Мне не дали доступ к этой информации. Это неэтично, вы сами знаете. – Джен встает. – Вы предъявляете ему обвинение или нет?

– Вообще-то на данный момент у нас больше нет к вам вопросов, мистер Шют. Мы заканчиваем допрос. На моих часах двадцать один семнадцать.

Он выключает запись и поворачивается к Джен.

– По части расследования мы все еще на начальной стадии. Безусловно, это очень серьезное обвинение. Решение по залогу примет начальник следственного изолятора.

– Но ведь вы ведете это дело, – возражает Джен. – Вы знаете, решение будет таким, как вы скажете.

Блэйк поднимается и складывает документы в папку.

– Вообще-то дело веду я. А поскольку обвинение мы еще не предъявили и он, похоже, готов сам прийти сюда, если потребуется, то я принимаю эту готовность во внимание. Рекомендую освобождение под залог с обязательством явиться через четыре недели. То есть девятнадцатого марта, – говорит она, глядя в телефон. – Уж будьте добры, обеспечьте явку. Ждать суда по обвинению в убийстве в изоляторе пришлось бы слишком долго.

Удивленная до крайности Джен все же выдавливает «спасибо».

Двадцать минут спустя я уже на улице и жму руку Джен. Она не реагирует и даже не морщится, чувствуя мое прикосновение. Не могу поверить, что после всех этих вопросов меня все же выпустили. После всех этих намеков.

– Спасибо, – говорю ей.

– Не меня благодарите. А вашего следователя. Она на вас запала. – Джен поднимает голову и смотрит мне в глаза.

Между нами где-то фут разницы в росте.

Глубоко вздохнув, зажмуриваю глаза. Неужели все это взаправду?

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Теперь? Записывайтесь ко мне на прием в четверг, – отвечает она и берет в руки портфель. – А к этому времени приготовьте объяснение, что случилось с деньгами, – получше того, что вы дали мне в камере после допроса.

– Но я же сказал вам, что не знаю, где они.

Я оставил деньги Себу. Но было это много лет назад. Понятия не имею, у него ли эти деньги сейчас. Он мог отдать их Грейс, думаю я, и тут реальность снова бьет меня по голове. Она уже тридцать лет мертва.

– Не так уж часто деньгами можно купить себе свободу, мистер Шют. Но когда можно, шанс лучше не упускать. Тут либо деньги, либо ваша жизнь.

Глава тридцать вторая

Вторник

Может ли Грейс быть мертва? Как мог я увидеть, но не запомнить – не запомнить, что это была она? Моя Грейс. Которую я любил. Любовь.

Знаю, людям свойственно подавлять болезненные и травмирующие воспоминания. Но это не похоже на подавление. Я, например, знаю, что заглушил в себе память о случившемся с папой. Похоронил глубоко в складках своего прошлого. Оно все еще там. Чувствую все время, как нечто несуразно огромное стоит прямо у меня в комнате и я каждый раз, утром и вечером, прохожу мимо. Оно всегда здесь, просто иногда так искусно маскируется, что мне удается сделать вид, будто его не существует. Однако оно существует, я это знаю и, если потребуется, смогу собрать в кулак волю, чтобы взглянуть ему в глаза.

Здесь же другое. Грейс я не хоронил. Не стирал из памяти, не покрывал слоями новой краски. Я помню ту ночь, и весьма ясно.

Это мы с ней на том полароидном снимке. Это мы. Помню ее в те годы. Однако мертвая женщина, которая всплывает перед глазами, старше и тусклее. Ее лицо сбоку казалось плоским, оно не отражало свет, как лицо Грейс. И волосы другого цвета. Но, увидев изображение на допросе, я был не столь уверен. На той полицейской фотографии лицо в профиль, как во время сна, и это вполне могла быть она. Утверждать обратное с уверенностью не могу.

Я снова у дома Себа. Вид этого старого здания внушает тепло. Переносит в то время, когда все было… бинарным. Нужно поговорить с ним и все рассказать. И еще, похоже, мне нужны деньги. Убийство из ревности или убийство из-за денег – самые древние и избитые из всех мотивов. Уверен, деньги все еще у Себа. Ну или он положил их в банк, что-то в этом роде. Точно не знаю, но как минимум их судьбу можно отследить, и он ее подтвердит. В памяти всплывает выражение его лица в тот момент, когда я возник с деньгами на пороге; потом мы запихивали деньги в сундук на чердаке вместе с другими вещами, которые мне не хватило духу выбросить: письмами, фотографиями, всякой мелочовкой.

Стучу в дверь, омываемую светом уличного фонаря. Так и не знаю, сколько времени провел в участке. Там ты лишен доступа к свету и какого-либо ощущения времени. Вычищены любые указания на время суток, а потому, когда тебя отпускают, кажется, что побывал во временной дыре.

Себ открывает дверь – таким я его еще не видел. Он обеспокоен или раздражен? Одет в пижаму, но при этом не спал – волосы аккуратно уложены. Прохожу мимо него на кухню. Ящики все вытащены, лежат на полу или еще где-то.

– Что происходит? – неуверенно спрашиваю я.

Быстро взглянув на меня, тут же отворачивается.

– Себ, ты что?

С минуту он стоит ко мне спиной, затем вскидывает руки.

– Полиция, Ксандер. После того как тебя забрали, пришли еще одни, с ордером на обыск.

– По мою душу? – озадаченно спрашиваю я.

– По твою.

Подхожу и слегка трогаю его за локоть.

– Ну… ты же сказал им, что я здесь не живу?

Он поворачивается, и я вижу, насколько трудно ему сдерживать эмоции.

– В конце концов мне удалось их выгнать, когда указал им, что обыск выписан на твое место жительства, однако они уже начали переворачивать все вверх дном. Я объяснил им, что это не твой дом, но они вернутся. Думаю, Ксандер, самое время, чтобы ты мне все рассказал.

Киваю. Откладывать, пожалуй, дальше некуда.

– Лучше присядем, – говорю я, усаживаясь за кухонный стол.

Он слушает мой рассказ молча, нервно теребит край плетеной подставки. Как только я заканчиваю свою историю про Сквайра, того забулдыгу из парка, он встает, берет в руки два бокала и, не говоря ни слова, наливает в них по дюйму дорогого коньяка. Все так же молча протягивает один мне. После чего я рассказываю про квартиру 42Б. Описываю во всех подробностях. Что я видел, как душили женщину, но не мог пошевелиться, а затем сбежал. Как я выложил все полиции, и как всего за пару дней квартира полностью изменилась.

И тут я в нерешительности замедляюсь. В своей истории я приближаюсь к краю пропасти, нас затягивает в нее, голова начинает кружиться.

– Вдруг они заявляют, что убийство и правда произошло. Только тридцать лет назад.

– Что? – наконец спрашивает он. – Ты потерял счет времени?

Ошарашенно гляжу на него.

– Нет. Времени я не терял.

– А что удивительного? – говорит он, кладя на стол подставку. – Ты был тогда не в лучшей форме, Ксандер. Помню, как впервые увидел тебя после, как бы сказать, твоего исчезновения. Когда это было – через год? Ты был похож на черт знает что. Представить не могу, что с тобой случилось.

– Я и правда не очень хорошо помню то время.

Чувствую, как моя голова наполняется жаром. Нервные окончания на лице шипят, как на сковородке, и вдруг, без предупреждения, я принимаюсь рыдать. Это как наводнение, которое мне не остановить. Зарываюсь лицом в ладони; я бессилен что-либо сделать, остается лишь смириться и прекратить сопротивление.

– Все хорошо, – успокаивает Себ; я чувствую, как он гладит меня по спине.

От этого прикосновения – первого за многие годы – мое сердце разрывается на части.

Выплакав все слезы, поднимаю глаза на Себа. Он все еще рядом, такой спокойный и невозмутимый. Снова садится на стул, ласково на меня смотрит.

– Себ, – бормочу я, вытирая лицо рукой. – Я ничего не помню. Даже те первые месяцы, совсем ничего.

Перебираю события тех лет, пытаюсь хоть что-то выцепить. День, когда я ушел. День, когда увидел Грейс на улице. Как она купила мне завтрак. Эти дни как галька, сглаженная многими годами моих терзаний из-за них. Они как археологические находки, сохранившиеся до наших дней осколки ушедшей эпохи. Даже хорошие воспоминания, как и все остальные, – лишь часть визуального образа, который я сам заново собрал и склеил. Мне больше не отличить правду от наложенных самим собой заплаток. Так, видимо, и работает память. Мы никогда не знаем, что именно есть правда. Мы знаем только то, что сами же и сплели, и нам не остается ничего другого, как верить в истинность таких воспоминаний, которые, в конечном счете, и определяют нас.

Но я ошибся. Я помню кое-что, кроме того дня в кафе. Боль прожектором выхватывает еще одно странное воспоминание. Ту ночь, когда я спал в вагоне поезда в Ватерлоо.

Последние поезда уже закончили свои путешествия и приготовились к наступлению ночи. Стояли вагоны, пустые и согретые – как минимум, в них теплее, чем на улице. Я перепрыгнул через ограду, никто из дежурных меня не увидел. То был один из вагонов старой сборки, с распашными дверьми. Как будто слегка подначивая, на меня глядело приспущенное окно, и мне удалось в него влезть. Вагон все еще хранил в себе тепло пассажиров и жар – то ли из туннелей, то ли от работы двигателя. Я растянулся на полинявшем сиденье; прикосновение мягкой обивки к щеке было сродни объятьям. Спустя несколько минут – а скорее, секунд – я уже спал прямо на той узкой скамье. Проснулся я от вспышки света и какого-то звука, раздавшегося из дальних закоулков сна. Все, что я увидел, – летящий в лицо кулак. Меня стащили на пол и вышвырнули на платформу. Ночное индиго только-только начало уступать место рассвету. Для первых пассажиров было слишком рано. Лишь несколько сотрудников в оранжевых жилетах да те люди, что волокли меня по платформе. Меня били так, что я слышал хруст собственных костей.

А потом и я решил хрустнуть в ответ.

Я ковылял прочь, а они лежали на земле, переломанные и окровавленные. Все кончилось за пару секунд, и я поспешил уйти. В плече пульсировала боль. Лицо сочилось кровью. Казалось, что проломлен затылок. К той части головы, которой я ударился о платформу, приклеилось тупое, ноющее чувство.

Однако спросите, где я провел потом остаток дня, и я не отвечу. И про остаток года тоже. Или про то, где располагается этот год в череде остальных. Оглядываясь назад, я не могу наполнить событиями ни один из тех периодов своей жизни. Думаю, для этого требуются люди. Люди – точка отсчета, они позволяют найти себя на карте и проложить маршрут. А еще напоминают тебе, словами, что каждый из вас сделал. У меня не было людей. Могли бы быть, но я никогда не стремился к этому, в отличие от некоторых других, с кем пересекался на улице.

Замечаю обеспокоенный взгляд Себа и моргаю.

– Они говорят, что знают, кто она, – прихожу я в себя.

Он наклоняется ко мне, сплетает пальцы в замок.

Я глубоко вздыхаю.

– Они говорят, что это Грейс. Что она мертва.

Он отхлебывает из стакана. Ожидаю услышать отповедь, гнев. Что-нибудь. Он открывает рот, как будто готовясь сказать, но затем закрывает его. Наконец он решается:

– Грейс? Наша Грейс. Это была она?

– Да. Говорят, она. Говорят, она мертва.

Он проводит рукой по волосам.

– Они считают, что ее убили? Это не был несчастный случай? И что это сделал ты?

Только в этот момент я разом все осознаю.

– Себ. Как-то ты не удивлен ее смерти.

– Знаю, – просто отвечает он.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знал, что она мертва.

Когда я это слышу, вся комната ходит ходуном.

– Что ты имеешь в виду – знал?

Вскочив, я осознаю, что у меня в руках стакан и я как будто готов запустить им в него. Пытаюсь сдерживать себя, но не контролирую свои действия.

Себ по-прежнему печален.

– Мы все знали, что она мертва, Ксандер.

Я слышу слова, но они словно бесплотны, и мне требуется время, чтобы их осознать.

– А тебе не приходило в голову рассказать мне?

Внутри нарастает волна ярости – но откуда она идет, определить не могу. Она поднимается и красной вуалью застилает мне глаза.

– Ксандер, присядь, – говорит Себ.

Тон у него спокойный, как будто он привычен к такому с моей стороны.

– Нет! Не сяду! А ты? Ты был там, Себ?

– Присядь, – повторяет он.

– Тридцать лет, Себ. Все это время я… я искал ее, так или иначе. Как ты мог знать и не сказать?

– Мог, – отвечает он, вздыхает и снова расслабленно откидывается на спинку стула. – Потому что ты и так знал.

Глава тридцать третья

Среда

Лежу в спальне на полу. Кровать разворочена, покрывала сняты полицейскими во время обыска. Только я бы все равно спал на полу. Мой разум так же грязен и запятнан, как и мое тело.

Я знал. Когда он сказал, я посмотрел ему в глаза в надежде увидеть хоть искорку лукавства или сомнения, но нет. Я знал. Должен был знать. Если он так говорит, я должен ему довериться. Не могу больше доверять своим разодранным в клочья воспоминаниям. Так я и не понял, как быть со своим гневом. Он мечется у меня в голове, словно ищет себе дом или мишень. Я дышу, пытаясь утихомирить ярость.

Без памяти ты отрезан от себя самого. Я будто дрейфую в открытом море; осознание, что в те стертые дни, месяцы я совершал – мог совершить – нечто такое, повергает меня в ужас. Сама возможность давит на меня так, что не могу пошевелиться.

Горло сжимается, и я хватаю ртом воздух. Он поступает медленно, словно через трубочку. Со сдавленным свистом воздух спускается в легкие, и через несколько минут, насытившись этой тонкой, скудной струйкой воздуха, я все же могу встать. Поднимаюсь на пролет, нахожу дверь, толкаю. Тьма угнетает меня, и я включаю свет.

– Эй…

– Прости, Себ. Не могу уснуть.

– Все в порядке.

Приподнявшись на подушках, он смотрит на меня и ждет, когда я заговорю. В воздухе слышен запах древесины и одеколона, он успокаивает.

– Расскажи еще раз.

Он грустно вздыхает.

– О Грейс?

Я киваю.

– Да, что с ней случилось.

Собирается с мыслями.

– Это было ужасно, – произносит он, протирая глаза. – Нина забила тревогу, когда Грейс не вышла на связь после Рождества. То есть мы все решили, что она осталась на Филиппинах еще на пару недель.

– Почему вы так решили?

– Не знаю, Ксандер. Может, из-за ее нового бойфренда. Ты ведь знаешь, как на нее действовали те спиритические штуки, которыми она увлекалась. Поэтому мы думали, она все еще там.

Он переводит дух.

– Как бы то ни было, мы были потрясены, когда нашли ее в таком состоянии.

Сползаю на колени. Я знаю, о каком состоянии речь. Я был там. Наверняка был. Это на Грейс я смотрел в тот момент, когда по блузке расползалось вино.

– Мы пытались разыскать тебя, Ксанд, но ты пропал. Никто не знал, где ты. Когда ушел Рори, ты, так сказать, был не в порядке. Мы это видели. Никто не ожидал, что ты так быстро сдашь. Ты будто испарился. Тебя не видели год. А потом раз – и объявился. Вот так просто. Искал свои вещи. Тебе нужны были деньги.

Доллары? Я забрал доллары, думаю я, и сердце замирает. Не помню, как объявился тогда.

– Ну и? – спрашиваю я.

– Я дал тебе немного денег, и ты ушел. А ты правда не помнишь? – Он вопросительно смотрит на меня, склонив голову набок.

Качаю головой. Кое-что из услышанного похоже на мои прежние воспоминания, но, какие бы ниточки ни тянулись оттуда, их давно уже нет.

– Вы правда рассказали мне о Грейс? Не верю, что мог о таком забыть.

– Да, мы пытались сказать, но ты не хотел слушать. Что бы я ни говорил, оно будто отскакивало от тебя. Ты просто кивал и уходил. А потом взял сумку с книгами и исчез.

Его слова понемногу разжигают огонек памяти. Я помню книги – думаю, что помню. Две большие сумки, набитые книгами, которые оставил здесь. Помню красные полосы от ручек на ладонях. Помню, как с сумками бродил по улице, пока в одно прекрасное утро не обнаружил, что они пропали. Те события накрыл туман: помню чувства, связанные с ними, но очертаний не различаю. Помню печаль – она словно камень, безвозвратно утонувший в бассейне.

– А полиция не хотела со мной пообщаться?

– Полиция? Нет. С чего бы?

Он делает паузу, собирая в голове слова, сказанные мной вчера ночью.

– Не хотела. В то время они не нашли ничего подозрительного. Провели расследование и заключили, что это несчастный случай. Она упала, выпив лишнего, ударилась головой о стол. Просто не повезло, так они сказали.

– То есть версию убийства они не рассматривали? Никогда?

– Нет. Насколько мне известно.

– И что потом?

– Ну, было отпевание. Мы, конечно же, ждали тебя, но не сильно удивились, когда ты не пришел. А потом, постепенно, вернулись к обычной жизни. Ну, попытались вернуться. Нина тяжело переживала.

Я подождал, пока новости просочатся сквозь кожу и дойдут до костей. Похороны.

– Были похороны, – сказал я.

Скорее утверждение, чем вопрос.

– Да. Точнее, кремация. Нина развеяла прах.

Помню, Конвэй упоминал про кремацию. Закрываю лицо ладонями. Такая огромная часть моей жизни как сквозь пальцы утекла. Сейчас я будто нахожусь в разреженном пространстве; вдруг чувствую отвращение к своим рукам и резко встаю.

– Мне надо принять ванну, – говорю я и на мгновение зависаю; я знаю, мои слова звучат совершенно невпопад, но Себ кивает.

Мое тело раскраснелось от жара и мыла. Очистилось. Вода каким-то образом разбудила его, включила в розетку. Но в голове по-прежнему грязь. В моей комнате Себ уже привел в порядок развороченную постель и положил на нее свежую одежду. Натянув чиносы и клетчатую рубашку, залезаю в кровать. Прохладная простыня и теплое одеяло неожиданно приятны. Только теперь меня перестает выворачивать наизнанку, пусть по щекам и продолжают катиться слезы.

В своих снах я вижу маму, и мне это кажется знамением, хотя я знаю, это неправда, не может быть правдой. Она молода, как когда мне было десять или одиннадцать. Ей, наверное, тридцать, кожа гладкая, глаза блестят. Стоит, улыбаясь, у подножья моей кровати. Тянет руку, будто молит о подаянии или просит еды. Или же отпущения грехов. На голове у нее платок, который она никогда не надевала. «Я голодна», – говорит она, а когда я хочу взять ее за руку, растворяется в воздухе. В сиянии солнца.

Мои глаза открываются. Угол падения солнечного света подсказывает, что я уже пропустил почти все утро. Как в полусне спускаюсь вниз. На столе кофе. Себ уже здесь, на нем синий шерстяной костюм и кукурузного цвета галстук. От него пахнет чистотой. Волосы аккуратно зачесаны. Из верхнего кармана выглядывает квадратик розового шелка. Я сажусь, наливаю немного кофе и делаю большой глоток. Кофеин разгоняет кровь.

– Все хорошо? – интересуется он.

Печаль, поразившая вчера его голос и жесты, исчезла без следа. Я киваю и смотрю на него: он делает большой глоток, а затем, раскурив сигарету, протягивает ее мне. Беру сигарету в рот. Она одновременно успокаивает и бодрит. Сквозь струйки дыма я пялюсь на чашку и вижу, как контуры ее размываются. Пробую заговорить, но мой голос иссох, а слова обращаются в кашель. Он подходит и кладет мне руку на плечо.

– Мне правда страшно, Себ, – всхлипываю я. – Думаю, это был я. Я убил ее. Что, если это я ее убил?

Тяжесть руки на плече вместо всех слов – она остается там, пока мои слезы не прекращают литься. Размышляю над тем, что говорил. Это правда. Я больше не понимаю, где проходят границы моего безумия.

Наконец он отходит от меня и снова садится на стул.

– Если и есть что-то, что я с уверенностью о тебе знаю, – говорит Себ, – это то, что ты на такое не способен. Ты ее любил. Ты не убивал ее.

– Как ты можешь быть уверен? – спрашиваю я. – Если даже я в этом не уверен?

– Ты сам говорил. Там был еще кто-то. Ты видел, как он это сделал. Тебе нужно лишь убедить в этом полицию. Я поговорю с ними, Ксандер. Расскажу, как много она для тебя значила.

– Спасибо, Себ. Но думаю, все это в прошлом.

Остаток дня мы проводим, тихо занимаясь другими делами. Себ делает какие-то звонки и отменяет намеченные встречи. Он меняет костюм на джинсы и темно-зеленый кашемировый свитер. А когда начинает смеркаться, Себ решается спросить о том, о чем долго, точно знаю, не решался:

– Могу задать вопрос?

– Конечно.

– Что у полиции на тебя? Они ведь зарегистрировали это как несчастный случай. Что изменилось?

Хоть я и ждал этот вопрос, готового ответа у меня нет.

– Я был там. Сказал им, что был свидетелем убийства. Ее убийства.

Он обдумывает услышанное.

– Но я уверен, что люди постоянно сознаются в убийствах, которых не совершали. Я видел этих ненормальных на телевидении, которые… – Тут он осекается. – Должно же быть что-то еще?

– Солиситор считала так же. Пока…

– Пока что?

– Доллары. Они обнаружили долларовый счет. Они знают, что я снял все подчистую незадолго до того, как Грейс… – Закончить предложение у меня не хватает духу.

– Что? – переспрашивает он и останавливается, чтобы закатать рукава.

Лицо его напряжено.

– Я вспомнил, Себ. Вспомнил, что принес их сюда.

– Ах, да. – Он хмурится. – Бенсы.

Пялюсь на него, снова услышав это непонятное слово.

– Бенсы. Мы называли их бенсами. От Бенджамина Франклина. Чье лицо на стодолларовых банкнотах.

Теперь я вспоминаю, как каждый раз, говоря о них, мы будто превращались в гангстеров из 1930-х. Цепляюсь глазами за Себа, надеясь выловить его взгляд, но он отворачивается. Одну или две секунды я смотрю на него, а потом момент уже отыгран. В голове крутится мысль, но я отбрасываю ее. С моей стороны было бы неблагодарным задаваться вопросом, специально ли он отводит взгляд.

– Себ, мне нужны деньги, – наконец произношу я.

Он кивает.

– Конечно. Только почему это так важно? Это же не улика в расследовании убийства? – Себ начинает ерзать на стуле.

– Они думают, я убил ее из-за денег. Вот почему мне они так нужны.

– Из-за твоих денег, Ксанд. Ты не мог убить ее из-за своих денег.

– Моих там только половина, Себ. Только половина. – Оглядываюсь вокруг, чтобы не смотреть ему в глаза. Мне неловко, но я должен спросить: – Что с деньгами, Себ?

Он елозит на стуле, быстро моргает.

– Ничего. Они все так же наверху на чердаке.

Меня кидает в жар.

– Так доллары еще там?

– Да.

– И ты не положил их в банк или, не знаю, не отдал Грейс, ее родственникам?

Он смотрит на меня.

– Насколько мне было известно, деньги принадлежали тебе. Я хранил их для тебя. К тому же она никогда их у меня не просила, а даже если б и попросила, не уверен, что я бы отдал.

Делаю вдох и пытаюсь обработать услышанное. Деньги все еще там. Невероятно, после стольких лет. Меня переполняет благодарность Себу за его дружбу, надежность.

– Где они? Можно их увидеть?

– Они на чердаке. Можешь увидеть когда вздумается.

– Пойдем сейчас?

– Сейчас? Правда? – спрашивает он и делает паузу.

Изучает мое лицо.

– Хорошо. Пойдем.

Мы проходим через коридор и поднимаемся по лестнице. На верхнем пролете он останавливается, уходит что-то искать. Что именно – не знаю, пока он не появляется из комнаты, держа в руках это – специальную удочку, чтобы открыть люк. Задрав голову, он цепляет удочкой за кольцо, и вниз плавно выезжает лестница.

– Пойду первым и включу свет, – говорит он и лезет наверх.

Следую за ним. Пол выложен фанерой, он достаточно опрятен и чист для чердака. Там пыль, но видны островки, где этот ровный слой нарушен. Наблюдаю, как он пробирается вперед, пригнувшись, чтобы не удариться о балки. Потом он останавливается, оглядывается и зовет меня.

– Вот.

Пока иду к нему, замечаю то, что искрой разжигает память. Маленькую картонную коробочку. Воспоминания о ней стрелой пронзают меня. Протягиваю ее Себу.

– Твоя? – спрашиваю я.

Он косит на нее глаза и отвечает:

– Твоя же, нет? Одна из вещей, что ты оставил. Полиция успела забрать кое-что во время обыска, пока я не выставил их. Прости. Не смог их остановить. Вот дерьмо, только погляди на бардак после них.

Он обводит взглядом перевернутые коробки и торчащие доски от сломанной мебели.

Открываю коробку – в ней всякое барахло из прошлой жизни. Миниатюрная куколка с головой кошки. Полированный зеленый камень, который подарила мне Грейс. Билет на концерт. Какие-то пластиковые позолоченные монетки. А в самом низу – томик Пруста. Беру его и не могу отвести взгляд – это вещь, которой я обладал треть века тому назад.

– Ксанд? – зовет Себ.

Он ждет меня.

Кладу книгу в карман и, подойдя к Себу, смотрю туда же, куда и он. На сундук. Совершенно забыл о нем, до этого момента. Когда я пришел сюда с деньгами, в саду стоял старый сосновый сундук. Себу и Нине он служил кофейным столиком. На одной из стенок со временем образовалась трещина – достаточно большая, чтобы Нина решила избавиться от него. И когда мы поднялись на чердак с деньгами, я о нем вспомнил.

– Конечно, – ответил Себ, когда я предложил сложить деньги в сундук.

Я затащил сундук по лестнице наверх, и мы запихали туда мешки. Себ запер его на висячий замок, который где-то нашел, и вручил мне ключ.

На крышке сундука слой пыли – несколько тоньше, чем можно было бы ожидать. Наклоняюсь, чтобы открыть, но тут же осознаю, что он заперт, а ключа у меня нет. Сохранил ли я ключ? Был ли он у меня? Память об этом теплится где-то глубоко, но на ней слишком толстый слой грязи, не дотянуться.

Мозг тут же начинает подбрасывать то, что я знал когда-то о взломе замков. Это простой замок. Принцип похожий, как кажется, и я роюсь в голове, чтобы вытащить из нее то, что мне нужно. Что-то тонкое и металлическое, как зажим для ручки. Беру замок в руки, изучаю механизм и подмечаю то, что приводит меня в замешательство. Он открыт. Не заперт.

Ищу глазами Себа, чтобы показать ему замок, но он занят, подбирает вещи, которые уронили во время обыска.

– Себ, – показываю ему замок.

Тот перестает шарить по полу и смотрит. Тут же хмурится, потом бледнеет.

– Что за… – произносит он.

Я медленно поднимаю крышку сундука и встаю.

Мы с Себом таращимся друг на друга. Сундук пуст.

Глава тридцать четвертая

Среда

– Полиция, – говорю я. – Здесь была полиция. Они наверняка и забрали.

Себ застывает в раздумьях.

– Нет. Они были здесь, но деньги не брали. Все, что решили унести, сложили сначала в прозрачные пакеты и заставили меня расписаться.

Спускаемся вниз. Прокручиваю в голове варианты.

– Если только затем полиция не вернулась забрать их, – добавляет он, захлопывая крышку люка.

Пока он защелкивает замок на люке, я развиваю его мысль.

– Но разве они не должны были оставить сообщение о своем приходе? Записку или что-то такое?

– Да, пожалуй.

Он направляется на кухню.

– У кого еще был сюда доступ?

Следую за ним на кухню, мельком поймав свое отражение в черноте окна.

Себ включает чайник и вдруг замирает.

– Нина. Она могла взять. Да больше и некому. Никто наверх не поднимался.

– Думаешь, это Нина украла? – не верю я.

Вспоминаю о тонком слое пыли на крышке.

– Знаю. Не похоже на нее. Ты ведь ее помнишь – даже тогда у нее водились деньги. Представить не могу, чтобы она украла. Но других кандидатур нет. Если только… нет, сантехник вряд ли находился там дольше десяти минут. Не знаю, кто еще это мог быть.

– Себ, я должен их вернуть или хотя бы выяснить, что с ними стало.

– Лучше, наверное, я сам с ней сначала поговорю, разузнаю, что к чему. Возможно, у нее имеется разумное объяснение.

– Себ. Если я не верну деньги, меня обвинят в убийстве.

– Ладно. Наберу ей утром, – отвечает он.

Подумав, я понимаю, что завтра будет слишком поздно.

– На завтра назначена встреча с солиситором. Она ждет ответа по деньгам. Я правда должен узнать, где они. Ты не понимаешь. Мне нельзя доводить до уголовного дела. Я не вынесу.

Себ перестает наливать себе кофе.

– Ладно.

Достает телефон, выдыхает.

– Хорошо, – говорит он и набирает на экране номер.

Доносятся гудки. Все идут и идут, и я уже решаю, что никто не ответит. Вдруг на том конце раздается голос.

– Нина. Это Себ. Привет, – говорит он и делает паузу. – Да. Прости. Знаю, что поздно. Тут надо бы увидеться. Это важно.

Ее голос в телефоне отдает металлом.

– Нет. Прямо сейчас. Могу сам приехать к тебе или… Нет, – он переводит взгляд на меня, – подождать не может.

Он делает паузу и ждет, пока Нина выскажет все, что думает об этом.

– Лучше лично, поверь мне, я бы не просил, если бы не было так важно.

Выслушивает ее ответ, а затем, глядя на меня, пожимает плечами.

– В общем-то, Нина, это и есть вопрос жизни и смерти. Хорошо, – заключает он и кладет телефон на стол. – Она сейчас приедет.

У меня скрутило живот. Сейчас? Не видел ее уже больше тридцати лет. Помню нашу короткую встречу спустя несколько месяцев после разрыва с Грейс. Грейс решила пожить у нее какое-то время и все обдумать, но, когда я приехал забрать ее, мне показалось, что Нина считала, будто Грейс будет лучше, если мы расстанемся раз и навсегда.

Нина всегда чересчур опекала Грейс. Потому ли, что Грейс как-то давала понять, что ей требуется защита, или же Нина просто-напросто меня недолюбливала?

* * *

Однажды я сказал Грейс, что рядом с Ниной чувствую себя как грязь под ногами. Она меня ненавидит, заметил я.

– Это неправда! Она просто больше любит женщин, чем мужчин.

– Точнее, некоторых женщин, чем некоторых мужчин, – ответил я. – Себ ей вполне нравится.

– Не знаю. Не уверена, что и он ей сейчас так уж нравится.

Кажется, мы в тот момент находились на кухне. Вроде помню, как потом она взяла кухонное полотенце и принялась вытирать посуду.

– Есть у нее пунктик насчет власти над мужчинами, – как бы небрежно заметила Грейс.

– Что?

Грейс ответила после небольшой паузы:

– Она считает, ты своей ревностью пытаешься меня контролировать.

А затем, увидев мое выражение, добавила:

– Она считает, не я.

Я не верил своим ушам.

– Что? Говорит, это я контролирую?

– Знаю-знаю, – с невинным видом согласилась Грейс.

– Не сама же она придумала, – пробормотал я и вышел из комнаты.

Позже я извинился.

– Все в порядке. Знаю я эту Нину.

С тех пор я видел Нину лишь пару раз. Один из них пришелся на день, когда я принес доллары. Ее не было дома, поэтому мы с Себом достали деньги из мусорных пакетов и плотно набили ими мешки, чтобы уместить в тот сундук на чердаке, который в прошлом служил кофейным столиком. Передавая Себу последнюю пачку купюр, я услышал, как открылась входная дверь. Это пришла Нина. Мы оцепенели. Было слышно, как она идет по дому, и Себ вдруг выронил сумку с долларами, которые тут же разлетелись по всей комнате. До сих пор помню, как она застала нас ползающих на четвереньках по полу с охапками долларов в руках. В тот момент мы изобразили саму невинность.

– Что? – спросили мы, стоя на коленях, когда она вошла.

Она ничего не сказала, но поняла: что-то происходит. А когда она вышла, мы прыснули со смеха.

* * *

Звонят в дверь, Себ поднимается, чтобы открыть. Но на выходе из кухни останавливается.

– Говорить лучше мне.

Жду.

Бряцают замки и цепочки, открывается входная дверь, по деревянному полу цокают каблуки, в воздухе плывет аромат розы. Помню этот запах. Еще одна мадленка, которая тянет за собой прилив воспоминаний. Та роза. Рахат-лукум.

Нина заходит на кухню, говоря что-то Себу, но моментально замирает. Видит меня, мы упираемся глазами друг в друга. Передо мною женщина с теми же скулами из резного хрусталя и яркими сине-зелеными глазами, которые я так хорошо помню. Бледность лица лишь усиливает эффект. Челка такая же темная. Лишь несколько тонких морщинок возле глаз выдают прошедшие годы.

– Ксандер, – произносит она.

В ее словах нет ни капли тепла. Она поворачивается ко мне спиной и, скрестив руки, буравит взглядом Себа.

– Он что здесь делает?

– Это из-за него я тебе позвонил. Присядь. Кофе?

Она садится, но только на самый краешек стула. Даже не пытается снять свое кроваво-красное пальто. Оно так и остается покрывать ее острые плечи. Отодвигаю стул, чтобы освободить ей место, но она даже не смотрит на меня.

– Ну? – спрашивает она, забирая у Себа чашку с кофе.

– Ну, – вздыхает он. – На самом деле речь о Ксандере.

Оба поворачиваются ко мне.

– Тут такое дело, – говорит Себ. – Некоторое количество лет тому назад Ксандер оставил здесь немного наличных на сохранение. После того, как они с Грейс… – Он кашляет, увидев ее лицо – Ну в общем, они пропали.

Нина выслушивает, но ничего не говорит. Она неторопливо отпивает кофе, аккуратно ставит чашку на стол. И выжидает с непонимающим видом.

– Нина? – Я начинаю раздражаться.

– Что?

Она даже не поднимает взгляд.

– Это ты взяла деньги?

– Какие деньги?

Она ерзает на стуле.

Холод и безразличие, которые она испытывала ко мне когда-то, с годами лишь усилились.

– Двести пятьдесят тысяч долларов. В этом доме. Пропали. Все до единого. – Себ начинает заводиться.

Нина моргает, а затем, не сводя с него взгляд, вытаскивает из сумочки пачку дамских сигарет и закуривает. Запах разносится по воздуху.

– Не понимаю, о чем ты. С ним я не виделась, – она тычет в меня сигаретой, – уже тридцать лет. Да и я бы запомнила четверть миллиона фунтов наличными.

– Долларов, – поправляю я, но она молча отворачивается.

– Нина? – закипает Себ.

– Что?

– Деньги. Где они? Это важно.

Во мне нарастает ужас. Ведь если денег у нее нет, то отыскать их уже не удастся. А значит, это конец.

– Ты знала, что у меня были деньги. Я знаю, Грейс тебе рассказывала, – напирает Себ. – Мы спорили с тобой насчет них. Ты хотела отдать все Грейс.

Она крутится на стуле, а затем неожиданно встает, с резким скрежетом отодвинув его.

– К чему это все, Себастиан? Не за этим же ты вызвал меня сюда.

Себ встает и снова садится. Смотрит на меня, выпрашивая разрешение, но я не успеваю сообразить.

– Нам нужны они, Нина. Ксанду нужны. Сейчас, – говорит он, закатывая рукава.

– Что ж, мне жаль, но вы зря потратили время. Про деньги я ничего не знаю. В глаза их не видела. К тому же я ушла от тебя, ушла из этого дома. И ты точно знаешь, что именно я забрала с собой, – отвечает она и запахивает пальто, готовясь уйти.

Себ протягивает ей что-то, пока она не ушла совсем.

– Нина, – говорит он, и тут я замечаю, что в руке у него болтается сережка.

– Что это? – спрашивает она, и мы оба переводим взгляд на Себа.

– Нашел у сундука, где хранились деньги.

Себ спокойно кладет сережку в ее ладонь. Поочередно гляжу то на нее, то на него. У сундука я ничего не видел.

– Ну, значит, обронила сережку.

– Нина, она была у сундука.

– Какого сундука?

– Того, что служил нам кофейным столиком. Где хранились деньги, – повышает голос Себ.

– Да не была я никогда на твоем чертовом чердаке, – почти визжит Нина.

Тут она осекается и вздыхает.

– Я не говорил про чердак.

– Ну а где еще ему быть? – буркает Нина и снова садится на стул. – Налей-ка выпить чего-нибудь.

– Это ты их украла? – спрашиваю я у нее.

– Не прикидывайся святошей, Ксандер. Сначала их украл ты. Это были деньги Грейс. Ты бросил ее, а затем обчистил ее счет.

– Бросил ее? – Я не верю своим ушам.

Но тут же понимаю: из всего, что сказала сегодня Нина, именно последнее причинило мне самую сильную боль.

– Это она меня бросила. Ты же сама знаешь, Нина. Ведь знаешь?

Мой голос искрится гневом. Пол под ногами ходит ходуном. Я не знаю, кто я, если не тот, чье сердце разбила Грейс. Уж это я помню наверняка.

– Я знаю то, что знаю, – спокойно отвечает она.

– Это она сказала? Что я ее бросил?

– Нет. Она не говорила мне этого, Ксандер. Она бы мне не сказала, да и не нужно было. Когда ты ушел, она была просто раздавлена.

Голова идет кругом, и это кружение мне не остановить. Хорошо бы за что-то ухватиться – за мысль, надежную мысль, которая твердо закреплена на месте. Но ничего нет. И я продолжаю вращаться. На заднем фоне слышу, как Себ требует от Нины признаться, где деньги, а та отвечает тягучими, вязкими фразами. До меня доносятся какие-то обрывки, а я все вращаюсь и вращаюсь.

– Где они? Нужны Ксандеру. Полиция. Полиция? ПОЛИЦИЯ? Расследование убийства. Могут быть вещдоком. Нужны эти деньги, Нина. Их нет.

Ксандер.

– Ксандер, – говорит она.

– Нина! Нет.

Я снова здесь, на щеке горит ее пощечина. Комната пришла в равновесие. Себ и Нина раскраснелись, словно только что катались на американских горках. Все это время они разговаривали, но я как будто наблюдал за ними сквозь стекло. В мыслях сейчас лишь одно: Грейс сказала, что я бросил ее, и она была раздавлена. Ничего не понимаю. Сквозь туман мне видно, как жестикулирует Себ, пытаясь успокоить Нину. Она близко. Слишком близко ко мне. Она рвется ко мне, а Себ ее удерживает. Все в каком-то приглушенном режиме, будто во сне.

– Ты убил ее? – вопит она, разрезая криком пористый воздух и посылая вслед за словами еще одну пощечину.

– Стой! Он не убивал Грейс. – Себ тянет ее за руку.

– Полиция не подозревает никого в убийстве, если нет улик.

– Именно это они и делают, Нина. Но он ее не убивал, – слышу я слова, но все никак не могу оправиться от того, что только что узнал. Как Грейс могла быть раздавлена, если сама ушла от меня, если сама меня разлюбила?

– Она меня разлюбила. Потому и ушла, – бормочу я себе под нос.

Нина откидывает челку с глаз.

– Ты и сам в это не веришь.

– Верю. Она сама сказала, – возражаю я и чувствую, как глаза начинает покалывать.

– Хочешь знать, что она мне сказала? Что ты ее больше не любишь. Что ты всегда любил только ее образ, который сам же и создал. Ты не любил ее настоящую.

– Да как ты можешь говорить такое?! – кричу я.

– Потому что это правда, Ксандер. Ты всегда считал себя лучше нее. Умнее.

– Неправда.

– Ты насмехался надо всем, что нравилось ей. Над йогой, буддизмом, вот этим всем. Даже над ее музыкальным вкусом.

– Ее вкусом?

– Да, ты ненавидел ее музыку. Каждую секунду ты внушал ей, что она никчемна.

Слова звенят у меня в ушах, вытеснив из головы все, что я услышал за последние двадцать четыре часа.

Не помня себя, встаю и волочусь по прихожей. Себ окликает меня, а потом я оказываюсь посреди ночи. Еле-еле продираясь сквозь мрак.

* * *

Иду вперед, надеясь отыскать хоть щепотку покоя, однако его все нет и нет – так долго, как никогда прежде. И вот наконец начинается. С каждым шагом какие-то клеточки в голове очищаются. С каждым движением что-то проясняется, но лишь фрагментарно. Я не могу идти быстро, чтобы хоть на мгновение помешать мыслям умножаться и все ж таки обуздать их. Несколько минут я иду в знакомом мне направлении и снова оказываюсь у садов Хорниман. Что-то тянет меня сюда снова и снова. Как будто здесь дух Грейс сильнее, чем где-либо еще.

И вот я сижу у ограды, опершись на нее спиной. Дальше – священная земля, куда мне пути нет. Ветер налетает на меня, прорывается сквозь одежду и забирает по частичкам тепло. Я дрожу. Осколок того воспоминания режет меня каждый раз, как я сюда прихожу.

Скамейка.

Мои руки в земле.

В словах Нины было что-то, но я не могу этого ухватить. Буддизм – она права насчет него и йоги. Но разве обязан был я любить ее маленькие радости так же сильно, как она сама их любила? Мы оба знали, что все это не по-настоящему, эта ее духовная одиссея. Она выставляла ее напоказ, из озорства.

А вот музыка была настоящей. Сначала я этого не понимал. Ладно поп – она была молода. Мы все были. Но восьмидесятые? Худшее из музыкальных десятилетий, что доказано последующими поколениями. А потом я понял, но слишком поздно. Ее не интересовали художественность, симметрия, поэтичность музыки. И слова ей тоже были безразличны. Она любила настроение, чувства, которые порождала в ней музыка. Музыка напоминала ей о том, что она никогда не испытывала, о тех местах, в которых никогда не бывала. Музыка обладала способностью менять ее эмоциональное состояние.

Помню, как оставил ей подарок. Но реакции в памяти не сохранилось. Возможно, она получила или открыла его, когда меня не было рядом. Но я помню все, что было до. Помню «Тауэр-рекордс» на Пикадилли. Помню, как выбрал пластинку, завернул ее, как нес по морозу к ее дому. Оставил ли я ее у двери? В почтовый ящик она бы, конечно, не поместилась. В любом случае я покупал ее именно для того, чтобы сообщить ей: наконец-то я понял. Это была запись с ее любимой песней – «Сын Земли» Джека Ти. Когда-то она так часто слушала ее на магнитофоне, что однажды пленка истончилась и просто-напросто порвалась. Грейс была безутешна. И полна решимости никогда не покупать новой. Если я куплю еще одну, она будет другой, говорила она, и как прежде никогда не станет.

Купив пластинку, я хотел дать ей понять: как прежде быть и не должно. Может быть лучше. Это винил, не кассета. Музыка, которую можно слушать только в определенном месте, не на ходу. Песня, которую нужно ставить дома, в закрытом пространстве, и тогда она освободит тебя.

Холод стены кусает меня за спину, и я инстинктивно понимаю, что должен двигаться, чтобы разогнать кровь. Впереди замечаю панельное здание кафе – оно закрыто, но я все равно бегу к нему. Знаю, что, когда добегу, точно согреюсь. Земля под ногами жесткая, мои кости оживают от тряски. Начинаю медленно, понемногу ускоряюсь и не успеваю глазом моргнуть, как во всю прыть бегу сквозь ночной мрак. Бегу как школьник – легко, напористо, не думая о том, чтобы сэкономить силы. Пробегаю мимо кафе и несусь дальше.

Бегу, пока силы не покидают меня. Легкие горят огнем и требуют воздуха. Тут в голове у меня возникает Грейс: с подарком в руках. Она разворачивает наспех склеенную упаковку, достает обложку. С улыбкой вытаскивает оттуда конверт, а затем и саму пластинку. Придерживая за края, плавно подносит к проигрывателю. Когда головка поднимается, а затем снова опускается, из динамика доносится мягкий стук.

Тишина.

Шипение.

Звучит ритм, и наконец врывается вокал:

Беда уж близко вроде

И в дом ко мне заходит.

И память временами,

Как и спина, подводит…

Снова ее лицо. Глаза закрыла, погружена в себя, раскачивается в такт музыке.

Глава тридцать пятая

Четверг

Нужно развести костер. Перемахнув назад через ограду, приступаю к давно знакомому занятию. Выискиваю бычки на тротуаре. Подняв где-то с дюжину, выбираю самый большой и кладу остальные в карман. Теперь нужна бумага. Лучше всего газета, но из-за этих смартфонов газеты теперь можно найти лишь в мусорных корзинах у метро. Наконец замечаю половинку газеты, оставленную кем-то на автобусной остановке. Края отчего-то мокрые, но в середине сухо. Теперь – топливо. На самом деле нет ничего лучше древесины. Бумага и картон сгорают слишком быстро, к тому же сильно дымят. Снова перебираюсь через ограду, чтобы набрать сухих веток. Час собирательства – и у меня уже есть все для приличного костра. Сооружаю его прямо за кустами, которые плотным рядом отгородили розовый сад. Здесь оранжевый огонек хотя бы не будет заметен прохожим и автомобилистам.

Достаю из кармана зажигалку, поджигаю – огонь занимается, потрескивает и затем уверенно разгорается. Когда остатки бумаги обращаются в пепел, я наконец расслабляюсь. Посреди морозной ночи сажусь на землю и грею руки.

Глядя на пламя, чувствую то, что всегда чувствовал при виде пламени. Вот я ребенок, на дворе – холодный ноябрьский вечер, я, только что искупавшись, сижу на полотенце, а папа меня вытирает. Рори сидит рядом. В воздухе пахнет горячими угольками. В этой ностальгии – по конкретному месту на исторической кинопленке – я чувствую себя в безопасности. Мама где-то неподалеку, что-то пишет для своей научной работы. Папа еще не начал мутировать. Я еще недостаточно взрослый, чтобы разжечь в нем этот огонь. Я ложусь и слушаю потрескивание камина. Передо мной крутятся какие-то случайные образы. То открываю, то закрываю глаза.

А вот я снова в той комнате, прячусь за диваном. Горит камин, по стенам гуляют высокие тени. Играет музыка. Начинается спор. Она бросается на другой конец комнаты, мужчина за ней, звук голоса следует за шагами.

«Если бы ты разобрался со своими проблемами, – говорит она, – с отцом».

Сердце ухает вниз, как брошенный в пропасть камень.

Ее волосы не похожи на медово-светлые волосы Грейс. Но теперь я знаю, это она, должна быть она, ведь все так просто. Она их покрасила, как часто бывает. Люди меняют себя. А потом играет эта песня. Точно ли ее я помню или моя память задним числом воссоздала это воспоминание? Погружаюсь в шаткий сон. И сумерки.

Наступает утро; я сажусь и вижу – костер весь догорел. Остался лишь пепел. Встаю: чтобы согреться, потираю руки, потом разбрасываю ногой золу. Ночь, видимо, вымела из головы весь мусор, и я снова готов идти к цели. Поспешно перемахиваю через ограду и уверенным шагом направляюсь к автобусной остановке. Мне нужно перебраться через реку и доехать до Мэйфейра. Подходит автобус, и спустя мгновение я уже сижу в искусственном тепле салона, прогрызая себе путь сквозь город.

Ручейки людей стекаются к вокзалам и автобусным остановкам, их лица закутаны, прячутся от холода. На одном из прохожих туфли с красной подошвой – на мгновение я вспоминаю об Эбади, как еще день или два назад я был на кладбище, в полной уверенности, что он похоронил там эту девушку. Часть меня до сих пор в этом уверена, пусть это и не может быть правдой. Она умерла тридцать лет назад. Грейс. Мишель.

Оказавшись у библиотеки, замечаю, что она только открывается. Иду прямиком к компьютерному отделу, борясь с ползучим ощущением растерянности. Нажимаю пару каких-то кнопок, и запускается гугл, хотя я все равно что-то делаю не так. Рядом вижу заламинированный листок с инструкцией и пытаюсь сделать, как написано, однако написано там слишком непонятно. Боюсь, что кто-нибудь заметит, как я барахтаюсь у этих экранов. Не хочу чувствовать себя ребенком, только не сейчас.

Следующие двадцать минут я беспомощно тыкаю во все кнопки, уговаривая машину заработать, но тщетно. Я уже готов просить кого-нибудь о помощи.

– Ксандер.

Вижу знакомое лицо.

– Эмит?

Тут я вспоминаю кое-что, и меня охватывает ужас.

– Хэйзел звонила. Я попросил ее позвонить мне, когда вы придете, – говорит он, не приближаясь. Он не уверен, как себя вести со мной, памятуя о нашей последней встрече. На этот раз он для разнообразия ослабил галстук, что вкупе с длинными волосами придает ему бунтарский вид.

– Послушай. Насчет того раза. Я волновался за тебя. И вот еще что – извини. Я не должен был так себя вести.

– Все нормально, – отвечает тот, опустив взгляд.

– Возьми, – протягиваю ему Пруста, который все это время лежал у меня в кармане. – Взамен той книги, что я забрал у тебя.

Он в замешательстве смотрит на нее, потом берет.

– Спасибо. Я так в конце концов и не вернулся. Вы правы, это было опасно. – Он улыбается, но улыбка у него грустная. – А вы как? – спрашивает он с оживлением.

– Мне получше.

Наступает пауза, и он встает, не зная, куда девать болтающиеся вдоль тела руки. Я тоже не знаю, что мне делать, и мы неловко стоим друг перед другом, пока наконец я не говорю: «Не поможешь с этим?» И указываю на компьютер.

Он улыбается, садится за монитор, чувствуя себя как дома. Его пальцы с легкостью пляшут по клавишам.

– Мне надо отправить электронное письмо своим солиситорам, но я не знаю, с чего начать.

– Солиситорам? Что произошло? – Он смотрит на меня с беспокойством.

– Долгая история, – отвечаю я тоном, не подразумевающим дальнейшую дискуссию.

Он делает паузу.

– Из какой фирмы?

– Не уверен… знаю только имя: Джанин Каллен, – отвечаю я без особой надежды.

За пару секунд он вбивает имя на клавиатуре и снова задумчиво смотрит в экран. То и дело он хмыкает и кивает сам себе, полностью погруженный в процесс решения задачи.

– Так, нашел. Вот, можете послать ей письмо с моего аккаунта. Или лучше мне?

Я поражен скоростью, с которой он перемещается по этому миру.

– Можешь просто сказать, что я приду к ней на встречу? Сегодня? Допустим, прямо сейчас?

Мои слова его позабавили.

– Не уверен, что так это работает, но ладно. Отправил, – говорит он.

– Спасибо, Эмит.

– Не за что.

Встаю и собираюсь уйти, но он меня окликает, держа в руке Пруста:

– Надеюсь, все получится.

От библиотеки до ее офиса минут двадцать-тридцать пешком, он рядом с полицейским участком Паддингтон Грин. Толкаю дверь, и секретарь на входе, увидев меня, замирает. Жестом показываю, что я здесь без злого умысла.

– Все хорошо, – успокаиваю я ее, – у меня назначена встреча.

Я отдаю себе отчет, что мой голос вовсе не соответствует внешности. Одежде Себа ночь далась тяжело; оглядев себя, я впервые замечаю следы пепла на животе и уголь под ногтями и на ладонях. Интересно, трогал ли я лицо и есть ли на нем теперь боевая раскраска? На автомате начинаю отряхиваться, и в этот момент что-то сыплется у меня со спины прямо на ковер. Веточки, трава – все то, что успело налипнуть.

– Встреча с… – Женщина складывает на груди руки.

– Джанин. Каллен.

Она сверяется с компьютером и затем немного расслабляется.

– Она подойдет через пару минут. Присаживайтесь, мистер…

– Шют. Только не как клоун, а как в слове «парашют».

Шутка ее не впечатлила, и она указывает мне на ряд из стульев, обитых потертой, обтрепанной по краям синей тканью.

– Садитесь.

На кофейном столике аккуратная стопка из журналов. Сажусь и просматриваю их. «Журнал солиситора». «Газета правового общества». «Юрист». «Журнал юрисконсульта». «Лигал Экшн Груп». Нет ничего, что было бы хоть немного интересно читать посетителю. Пролистываю несколько старых выпусков газеты и останавливаюсь на статье одного барристера, который жалуется на размер оплаты услуг государственных адвокатов. Подзаголовок «Юрист за полцены» оказывается самым интересным из всего, что есть в статье.

Двадцать минут проходят, как в замедленной съемке, и вот в дверях появляется Джен.

– Ксандер. Если честно, не ожидала, что вы придете, – говорит она; одной рукой она тащит за собой чемодан на колесах, а другой – держит несколько сумок, набитых документами. Волосы собраны в короткую бронзовую косу. И все те же веснушки, как будто от изумления рассыпавшиеся по лицу.

– Сам не ожидал, – отвечаю я.

Встаю, чтобы пожать ей руку, но тут же вспоминаю, что моя-то вся грязная. Ее руки заняты, поэтому мой жест, слава богу, остается незамеченным.

– Проходите. – Она ведет меня через остекленную дверь за столом секретаря.

Мы заходим, и свет автоматически включается. Думаю, не помочь ли ей с сумками, но не знаю, каковы теперь правила этикета. Из примечательного в офисе разве что бардак. Повсюду разбросаны папки с документами: на полу, на полках, на обоих столах в противоположных углах комнаты.

– Садитесь, если найдете где.

Сажусь и жду, когда она тоже сядет.

– Тот коп, Конвэй, да? У него ведь зуб на вас, я права? Чем вы ему насолили?

– Не знаю, – пожимаю я плечами, – но с Блэйк я лучше поладил.

– Ага. В общем, про ваш следующий разговор. Они дали нам чуть больше документов на ознакомление, поэтому в этот раз мы, вероятно, сможем давать развернутые комментарии – в зависимости, конечно.

– В зависимости от чего? – озадаченно переспрашиваю я.

– От вашей версии событий.

Смотрю на нее, ожидая, что она скажет что-то еще, но она, похоже, ждет того же от меня. Наконец она закидывает за ухо непослушную прядь и снимает с ручки колпачок.

– Ну так что?

– Что?

– Какова ваша версия?

– Моя версия такова, что я этого не делал.

– Сойдет для начала. – Она поднимает на меня взгляд. – Ну а дальше? Почему вы оказались в доме? Когда вы оказались в доме? Вы все еще твердо настаиваете на всем, что рассказали на прошлой неделе, или придумали что-нибудь?

Я ошарашен ее прямотой, но, видимо, по-другому она не может.

– Мне начинает казаться, что все было так, как они говорят. Тридцать лет назад, – отвечаю я.

– Ладно. И вы говорите, что действительно видели, как ее тогда убили?

– Думаю, да.

– Думаете?

– Послушайте, это нелегко. Моя память… мою жизнь в течение всех этих лет не назовешь идеальной. – Я чувствую, как внутри у меня нарастает буря.

– Понимаю, правда, но я все-таки должна знать. Почему вы повторяете «я думаю»?

– Потому что я не уверен, что это все не мое воображение. Но ведь я так отчетливо вспомнил все детали. Я видел, как ее убили. Уверен в этом. Я только не знаю…

– Вероятно, вам еще тогда в полиции показывали ее фотографии, раз уж вы так близко с ней были знакомы?

– Нет, – отвечаю, – я не знал, что она мертва. Как минимум я не помню, чтобы знал. Мог ли я совершить это?

– Что? – спрашивает она.

– Это мог бы совершить я.

Она откладывает в сторону ручку и серьезно глядит на меня.

– Коли так, продолжайте отвечать «без комментариев». Ни слова больше. Но вот вам мое мнение: с тем, что им теперь известно, «без комментариев» для вас не прокатит. Нам сошло с рук в первый раз, мы разыграли карту с не переданной нам информацией. Но теперь в вашем деле стоит включить защиту, уж поверьте. Как можно раньше и основательнее. Поэтому спрошу еще раз. Вы уверены, что это был кто-то другой?

Обдумываю ее слова. То, что говорил вчера Себ, все еще похоже на правду. Я не мог этого сделать, если любил ее, ведь так? Сейчас, припертый к стенке, я готов сражаться, но в то время насилие мне было чуждо. Я ненавидел его. Я всегда считал, что насилие – это потерявшая управление машина; когда вы теряете контроль над эмоциями, вы просто пассажир в собственном теле.

И все-таки мои воспоминания сейчас подавлены, размазаны, называй как хочешь. Не то чтобы стерты напрочь – они превратились в коллаж. Одни фрагменты – яркие и дерзкие, другие – темные и обрывочные. Этот контраст выводит меня из равновесия. Воспоминания не перетекают одно в другое, они бродят вокруг, как сновидения.

– Уверен, – отвечаю я.

– Хорошо, – говорит она. – Как вы оказались в том доме? Вас пригласила внутрь покойная?

Покойная. От этого слова берет оторопь. Она была человеком.

– Я не уверен.

– Вам надо подумать? – спрашивает она. – Зачем вы были там?

У меня есть ответ, но я не уверен в том, как это прозвучит.

Я жил тогда на улице. Было холодно… мне нужен был день или два, чтобы привести себя в порядок. А Грейс нашла меня и дала запасной ключ. Сказала, я могу у нее помыться. Вот, наверное, зачем я был там.

Вспоминаю о ключе, который находился у меня в момент ареста. Что с ним случилось потом, я не знаю.

Джанин удивленно смотрит на меня.

– Ну и что? Разве, в конце концов, она сама не уехала?

– Я не знаю. Не помню, чтобы было именно так, как рассказываю. В моей голове это не ее, а просто пустой дом, в который я забрался, потому что мне негде было переночевать. Я даже не ожидал, что он будет пустым, но оказался именно таким. Ну, то есть, я думаю, дверь была не заперта.

Все это время она записывала мои слова, но тут вдруг прекратила.

– Ума не приложу, как мне быть с тем, что вы рассказываете, мистер Шют. Так у вас был ключ или же дверь была не заперта?

– Я не знаю.

Чувствую, как к щекам приливает кровь и они краснеют.

Она вздыхает.

– Ладно, Ксандер. Мой совет вам – стойте на «без комментариев». Возможно, нам придется пойти по психиатрической линии. Я знаю, полиция посчитала, что вас можно допрашивать, но мне это теперь кажется неправильным.

– Психиатрической? И вы туда же? Я не сумасшедший. Я не пойду к психиатру.

– Вам решать, но тут все серьезно. Они собираются обвинить вас в убийстве. Тут все серьезно, вам грозит пожизненное.

– Обвинить? Они обвинят меня? – не могу поверить я. – Я думал, они сочтут, что улик недостаточно.

– Мы должны быть готовы к этому варианту.

– Но я думал, вы сказали, у них ничего нет.

– Это было до того, как они обыскали дом Себастиана. Теперь у них кое-что появилось. И дело пахнет жареным.

– Но Себ остановил их. Он сказал, ордер был неправильный.

– Что ж, им хватило времени.

Глава тридцать шестая

Четверг

Консультацию с Джен мы завершаем уже к полудню. Смотрю, как она, закончив записывать, отмечает какие-то фразы желтым маркером. Чувствую, что я в компетентных руках, но знаю, что даже компетентные руки не способны на волшебство.

– Спасибо, Джен, – говорю я и собираюсь уйти. – Многое нужно обдумать, но через пару дней, когда я подумаю, у меня будут ответы получше.

Прямо сейчас мне слишком многое нужно осмыслить. Я себя знаю. Надо найти какое-то место, отбросить все, что навесил на меня внешний мир, и ясно порассуждать. У меня получится, времени достаточно. В дверях я оборачиваюсь и вижу, что Джен удивленно смотрит на меня.

– Куда вы? – интересуется она.

– Назад. Домой. Или к Себу.

– У нас встреча.

– Мы ведь закончили, разве нет?

– Не со мной. С полицией.

– Что? Сейчас?

– Да, сейчас, Ксандер. Вы в порядке? – спрашивает она, поднимаясь.

– Простите. Я не… А я знал об этом? – говорю я.

Комната вокруг меня как будто накренилась набок.

– Сегодня они хотят снова расспросить вас по поводу новых улик. Вот почему вы здесь. Они назначили встречу.

Сердце на мгновение замирает.

– Допрос? Я не готов к допросу. Какие новые улики? О чем они меня спросят? – Я закидываю ее вопросами, чувствуя, как внутри расползается паника.

– Стоп. Мы ведь решили. «Без комментариев». Не знаю, что там за новые улики, которые нашли при обыске, но это не важно. В голове у вас полный туман по части подробностей, и отвечать по существу вам нельзя.

– Нет никакого тумана, – возражаю я, следуя за ней в сторону выхода. – Вы должны понять: то, что я помню, я помню хорошо. Я просто… просто не знаю, помню ли я то, что видел, или же то, что думаю, что видел.

– И когда именно видели.

– Думаю, я видел, как ее убили. Ведь этого мне говорить не стоит, да? Сами сказали, если не скажу ничего, буду выглядеть ужасно.

Волочусь за ней по тротуару и останавливаюсь рядом, когда она жестом подзывает проезжающее мимо такси.

– Полицейский участок Паддингтон Грин, – говорит она, забираясь внутрь.

Таксист разочарованно фыркает, поняв, что много не заработает, а затем морщится, когда видит, как я залезаю следом.

– Итак, Ксандер. Под запись вы не должны говорить фразу «Я не уверен, возможно, это был я». Даже мне, по-хорошему, не должны. Я на грани нарушения профессиональной этики. Скажете такое на допросе – даже суда, вероятно, не будет.

Такси отъезжает.

– Но я же передумал. Говорил вам. Уверен, это не я. Я не мог этого сделать.

Она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

– Когда подозреваемого в убийстве спрашивают, убил ли он человека, невиновный отвечает «Я не убивал», а не «Я не мог убить». Чувствуете разницу?

Знаю, что она права, но в моем неадвокатском мире между черным и белым есть еще масса оттенков. Какая-то часть меня уверена: расскажи я все, как должно, с контекстом, они бы поняли, что я имею в виду. Как минимум это всегда остается в моем арсенале. Я умею говорить логично, четко и искренне.

– Тогда без комментариев, – заключаю я.

Такси со скрипом тормозит, и мы выходим. Джен вручает водителю то, что кажется слишком щедрой оплатой за столь короткое путешествие, и захлопывает дверцу. По дороге она продолжает меня инструктировать:

– Ксандер, поверьте. Что бы там ни происходило в этой вашей голове, вы должны сосредоточиться. Соберите все крупицы внимания, которое у вас осталось. Вам оно пригодится.

Я киваю, а когда мы заходим внутрь, с восхищением наблюдаю за тем, как Джен спокойно и уверенно договаривается с пунктом пропуска. Нас учтиво провожают в комнату, и, пока мы ожидаем, Джен снова повторяет со мной те два слова, что я должен твердить.

– Помните, эти ребята – ублюдки. Они могут вести себя по-панибратски, но вам они не друзья. Они здесь, чтобы вздернуть вас. Они будут талдычить, что вам самому решать, следовать или нет моим советам. Что это вас будут судить. А еще вот это: «Не хотите ли изложить под запись вашу версию событий?» Они испробуют все. Их цель – заставить вас почувствовать себя глупо из-за этих ваших «без комментариев». Послушайте меня внимательно: чтобы оставить себе хоть малейшую надежду не провести ближайшие двадцать или тридцать лет по ту сторону забора, делайте, как я говорю. Без. Гребаных. Комментариев. Усекли?

Киваю.

– Я хочу услышать слова, Ксандер.

– Без гребаных комментариев, – отвечаю я.

Она реагирует. Легкое движение уголками рта – достаточное, чтобы распознать улыбку.

Когда Конвэй приходит забрать нас, он выглядит нервозным. Кажется, из-за присутствия Джен он сам не свой.

– Дуйте за мной, Ксандер, – бросает он.

«По-панибратски». Джен смотрит на меня, будто произнося: «Ну я же говорила».

Идем за ним в комнату для допросов, Блэйк уже там. Она встает, пожимает нам руки.

– Вам принести воды? – спрашивает она.

Мы оба мотаем головами, и, как только садимся, включают запись. Блэйк произносит вступление, затем повторяет предостережение. На этот раз слова громом гремят в моих ушах: «Вы имеете право ничего не говорить, но навредите своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство…»

– Мой клиент воспользуется правом хранить молчание на протяжение всего допроса, – говорит Джен со скучающим видом, который на самом деле выдает уверенность.

– Это, безусловно, ваше право, – говорит Конвэй. – Вы можете последовать совету солиситора, но, в конечном счете, это всего лишь совет. Не ее будут судить…

Джен подмечает что-то и быстро встревает:

– Судить, офицер? Вы предъявляете мистеру Шюту обвинение?

– Ну, мы пока этого не знаем, да? Зависит от того, как пройдет допрос.

– Разве? – спрашивает она. – Вы же знаете, что если у вас достаточно улик, чтобы предъявить моему клиенту обвинение, то этого допроса и вовсе не должно быть.

Конвэй ерзает на стуле, ослабляет воротник. Эти танцы ему явно даются плоховато.

– Прекрасно знаю, мисс Каллен. Итак, как мы и говорили, есть несколько вопросов, по которым мы хотели бы услышать ваши комментарии.

Жду, пока Блэйк роется в папке с документами. Она явно чем-то недовольна, но я не могу с точностью описать ее вид. Смущенный? Раздраженный?

– Возвращаясь к нашему последнему разговору, хотел бы уточнить, удалось ли вам подумать над ответом на вопрос, знакома ли вам жертва – Мишель Макинтош, – спрашивает Конвэй.

Слово «жертва» тяжело повисает в воздухе. Бросаю взгляд на Джен – она еле заметно качает головой.

– Я не знал ее, – отвечаю я.

– Хотела бы еще раз напомнить вам о моем совете, мистер Шют. – Голос у Джен дрожит.

– Вы с ней были в отношениях?

Делаю вдох. Ужасно хочется разъяснить этот момент. Эта часть моей истории безобидна. Но взгляд у Джен стальной.

– Без комментариев, – отвечаю я.

Джен по-прежнему сидит, но уже более расслабленно.

– Вообще-то, отрицать нет большого смысла. Во время вашего последнего допроса офицеры провели обыск по адресу, указанному в залоге, и нашли кое-что интересное. Под запись: показываю подозреваемому вещдок РГ/девять, подборка фотографий. Посмотрите на эти снимки, мистер Шют. На них вы вместе с покойной. Просто чтобы вы знали: это лишь малая часть из тех, что у нас есть.

Я не знал, что у Себа были фотографии. Конечно, какие-то у него должны были оставаться. Вспоминаю про фото на камине.

– Это вопрос, офицер? – уточняет Джен.

– Нет, вопрос в том, готовы ли вы признать, что между вами были отношения? – раздраженно бурчит Конвэй.

Я не знаю, как может «навредить моей защите», если я признаю это, но я следую ее совету.

– Без комментариев.

– Ладно. Тогда будем по-плохому. Вещдок РГ/десять – это письмо, написанное от руки на светло-голубом листке из блокнота.

Взглянув на него, сразу вспоминаю. В каждому углу значки «инь» и «ян». Это была фирменная бумага Грейс. Она всегда писала мне только на ней.

– Узнаете это письмо?

Мое письмо. Откуда у них мое письмо? И тут припоминаю: вещи, что Себ хранил на чердаке. Должно быть, забрали оттуда. Думаю про деньги, и меня осеняет мысль, что они же могли забрать и доллары. Впрочем, Себ был уверен, что нет.

– Офицер, я полагаю, это забрали в ходе обыска, совершенного без соответствующего ордера, – встревает Джен.

– Об этом можем поспорить чуть позже, мисс Каллен. А теперь позвольте просто спросить вас, мистер Шют, вы узнаете письмо?

– Без комментариев.

Я с трудом борюсь с желанием все объяснить.

– Я сейчас зачитаю вам. На письме стоит дата: второе ноября восемьдесят девятого. «Дорогой Ксандер, – написано там, – я не уверена, отправлю в итоге тебе это письмо, или же оно разделит судьбу остальных, которые я начинала писать, но затем комкала и выбрасывала. Хочу, чтобы ты знал: я никогда не хотела причинить тебе боль, пусть даже все получилось так, что мы снова и снова лишь причиняем боль друг другу. На этот раз…»

Меня как по щелчку переносит на три десятилетия назад. Я не помню письма и того, что в нем написано, но я помню все остальное. Что носил тогда старый твидовый пиджак из магазина секонд-хенд. Сигареты «Консулэйт», которые курил. Помню яблочно-белые стены в комнате, в которой читал это письмо. Помню чувство, как внутри все сжалось. Безнадега.

– Стойте, – говорю я. – Да. Я знал ее. У нас были отношения.

Джен сердится, но больше на Конвэя, чем на меня.

– Судя по письму, ваши отношения завершились по ее решению, так сказать, – заявляет он.

– Да, – отвечаю я сквозь зубы.

– Что вы чувствовали в тот момент? – интересуется он.

– Я снова повторю вам свой совет, мистер Шют.

– Все в порядке, Джен. Я чувствовал то, что чувствовал бы любой другой. Я любил ее. Я не хотел, чтобы это заканчивалось. Но это было выше моих сил.

Я говорил то, с чем сам еще не до конца свыкся.

– Какой интересный оборот вы использовали, мистер Шют, да?

– Это вопрос? – возникает Джен.

Вжавшись в кресло, она нервно ерзает.

– Сейчас будет, мисс. Видите ли, по адресу, указанному в вашем залоге, мы также обнаружили это. На дне картонной коробки, которую вынесли с чердака. Это ваш почерк? Для аудиозаписи: показываю подозреваемому улику РГ/одиннадцать, письмо без даты.

Смотрю на то, что он мне показывает. Оно все еще в полицейском целлофановом пакете, но почерк я легко могу различить. Это мой почерк, точнее, каким он был.

– Без комментариев, – отвечаю я.

– Если вы отрицаете, что это ваш почерк, мы легко сможем привлечь графолога – тем более что в конце указано ваше имя. В этом письме вы используете то же выражение, что и произнесли сейчас. «Это выше моих сил» – так вы пишете в своем письме покойной.

Напрягаю память, но там сплошной туман. Смотрю на Джен – она в бешенстве. Слава богу, пока я пытаюсь ухватиться хоть за какие-то воспоминания, Джен сама начинает говорить:

– Во-первых, офицер, глядя на письмо, могу сказать, что оно адресовано не покойной, а некой Мэйбл. И во-вторых, если письмо обнаружили по этому адресу, очевидно, что оно не дошло до Мэйбл, кем бы она ни была, поэтому не понимаю, какое отношение оно может иметь к делу.

Конвэй и бровью не повел; самодовольное выражение на его лице начинает меня беспокоить.

– Вообще-то, мисс Каллен, в письме, которое, как уже признал ваш клиент, он получил от покойной, она подписалась Мэйбл. Это вы так ее ласково называли?

– Да, – отвечаю я; пусть Джен и стреляет в меня глазами, выбора у меня нет. Я собираюсь признать это.

– Мы верим, что вы хотели отправить письмо, но по какой-то причине не сделали этого. Вы пишете, что не можете ее отпустить. Пишете, что это выше ваших сил. И вы пишете это один, два… пять раз: это выше ваших сил. Что вы имели в виду?

Воспоминания об этом письме вспыхивают в голове во всех красках. Что-то мне эта фраза напомнила. В то время она могла значить больше или меньше того, чем кажется на первый взгляд, но вот больше или меньше – сейчас не определить. Кажется, она могла быть шуткой. Однако в ней присутствует сентиментальность, которая не вполне подобает шутке.

– Это была шутка, – говорю я.

– Не похоже на шутку, – впервые включается в разговор Блэйк.

Конвэй с укором смотрит на нее.

– Не прямо шутка-шутка. Шутка, понятная только нам, вот только я уже не вспомню, о чем она.

Джен вся извивается, как будто стремится выскочить из собственного тела.

– Хочу напомнить вам о совете, мистер Шют.

– Без комментариев, – говорю я.

– Хорошо. Но для вашего понимания – я продолжу задавать вопросы.

То немногое тепло, которое еще остается в комнате, сдавливает меня. Воздух подступает к горлу, я больше всего хочу теперь выйти. Бросаю взгляд на Блэйк, на ней ни капельки пота. И Конвэй чувствует себя совершенно комфортно. Вокруг меня же комната будто продолжает сворачиваться.

– Ладно. Давайте для разнообразия сменим пластинку. Хочу спросить вас о деньгах. Под запись: показываю подозреваемому вещдок РТГ/шесть, копию выписки с банковского счета в долларах США. Вы согласны, что на этой выписке указаны ваше имя и имя покойной – Мишель Макинтош?

Глаза Джен округляются, но я не считываю почему.

– Без комментариев, – отвечаю, хватая воздух ртом.

– Что ж, они все равно есть на документе. И, как мы упоминали на прошлом допросе, можно констатировать, что двести пятьдесят три тысячи долларов и двадцать центов исчезли с этого счета за две недели до ее смерти. Вы можете сказать нам, кто снял наличными всю эту сумму?

– Без комментариев.

– Это, вероятно, были вы или она, поскольку счет совместный. Это была она?

– Без комментариев.

– Это были вы?

– Без комментариев.

– Мы навели справки после прошлого разговора, и, согласно записям видеокамер банка, деньги сняли вы. По какой причине? Она давала согласие на снятие?

– Без комментариев.

– Вообще-то мы знаем, что она не подписывала заявку на снятие денег. Итак, мой вопрос: зачем вы сняли деньги перед ее смертью?

Во рту у меня все пересохло, отчаянно хочется сглотнуть. Но не решаюсь: столь жадный глоток будет похож на мультяшный жест.

– У вас были проблемы с деньгами, мистер Шют?

– Без комментариев.

– Надеюсь, вы поймете, если я скажу, что вы похожи на человека, у которого проблемы с деньгами.

– Это не вопрос, – вставляет Джен до того, как я успеваю произнести свои два слова.

– Ладно, тогда вопрос. Что вы с ними сделали?

– Достаточно. Прошу на этом сделать перерыв в допросе.

Я не до конца понимаю, почему Джен так переживает из-за этих вопросов, но я и сам больше всего хочу остановиться. Мне нужно выбраться из этой комнаты, хотя бы на несколько минут. Ослабляю воротник и набираю полные легкие этого липкого воздуха.

– Конечно, – усмехается Конвэй. – Мы приостанавливаем допрос, чтобы позволить вам проконсультироваться с солиситором, мистер Шют. На моих часах четырнадцать тридцать девять.

Глава тридцать седьмая

Четверг

– Почему вы остановили допрос? – спрашиваю я у нее.

Кажется, я сам знаю почему: вот только слишком потерян, чтобы принять это. Я шел прямо ко дну. Каждый вопрос был как камень, каждый ответ как еще один шаг к погибели. От этой бесцветной комнаты мне становится дурно. Дышать все еще неимоверно тяжело.

– Я должна уточнить, – говорит она серьезно. – Деньги. Что с ними случилось?

– Что?

– Деньги. Что вы с ними сделали? Куда потратили? – спрашивает она.

По голосу слышно, что терпение ее, похоже, висит над пропастью на самом кончике ногтя.

– У меня их нет, – наконец выдавливаю я.

– Только мозги не надо пудрить. – Она смеряет меня взглядом. – Я знаю, что у вас при себе нет двухсот пятидесяти тысяч долларов. Но что с ними стало? Куда вы их потратили? Катер? Ренуар? Казино?

– Вы не понимаете. Я оставил их.

Джен прищуривается, словно я заговорил каким-то шифром.

– Ксандер, – она склоняет голову набок, – о чем вы? Оставили где, на счете?

– Нет. В сундуке. У Себа.

Услышав это, она медленно сползает на стул у стенки.

– Ксандер. Что вы со мной делаете? Пожалуйста, скажите, что они все еще там.

– Не могу. Их нет.

– И что теперь, сидеть и плакать? Нет у нас времени. Вы должны найти деньги до суда, или этот парень распнет вас.

– Я пытаюсь. – Мысли крутятся вокруг Нины, но я вовсе не уверен, что она захочет помочь мне. – А это правда так важно?

Она снова встает и смотрит на меня.

– Вот вы говорите, зачем мне убивать того, кого я любил. А они отвечают, на то есть четверть миллиона причин.

– Понимаю. Но в действительности какая разница, есть деньги или нет?

– Ладно. Смотрите. Вы взяли деньги?

– Вы же знаете, что да.

– Откуда нам знать, что вы ее не убивали из-за денег? То есть как мы можем это доказать?

– Я не убивал ее, – отвечаю я, но обвинение выбивает меня из колеи. В меня швыряют словами «убить» и «убийство», словно игральными картами. Каждый раз, когда я их слышу, передо мной возникает ее лицо, застывшее на фото.

– Я знаю. Но просветите меня. Как доказать, что вы не убивали ее из-за денег?

– Так по мне видно: деньги – последнее, что меня интересует. Не найдете никого безразличнее к деньгам.

Чувствую, как к шее подступает шар. Гляжу на нее, и вдруг уже она перестает представляться моим союзником, как раньше.

– Ну и как же нам доказать, что деньги вас не интересуют?

– Джен? Взгляните на меня. Я выпускник Кембриджа. Я бы мог зарабатывать деньги. Я бы мог иметь больше денег, чем мне на самом деле нужно. Но мне неинтересно. Я сбежал от всего этого. И вот где я оказался, – показываю ей свои покрытые грязью ладони.

Она даже не смотрит на них.

– Даже будь у вас фигова туча денег, как нам доказать, что они вам неинтересны?

Этот вопрос – словно луч света, что просеивает тьму.

– Если мы покажем их в целости и сохранности после тридцати лет, – вздыхаю я.

– А мы сможем это сделать? Или продолжим «без комментариев»?

– Я не знаю, где они. Понимаю, звучит неправдоподобно, но это так. Их нет.

– Тогда без комментариев, Ксандер.

Она встает и направляется к двери.

– И умоляю вас, Ксандер, отвечайте «без комментариев» на все вопросы. А не только на те, что вам не нравятся.

Быстро киваю в ответ:

– Знаю. Простите.

Допрос возобновляется. Снова повторяются формальные вводные. Разглядываю Конвэя, пытаясь найти хоть намек на какое-то изменение в его поведении, однако по лицу ничего сказать нельзя. Блэйк, напротив, будто ожесточилась. Больше никаких полуулыбок. То ли показывает, что отрекается от меня, то ли хочет потрафить Конвэю.

– Итак, мистер Шют, вернемся к тому, на чем остановились, когда вы ушли консультироваться с солиситором. Вы удовлетворены временем, которое вам предоставили на консультацию?

– Да, – отвечаю я.

Джен сверкает глазами, и я тут же пытаюсь исправиться:

– Без комментариев.

– Так что вы сделали с деньгами, мистер Шют?

– Без комментариев.

– Как вам известно, мы узнали об этом деле благодаря вашему заявлению о совершенном убийстве молодой женщины. Вы помните, как рассказали нам, что по адресу Фарм-стрит, 42Б произошло убийство?

– Без комментариев.

– Вы согласны с тем, что раз молодую женщину и правда убили в квартире 42Б, то было бы логично предположить, что вы там были?

– Без комментариев.

– Что вы там делали?

– Без комментариев.

– Как вы попали в дом? Вас пригласили?

– Без комментариев.

– Или вы незаконно вломились?

– Я не вломился, – отвечаю я, не в силах сопротивляться.

– Так как же вы попали внутрь?

– Без комментариев, – отвечаю я, несмотря на жгучее желание сказать что-то в свою защиту.

– Вообще-то, мы не считаем, что вы незаконно вломились в дом. Никаких упоминаний незаконного проникновения нет. Полиция в то время не смогла с уверенностью квалифицировать это как убийство. Судмедэксперт сделал запись о смерти от несчастного случая. Однако, мистер Шют, это ведь не был несчастный случай?

– Нет, – отвечаю я.

Джен в негодовании бьет ладонью по столу.

– Я видел, как ее убили, – продолжаю я.

Я не могу отрицать. Об этом я уже говорил полиции раньше.

– Да. Вы рассказали нам об этом, когда вас допрашивали насчет убийства Сквайра. Итак, кто, по-вашему, убил ее, если не вы?

– Я не знаю. – Во мне закипает невесть откуда взявшаяся злость.

Блэйк оживает, встревая в разговор:

– Не совсем так, Ксандер, не правда ли? На допросе вы заявили следующее.

Она достает листок бумаги из лежащей перед ней папки и зачитывает:

– «Женщина. В доме. Видел, как ее душили. Ее парень». Вот что вы нам сказали.

Конвэй вопросительно смотрит на меня. Ждет.

– Без комментариев.

– Пожалуй, мы с вами согласимся, мистер Шют. Ее душил ее парень. Но ведь этим парнем были вы, не так ли?

– Я не душил ее, – вскрикиваю я, но тут же осознаю, что голос выдает мою неуверенность.

– Интересно, мистер Шют, что вы использовали слово «душить». Пусть, согласно отчету патологоанатома, она умерла от удара тупым предметом по голове, однако в том же отчете указано на наличие у нее синяков на шее. Отчет гласит: «На кожном покрове шеи присутствуют четыре кровоподтека, а также еще пять царапин от ногтей на руках. Задним числом невозможно установить точное время нанесения данных травм, однако разумно предположить, что не ранее чем за сорок восемь часов до ее смерти шея покойной была сдавлена напоминающим удушение способом». Итак, мой вопрос к вам таков, мистер Шют: вы душили ее?

– Без комментариев.

– Так вы узнали, что ее душили? Потому что сами это сделали?

– Без комментариев.

– Это выше ваших сил?

Когда он произносит эти слова, на меня волной накатывают воспоминания. Эта фраза из фильма, который мы вместе смотрели в кино, – «Опасные связи». Джон Малкович постоянно ее твердил. Не помню зачем, но помню, что твердил, отчего девушка каждый раз рыдала все сильнее. Ума не приложу, как рассказать им об этом так, чтобы они поняли.

– Без комментариев.

– Ладно. Нас сейчас волнует другое – дела ваши плохи. По вашему собственному признанию, вы находились в ее доме. Мы верим, что она, скорее всего, сама пригласила вас, потому что нет следов взлома. По вашему собственному признанию, вы видели, как ее душили. А ее действительно душили. Вы последний, кто видел ее живой, и первый, кто увидел мертвой. Таким образом, если исключить, что кто-то еще пробрался в дом, пока вы были там, убил ее у вас на глазах и ушел, починив предварительно взломанную им дверь, мы видим лишь один вариант того, как произошло это убийство. Убийца – вы.

Выхода нет.

– Без комментариев.

– Вы любили ее. Вы писали ей письма, где говорили, что никогда не отпустите.

Джен прерывает его, в возмущении всплеснув руками:

– Нет там такого! Он говорит, что не может ее отпустить. И, как вы уже установили, письмо он не отправил.

– Ладно, тогда вы не можете ее отпустить. И еще, деньги, которые вы сняли наличными с ее счета. Мы полагаем, вы использовали эти деньги, чтобы исчезнуть после убийства. А они и правда помогли вам исчезнуть на очень долгое время, не так ли?

– У вас есть доказательства, что он воспользовался этими деньгами? – кипит Джен.

– Вот вы и скажите нам, мистер Шют. Вы воспользовались деньгами? Или они лежат в сохранности в каком-нибудь ящике, собирая пыль?

Мы переглядываемся с Джен, но быстро отводим глаза, пока никто не заметил. Перевожу взгляд на Блэйк. Она заметила.

– Без комментариев, – заявляю я.

– Скажите нам, если мы ошибаемся. Если убийца – кто-то другой, скажите, кто это. Как он пробрался в дом. Это ваш шанс изложить свою версию событий.

Я не знаю, как лучше поступить. Допрос провален. Каждый раз, когда я что-то говорю, становится лишь хуже. Но каждый раз, когда я отвечаю «без комментариев», я знаю: услышав это, присяжные посчитают, что я виновен, поскольку у меня нет ответов.

– Ладно, мистер Шют. Пока мы не завершили допрос – есть у вас еще что сказать нам?

– Нет. Только. Я не убивал ее. Я этого не делал, – выпаливаю я в отчаянии.

– Тогда расскажите нам, что вы знаете. Помогите поймать убийцу. Вы же хотели бы помочь поймать человека, который это совершил?

– Да.

– Так давайте, потому что в данный момент у нас нет причин обвинять в этом вас. И у меня нет причин рекомендовать освободить вас под залог, учитывая, как мало вы нам поведали.

Джен подпрыгивает со своего места.

– Офицер Конвэй, это некорректно, и вы об этом знаете. Предлагать поощрение за ответы на допросе – нарушение Закона о полиции и доказательствах. – Она наклоняется вперед и тычет пальцем в Конвэя.

От такой ярости в ее словах у меня глаза лезут на лоб.

– Стойте. Не кипятитесь, вы знаете, здесь не подразумевалось никакое поощрение… – бледнея, бормочет он.

Тут встревает Блэйк:

– Детектив-инспектор Конвэй хочет сказать, что у вас есть право отвечать «без комментариев». Ваше неотъемлемое право. И совершенно точно никто на вас не давит, чтобы заставить отвечать на вопросы. Однако это ваш шанс. Он прав, мы не можем рекомендовать освободить вас под залог. Улики существенны, Ксандер. Правда существенны. А защищаясь таким образом, вы нам не помогаете. Покажите нам, в чем мы неправы, и мы, возможно, даже не станем предъявлять вам обвинение. Но, исходя из того, что вы нам пока сообщили, вас обвинят в убийстве.

Джен подталкивает меня локтем, и, обернувшись, я вижу, как она уверенно качает головой.

Смотрю на Блэйк; хоть я и знаю, она мне не друг, чувствую, что она пытается дать мне шанс. Я не знаю, смогу ли выжить в стенах тюрьмы, если даже стены прекрасного дома Себа для меня будут словно тюрьма. Делаю вдох и пытаюсь замедлить мысли в голове.

– Без комментариев, – отвечаю я.

Глава тридцать восьмая

Четверг

Они предъявили мне обвинение в убийстве. Джен ушла. И вот я сижу в полицейской камере, зная лишь то, что завтра, в пятницу, в Королевском суде района Саутуорк состоится срочное слушание по моему залогу.

Я здесь лишь несколько часов, но камера уже сжимает меня со всех сторон. Если сидеть слишком долго, стены начинают вибрировать, из лампочек или еще откуда-то доносится жужжание, от которого нигде не скрыться. Оно вгрызается глубоко под кожу, в плоть, и каждые пару секунд я должен вставать, чтобы стряхнуть его с себя. Слава богу, есть и другие звуки. Слышу мужские и женские голоса, их шутливость прорезает мрак, в котором я сейчас оказался. Убийство.

При оформлении мне дали заполнить форму, в которой спрашивалось, нет ли у меня позывов к самоубийству. «Конечно, есть. К тому же я крайне подвержен клаустрофобии», – написал я. А теперь, оглядываясь назад, не понимаю, зачем я это сделал. По-идиотски рассудил, будто меня пожалеют и пересмотрят решение о залоге. Скажут, мол, у него клаустрофобия, поэтому его нельзя здесь держать. Давайте отпустим этого убийцу восвояси.

Мне приносят еду в пластиковом контейнере. Ем, хоть и не голоден, потому что я всегда ем, когда появляется еда. Я ем столько, сколько могу, а сухую еду рассовываю по карманам. Еда горячая и пахнет пластмассой, как кукурузные палочки с сыром.

* * *

Вижу нас с Рори: мы пробирались сквозь какие-то заросли кустарника, в руках по пакету кукурузных палочек с сыром. Помню, было солнечно, хотя все утро напролет лил дождь. Мы медленно шли через парк, прокладывая путь сквозь высокую траву. Я – впереди, бодро утаптывал влажные стебли. Как тот исследователь, что торит дорожку остальным участникам экспедиции. Но, оглянувшись назад, я не увидел там Рори. Сердце екнуло на мгновение, и я повернул назад, ступая по примятой мной же тропинке. Вначале мне подумалось, что он исчез, и меня охватила паника. Но вскоре я заметил его – он сидел прямо на земле и плакал. Я подошел и встал на колени рядом. Помню прикосновение к коже длинных и мокрых стеблей, отпечатки, которые они оставили. По щекам у него струились ручейки слез.

– Что случилось?

– Палочки, – содрогался от рыданий Рори.

Вот они, рассыпались по траве и размокли. Руки у Рори были в оранжевых пятнах.

– Их больше нет, – рыдал он.

Рори, маленький гений, такой взрослый для своих лет, в тот момент был именно таким, каким и должен быть, не больше и не меньше. Шестилетним мальчиком.

Я взял его пустой пакет и отсыпал в него половину своего.

– Но ведь они твои, – прохлюпал он.

– Я не так уж голоден, – ответил я, помогая ему встать.

Опускается ночь, свет тускнеет. Десять тридцать, говорит табличка. В комнате без окон так подается сигнал об окончании дня. Ложусь на скамейку и натягиваю на голову одеяло. Матрас у меня тонкий, но это далеко не худшая кровать в моей жизни. Кровать не проблема. На улице я бы смог уснуть, даже если одежда насквозь мокрая и набита бумагой, а под головой – лед. Все, что мне нужно, – это уверенность, что багаж моей жизни, будто просыпавшись сквозь дыры в карманах, маленькими кучками лежит у меня за спиной.

Но здесь некуда выбросить труху. Если меня завтра не выпустят под залог, то я, возможно, еще год просижу в тюрьме в ожидании суда. Дурно от одной мысли, что придется сидеть за решеткой под охраной. Ладони липкие, сердце громко стучит. В четвертый раз за вечер мне кажется, что вот-вот случится сердечный приступ. То же чувство, что и когда меня заперли в полицейской машине. Дышу неглубоко и слишком часто.

Проходит. Дыхание снова выравнивается, отчаяние уступает место облегчению, а оно, в свою очередь, новому отчаянию. Я знаю, что переживу ночь, но я не протяну здесь целый год, если только не отключить часть головы. А если двадцать лет? Уже через два года я помру. Или даже меньше.

Они забрали мой пояс (пояс Себа) и мои шнурки (с ботинок Себа). Они думают, я могу повеситься на шнурках. От этой мысли смешно, но смех вдруг встает в горле комом: я знаю, будь у меня эта возможность, я бы задумался над ней. И будь у меня эта возможность, я бы нашел способ.

Снова кладу голову на матрас и принимаюсь дышать как можно ритмичнее, считая вдохи и выдохи. Помогает. Чувствую, будто накинул платок на рот своих мыслей, заткнув их, с шипением затушив, словно свечи.

Закрываю глаза и переношусь в ту ночь к Грейс. Языки пламени облизывают стены, играет пластинка. Музыка теплая, обволакивающая, если только это не огонь напитывает музыку жаром. Крещендо начинает свой путь: оно петляет и продирается через первые минуты вступления. Но вдруг.

Глаза как по щелчку распахиваются.

В дверях стоит офицер. Он проверяет, жив ли я, – из-за того, что я понаписал в этой дурацкой анкете.

– Я в порядке! – кричу ему. – Просто, ради бога, дайте поспать.

– Не могу, дружище. Должен проверять тебя каждый час, – отвечает он и уходит.

Так продолжается следующие восемь часов.

* * *

К тому времени, как меня вытряхивают из камеры, поспать удалось от силы час. Ополаскиваю лицо в маленькой железной раковине, и вот я уже в фургоне направляюсь в суд. Там меня сажают в другую камеру, где слышно, как заключенные по соседству кричат и стучат по дверям. Если верить тому, что они кричат, в этом учреждении весь персонал – пидоры.

В девять тридцать меня пристегивают наручниками к охраннику и ведут по коридору. Замечаю лицо Джен еще до того, как она замечает меня, и, пусть прошло всего несколько часов, я так рад ее видеть, что глаза наливаются слезами.

– Джен, – говорю я и сажусь.

Мои наручники отстегивают. На ней еще один поношенный костюм, но небесно-голубая рубашка под ним придает ей легкости.

– Ксандер, – отвечает она и ждет, пока уйдет охранник. – Ладно, у нас не так много времени, поэтому позвольте мне сказать все, что должна. Сегодня обсуждается вопрос вашего залога. Но, поскольку вас обвиняют в убийстве, этот залог не похож на обычный залог. У вас нет права на освобождение под залог. Все ровно наоборот. Это мы должны доказать, что нет существенных рисков причинения вами кому бы то ни было вреда.

– Понятно, – говорю я. – Это ведь хорошо?

– Не совсем, Ксандер. Обвиняемых в убийстве редко выпускают под залог, поскольку уже сам факт убийства – веское основание полагать, что есть риск нанесения вами кому-то увечий, ведь если вы однажды…

– Никакого однажды не было! – восклицаю я и слышу, как мой голос взвивается вверх. – Я не могу сидеть взаперти, Джен. Голова не выдержит. Не могу.

– Знаю, Ксандер. Но проблема в том, что на этом основании обвинение возражает против залога. Говорят, вы представляете угрозу.

Чувствую беспомощность.

– Послушайте, – продолжает она, – я сделаю все возможное, но хотела бы знать, можете ли вы предложить что-либо в качестве гарантии или обязательства со своей стороны?

Каким-то из ее слов удается проникнуть в мое сознание, но далеко не всем. Не могу поверить, что попаду в тюрьму. Я не выдержу – единственное, о чем я могу сейчас думать, и эта мысль занимает собой все пространство внутри меня, вытесняя остальные.

– Что, простите? – переспрашиваю я, чувствуя, что она ждет от меня какую-то информацию.

– Деньги. Можете предложить какие-то деньги, чтобы помочь обеспечить залог? Или, может, знаете кого-то, кто готов это сделать?

Думаю о Себе, но я не могу просить его после всего, что он сделал. Мотаю головой.

На слушание вызывают только в районе трех часов. Меня, прикованного к девушке-охраннику, ведут по каким-то подземным переходам. Держусь поближе к ней; она радостно щебечет что-то про новости, и тут до меня доходит: мое лицо будет в газетах. Кровь в венах стынет, ладони потеют. Заходим в зал суда, направляемся к скамье подсудимых. Озираюсь в поисках прессы, но ничего экстраординарного в зале суда не происходит. Какие-то люди в париках и мантиях непринужденно болтают друг с другом. Место судьи пустует. Ловлю взгляд Джен, и она мне машет.

Женщина в помятой мантии поднимается и объявляет судью; тот выходит из задней двери и усаживается в свое красное кресло, а люди в зале встают и снова садятся, приветствуя его. Зал суда такой блеклый и унылый, да и все присутствующие в нем кажутся такими же. Атмосфера еще муниципальнее, чем я ожидал.

К тому времени, как я успокаиваюсь и могу слышать, что говорят, прошла уже половина слушания. Обвинитель, стоя, обращается к судье – как-то непринужденно, почти скучая.

– Корона возражает против залога, ваша честь. Это серьезное обвинение. Корона заявляет, что господин Шют вряд ли станет соблюдать условия освобождения под залог. У него нет постоянного места жительства, и, учитывая природу и серьезность правонарушения, он с большой вероятностью скроется от правосудия.

Когда обвинитель садится, вскакивает Джен. Она уверенно идет в атаку, северный говор в процессе выступления смягчается:

– В моем представлении, ваша честь, нет существенных рисков, что он нанесет кому бы то ни было увечья. Во-первых, ранее господин Шют никогда не привлекался к ответственности за применение насилия. Во-вторых, он полностью отвергает предъявленное обвинение и не может считаться склонным к насилию лишь на основании предположения. В-третьих, господина Шюта уже отпускали под залог в ряде других случаев до предъявления обвинения, и он каждый раз добросовестно являлся в полицию. Мы не согласны с тем, что у него нет места пребывания, удовлетворяющего требованиям освобождения под залог, ведь полиция ранее уже выпускала его под залог.

Она возвращается к себе на место.

Ее убежденность вдруг вселяет в меня надежду. Но ведь она так мало сказала. Хватит ли этих нескольких слов, чтобы меня выпустили на свободу?

Обвинитель медленно встает, консультируется с кем-то за ее спиной. Приглядываюсь, вижу там Конвэя. Он в суде. Сердце уходит в пятки.

– Офицер сообщил мне, ваша честь, что мистер Шют, хоть и не привлекался в прошлом к правосудию по делам о насилии, был недавно арестован по обвинению в нанесении тяжких увечий. Если вкратце, то мужчина средних лет получил ножевое ранение в шею и был оставлен умирать.

Джен поворачивается ко мне, на лице у нее крайнее изумление. А еще гнев и непонимание. Она бормочет что-то судье о дальнейших распоряжениях и направляется в ту часть зала, откуда я ей активно жестикулирую.

– Что это, Ксандер? – громким шепотом спрашивает она.

– Удар ножом. Сквайра. Они не смогут этим воспользоваться, так ведь?

– Почему нет? И почему вы решили не говорить мне об этом?

– Потому что, – шепчу я в ответ, – они закрыли дело.

– Закрыли?

– Да. Сказали, оставляют без движения.

Она записывает что-то у себя в блокноте и возвращается на место.

– Благодарю, ваша честь. Насколько я понимаю, удар ножом, на который намекает Корона, имеет отношение к нападению на господина Сквайра, которое было оставлено полицией без движения. В этом случае считаю совершенно неподобающим со стороны Короны пытаться повлиять таким образом на ваше решение. Если бы имелись улики, ему бы предъявили обвинение. Однако тот факт, что обвинение не было предъявлено, доказывает лишь отсутствие каких-либо улик против моего клиента. И наконец, ваша честь, если предположить, что мистер Шют опасен и это он убил жертву, то мы совершенно точно знаем, что почти тридцать лет после этого он ни для кого не представлял никакой опасности.

Судья смотрит на меня, затем на обоих юристов.

– Я удаляюсь для принятия решения, – заявляет он и уходит под звучное «всем встать».

Глава тридцать девятая

Пятница

Хотя судьи в зале нет, все остальные на месте и напоминают актеров, мнущихся за кулисами перед выходом на сцену. Уж они бы задали жару, если б им позволили, но пока остается только болтать. Женщина в мантии обсуждает с прокурором свой отпуск. Надзиратели обсуждают какого-то коллегу, который нахимичил с расписанием смен. А я тут, в колодце света, за стеклом, разглядываю свои руки.

Джен заканчивает царапать у себя в блокноте и идет ко мне переговорить сквозь щели в стекле.

– Он просто примет решение. Ждать уже недолго. Уловили, что случилось в конце? – спрашивает она.

– Нет. А что было в конце?

– Не беспокойтесь. Объясню позже, но, если вкратце, что бы ни решили по залогу, ваше дело уже поставили на апелляцию на ближайшее время.

Киваю, показывая, что понимаю, хотя на самом деле нет. Когда? Сейчас? Завтра? А если признаю себя виновным, смогу ли потом передумать? Все это я оттаскиваю куда-то в дальний угол своего разума. Сейчас эту информацию мне не обработать. Все, о чем я думаю, – это залог. Каждым незанятым дюймом мыслительного пространства я обдумываю, просчитываю варианты с одними и теми же вводными. Если меня не выпустят под залог, то посадят в тюрьму. И я не знаю на сколько. Я не знаю, смогу ли снова попросить освободить меня под залог через день или два, или же есть ограничения. И я не знаю, как долго протяну за высокими стенами лабиринта из постоянно сжимающихся пространств.

На другой стороне уравнения здравомыслия находится тот факт, что я должен выбраться наружу. Должен, чтобы найти доллары. Но я ничего не могу рассказать полиции. Ко мне у них веры нет, а Нина никогда им не скажет правды. Она украла четверть миллиона долларов и бог знает что с ними сделала. Но даже если при каких-то обстоятельствах она все-таки раскроет правду, то уж точно не ради меня. Она думает, я убил Грейс, ее лучшую подругу. Что, если полиция до нее доберется? Что, если они поговорят с Себом и он расскажет о Нине и о деньгах? Размышляя об этом, понимаю, что вообще не представляю, как долго оба они готовы хранить верность дружбе – каждый своей.

Но если остается хоть малейший шанс найти деньги, я должен попытаться. Должен поговорить с Ниной до того, как это сделает полиция.

Джен отчаливает к своему месту и, усевшись, принимается листать сообщения в телефоне; я же по-прежнему там, где и был, усыхаю, разрываемый двумя экстремумами.

Пятнадцать минут тянутся мучительно долго. Люди заходят и выходят. У всех них скучающий вид, кроме одного маленького индийца, который, сжимая в кулаке бумагу, разыскивает нужный зал. Только он, похоже, ощущает значимость этой ужасной комнаты с дешевой побелкой. Когда возвращается судья, человечек тихо ускользает куда-то в дальний угол. Комната затихает, каждый из присутствующих снова возвращается к своей роли. Мне трудно дышать. Задерживаю дыхание, чтобы расслышать каждое слово судьи, но слышу лишь удары пульса в ушах. Какие-то фрагменты, впрочем, долетают до меня через зал и просачиваются сквозь стекло. «Подробно рассмотрев… баланс интересов подсудимого и обвинения… мне представляется… в соответствии… накладывается…»

Он заканчивает говорить, но по реакции окружающих не могу угадать, что он решил. Надзиратели наручники с меня не снимают. Обвинение не обжалует приговор. Но ведь и Джен тоже нет. Не вскакивает на ноги, чтобы заявить протест или выкрикнуть «апелляция».

Представители сторон какое-то время бормочут что-то судье, а тот – в ответ, каждому по очереди. Тянутся минуты. Дыхание возвращается, тело вспоминает, что ему нужен воздух. Шумно вдыхаю, но никто не обращает внимания.

Наконец судья поворачивается ко мне и громким голосом просит встать.

– Вы понимаете, что ваше освобождение под залог возможно только при соблюдении строгих условий? Вы будете жить и каждую ночь находиться по адресу, о котором сообщите суду. Вы должны являться в местный полицейский участок каждые понедельник и четверг. Вы не можете получать документы на выезд из страны. И вы не должны подходить к Фарм-стрит ближе, чем на пятьсот метров. При несоблюдении хотя бы одного из этих условий или отсутствии на следующем слушании совершите отдельное правонарушение. Вам все понятно?

Киваю. Судья встает. Я так благодарен, что, несмотря на окончательно оформившееся обвинение в убийстве, мне хочется плакать. До того момента, пока девушка-охранник не подходит ко мне и не ведет обратно в камеру.

– Что происходит? – спрашиваю я. – Он ведь отпустил меня. Разве он не отпустил меня?

Она смотрит на меня, будто я только что возник перед ней совершенно из ниоткуда.

– Все в порядке. Только успокойтесь немножко, – говорит она, заводит меня в камеру и запирает дверь.

Кровь приливает к голове и, кажется, вот-вот прорвется через глаза. Я не понимаю, что происходит, но очень хочется кричать.

Брожу туда-сюда по камере, пока не чувствую, как пол под ногами начинает подрагивать.

– Я хочу видеть своего солиситора! – ору я.

Слова просто отскакивают мне обратно в лицо. Комната спроектирована выдержать гораздо больше того, что я могу предложить.

Рухнув на пол, трясусь. В голове поднимается волна, которую мне надо усмирить. Он сказал: залог. Сказал ли? Или я вообразил? Проигрываю разговор снова и снова, и уверенность, которая была у меня еще несколько минут назад, понемногу растворяется. Он мог этого и не говорить. Мне не все было слышно. В какие-то моменты я с трудом слышал слова. Ну, и что теперь?

Как только испускаю еще один крик, открывается дверь и из нее выглядывает золотая голова. Молодая женщина. Симпатичная. Веселая.

– Елки зеленые, ну что ты так буянишь, лапуль? – задорно спрашивает она.

Я прыжком встаю на ноги, складываю руки.

– Он сказал: залог. Уверен, что сказал. Можете проверить? – лопочу я. – Пожалуйста. Мне нельзя в тюрьму.

– Что? Успокойся, дурачок. Мы просто оформляем тебя. Вот здесь у меня форма, которую надо заполнить. Видишь? – Она вручает мне форму, на которой написано «Залог». В каких-то квадратиках стоят галочки, остальные пустые.

– Значит, я могу идти?

– Да. Только дай минут десять и, как только мы покончим с бумажками, будешь свободен.

Сев на скамейку, даю волю слезам, пока наконец не открывается дверь и меня не выпускают на волю.

За железной дверью в предбаннике суда меня встречает Джен. Хочу обнять ее, но мое состояние, внешний вид моего тела останавливают меня.

– Вы ждали меня.

– Да, ждала. Как и обещала, когда вас забрали оформляться. Давайте уже свалим отсюда. – Она кивает на главный вход.

Иду за ней по улице, освещенной ярким, ранне-весенним небом. Меньше одного дня я был оторван от улицы, но уже чувствую, будто вернулся домой после долгой разлуки. Вместе с пылью проносящихся мимо автомобилей на меня обрушивается поток воспоминаний, которые восстанавливают мои связи с миром, снова соединяют меня с ним.

– Не до конца понимаю, как нам удалось, – рассуждает Джен.

Она резво шагает вперед, сканируя взглядом дорогу перед собой.

– Хороший судья, дерьмовый прокурор. В любом случае все отлично. Вы на свободе. Да, и для вас у меня припасен великолепный барристер. Встретитесь с ней на следующей неделе, в понедельник. Она хотела бы увидеться с вами как можно скорее, у себя в конторе.

– Как скоро, – сорвалось у меня с языка.

Раньше мне казалось, что дела в суде медленно перемалываются судебной системой со скоростью дела Джарндисов[2].

– Как вы слышали, следующее рассмотрение дела назначено через две недели, а пока вас нужно как следует проконсультировать. Мы должны действовать быстро, и, если честно, вам повезло, что Силк оказалась свободна.

Две недели – это так стремительно; как только представляю себе это, подкашиваются ноги. К марту я вернусь в зал суда для рассмотрения своего дела. Невнятно киваю, пытаясь при этом не отстать.

– Понедельник, два часа дня, Памп-уок-чемберс, пять. Пришлю вам письмо с деталями. Барристер Назрин Хан, – говорит она, выставив руку.

С визгом тормозит такси, и я не успеваю пробормотать «спасибо», как она запрыгивает внутрь. Дверь закрывает не сразу, успевая напутствовать меня:

– Вы должны найти деньги, Ксандер. Деньги – это ключ.

Я киваю и поднимаю руку, чтобы ей помахать, пока она захлопывает дверь.

– Увидимся в понедельник, – шевелит она губами в окно, когда машина отъезжает.

Подождав, пока такси не исчезнет из вида, я разворачиваюсь и иду в противоположном направлении. К Себу. Я обязан идти туда. Теперь это мой адрес, указанный при освобождении под залог. Он еще не знает, что мне придется жить у него. Он слишком вежлив, чтобы отказать. Но вряд ли именно такой он видел свою жизнь в ближайшее время. А я никак не могу помочь ему это исправить.

Ощущение земли под ногами успокаивает. Мне нужно что-то твердое и постоянное, пока все вокруг ускользает от меня. Пытаюсь собрать воедино разбросанные мысли. Последнее, что помню, – Нина. То, что она сказала. Вспоминая об этом снова, чувствую, как учащается пульс. «Ты всегда любил только ее образ, который сам же и создал».

В ее голосе слышалась ненависть или нечто похожее – возможно, обида. Вот это меня больше всего тревожит. Что она ранит меня только ради того, чтобы причинить боль. Однако теперь, думая о ней, вижу ее по-другому. Немного. Было что-то еще в ее голосе. Помимо печали. Какой-то еще оттенок. Проигрываю наш разговор в голове. Снова и снова, пока перехожу дороги и круговые перекрестки, пока иду по широким тротуарам и автомобильным мостам.

Я должен заставить ее заговорить.

* * *

Дом Себа. Освещенный огнями приближающегося вечера, он похож на то, каким я его помню. Стучу в дверь. Должно быть, Себ еще на работе, думаю я, но спустя несколько секунд дверь открывается, и на пороге стоит он. Выглядит ужасно. На нем джинсы и голубая в клетку рубашка, в которой, судя по всему, он только что спал.

Поднимаю руку, прошу ничего не говорить.

– Меня обвинили в убийстве Грейс, – произношу я. – Продержали там ночь. Я только что из суда. Я должен жить здесь. Освободили под залог. Прости. Мне искренне жаль, Себ.

Его лицо бледнеет.

– Тебя обвинили? Но как? – ошарашенно спрашивает он.

– Они думают, Себ, что я убил ее.

Мои глаза без предупреждения краснеют.

– Я всю ночь пытался выяснить, что с тобой, но эти ребята из полиции порой ведут себя как последние сволочи, – говорит он, заключая меня в объятия.

Потом ведет меня внутрь, прямиком на кухню. Секунду мы молча смотрим друг на друга. Вдруг я ощущаю себя опустошенным, грязным. Сопротивляюсь мысли о ванне, но местами кожа чешется невыносимо. Какая-то часть меня думает, что грязь на коже сродни амулету. Не она ли защищала меня все время, пока я не принял тогда ванну, впервые за многие годы? Столько хочется сказать, но мой навык общения, и так-то весьма скудный, за ночь в камере и вовсе испарился.

– Пойдем, – говорит Себ, – я только что сварил кофе.

– Слушай, если ты не против, я просто пойду наверх и… – начинаю я, но он сует мне в руки чашку и садится.

– Тебя обвинили в убийстве? – снова спрашивает он.

Глотаю крепкий кофе и киваю.

– Что ты им сказал?

– Немного. В основном «без комментариев».

– Но ты сказал им, что не совершал этого? – Себ смотрит мне прямо в глаза.

– Вряд ли я говорил именно так. Пожалуй, что нет, – отвечаю, прокручивая события дня у себя в голове.

Он отстраняется, будто от удара.

– Что? Но почему нет, Ксанд? Не могу поверить. Это же серьезно.

– Потому что, – говорю я и задумываюсь.

А затем оно принимает очертания. Пытаюсь успокоить дрожь в пальцах. И затем слышу собственный голос:

– Потому что я не уверен, что этого не делал.

Глава сороковая

Пятница

– Не могу поверить, Ксандер, – качает головой Себ. – Не верю, что ты мог бы. Помню, что ты чувствовал к ней, ты любил ее. Ты бы не причинил ей вред. Ведь правда?

– Да. Ну то есть вряд ли я мог бы, Себ. Я действительно любил ее и все еще люблю. Но они считают именно так. И они – это полиция.

– Полиция может ошибаться, Ксандер. Ты бы точно знал, если б совершил это. И, что еще важнее, мы бы знали. – Он со вздохом смотрит на меня. – Ты весь измучен. Давай-ка накормим тебя немного.

Он роется на полках в поисках ингредиентов.

«Мы бы знали». «Мы». Вспоминаю о Нине, ее реакции на меня.

– Я должен сходить к Нине, – говорю я. – Где она живет?

Он останавливается и смотрит прямо на меня. Между нами гранитная столешница.

– Нина? Ты серьезно?

– Я должен выяснить насчет долларов. Мне нужно объяснение.

– Не уверен, что это хорошая идея.

– Почему?

– С ней где сядешь, там и слезешь. Когда ты ушел, она здорово разозлилась. Но ни разу и словом не обмолвилась, взяла ли в итоге деньги или нет.

– Но мы ведь оба знаем, что взяла, ты же нашел сережку.

– Знаю, – он жестом успокаивает меня, – согласен с тобой. Только не уверен, выйдет ли толк.

На столе появляется еда, но я вижу перед собой лишь рассветное небо, меняющее цвет. Ерзаю на краю стула. Я обязан увидеться с ней.

Он дожевывает салат.

– Я бы мог позвонить ей. Надавить на нее немного, да? Только не уверен, что, загнав ее в угол, не сделаю хуже.

Я не понимаю, почему Себ не видит, насколько это для меня важно.

– Мне плевать, в каком она углу. На кону моя жизнь.

– Ладно, ладно. – Он поднимает руки. – Я позвоню. Спрошу, можем ли мы заскочить.

– Лучше я просто приеду. А то она сразу нас отошьет.

Себ раздумывает некоторое время, а потом уступает, кивая. Мы едем. Себ уверенно сжимает руль; мои ноздри наполняет запах дорогой кожи. Через десять минут мы сворачиваем на улицу, где она, по видимости, и живет. Замедляемся.

– Я с тобой, Ксандер. Не хочу оставлять тебя с ней наедине, особенно учитывая ее недавнее поведение.

– Со мной все будет в порядке, Себ, – говорю я, ожидая, что он посмотрит мне в глаза.

Он плавно останавливает автомобиль.

– Могу я подождать тебя здесь?

– Нет. Правда. Все будет в порядке.

Он глубоко вздыхает.

– Ну если ты так уверен, – говорит он. – Красная дверь.

Выйдя из машины, направляюсь к ухоженному саду у входной двери. Сам садик небольшой, но я знаю, что в этой части Лондона, в Далич-вилледж, стоимость такого коттеджа может заставить прослезиться. Она наверняка все еще работает в финансовой или какой-то схожей сфере, не менее денежной. Стучу в дверь дверным кольцом, сердце екает. Жду. Вечерняя мгла тихо спускается на мои плечи. Начинаю дрожать от холода, и наконец дверь открывается.

В дверном проеме стоит Нина, ее волосы блестят и стильно уложены. Она одета так, будто только что вернулась с работы. Голубое платье из толстой шерсти – букле, так вроде называется?

– Нина.

Завидев меня, она вздыхает.

– Что тебе нужно, Ксандер?

– Хочу поговорить.

– Если это насчет денег, мне больше нечего сказать, – отвечает она, скрестив на груди руки.

– Я не убивал ее, Нина, – лопочу я.

– Да ну? А я думаю, мог бы.

– Нина, я не знаю, что Грейс тебе наговорила, но я ее не бросал. Это она бросила меня и разбила мне сердце.

Она качает головой, едва сдерживая злость, затем разворачивается, чтобы захлопнуть передо мной дверь.

– Подожди. Ладно. Знаю, ты не согласна со мной. Это нормально. Я понимаю. Она твоя подруга.

– Была. – Нина сверлит меня взглядом. Вызывает на бой.

– Была. Я бы удивился, если б ты не приняла ее сторону. Но не за тем я здесь. Я должен узнать, что случилось с деньгами.

Уже закрывая дверь, она останавливается.

– Мне все равно, поверишь ты или нет, но нет у меня этих денег, – произносит она, придерживая рукой дверь.

От этих слов сжимается сердце.

– Нина. Если бы я мог тебя вообще ни о чем не спрашивать, поверь, я бы так и сделал. Но не могу, Нина. Не могу обойтись без тебя. Меня обвиняют в убийстве, Нина. Я этого не совершал. Они думают, я убил ее из-за денег.

Сказав это, чувствую, как в голове все поплыло, не выдержав давления. Готов разрыдаться от бессилия, сделать хоть что-нибудь, чтобы переубедить ее.

На мгновение она задерживает на мне взгляд, а затем закрывает дверь.

– Пока, Ксандер.

Стою и смотрю на закрытую дверь. Мне конец. И уже собираюсь уйти, как вдруг дверь снова открывается.

– Послушай. Если это имеет хоть какое-то значение, то я знаю, ты ее не убивал, – говорит она. – Яиц не хватило бы. Прости, что грубовато.

Киваю и слегка улыбаюсь.

– Что ж, а полиция считает, что хватило.

Она задумывается на мгновение, и я вижу: она взвешивает все, что она знает – а это не так много – и что не знает – а это существенно больше. В конечном итоге слов для меня она не находит.

– Тебе бы к ее парню приглядеться, – заявляет она, и я чувствую, как у меня вдруг холодеет лицо.

Парень. Так и полиция сказала. Они подозревали ее парня. Вот только парнем был я. И даже сейчас мне больно от одной мысли, что у нее был еще какой-то парень, кроме меня.

– Что за парень?

В мыслях у меня тот другой мужчина, которого я видел в доме, который душил ее. Кто-то ведь был там.

– А ты забыл? – Она удивленно вскидывает брови.

– А я знал?

– Да, тот парень с йоги. Ты должен помнить. Ариэль.

Меня будто окатило ледяной водой. Непринужденный, ушлый. Маслянистый. Его улыбка. Фальшивая беззаботность, которой он себя окутал. Наши споры. Моя ревность.

– Она встречалась с ним?

Я в бешенстве.

– Ого, – уже тихо произносит она. – Так ты не знал.

Мотаю головой и чувствую, как к глазам подступают горячие слезы. А за этой водяной ширмой неподвижно стоит она.

– Она не любила его, – говорит Нина, – он был запасным аэродромом.

Ее слова отдаются во мне дрожью. Не могу поверить, ведь мы столько спорили о нем с Грейс. Вся эта необоснованная ревность, в которой я был обвинен. А в итоге она ушла к нему. Тут я ощущаю всю мелочность своей реакции. Она мертва. Грейс. Ее нет, ее убили. И больше всего меня ранит то, что совершить это мог именно он.

Затем мне кажется, что это не может быть правдой. Убивший ее мужчина был в костюме, как будто пришел с работы. Это не он. Ариэль не носил костюмов.

– Ариэль не убивал ее, – говорю я.

– Я не имела в виду, что он ее убил. Я думаю, деньги могут быть у него. Он единственный, кто мог знать о деньгах, кроме нас.

Ее слова, приземляясь, впитываются сквозь кожу. Их смысл пробуждает меня, клетку за клеткой. Закрыв глаза, медленно сажусь на ступеньки у двери и, зажмурившись, начинаю рассуждать. Что-то хранится там, на задворках моей памяти. Пытаюсь восстановить события того вечера. Тени от огня, прыгающие на стенах. Песню.

И память временами,

Как и спина, подводит…

Но в мыслях, как и прежде, лишь девчонка та.

Чтобы оживить воспоминания, впускаю в мысли запах горящей древесины. Он ведь говорил что-то, да? Про деньги. Я слышал, как он крикнул ей через всю комнату. «Шампанского?» – спросил он. Чтобы что-то отметить. «Отметить что?» – уточнила она. И тут возникло это слово: деньги.

Она пожалела, что сказала ему, так я помню. Она пожалела, что упомянула об этом. Речь о долларах. Должно быть, о долларах.

– Но как он заполучил их?

– Этого я не знаю. Знаю только, что, когда она умерла, он довольно быстро исчез. Даже не пришел на похороны – на кремацию.

– И ты никому об этом не говорила? Ее родителям. О деньгах. О том, что Ариэль исчез.

– Нет, – отвечает она. – Себастиан до церемонии и слушать ни о чем не желал. А когда я подняла эту тему потом, он настаивал, что это твои деньги и ты оставил их на него. И только ты мог их забрать. Даже мысли не допускал, чтобы отдать их кому-то другому. Ты же знаешь, он упрямый как баран во всех этих делах.

– Получается, Ариэль пробрался в дом тайком, чтобы украсть их?

Она на секунду задумывается.

– Кто знает? У нас было что-то вроде поминок по ней. Я искала его, но так и не нашла. Мы втайне надеялись, что ты объявишься, – добавила она, изменившись в лице.

После этих слов слезы прыснули из глаз. Я скорблю. По Грейс. По нашему прошлому. По всему, что потерял.

Глава сорок первая

Пятница

Потребность моих легких в свежем воздухе подавляет решимость идти прямиком к Себу. Какая-то часть меня все еще ощущает последствия случившегося вчера, которые слоями наложились на события последних десяти дней. Огромный объем информации. До сих пор ее не переработал.

Солнце висит над самым краем улицы, огнем окрашивая дома. Вся эта красота, однако, умаляется чувством тревоги.

Я должен найти Ариэля. Я даже не ходил на ее похороны. Вспомнить хотя бы, где я находился в тот момент. Вернись я в то время, может, увидел бы символизм в своем тогдашнем занятии. Думал ли я о ней в тот день? Или, скажем, она мне снилась в ту ночь? Меня там не было, а он был в доме. С деньгами.

А теперь деньги испарились. Как мне избежать обвинения в убийстве? Я в мельчайших подробностях описал дом полиции, признался им, что был там. Получается, сам себя и подставил.

Мысль о том, что надо найти Ариэля, несмолкаемо гудит в голове. Но откуда же мне начать поиск? Что я мог бы ему сказать, если найду? Не могу же вот так сразу обвинить его в краже денег на основании лишь услышанной ненароком оговорки. Я был там, наверняка был, и даже так не уверен, что это он. А если он, тогда наверняка он же и душил. От одной мысли об этом голову наводняет шум. Осознание, что я просто наблюдал, как он, именно он, ее убивает, почему-то даже ужаснее, чем если б на его месте оказался незнакомец. Что я стоял – лежал, – застыв от страха перед ним.

Дневной свет уже угас. Иду в библиотеку за помощью к Эмиту. Он точно знает, как отследить человека по имени. Он сможет нырнуть в бездонный цифровой мир и принести во рту жемчужины.

Ранний вечер барельефом ложится на здание, и я вдруг с удивлением вспоминаю, что уже много месяцев как не читал ни одной книги. В моей жизни книги всегда были сродни несущим балкам. Они служили укрытием, как и многое другое – нет, даже больше, чем что-либо другое. У меня всегда в кармане была книга. И вот теперь ко мне возвращается желание взять книгу в руки, читать ее.

Захожу в библиотеку и окунаюсь в тепло. Приглушенный свет местами сменяется ярким, добавляя к теплу ощущение радости. Оглядываюсь в поисках Эмита, но, когда не обнаруживаю его, даже немного радуюсь. Для начала можно подышать. Иду прямиком в отдел французской литературы, скольжу глазами по книгам на букву М – Мопассан, Мориак, Мольер – пока наконец не нахожу его. Вот он, мой Пруст.

Беру томик, открываю на случайной странице и сразу попадаю на эпизод с печеньем мадлен. Он пробует кусочек, и вдруг на него обрушивается поток непрошеных воспоминаний о далеком прошлом. «Но когда от далекого прошлого ничего уже не осталось, когда живые существа перемерли, а вещи разрушились, только запах и вкус, более хрупкие, но зато более живучие, более невещественные, более стойкие, более надежные, долго еще, подобно душам умерших, напоминают о себе, надеются, ждут, и они, эти еле ощутимые крохотки, среди развалин несут на себе, не сгибаясь, огромное здание воспоминанья»[3].

Запах и вкус, но он забыл упомянуть про звуки. В тот момент, когда я читаю этот отрывок, воспоминания наплывают на меня: я сижу на скамейке в парке с низкой оградой. Нет, не в парке, на территории музея Хорниман. Музея, к которому мои ноги сами стремятся снова и снова.

* * *

Но вот я здесь, рядом со мной Грейс. Держу в руках эту книгу. Этот отрывок. Я читаю, точнее, зачитываю по памяти, а она лежит, умостившись головой у меня на коленях.

– Слишком многословно, Ксандер.

– Да, но послушай, о чем он говорит, – возразил я. – Он говорит: что бы каждый из нас ни хотел сказать, оно достойно быть услышанным. Его проза такая многослойная.

Рассмеявшись, она подняла голову.

– Не многослойная, а многословная! Никому не дозволительно столько разглагольствовать.

Пришла моя очередь рассмеяться. Она, конечно, была права. И ни у кого больше никогда не было права столько разглагольствовать – целых четыре тысячи двести пятнадцать страниц.

Но когда я гляжу на эти страницы, ко мне возвращается еще кое-что.

* * *

Оно там, в темноте, вот-вот всколыхнет память. Нужно лишь слегка подтолкнуть, и я рухну в пучину, где оно ждет меня. Отчаянно цепляюсь за край. Что-то хочет меня. Не запах. Не вкус. Что-то стучится мне в голову. Или делает к ней подкоп. Возможно, звук.

– Ксандер?

Поднимаю голову, и передо мной лицо Эмита – невинное, как у младенца.

– Ты никогда домой не уходишь? – с улыбкой интересуюсь у него.

Он краснеет, и я тут же вспоминаю, что библиотекарша Хэйзел всегда с готовностью звонит ему, стоит мне объявиться.

– Мне нравится здесь. – Он пожимает плечами. – Как бы то ни было, я прихожу вас проведать. Как все прошло с юристами?

Говорит он тихо; не то чтобы по-заговорщицки, но осторожно, чтобы не выдать меня.

– Трудно сказать, – отвечаю я после паузы. – Боюсь, мне снова нужна твоя помощь, если ты не против.

Он кивает и безо всякого напоминания, накинув на плечо рюкзак, идет в компьютерный отдел. Как ребенок, семеню следом. Он садится, экран озаряет его лицо. Слегка наклоняет голову набок.

– Мне надо найти человека. Но этот хотя бы без вести не пропадал.

– Конечно. Имя?

– Ариэль, – произношу по буквам.

Он вбивает его и в ожидании смотрит на меня.

– Фамилия?

– Не знаю. Подумал, что если само имя такое редкое…

Он поворачивается на стуле ко мне лицом, взгляд у него поник.

– Даже полные фамилия и имя не гарантия, а уж с одним именем это вообще невозможно. Смотрите сами, – говорит он и нажимает «ввод». – Двести шестьдесят два миллиона результатов.

– Он инструктор по йоге, если это поможет. Ну или был им.

Он вбивает «йога» и посылает информацию в машину.

– Все еще тридцать шесть миллионов. А если ввести «Лондон», все равно останется шесть и восемь десятых миллиона.

– Ну ты хотя бы попытался сузить поиск.

Он издал смешок и снова посерьезнел.

– Простите. Но вам определенно нужна фамилия или, может быть, дата рождения.

– В любом случае спасибо, – говорю я.

Колеблюсь, не желая дальше злоупотреблять его временем.

– А ты бы мог сделать для меня еще кое-что? Обещаю, много времени не займет.

Он соглашается, и я рассказываю, что мне нужно. И уже через минуту он дает ответ.

– Спасибо, Эмит. Мне это очень важно.

Он встает и снова накидывает на плечи рюкзак.

– Не вопрос, – отвечает он.

Готовится уйти, но останавливается.

– Ах да, вот еще вспомнил.

– Что?

Вместо ответа он роется у себя в сумке. Через мгновение достает книгу – ту, что я сам дал когда-то ему. Начинаю было протестовать – не хочу, чтобы он мне ее возвращал, но он открывает ее и вылавливает что-то из страниц.

– Вот, – говорит он, – нашел.

В руках у него сложенный лист бумаги.

– Лежало в книге. Подумал, вы бы захотели его вернуть.

Он протягивает мне лист с узором из знаков «инь» и «ян». Разворачиваю его и принимаюсь читать.

– Простите, – робко добавляет он, – я прочел. Не был уверен, стоит ли вам отдавать.

Будто в полусне бреду к двери, ожидая, что он пойдет следом, однако он уже уселся за стол и раскладывает книги. Оборачиваюсь, чтобы как следует попрощаться. А затем, стоя на пороге, одной ногой там, другой здесь, опускаю глаза на листок.

Сердце колотится.

Дорогой Ксандер,

я искренне надеюсь, что ты воспользуешься домом, пока меня не будет. Он все равно будет пустовать, а мне ужасна сама мысль, что ты мерзнешь на улице.

Пусть ты, вероятно, мне и не веришь, когда я говорю, что все еще люблю и всегда буду любить тебя, однако это так. В каком-то смысле мы выросли вместе. Почти все мое взросление произошло с тобой, хотя про тебя этого не скажешь. Мне всегда казалось, что ты пришел в этот мир уже окончательно сформировавшимся.

Пропускаю следующие несколько абзацев, потому что от них меня охватывает такое отчаяние, что я не могу сдержать слез.

И я всегда хотела поблагодарить тебя за подарок! Спасибо тебе большое, Ксанд. Ты знаешь, как сильно я люблю Джека и как сильно ты его ненавидишь! Тем он ценнее для меня. Я буду думать о тебе, когда он играет. Хочу, чтобы ты знал: я всегда думаю о тебе с нежностью, а впредь буду думать лишь с любовью.

Перескакиваю глазами на конец страницы.

Если я могу тебе еще чем-то помочь, только скажи. Я навсегда останусь твоим другом. Надеюсь, и ты останешься моим. Надеюсь, мы встретимся однажды – когда тебя покинут все твои демоны.

И еще кое-что. Знаю, правда, тебе будет неприятно услышать от меня такое. Ариэль научил меня: жизнь дается, чтобы жить. Это дар, которым мы не должны разбрасываться. Разбрасываться можно деньгами, и даже нужно. Но временем мы должны распоряжаться разумно, наслаждаться им. Вот почему я приняла это решение насчет денег: хочу, чтобы ты оставил их себе. Оставь. Купи себе дом, где почувствуешь себя в безопасности, залечи свои раны. Сделай хотя бы это ради меня, только это одно.

Твоя Мэйбл

Не помню этого письма. Совсем. Далеко в моей голове оно зажигает огонек. Наверное, в то время я его прочитал – в конце концов, я же сохранил его в своей любимой книге. Пытаюсь наскрести в памяти хоть что-то. После той встречи в кафе, на следующий день или на следующей неделе, она, судя по всему, отыскала меня и передала это письмо. А я, судя по всему, спрятал его в книге, но потом, испугавшись, что потеряю, оставил на хранение Себу вместе с другими вещами.

Я действительно читал это письмо. Но только раз или два. Уверен, было больно.

Перечитав его сейчас, я понял еще кое-что.

В понедельник у меня встреча с барристером. Вне всякого сомнения, это письмо все меняет. Или может поменять. Вдруг весь сгустившийся надо мною мрак начинает понемногу рассеиваться, а будущее, что я себе нарисовал, преображается и становится чуточку светлее.

Глава сорок вторая

Пятница

К тому времени, как я добрался до Себа, уже спустилась ночь. Звоню, он открывает, весь изможденный.

– Все в порядке? – спрашивает он, приглашая меня внутрь.

– Нормально, а что? – говорю я и следую за ним.

– Тебя не было дольше, чем, как мне казалось, Нина способна тебя вытерпеть.

Мы проходим в гостиную. В доме я вдруг слышу собственный запах. Себ усаживается на кремовый стул и показывает мне на такой же. Я колеблюсь.

– Может быть, мне принять ванну. – Я продолжаю мяться в дверях.

– Все нормально, садись, – успокаивает он, заметив мой дискомфорт. – Открыл тут одну неплохую штуку.

На небольшом кофейном столике из черного дерева стоит бутылка «Макаллана». То самое виски. Которое любил папа. Вот оно, на столе, полбутылки. Картину дополняют два бокала.

– И что же она сказала? – спрашивает он, налив по двойному виски в каждый из бокалов. Протягивает мне, и я замечаю, что рука у него дрожит.

– Как ты и предполагал. Все отрицала.

– Так и знал, – ответил он. – Но ты там пробыл довольно долго. Узнал у нее что-нибудь интересное?

Такого тона у него я раньше не слышал. Пытается изобразить небрежность, но удается плохо.

– Вообще-то не так уж долго. Даже в дом не зашел. Но она и правда кое-чем меня удивила.

– И чем же?

Он делает глоток, слегка морщится.

– Ариэль. Она считает, что это он мог взять деньги.

– Ариэль? – переспрашивает он, расправляя плечи. – Парень с йоги? И почему она так считает?

– Я тоже подумал было на него, но что-то здесь не сходится.

– Что?

– Та ночь. Ночь, когда все случилось. Когда они зашли, я прятался за диваном. Я не так много видел. Но точно слышал, как он упоминал о деньгах, которые надо отпраздновать.

Он откидывается на спинку стула.

– Ну да, она встречалась с этим парнем. И уехала с ним. Поэтому, может, и так. Самое простое объяснение. Но как он добрался до них? – интересуется Себ.

– Точно не знаю. Может, тайком пролез в дом? После… после Грейс?

Он задумывается.

– Что ж, возможно. В то время столько всего навалилось, что, если б он залез в дом, пока нас не было, не уверен, что я бы обязательно потом это заметил. Окна были тогда такие, что дунешь – откроются. – Он показывает бокалом на эркерное окно.

– Как-то не сходится.

– Почему нет? Он ведь не пришел на похороны. Как по мне, все указывает на него. Особенно после того, что ты мне рассказал.

– Не знаю, Себ. Как бы я его ни ненавидел, не представляю, чтобы он при свете дня вломился в дом и украл деньги. Я его, конечно, не любил, но он точно не похож на домушника.

Себ замолкает на мгновение, делает еще один глоток.

– Может быть, во время поминок, – предполагает он. – Я помню, что он приходил, а теперь мне кажется, что он и наверх поднимался.

Сердце у меня замирает. Нина сказала, что его не было на поминках. Хотелось бы верить, что Себ просто хочет меня поддержать. Помочь мне утвердиться в моих же выводах. Делаю глоток виски. Жидкость жалит низ моего языка.

– Но тот человек, которого я видел, – продолжаю не соглашаться я, – был в костюме. Это точно не Ариэль.

– Тебя это смущает? Ты знаешь, что у него была работа?

– Ну, он был инструктором по йоге. Это я знал.

– Нет. Настоящая работа. В страховании или где-то там, – говорит он. – Он и правда был инструктором по йоге, но только по совместительству. Вряд ли Грейс стала бы встречаться с простым инструктором по йоге.

У него была работа? Откидываюсь на спинку стула, вливаю в себя еще виски. Так, значит, это он убил ее. И взял деньги. Мысли плещутся в моей голове, пытаясь найти точку опоры.

– Я был там в тот вечер.

Он в смятении пялится на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Пытался его отследить. Что случилось с ним? Ты потом видел его где-нибудь? – спрашиваю я, отхлебывая еще немного.

Виски жжет мои потрескавшиеся губы, но боль только приятна.

– После смерти Грейс? Нет. Он просто исчез. Хотя…

– Что?

– Мы не особо с ним дружили. Не знали о нем ничего, кроме того, что рассказала сама Грейс. Встречался с ним лишь пару раз.

– Я должен его разыскать.

Он удивленно вскидывает брови.

– Желаю удачи.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А как ты собрался его отыскать? Ты ведь даже не знаешь его имени.

– Ариэль. Не такое уж распространенное имя. И мы знаем теперь, что он работал в страховании.

– Ксандер. Вряд ли Ариэль было его настоящим именем. Похоже на имя для йоги. Когда мы с ним встретились, он назвался как-то по-другому, но я не помню как. Что-то не такое цветастое, вроде Гарри или Джеймса.

У меня перехватывает дыхание. Мне и в голову не приходило, что Ариэль может не быть Ариэлем. Тело охватывает легкая паника.

– И что же мне делать?

Закрываю глаза, наступает тишина. Слышу лишь барабанную дробь собственного пульса. Так и сижу, на краю бездны, пока не слышу, как Себ зашевелился. В мои уши продираются звуки, которые раздаются с другого конца комнаты, и я открываю глаза. Себ шуршит пластинками. Снова зажмуриваюсь. Как же найти человека, не зная имени?

Слышу шорох – это пластинку достают из конверта. Низкий ровный гул, насыщенный и бархатистый. Звук кинотеатра до того, как загорается экран. Звук ожидания. Мягкий стук, усиленный динамиком. Шипение переходит в играющие всеми красками звуковые волны, которые разливаются по комнате.

Беда уж близко вроде

И в дом ко мне заходит,

Но в мыслях, как и прежде, лишь девчонка та…

Открываю глаза и вижу, что Себ снова сидит на стуле. Он ловит мой взгляд и грустно отпивает из стакана. В окна моей головы стучит Рори. Он хочет войти. Я могу сдерживать его, но не слишком долго. Зажмуриваю глаза и чувствую головокружение, меня словно затягивает в водоворот.

Время меняет серый цвет на насыщенный черный. Пластинка закончилась, и шипение иголки разгоняет мелькающие под веками образы. Резко открываю глаза. Ночь уже прошла. Сейчас раннее утро. Себ свернулся калачиком на диване. Перекатываюсь на бок так тихо, как только могу, встаю и на цыпочках выхожу из комнаты. Вприпрыжку шагаю в ванную и там, скрючившись над раковиной, начисто оттираю себя с помощью мыла и струйки воды. Когда спускаюсь вниз, Себ все еще спит, и я незаметно выскальзываю из передней двери. Мир здесь приторно сладок, но, оказавшись снаружи, чувствую, что тротуар схвачен легкой ледяной пылью – она хрустит под ногами. Холодный воздух бодрит, попадая в легкие.

Рори, который держался буквально из последних сил, все-таки улетел. Между моим миром и его есть разница. Разница в материи, физике. У него не хватает физической силы, чтобы удержаться, когда я двигаюсь. Даже если двигаюсь медленно. Но он может заполнить собой мой разум, когда я где-то в помещении, ограничен стенами.

Теперь появляется Грейс, ее образ мерцает. Останавливаюсь, чтобы присмотреться к ней, но она слишком нематериальна. Впрочем, я вижу, как она улыбается своими пустыми глазами. «Ты», – указывает она на меня. «Это ты», – как будто хочет мне сказать. Улыбаюсь в ответ. Киваю.

– Я знаю, – говорю. – Я.

И она снова превращается в воздух.

Опять иду в парк Хорниман. Вот почему она исчезла. Она зовет меня туда, чтобы мы могли выговориться. Я и она. Она зовет меня, чтобы мы вместе распутали все то, что тянет мой мозг вниз.

Себ солгал мне. Его мотив уже не так понятен, как прошлым вечером, на фоне его радушия и виски. Пытался ли он лишь подтвердить мои подозрения? Больше в это не верю.

Сейчас день, и я прохожу через главные ворота. В это время нет ни посетителей парка, ни случайных гуляк. Только пара голубей, которые ищут, что поесть, да я. Направляюсь к месту, где раньше, бывало, спал. Мои ступни – корабли. Воздух несет меня вперед.

«А ведь Ариэль не забирался в дом», – говорит Грейс, но не своим ртом. Это читается в ее взгляде.

Все так.

Себ соврал.

Из сухих сучков и веток сложено укрытие, так никем и не тронутое. Сделал его несколько недель назад, еще до всего этого. До Сквайра, когда мир был чище. Под этим навесом теперь слизь и перегной, но я здесь один.

Закрываю глаза и хватаю руку Грейс, которую она мне протягивает. Она ведет меня куда-то в глубины памяти. На стене взбрыкивают языки огня. Они мерцают, пляшут и трещат на фоне шипения граммофона. Выглядываю из-за края дивана. Он стоит над ней, она лежит между его ногами. Могу ли я разглядеть его лицо?

В голове носятся мысли, которые, как мне кажется, словно преследуют меня или куда-то ведут. Они здесь, со мной.

Назад к Себу мне пока нельзя.

В понедельник встреча с барристером. Сейчас суббота. До того времени побуду здесь.

Буду распутывать. Собирать. Связывать.

Разгадывать в оставшееся у меня время.

Глава сорок третья

Понедельник

Контора Назрин выглядела ровно так, как я и представлял. Офисные сотрудники на своих местах, болтают по телефону и пялятся в компьютеры. В комнате ожидания, куда меня привели, на стенах постеры с нарисованными от руки карикатурами на барристеров. Сквозь стеклянную дверь вижу, как мне представляется, самих барристеров, которые проносятся мимо в строгих деловых костюмах. Через несколько минут за нами приходит подросток в костюме из полиэстера и ведет в конференц-зал.

– Вам чай или кофе, мисс? – спрашивает он у Джен, пока мы идем по обитому панелями коридору.

– Кофе было бы отлично, Майк, – отвечает она. – Ксандер?

– Мне просто воды, спасибо.

Слова засыхают у меня во рту. Здесь я нервничаю. Это закрытое от внешнего мира место, как Кембриджский университет, но при этом куда серьезнее.

Он проводит нас в симпатичную комнату, где ждет женщина с натянутой улыбкой. Я озираюсь. Больше деревянных панелей на стенах. Подъемное окно выходит на вымощенный двор, из-за чего все здесь выглядит как пародия.

– Мистер Шют, я Назрин. Присаживайтесь, – обращается она ко мне, а затем поворачивается к Джен: – Как я рада снова видеть тебя, Джанин.

Джен улыбается и садится рядом со мной за большой стеклянный стол. Назрин захлопывает ноутбук и наклоняется вперед.

– Мистер Шют. Сразу к делу. Я ознакомилась со всеми документами, которые соизволило передать обвинение. Из того, что я увидела, есть новости хорошие и плохие.

Обнаруживаю, что непроизвольно киваю, как будто подвешен на нитке, которую она дергает своими пальцами.

– Хорошие новости в том, что нет никаких данных судмедэкспертизы, подтверждающих вашу причастность к убийству. Это означает, что, насколько можно судить, не обнаружено ничего – ни рядом с телом, ни даже в комнате. Хотя будьте уверены, что они продолжат расследование, и не удивляйтесь, если улики представят в самую последнюю минуту.

– Ладно, – говорю я и смотрю на Джен, которая выглядит расслабленной, передав меня в руки эксперта.

– В ходе допроса тем не менее вы сделали некоторые заявления. Должна сообщить вам, мистер Шют, что, если бы вы последовали рекомендации во время последнего допроса, этих бы козырей у них сейчас не было. То есть, думаю, мы бы смогли исключить из дела сделанные вами ранее заявления, несмотря на озвученное предостережение. Но теперь работаем с тем, что есть.

– И что же у нас есть? – переспрашиваю я.

– Зависит от вас, мистер Шют. Если продолжите настаивать на том, что заявили ранее, то у нас есть вы, присутствовавший на месте совершения убийства без какого-либо внятного объяснения. Не говоря уже о факте снятия значительной суммы наличных с банковского счета за несколько недель до ее смерти.

Последнюю фразу она произносит, приподняв брови, как будто ожидает, что я стану возражать.

– Что вы имеете в виду – настаивать? Я не могу отменить то, что уже сказал.

– Ну как бы выразиться, – лукаво ухмыляется она, – не все ответчики на суде придерживаются той же версии, что изложили в полицейском участке. Где часто говорят вещи, находясь под серьезным давлением, и совсем не те, что хотели бы сказать. Понимаете? Я имею в виду, что, с одной стороны, у нас есть заявление, что вы наблюдали убийство покойной. А с другой стороны, факт, что, по вашим словам, вы впервые оказались в том доме лишь несколько недель назад. Так что можно взглянуть на это так, что у вас с полицией возникло недопонимание. Вы говорите про разное.

Ерзаю на стуле. На мне одежда, в которой я спал, пусть я и постирал ее потом в общественном туалете. Выглядит это следующим образом: я беру носок и тщательно тру его в горячей воде с мылом. Потом, пока он еще мокрый, обтираюсь им как влажным платком, а затем сушу в сушилке для рук. Однако грязная одежда даже на чистой коже причиняет мне дискомфорт.

– Но, как уже говорила Джен, я думаю, что был там. В восемьдесят девятом то есть. Грейс дала мне ключ. Уверен, так и было. Наверняка я там был. Наверняка это ее убивали у меня на глазах.

Она кладет ручку за ухо и бросает взгляд на Джен, которая тут же проворно его ловит.

– Простите за прямоту, мистер Шют. Но вы не слишком уверенно звучите. А что, если, подумав, вы решите, что на самом деле не видели, как убивали мисс Макинтош. А что, если все эти годы неприкаянной жизни, скажем так, несколько притупили вашу память? Я к тому, что не так уж редко люди под стрессом становятся восприимчивы к навязыванию им чужого мнения. Вы можете быть уверены в том, что этот офицер, детектив-инспектор Конвэй, не воспользовался вашей восприимчивостью?

Джен роняет голову на грудь, приготовившись к тому, что случится следом.

– Я не восприимчивый, миссис Хан. Это был я. Я был там. Я не убивал ее, я видел, как ее убили.

Назрин откидывается назад и выдыхает.

– И вот с этим мы пойдем туда? – спрашивает она скорее у Джен, чем у меня.

– С этим и пойдем, – говорю я и добавляю: – Но у меня есть еще кое-какая информация.

Собираюсь залезть в карман пальто, но меня останавливают.

– Забудьте об этом сейчас, – просит Назрин. – Почему бы вам не рассказать для начала все, что помните о той ночи?

Она берет ручку и готовится записывать за мной в своем мягком синем блокноте.

Рассказываю ей, как дверь оказалась не заперта, и потом шаг за шагом повторяю все то же, что говорил полиции про квартиру Эбади. К нюансам драмы Назрин остается глуха. Но при этом хищно, как ястреб, выслеживающий мышь, охотится за подробностями.

– Опишите его. Все, что можете вспомнить. Что вы видели? Что было на нем? Что было на ней? Где они стояли или сидели? Что было у него в руке? Где они были, когда начался спор? Где именно? Что играло по радио?

– Это был проигрыватель, – поправляю я.

Хочется рассказать ей, что, как мне кажется, я знаю его, убийцу, что знаю про него кое-что. Но не могу. Не могу рассказать ей, что случилось с деньгами. Но о том, как Грейс сама дала их мне – могу. Запускаю руку в карман, чтобы достать письмо, но Назрин останавливает меня:

– Хорошо, проигрыватель. Вы видели, кто поменял пластинку или выключил его?

– Его не то чтобы выключили. Он, этот парень, взял пластинку и швырнул ее о стену. Она разломилась надвое, – говорю я, доставая письмо.

– Откуда вы это знаете? – вдруг насторожилась она.

– Потому что слышал.

– Слышали, как она разломилась?

– Да.

– Надвое? На две части?

– Да, а что? – Я озадачен тем, что, судя по всему, скрывается за этим вопросом.

– Надвое, – поясняет Джен. – Вы не могли слышать, как она разломилась надвое.

Закатываю глаза.

– Ну, значит, я видел. А в чем разница?

– Где она была, когда вы ее потом увидели? – не успокаивается Назрин.

– Я не знаю. Думаю, на полу. Да, на полу. Думаю, в итоге она оказалась где-то у окна.

– А конверт? Вы его видели? – тут же уточняет она.

Закрываю глаза и пытаюсь настроить фокус на эти воспоминания.

– Может, на диване. Да, он прислонился к дивану.

Назрин бросает взгляд на Джен и, открыв ноутбук, жестом просит подойти.

– Посмотри на фото с места преступления, которые они подгрузили в цифровой каталог.

Джен заглядывает через плечо Назрин, и видно, как ее накрывает осознание.

– Именно там, где он сказал, – бормочет Джен.

– Похоже, он и правда был там, – резюмирует Назрин.

– Это я вам и пытаюсь втолковать, – говорю я.

– Но постойте, я не вижу самой пластинки. Есть ли фотографии той части комнаты, что ближе к окнам? – спрашивает Джен.

– Нет, только эти. – Назрин показывает на экран. – Ладно, Джен, можешь направить запрос в прокуратуру, пожалуйста? Скажи, мы хотим провести экспертизу отпечатков пальцев на конверте от пластинки и сравнить их с отпечатками нашего клиента, взятыми при аресте.

Джен кивает.

– И саму пластинку тоже. Предположу, что она хранится у них где-то как вещдок.

Джен делает пометку и снова смотрит на экран.

– Подожди, – вдруг она что-то замечает, – увеличь вот здесь. Не кусок ли это пластинки? Похоже на то.

Назрин щурится, затем кивает.

– Возможно, ты права, Джен. Острый взгляд. – Она поворачивается ко мне. – Мы сделаем все возможное, чтобы раздобыть информацию у Короны. Но вы должны знать, что по состоянию на текущий момент мы даже не представляем, какие именно вещдоки они сохранили. Изначально полиция не считала это убийством. Части квартиры сфотографировали, чтобы установить причину смерти. Но мы понятия не имеем, сколько в итоге у них сейчас вещдоков.

– Но как такое возможно? Разве не на вещдоки полагаются они в этом деле? Ну, чтобы доказать, что я был там. ДНК, отпечатки и все такое.

Назрин сплетает пальцы, и ее красные полированные ногти выстраиваются в ровный ряд.

– Нет, мистер Шют. Совсем не так. Для них доказательство вашего присутствия на месте преступления – исключительно ваши собственные заявления на допросе. Если – я подчеркну, если – у них еще остаются какие-то вещи из комнаты, они могли бы снять с них отпечатки, но вот о ДНК не может быть и речи. Если они не сделали этого тогда – а по правде сказать, в то время даже не для всех преступлений проводили ДНК-экспертизу, – то сейчас образцы в любом случае были бы непригодны. И это еще при условии, что они их как следует хранили.

– Тогда почему мы запрашиваем у них то, чего, скорее всего, нет?

– Потому что кто знает. А конверт у них вполне может и быть, – отвечает она.

После этого они демонстрируют, что нам пора закругляться. Назрин складывает ручки и блокнот в аккуратную стопочку.

– Стойте. Вот еще. Вы должны прочесть, – выпаливаю я, улучив наконец момент, чтобы показать письмо. – Оно от Грейс.

– Грейс?

– Он имеет в виду Мишель. «Мишель» ей не нравилось, – поясняет Джен.

Передаю письмо Назрин. Закончив читать, она, нахмурившись, передает его через стол Джен, которая быстро пробегает по нему глазами.

– Очень хорошо, Ксандер, – Джен указывает пальцем на письмо, – она в любом случае сама отдала вам деньги, так что здесь мотива нет.

– Это точно поможет, – добавляет Назрин. – То есть, мистер Шют, в этой стране Корона не обязана доказывать наличие мотива, однако для них всегда лучше, когда мотив имеется.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Я бы все равно хотела знать, что с ними случилось, – отвечает Назрин, явно показывая, что не ожидает ответа от меня прямо сейчас. – Вы должны быть готовы заявить о вашем отношении к предъявленному обвинению. Я так полагаю, вы заявите о невиновности. И мы не будем апеллировать к ограниченной ответственности или невменяемости. Просто невиновен, и все. Затем мы получим указания от судьи и будем ждать процесса. До этого обвинение представит все улики, на которые они хотят опереться, и, как только мы их получим, направим им документ, где изложим, в чем заключается ваша защита, после чего сможем рассчитывать на раскрытие.

– Раскрытие? – уточняю я.

– Да. Если у них есть то, что поможет в вашем деле, они должны передать это нам, раскрыть. И мы, конечно же, с нетерпением будем ждать ответа на наш запрос, есть ли у них пластинка или конверт, а если есть, то каковы результаты дактилоскопии.

– На что мы надеемся? – спрашиваю я.

– Ну, в лучшем случае там есть отпечатки, которые принадлежат не вам или покойной, а третьему лицу, нашему альтернативному кандидату. Или, еще лучше, база данных полиции сразу выдаст личность этого человека. В худшем случае мы не получим ничего, но ничего и не проиграем. Надеюсь, вы же сами ее не трогали, мистер Шют? Место, где вы увидели пластинку и где она лежит на фотографии, – это ведь они ее там оставили? Покойная или убийца?

– Да, верно, – отвечаю я, однако правда заключается в том, что все мои воспоминания, если в них дотошно порыться, превращаются в пшик. Я не знаю, что я тогда трогал.

– Вот и славно, – говорит она, вставая, чтобы пожать мне руку.

Протягиваю свою, но вижу ее лицо и тут же отдергиваю. Она в ответ просто улыбается и открывает дверь, провожая нас.

Джен выходит из здания вместе со мной, и мы идем к станции «Темпл» в нескольких минутах отсюда.

– Письмо – это хорошо, – заявляет она, когда мы подходим. – Та же бумага, тот же почерк, что и на других, которые есть у полиции. И Назрин. Лучше нее вам никто не подошел бы.

Выдавливаю улыбку.

– Но мы все равно должны установить, где деньги. За них вас на фарш пустят.

Утираю лицо рукой и наблюдаю, как она проходит через турникеты и спускается под землю. Как только она пропадает из виду, я устремляюсь в противоположном направлении в сторону реки. После сегодняшней встречи я должен поговорить с Себом. Не хочу, но он не оставил мне выбора.

Глава сорок четвертая

Вторник

Когда мне удается заснуть, воспоминания собираются вместе. Жидкие, как кровь, в одних местах они скапливаются, а в других – сворачиваются. Прогалы между ними медленно, будто бы случайным образом латаются, сшиваются вместе. После того как все началось, я просыпаюсь с чувством, будто кончиками пальцев касаюсь чего-то важного и хрупкого. К примеру, какие-то из воспоминаний – как холодные пруды. Я про долгие ночи в заброшенных домах. С постоянной борьбой за спальные мешки или липкие дырявые матрасы. За наркотики. В том мире я не мог существовать. Все правила приходилось учить заново. Системы ценностей, известные мне прежде, там были неприменимы.

А затем воспоминания принимаются скакать вперед-назад по годам. Пока их штырем не пронзает эта песенка:

Беда уж близко вроде…

Но в мыслях, как и прежде, лишь девчонка та…

После встречи с Назрин я понял почему. Пластинка соединяет меня с жизнью и смертью Грейс, и я не могу это отпустить. Тот образ все бьет и бьет меня под дых. Расколотая пластинка. Скамейка. Мы сидели на ней вместе, Грейс и я. Наша скамейка. Но из столкновения образов тех дней друг с другом рождается не солнечный свет, а грязь. Я рою влажную землю ногтями, запускаю пальцы глубоко в грязь, я в отчаянии. В этом воспоминании или сне, не важно, я должен что-то найти. Стою на четвереньках и копаю, копаю, как будто пытаюсь добраться до покойника. И в моем сновидении я вытаскиваю из земли покойника, завернутого в бумагу, и обнаруживаю: это не Грейс. Или она, но только ее другая, искореженная версия.

Скитаюсь я теперь не так вольно, как раньше. Тогда я жил от ночи к ночи, сбрасывая с себя все излишнее, что у меня было; сейчас же оно только копится. Что бы ни засело у меня в голове – оно как будто наконец получило возможность размножаться и колонизировать. Чувствую себя словно носитель заболевания. Впрочем, я устал быть в собственной голове. Пора выбираться. Вытаскиваю себя наружу и с облегчением вижу, что нахожусь в доме Себа, в «своей» комнате. Ключ, который он мне дал, лежит на прикроватном столике. Спускаясь на кухню, оставляю ключ там, чтобы не показалось, будто уже присвоил его.

Сварив кофе, приношу в гостиную еще одну кружку, на случай если проснется Себ. В гостиной слышу кряхтение – вижу, как Себ, скрючившись на диване, пялится в потолок. Когда я вхожу, он вздрагивает, но больше никак не реагирует. Одет он как на работу, однако на щеках поросль.

– Ты проснулся, – говорю я, наливая ему дымящуюся кружку.

Он поднимается и берет кофе.

– Ну да, не спалось.

Сажусь на стул из гарнитура, ставлю кофейник в ноги.

– Себ, послушай, – начинаю я, – я должен кое о чем спросить.

Мое сердце колотится, но, кажется, голосу дрожь не передается.

Он усаживается, чтобы лучше меня видеть.

– Ариэль ведь не брал денег, да? – спрашиваю я у него.

Он улыбается краешком рта, но потом до него доходит, что я серьезен.

– Без понятия, Ксан. Это же была твоя версия, разве нет?

– Была, вначале. Пока…

– Пока что?

– Пока я не поговорил с тобой.

– Не вижу связи. – В его голосе проскальзывает раздражение.

– Он не вламывался в твой дом и не крал денег.

– Ну ладно… И какая же версия у тебя теперь?

Вижу, как он с трудом сглатывает, глядя на меня как будто даже слишком пристально. Он словно бурлит от возбуждения, но всеми силами пытается себя успокоить.

– Нет ни одного признака взлома, – уверенно продолжаю я.

– А как же окно? – Он опускает глаза вниз и тут же быстро поднимает. – Ты же помнишь, как оно дребезжало, все насквозь прогнило.

Мне неловко за него, за нас обоих, за то, что мне приходится задавать ему эти вопросы.

– Но ведь он об этом не знал, – говорю я, внимательно следя за ним.

Он будто закипает, жар поднимается до самой шеи.

– Он мог сделать это во время поминок. Я же говорил тебе, он не раз поднимался наверх.

Себ ерзает на стуле.

– И что с того? Он пробрался к тебе на чердак и унес сумки, набитые наличкой?

– Возможно.

– А как он узнал, что деньги на чердаке?

– Не знаю, может, Нина сказала Грейс, а та сказала ему.

Себ краснеет все гуще.

– Но Нина уверена, что на поминках его не было. Она выглядела раздраженной тем, что его не было, равно как и на похоронах.

Наклонив голову набок, он ждет, что я скажу следом.

– Ты же придумал ту серьгу, не правда ли? Никакой серьги у сундука я наверху не видел.

– Что? Я пытался заставить ее сознаться, – возмущается он. – Мы знаем, это она взяла. Ты сам сказал.

– Себ, ты ведь не работаешь, да?

– Что?

– Каждый раз, когда я стучусь в дверь, ты дома и открываешь. В любое время суток. Ты был здесь, даже когда приходила полиция. Чтобы меня арестовать. Как получается, что ты постоянно дома? Даже сейчас. Почему ты не собираешься на работу?

Тут он встает, и я тоже, но у меня преимущество в два дюйма и в массе костей.

– Где ты взял отгул? – спрашиваю я.

– Что?

– Где ты работаешь? – Я продолжаю давить.

– Ты знаешь где, в «Дойчебанке».

Качаю головой. Он открывает рот, будто хочет еще что-то сказать, но передумывает.

– Я проверял. Ну, как минимум попросил кое-кого в библиотеке. Ты там не работаешь.

Он смотрит на меня, лицо его покраснело от злости. Делает шаг в мою сторону, но останавливается и протягивает ко мне руки.

– Как давно? – спрашиваю я.

Он задумывается над вопросом и со вздохом снова садится.

– Три года и восемь месяцев, – выдыхает он.

Из него улетучилось все желание продолжать отпираться.

– Гонка за цифрами, из года в год… Не мне тебе рассказывать, да?

Он делает паузу, будто сглатывая слезы.

– А ты все никак не возвращался. Они лежали там, прожигали дыру в потолке эти двадцать пять лет.

– Себ…

– А ты бы что сделал? – спрашивает он дрожащим от отчаяния голосом.

– Точно не это. Я бы не украл.

Он пялится на ковер. Жду, пока он закончит свой рассказ.

– Началось с пары тысяч. Хватило, чтобы оплатить взнос по ипотеке, счета за дом. А потом шли месяцы, но из-за банковского кризиса на работу никто не брал. – Он мотает головой. – Выплатить ипотеку было разумным решением. Разумным, Ксандер, ты должен понять. Деньги просто лежали там, девальвировались, поскольку падал курс доллара. Некоторые купюры начали гнить.

Я снова сел.

– Ну давай, спрашивай, что хотел.

– Нет. Я знаю, это не ты.

– С одной оговорочкой, да?

– Ты мне солгал.

– Я тебе никогда не лгал, – удрученно произносит он.

Недоверчиво усмехаюсь.

– Я был растерян, – продолжает он. – После стольких лет ты вернулся, и мы оказались…

– Какими?

– Одинаковыми. Я думал… думал, что лучше тебя. Но ошибался.

Его слова звенят, повисая в воздухе на несколько мгновений, мне даже приходится отвернуться. Когда я снова поворачиваюсь к нему, вижу, как пылинки сталкиваются с какой-то невидимой силой, вижу молекулы, летящие в определенном направлении, в затухающем свете. Броуновское движение – вот что приходит мне в голову, пока мы молча смотрим друг на друга. Разбросаны в разные стороны невидимой силой. Я поражен, как многого я не видел.

– Себ, – наконец произношу я, – ты должен был…

В этот момент звонит телефон, звук назойливо врывается в пространство между нами. Себ ждет, пока тот сам прекратит звонить, но, не дождавшись, с неохотой отвечает. И через пару мгновений передает мне трубку.

– Это тебя.

– Алло?

– Ксандер? Отлично. Это я, Джен. У вас будет пять минут? Есть новости.

Мой пульс тут же учащается.

– Давайте.

– Похоже, у них все же есть конверт от пластинки. Они провели дактилоскопию… на нем есть часть отпечатка, принадлежавшего покойной. – Она делает паузу. – И есть еще четыре, которые, по мнению эксперта, с большой долей вероятности совпадают с вашими.

Воздух в груди как будто перекрыт, слова кое-как просачиваются сквозь него.

– Они сохранились? За столько лет?

– Не совсем. Они сняли отпечатки еще тогда, в рамках стандартной процедуры.

Мои отпечатки. Я этого не ожидал. Я ожидал, что там будут его отпечатки. Отпечатки убийцы.

– А были какие-нибудь еще?

– Только фрагменты, – отвечает она, – недостаточно, чтобы сравнить.

Где-то в закромах моего мозга таится ответ. Джен объясняет что-то про фрагменты отпечатков, но я пытаюсь сконцентрироваться, чтобы его найти. Как там могли оказаться мои пальцы? Вдруг пробегает искорка, и в ее пламени, стоит мне его разжечь, является ответ.

– Постойте. Мои отпечатки. Ну да. Конечно, там были мои отпечатки. Пластинка. Это же я купил ей эту пластинку.

На том конце молчание.

– Хо-ро-шо, – через мгновение чеканит она.

– Письмо, – продолжаю я. – В нем сказано: «Спасибо за подарок», так она написала. Джек – это пластинка, Джек Ти. И потом еще: «Когда я ее поставлю». Это о пластинке.

Снова пауза.

– Нам придется доказать, что речь именно об этой пластинке.

Это же так очевидно. Но она, кажется, не уверена.

– Все, что нам точно известно, – на пластинке ваши пальцы, – говорит она. – Это вещественное доказательство.

– Нет, – не соглашаюсь я. – Не на пластинке. Вы сказали – на конверте. А что насчет самой пластинки? Я видел, как он швырнул ее. На ней должны быть его отпечатки, убийцы. Обязаны быть. Этим пластинки и славятся, отпечатки пальцев к ним прямо липнут.

– К сожалению, часть пластинки у них есть. Но другую часть они потеряли.

– Что вы имеете в виду?

– У них есть кусок, а на нем никаких отпечатков нет.

– Что? – Все мои надежды крошатся под тяжестью новой информации. – Как они могли потерять?

– Бывает. Пропавшие вещдоки. Иногда они даже изначально не все собирают. Помните, они ведь не считали это убийством. Похоже на чудо, что у них вообще хоть что-то осталось.

Поразмыслив над ее словами, выдыхаю.

– Понятно.

– Я рассказала все Назрин и должна буду передать то, что вы сообщили про пластинку. Нам надо подтвердить ваше объяснение, как там оказались ваши отпечатки. Ладно. Мне пора, – говорит она и отключается.

Кладу трубку и снова сажусь.

– Все в порядке? – интересуется Себ, на лице у него беспокойство.

Мотаю головой.

– Не совсем.

Глава сорок пятая

Пятница

После моего разговора с Джен прошло уже почти две недели, но новостей больше не было. Я просто жду, зажатый в тиски стенами дома. Ужасно хочется сбежать, но не могу. Я должен тренироваться, чтобы выдержать тяготы заключения.

Себ продолжает притворяться, будто ходит на работу.

– Знаешь, я однажды читал про японских работяг, которые, потеряв работу, все равно каждое утро вставали, одевались и шли «в офис». На деле же они просто выходили в парк. Сидели бесконечными рядами на скамейках. В статье написано, что они притворялись, так как им было стыдно, что их уволили, однако я не считаю это постыдным. Уж если не можешь действовать, то хотя бы притворяйся.

– Ты бы мог найти другую работу, – возражаю я.

Он с грустью кивает и поправляет галстук.

– Ты тоже.

Приходит день моего слушания – блеклый и серый. Тщательно моюсь и одеваюсь в одолженный Себом костюм. Брюки болтаются на бедрах, а пиджак коротковат в рукавах, но я благодарен. Дорога до Королевского суда района Саутуорк довольно долгая, и я вдруг осознаю, что она мне знакома. Выйдя со слушания по своему залогу, я ничего не замечал. А теперь смотрю и узнаю это здание – видел его раньше в газетах. Сегодня прессы нет, только мелкие лужицы и косой моросящий дождь. На ходу подмечаю свое отражение в больших витринах вдоль дороги. Мои черты размыты, почти как у призрака.

Джен и Назрин заводят меня в маленькую комнату. Места там хватает только для стола и трех стульев, да и то кажется, что комната загромождена. На Назрин парик и мантия, она ловит мой взгляд.

– Ну и комнатушка, да? – бросает она, снимая парик.

– Видал и похуже, – отзываюсь я.

Она улыбается и указывает на меня своими бриллиантовыми ногтями.

– Ладно. Помните о вашей позиции. Невиновен. Возможно, вы услышите, как я начну возмущаться насчет раскрытия нам той или иной информации, но в целом все должно пройти гладко. Вам будут называть даты, «регламентные сроки», это просто сроки подачи документов и все такое. Единственная дата, которая вас должна волновать, – та, что объявят в конце, день суда. Понятно?

Киваю. Джен делится новостями касательно пластинки: обвинение так и не нашло второй фрагмент.

– Что? – переспрашиваю я.

– Вот дерьмо, нас вызывают. Пойдем, Назрин все объяснит в суде, – говорит она, и мы следуем за Назрин, которая на ходу накидывает парик на голову.

Суд производит впечатление дежавю. Будто увеличенная версия зала, в котором я уже бывал. Этот зал просторный, а место судьи так далеко, что я едва могу его разглядеть, когда он наконец заходит. На судье красная мантия, он добродушно всем улыбается. Меня заводят на огороженную стеклом скамью подсудимых, просят назвать имя и гражданство, а затем сесть.

– Вы готовы к предъявлению обвинения, госпожа Хан? – спрашивает судья.

– Да, ваша честь.

– Прекрасно. Прошу секретаря судебного заседания зачитать обвинение, – обращается он к секретарю.

– Александр Шют, согласно настоящему обвинительному акту вы обвиняетесь в убийстве человека. В нем указано, что тридцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года вы убили Мишель Макинтош. Ваше отношение к предъявленному обвинению?

Суд моментально затихает, как будто весь мир вдруг взял и остановился. Все ждут, и какая-то часть меня тоже ждет.

– Невиновен, – говорю я.

Остаток слушания проходит именно так, как меня предупреждали, пока Назрин не встает со своего места.

– Ваша честь, на прошлой неделе мы с удивлением узнали, что одно из вещественных доказательств с места преступления утеряно.

– Утеряно? – уточняет судья. – Это критически важное доказательство?

– По нашему представлению, да, ваша честь. Мы считаем, что ответчик скорее был свидетелем убийства, чем совершил его. Мне сообщили, что он видел, как незадолго до совершения убийства убийца снял с проигрывателя пластинку и швырнул ее через комнату, разбив таким образом надвое. Учитывая обстоятельства и механику броска, на данной пластинке могли сохраниться отпечатки пальцев убийцы.

– Да. И что вы хотите этим сказать, госпожа Хан?

– Я хочу сказать, ваша честь, что Корона имела возможность исследовать один из двух фрагментов, однако полиция, судя по всему, утратила второй фрагмент. Исследование первого фрагмента результатов не дало.

– Понятно.

– И мы хотели бы прямо здесь и сейчас уведомить Корону, что в данных обстоятельствах мы, весьма вероятно, заявим о необоснованной подаче иска.

– Да. Господин Дуглас-Джонс? Что вы можете на это ответить?

– Мы наводим справки, ваша честь. В то время, когда имело место данное событие, обстоятельства указывали на несчастный случай, вследствие чего вещественные доказательства не были должным образом собраны и сохранены, как того требует расследование убийства. В сухом остатке, ваша честь, мы имеем то, что имеем. Честно говоря, удивительно, что у нас вообще остался фрагмент пластинки для проведения экспертизы.

– Понятно. Что ж, госпожа Хан, вы можете придерживаться данной позиции, но я пока не убежден, что на данном основании должен приостановить слушания по делу.

Вскоре меня отпускают, и вот я уже в коридоре, где меня инструктирует Назрин.

– Помните об условиях залога. Джен будет с вами на связи. И если вам что-то еще придет в голову, дайте нам знать – чем скорее, тем лучше.

Киваю и, проводив их обеих взглядом, поворачиваю к главной улице. Адреналин от суда потихоньку сходит на нет, и спустя несколько мгновений на свежем воздухе я снова прихожу в равновесие. Озираюсь, чтобы сориентироваться, и вижу перед собой знакомое лицо.

– Вы? – восклицаю.

– Ксандер, – говорит Блэйк.

Стоя прямо рядом с ней, я впервые могу разглядеть ее при свете дня. Она кажется моложе и привлекательней. Но бледность кожи выдает долгие часы, проведенные в помещении под светом лампы.

– Значит, невиновны?

– Да.

– Хорошо.

Она поворачивается, чтобы уйти, но останавливается.

– Знаю, прозвучит странно, но если я могу вам чем-то помочь…

– Благодарю, – отвечаю я.

Я тронут тем, что она мне верит. Нет, больше того, я чувствую, что меня видят, отчего даже кажется, что я смогу наконец найти путь к обретению себя.

Она слегка улыбается и идет к припаркованной полицейской машине.

* * *

Посередине Лондонского моста я останавливаюсь посмотреть на воду. Ничто в реке не выдает какого-то тепла или чувственности. Вид с обеих сторон моста великолепен, но вода под ним как вязкая взвесь. В ее палитре нет ни голубого, ни зеленого. Ни эмоции, ни намека на что-либо радостное. Лишь отчужденность и бесстрастность.

Где-то здесь закончится и моя последняя прогулка. Когда я погружусь в ее холодное лоно, ни я, ни она не будем оплакивать ушедшее время. Надо мной пробежит легкая рябь, а камни в карманах потянут к самым глубинам. Я смогу. Я никогда не сомневался. Если придется. И дня в камере больше не протяну.

Мысль о том, что после себя я не оставлю ничего, меня больше не греет. В том, чтобы прийти ни с чем и уйти ни с чем, есть своя поэтика, однако теперь, стоя на пороге, я в этой поэтике уже не столь уверен.

Только ступив на землю южного Лондона, чувствую себя как дома, защищенным. Почти тридцать лет я блуждал безо всяких границ, но так и не ушел дальше этого места. Мы приходили сюда вместе с Грейс, только чтобы как-то оторваться от Лондона, а теперь я даже не уверен, что от Лондона вообще можно оторваться. Этот город не просто у тебя под ногами, он под кожей.

Полдень еще не наступил, и мне пока нет нужды возвращаться к Себу. Бреду вдоль улицы по направлению к его дому, а затем решительно сворачиваю на Лордшип-лейн. Через пару минут я возвращаюсь к парку Хорниман. Грейс опять тянет меня, только сегодня я и сам тянусь сюда же.

Я должен выяснить.

Через ворота я прохожу как человек. Хоть раз я не прячусь и не сбегаю. Я могу идти рядом с другими людьми, смешаться с ними. Поначалу беспокоюсь из-за бороды, но затем вижу, что вокруг меня бородатых лиц больше, чем гладковыбритых. Странные времена для моды: повсюду костюмы без галстуков да бороды.

В своем новом обличье, в костюме Себа, я обнаружил еще кое-что. Люди мне улыбаются. Хотелось бы улыбнуться в ответ, но радость заперта глубоко внутри меня, как в воздушном пузыре.

Отмеряю путь по периметру парка, обхожу по краю расположенный в углублении декоративный прудик и поднимаюсь на холм. Сверху мне открывается вид на Лондон, раскинувшийся на мили: небоскребы «Осколок» и «Огурец», «Уоки-токи». Лондон изменился, на каждом углу выросли скалы из стекла. Эти здания с детскими названиями словно выскочили из гигантской книжки-раскладушки. Грейс, наверное, пришлись бы по нраву эти перемены. Или она бы их возненавидела. Или приняла бы скрепя сердце. Вот только она их так и не застала.

Какие-то люди собрались у сцены, чтобы насладиться видом, а я, взобравшись на холм, обхожу сцену вокруг. И вижу то, что искал.

Она здесь, после стольких лет. Касаюсь края, чувствую кончиками пальцев. Наша скамейка. Теплые цвета жженой умбры уступили место выцветшему серебру, но это, несомненно, та самая скамейка. И табличка все еще здесь:

«На память об отце

Столько потеряно времени»

Меня сносит волной воспоминаний о ее теплом теле. Отсюда мир кажется таким же, как и тогда, словно время здесь застыло, а мы с ней снова вместе, наши нервы обнажены, реагируют на каждое прикосновение. Прилив воспоминаний парализует меня. Я наконец осознаю, что ее – какой она была и какой могла бы стать – больше не существует.

Все во мне рушится.

Я сижу на скамейке, в животе затягивается узел. Вот она, рядом со мной, такая теплая и настоящая, в противовес окружающему нас холоду. Не успеваю сдержать слезы, и они хлещут из глаз. Меня будто силой тащат сквозь каждую секунду моей жизни, и каждая секунда сжигает меня дотла.

Когда слезы все выплаканы до капли, я упираюсь руками в землю, чтобы подняться на ноги, но прикосновение к влажной почве оживляет во мне еще кое-что. Помню, как я копал. Взрывал пальцами землю. Вот здесь, за этой скамейкой. Знаю, оно тут. Чем бы оно ни было.

Обхожу скамейку, опускаюсь на четвереньки. Мимо проходят какие-то люди, но они отворачиваются, будто боятся, что я сейчас совершу нечто невообразимое. Погружаю ладонь в землю, начинаю копать. Достаю и отбрасываю горсть мокрой и твердой почвы. И вот уже, не помня себя, рою изо всех сил. Вынимаю пригоршнями землю. Я рою так, словно под этой травой, на глубине фута, запрятано сокровище, кто-то еще живой или нечто ценное, чему нужен воздух. Впиваюсь пальцами снова и снова, так до конца и не понимая зачем.

Вдруг во влажной почве мои руки натыкаются на пластик, и я останавливаюсь. Из-под земли торчит угол чего-то гладкого и пластмассового, однако на глубине его не разглядеть. Пытаюсь ухватить и вытащить, но оно выскальзывает из рук и снова погружается в грязь. Снова тяну, но яма лишь больше осыпается. Наконец мне удается достать его полностью, раскидав в стороны мокрый грунт.

Кладу на землю, чтобы рассмотреть – как будто сон вдруг обрел форму. Я помню. Чистый пластиковый пакет. Плотный. Внутри предмет, завернутый в газету. В самом дальнем закоулке своего разума я помнил, и воспоминание лавиной возвращается ко мне. Помню, как заворачивал. Как нервничал тогда. Этот предмет связан с Грейс.

Открываю пакет, запускаю в него руку. Беру газету за угол, отрываю его. Передо мной дата – 30 декабря 1989 года.

Глава сорок шестая

Пятница

Сомнений нет. Смотрю на то, что у меня в руках, и сомнений нет. Это был я. Все-таки я.

Подбираю пакет и, сунув его в карман пиджака, бегу прочь из парка. Мне надо выбраться отсюда.

Да, я снова бегу, мои руки и рукава в земле. Колени мокрые и грязные. Помню, как закапывал это здесь, но не помню, что было до. Бегу, в голове стучит. Забор парка все ближе, перемахиваю через него. Где там выход, мне нет дела. Ворота для людей. В голове мечутся мысли.

Знал ли я об этом? Знал ли, что убил ее? Совершаю ли я диверсии против самого себя? Играю ли с собой в шахматы, притворяясь, что не знаю заранее замысел каждого хода? Я сам загнал себя в коробку, скрючиваюсь в ней все теснее. Я должен был знать с самого начала. Содержимое пакета – тому доказательство.

Десять минут бега, и я у Себа. Он открывает дверь, но я проскакиваю мимо, сразу на кухню.

– Ксандер? – недоумевает он, следуя за мной.

Смотрю на него, и с его лица, словно мешок цемента, спадает вся непринужденность.

– Вот дерьмо, Ксандер, – произносит он, заметив на мне грязь. – Что случилось в суде?

Иду прямиком к столу, на ходу разворачиваю мокрый целлофан.

– Ксандер? Что происходит?

Не обращая на него внимания, продолжаю разворачивать. Газета, в которую упакован предмет, осталась сухой.

– Ксандер.

Аккуратно снимаю бумагу слой за слоем, открывая то, что хранилось под ней почти тридцать лет.

– Недостающая часть, – говорю я.

Как это возможно? И все же возможно. Разбитые на фрагменты воспоминания мне больше не нужны, они меня не спасут. Вот оно, доказательство, прямо передо мной.

– Часть чего? – не понимает Себ.

Сажусь на ближайший ко мне стул.

– Пластинки.

Поднимаю на него взгляд. Он мой единственный друг, а теперь и единственный свидетель того, как я докопался до истины.

– Я убил ее, Себ, – выдыхаю. – Это был я.

У него не сразу получается вывести меня из состояния грогги. Ломаными фразами рассказываю ему о вещдоке. Куски пластинки, отпечатки, все остальное.

– Это все доказывает. – Пальцами через газету держу перед ним фрагмент пластинки.

Он ошарашен, взволнован, на грани паники.

– Ты должен отдать им. Это может тебе помочь.

– Помочь? Да оно изобличает меня.

Он растерянно замолкает.

– Зачем я закопал это, Себ? Зачем мне это, если только я не…

– Не продолжай, – обрывает он. – Нет. Должно быть иное объяснение.

Он делает паузу, проводит рукой по волосам. Он в шоке, пытается понять, что еще сказать или сделать, потому что есть лишь одно объяснение.

– Дерьмо, – наконец произносит он.

Он сует пластинку обратно в пакет.

– Стой, – вдруг он замечает что-то на дне и залезает туда рукой.

– Что там?

– Я видел это раньше, – говорит он и подносит находку к свету.

Вижу ее, и у меня мурашки по коже. Кулон в виде маленькой золотой ракушки.

– Шелл, – у меня перехватывает дыхание. – Мишель.

Заляпанный грязью пакет распластан на столе. Через какое-то время периферическим зрением замечаю: пакет как будто подает мне знаки. Не только он. Здесь все, о чем я забыл. Все, что я даже не знал, что знаю, не говоря уж про то, о чем забыл. Резко встаю, отодвинув стул.

– Ты что делаешь? – интересуется Себ.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Я не знаю, что делать.

– Пойду прилягу, – наконец выдавливаю я и поднимаюсь наверх.

Пойти прямо сейчас я не могу. Он меня остановит. Надо подождать, пока он уснет.

В голове тарабанит пульс, но он не может заглушить мысли. Напротив, делает их лишь отчетливей. Нити моей жизни сходятся вместе, и мне остается лишь одно. Теперь я знаю: оно почти тридцать лет преследовало меня. Может быть, где-то в глубине я надеялся убежать, но это никогда не было возможным.

Глава сорок седьмая

Суббота

Когда я точно уверен, что он уснул у себя в комнате, спускаюсь вниз. Иду на кухню. На духовке мигает время: 01:22. Достаю пакет.

С пакетом, зажатым под мышкой, выхожу в ночь. Дорога к полицейскому участку напоминает шествие на казнь, но мне кажется, этой чести я не заслужил. Вокруг лица колышется воздух: он напоминает о себе, об утраченной отныне свободе. Больше бегать я не могу.

Оказываюсь у дверей участка еще до намека на рассвет, оглядываю здание. Не хочу открывать тот мир, что ждет меня внутри. И тем не менее должен.

В потемневшем небе мерцают оранжевым фонари. Вдалеке под одним из них вижу мальчика, он напоминает Эмита. Его лицо светится зеленовато-желтым.

Толкаю дверь. Передо мной – дежурный сержант, которого я раньше не видел. Он кажется не столь сонным и раздражительным, как предыдущие.

– Детектив-инспектор Блэйк здесь?

Сержант смотрит в экран, записывает мое имя и поднимает трубку.

– Да, Рэйчел. Вас тут спрашивают.

Кладу на колени пакет, разглядываю его. Он сохранил тайну всей моей жизни. Когда я думаю о Грейс и Рори, оба они находятся в центре моего бытия, и неважно, это я обращаюсь вокруг них или они – вокруг меня. Но только сейчас меня пронзило осознание: их больше нет. Они мертвы, а со мной остался лишь вред, который я им причинил. Я убегал, но так и не сумел освободиться – то ли от чувства вины перед ними, то ли от их осуждения, ведь все это время я держал их при себе. Как было мне убежать, если они – у меня внутри?

Однако теперь я вырвусь. С этим осознанием поднимаю глаза.

– Ксандер, – произносит она, – дважды за день?

Перевожу взгляд с Блэйк на грязный пакет у себя на коленях. Я будто подвешен над пропастью между двумя возможными исходами.

– Вот что у меня есть, – протягиваю ей пакет.

Она смотрит на меня в растерянности.

– Это второй. Фрагмент пластинки. Он был у меня, – добавляю я.

Она хочет подойти, но на полпути вдруг останавливается и вздыхает.

– Ксандер. Я. Вот дерьмо. Должна предупредить вас, – говорит она.

Прикладывает ладонь себе ко лбу, а затем садится рядом. Чувствую легкий аромат кофе и жасмина.

– Я забираю это в качестве вещественного доказательства по делу, – наконец заявляет она. – Ждите здесь. Схожу за пакетом для вещдоков и перчатками.

Она выскакивает из сдвоенных дверей и через минуту, не больше, возвращается с большим полиэтиленовым пакетом в руках, на ходу натягивая хирургические перчатки. Берет мой пакет, кладет в свой, запечатывает. Сделав на ярлыке запись, поворачивается ко мне.

– Я не должна задавать вам вопросы, не сделав предостережения и не пригласив на допрос вашего солиситора, – говорит она, глядя мне в глаза.

Подает мне знак.

Я киваю и встаю, чтобы уйти.

– Ксандер. Вы же знаете, мы отдадим это на экспертизу?

– Да, – отвечаю я и направляюсь к выходу.

На пороге останавливаюсь, чтобы помахать на прощание.

– Я не могу не принять вещдок во внимание, Ксандер, – кричит она мне в спину.

Есть то, что я обязан сделать, и я не знаю, сколько времени у меня осталось. Небо темное, как чернила, безлунное. Отсутствие луны как будто связано со мной, словно кто-то, стремясь устыдить меня, специально стащил ее с неба.

Поскорее хочу вернуться, но, даже шагая в два раза чаще и проехав часть пути на автобусе, оказываюсь у дома Себа лишь через час с небольшим. Уже занимается рассвет. Стянув в прихожей ботинки, на цыпочках поднимаюсь в спальню.

И проваливаюсь в мрачное, лишенное снов забытье.

* * *

Сквозь шторы просачивается утренний свет, но я лишь крепче зажмуриваю глаза. Слишком много происходит в моей голове, я не могу позволить себе отвлекаться на свет. Нужно еще поспать. Этого жаждут и мое тело, и моя пульсирующая голова. Позже, когда я просыпаюсь снова, чувствую на себе налипшие осколки множества сновидений, разбившихся от столкновения друг с другом. Мое сознание затуманено, потеряно. Иду в ванную и открываю кран, добавляя пены, чтобы приглушить звук бьющей по эмали струи.

Окутанный водой, будто пеленками, я сбрасываю все то мутное и беспорядочное, что заполняло мою голову. По мере того как очищается тело, проясняется и разум.

* * *

Я остался там. Я был раздавлен улицей, а она, моя любовь, ma belle, вдруг возникла передо мной, предлагая убежище. И я согласился. Я спал там, на шелковом ковре, быть может, не один день. Я был там.

Я видел, как она вошла. С ним.

Я не ожидал.

Вероятно, я спал за диваном, невидимый для них, согревая кости огнем камина. Возможно, они поругались, и он ушел. Я зашумел и спугнул его. Он ушел, а она, обернувшись, увидела меня. Мы спорили. Я ходил за ней. Я был ей отвратителен. Я наверняка напомнил, что любил ее, что ради нее был готов на все. Напомнил, что и она меня любила. Что сама дала мне ключ. Наверняка напомнил ей про пластинку, которую она по-прежнему слушала, которой дорожила. И тогда случилось нечто, от чего я зашвырнул эту пластинку. Снова вижу, как пластинка раскалывается надвое. Ударил ли я ее затем? Начал ли душить, теряя контроль? Похоже на то. Я наблюдал за собой, будто со стороны, за собственным призраком, я обрушил на нее свой гнев, и меня обуяла ярость. Все перед глазами покраснело.

* * *

В моем купании есть что-то от ритуала. Похоже на соборование. Каждую часть тела я тщательно мою, затем зачерпываю руками воду и лью на себя. Наконец я погружаюсь под воду с головой, пока волосы не начинают свободно плавать. Выныриваю и делаю вдох, чувствуя себя перерожденным. Обернув полотенцем бедра, возвращаюсь в комнату. Себ снова положил мне чистую одежду, а старую забрал. Дружище Себ. Мы несколько раз проговорили историю с деньгами, и я заверил его, что он прощен. Сказал ему, что сами по себе деньги для меня ничего не значили. Одевшись, спускаюсь вниз.

Он на кухне, копошится у плиты. В руке почерневшая сковородка, от которой идет черный дым. Он не слышал, как я зашел.

– Проклятье, – ругается он и сует руку под струю воды.

– Себ. Садись. Надо поболтать, – говорю я и сажусь за стол.

Он удивленно озирается, а затем начинает суетиться, не зная, куда деть сковородку. В итоге бросает ее в раковину.

– Ксандер. Ты где был?

– Себ, присаживайся. Поговорим немного. Я просто хотел сказать тебе спасибо.

Он проводит рукой по волосам.

– Ксандер. Где тебя черти носят? И пакет – его больше нет.

– Я хотел тебе сказать…

На лице его вдруг появляется беспокойство.

– Ты был в полиции? – спрашивает он. – Ты отдал им?

– Я должен был, – отвечаю я.

Наступает тишина. Мы смотрим друг на друга, и я замечаю в уголке его глаза слезу, а когда он ее утирает, то понимаю, что и в моем глазу – такая же.

– Деньги твои, – говорю я. – Никогда не хотел, чтобы ты переживал из-за них.

– Что?

– Оставь себе. Мне они не нужны.

– Но они твои. Я все верну. Мне просто нужно…

– Ты пустил меня к себе, когда я в тебе нуждался. Это значит для меня… все.

Обратного пути нет. Я знаю, что не могу сесть в тюрьму, поэтому есть только один вариант. Я, конечно, потяну еще сколько могу. Есть кое-что в этой жизни, чем я могу еще насладиться. Я хочу побыть в тепле и в холоде, дрожать под одеялом из листьев, вдыхать трескучий от мороза воздух. Я хочу скорбеть и предаваться раскаянию, на которое пока еще способен.

– Ты сохранил его? – спрашивает он, глядя мне на шею.

Легонько касаюсь пальцами кулона и киваю. Настроение у Себа сейчас даже мрачнее, чем то, в котором я его оставил.

– И что теперь?

Я не знаю, как ответить, и молча пялюсь себе на руки. Он не двигается. Между нами набухает тишина, пока он снова не начинает говорить.

– Когда?

Вопрос застает меня врасплох. Стараюсь дышать медленно, пока не приходится сглотнуть.

– Скоро. Через неделю, может.

Он трет ладонью глаза.

– А ты уверен? – тихо интересуется он. – Я просто не могу поверить в это, Ксандер. Что случилось?

Мне нечего ему предложить. Ничто из того, что я могу рассказать, не объяснит ему. Я любил ее. Наверняка любил. Но я не мог без нее жить. Это ли причина? Так ли все было ужасно?

– Дерьмо, – приходит он в себя. – Нина… что я скажу Нине?

Тянусь через стол, беру его за руку.

– Себ.

– Ты не можешь так поступить, Ксандер. Так делают только трусы.

Улыбаюсь, а у самого – комок слез в горле.

– Я и есть трус, Себ. Мост. Прыжок.

– Нет, Ксанд, ты не такой. Ты не трус. Ты так долго держался. Ты страдал, это правда, но ты не можешь просто так уйти. Не сейчас. После всего. После того как я обрел тебя…

Он срывается, слезы брызжут из глаз.

– Не стоит из-за этого грустить. Ты не должен грустить. У меня были возможности. Много возможностей, – успокаиваю его. – Но я все просрал.

Он отбрасывает мою руку. Смотрит на меня, на лице слезы и неверие. Наконец он встает, и я слышу, как он поднимается к себе в спальню.

Умываю лицо в раковине, возвращаюсь в гостиную. В нише притаился маленький книжный шкаф. Увидев книги, вспоминаю, как все время хотел что-то почитать, но руки никогда не доходили. Пробегаюсь пальцем по корешкам. Многие из названий кое-что для меня значат. Достаю Мориака, изучаю обложку. Le Nœud de vipères. Клубок змей. Такую когда-то дал мне Рори.

Меня переносит в то Рождество. Мы были в гостиной. В камине мерцал огонь, папа спал напротив, в своем любимом кресле. Помню, как от меня волнами исходила тьма. Но сквозь ненависть пробивался шепот растерянности. И еще любовь. Любовь не смыть. Она не оставит ни меня, ни его. Она запятнала нас обоих.

Глава сорок восьмая

Вторник

Прошло три дня с того момента, как я отдал пакет Блэйк. Знаю, что времени уже не осталось.

Я на кухне, чтобы у Себа было больше пространства. И мне нужно пространство. Чтобы упаковать и рассортировать мысли. Какие-то оставить под рукой, другие – отдать на хранение. Тишину разрывает звонок телефона. Поставив кружку на стол, беру трубку.

– Ксандер, – говорит голос, – это Джен.

– Привет, – отвечаю. – Так и подумал, что это вы.

– Подумали? А вы не подумали, что неплохо вообще-то предупреждать своих адвокатов перед тем, как заявляться в полицейский участок с вещдоком по делу, в котором вы обвиняетесь в убийстве?

– Простите, но я подумал, что вы бы попробовали меня остановить.

– Уж не сомневайтесь.

Она тяжело дышит в трубку, словно собирается с мыслями.

– Так или иначе, они нашли отпечаток.

Сердце ухает куда-то вниз. Проваливаюсь в яму безвременья; оттуда видится, что сегодня, вероятно, и есть тот день, когда я должен буду сделать свои последние шаги. Хороших новостей я никогда не ждал. Самого наличия у меня пластинки после стольких лет уже достаточно, чтобы осудить меня, однако я все равно потрясен этим известием. В телефоне – тишина, а в ушах начинает звенеть.

– Отпечаток бы к этому времени уже стерся, – продолжает она. – Но если речь об обычном отпечатке. Отпечаток потного пальца сохраняется на поверхности до нескольких дней, – заявляет она, – но только это не ваш случай. Ваш отпечаток был заметен.

«Ваш отпечаток». Мой отпечаток.

– Он кровавый.

В висках бьет адреналин, хочется бросить трубку, но вместо этого я молча сползаю на пол. Тишина вновь сгущается, заволакивая мои уши. Доносится низкий гул, он понемногу нарастает. Вскоре гул уже такой громкий, что тишина в моей голове, словно мячик, скачет от одной стены к другой.

Я должен идти.

Шагаю все быстрее, пока чуть ли не перехожу на бег. Прорываюсь напролом – люди на тротуарах рассыпаются передо мной. Слышу собственный голос – стиснутый, исцарапанный – ору на прохожих. «В сторону! В сторону!» – кричу я, прорезая толпу.

Все неправильно. Передав полиции тот самый единственный вещдок, я остановился, сдался, признал вину. Так чему же теперь удивляться? Правда же в том, что даже сейчас, собственноручно вручив улику полиции, я не уверен, где в этой истории я, а где – моя наспех залатанная память.

Не позволю этой разрухе в мыслях порушить и мою решимость выполнить задуманное.

Что-то похожее уже случалось ранее, с Рори. Когда он прыгнул. Ясно помню, что я почувствовал, когда узнал. Будь я рядом, то, вероятно, смог бы его остановить. А теперь, возвращаясь к этим воспоминаниям, я осознаю, что был там. Я помню, как все свершилось прямо у меня на глазах.

Мы стояли на балконе. На Лондон уже опустилась ночь, однако там, высоко над землей, почему-то все еще было светло. Светло не в смысле освещения, но ясно. Чувствовалась какая-то чистота.

Он держался за перила, сверкая в ночи белыми костяшками. Возможно, он был пьян. А я стоял рядом в облаке черного гнева. Он сказал что-то мне, а я – ему, чем вывел его из себя.

– Ты не заслуживал этого. Этой любви, – вот, кажется, были мои слова.

А он просто пил и сглатывал все, что мог бы ответить. Если вообще хотел отвечать.

– Ты можешь желать мне смерти, – наконец произнес он. – Но я не умер. Я здесь. Я все еще твой брат. И все еще тебя люблю.

Глаза у него, должно быть, покраснели – точно покраснели. Они наполнялись водой – из-за ветра, который гулял на высоте.

– Ты не любил меня, – возразил я. – Ни ты, ни остальные. Вы никогда меня не любили. Все будто предали меня забвению. А это… лишь чувство вины.

– Тогда я сознаюсь. – Он повернулся ко мне, из его глаз лились слезы.

Я покачал головой и вернулся в квартиру, сквозь носки чувствуя гладкость и тепло пола. Хотелось выпить, и на нижней полке холодильника я нашел банку. С пшиком открыл и снова вернулся на балкон.

Там увидел Рори верхом на ограде. Ограда металлическая и должна была его выдержать, но меня это встревожило.

Подбежал к нему, протянул руку. Он резко отдернул свою ладонь, зашатался, но усидел.

– Нет! – прокричал я.

– Не подходи, – предупредил он, – я еще не решил. Мне нужно время, чтобы обдумать. Подожди.

Он жестом остановил меня, и я замер как вкопанный, готовый в любой момент прыгнуть к нему и подхватить. Он выглядел как тот мальчишка, которого я помнил, который разрыдался из-за рассыпавшихся кукурузных палочек. Я хотел лишь утешить его, спасти.

– Ладно, – успокаивал я, – не торопись.

Я ждал, наблюдая, как в его голове жужжал механизм. У себя же в голове я следовал за ним по пятам, теми же тропками, которыми, точно знал, шел и он, и тут вдруг я осознал, куда они вели.

– Но ты ведь знаешь, что смертью ничего не искупить, – спохватился я.

– Ха, – усмехнулся он. – Иисус бы с тобой поспорил.

Я сглотнул. Вот мы и пришли – к Иисусу – быстрее, чем я надеялся.

– Так ты теперь Иисус? – спросил я. – Ладно, тогда тебя надо убить. Самоубийство не дает искупления. К тому же атеистам вроде тебя. Ну же, Рори. Не будь идиотом. Слезай с перил.

– Хорошо, братец. – Он улыбнулся самыми кончиками рта. – Хорошо, я слезу, но ты скажи мне. Какова епитимья? Она ведь должна быть.

Тут он покачнулся, но сразу же покрепче ухватился рукой за перила. К этому моменту я уже успел вдвое сократить дистанцию между нами. Он снова предупреждающе выставил вперед руку.

– Тебе не требуется искупление, – сказал я, застыв на месте. – Только не тебе. Ну же. Слезай.

Он хихикнул.

– А как же забвение? Я ведь низвел тебя до самого ничтожного уровня, предал забвению. Это преступление! – Он перешел на визг.

– Я утрировал.

– Нет. Не утрировал. Всего лишь сказал правду, – посерьезнел он. – Так скажи мне, Ксанд, как мне теперь оправиться от всего этого?

Ветер наверху усилился. Он налетел на Рори, заставив меня запаниковать.

– Ты можешь жить дальше, – поторопился ответить я.

– И что? Я всегда знал. Я видел. Я видел, как он обращался с тобой, а как – со мной. И ничего не делал. Не хотел. Хотел, чтобы все оставалось как есть.

– Ты сам не понимаешь, что говоришь, – возразил я, но половину моих слов унес ветер.

– Понимаю, Ксандер. А как, по-твоему, откуда все взялось? Хотя это и не единственная причина ничтожности моей жизни.

Он плакал, и слезы густыми ручьями текли по щекам, а я вдруг перенесся в тот самый день в парке: Рори на коленях, в траве – размокшие кукурузные палочки. Я подошел к нему; он вскрикнул, остановив меня рукой.

– Нет! – сверкнул он глазами.

Один шаг – и я бы оказался рядом. Всего лишь шаг. Я неотрывно смотрел на него. Он плакал так горько, что у меня было одно желание: обнять его. Так горько, что вот-вот мог упасть.

Один прыжок – и я обхватил его руками. Он весь напрягся, но затем уступил мне. Его раздирали рыдания, и вот он уже сам схватился за меня. Я оттащил его от перил и рухнул с ним на пол. Так мы пролежали несколько минут.

– Пойдем-ка внутрь, Рори, – сказал я, когда он перестал плакать.

Он взглянул на меня: его лицо было все мокрое, а глаза – красные. Затем с трудом поднялся на ноги и позволил мне отвести себя в комнату.

Поздним утром я ушел; он проводил меня до двери и на прощание обнял.

– Прости меня, – произнес он.

Но на лице у него я не увидел чувства вины, лишь отчаяние.

Когда несколькими днями позже он разбился насмерть, я похоронил тот эпизод в глубинах памяти. А теперь он снова всплыл.

Однако.

Однако есть другой вариант этого воспоминания, в котором он закачался на перилах, а я обхватил его руками. Я крепко сжимал его, пока он не перестал всхлипывать, а затем вытер ему глаза. Моя ладонь была у него на голове, гладила волосы. Я шептал ему о своей любви. О прощении.

А когда его дыхание выровнялось, замедлилось, я еще сильнее прижался к нему.

И нежно толкнул.

Глава сорок девятая

Вторник

До моста Ватерлоо час пути. По нему я чаще всего перехожу границу. В нем нет красоты или изысканности металлоконструкций, присущих мостам Челси или Альберта. Ни освещения, ни башен. От всех остальных его отличает лишь одно: открывающийся вид.

Сейчас я избегаю вида. Впрочем, на середине все же останавливаюсь и смотрю – но только на реку. Лица реки, покрытые грязью, то набухают, то исчезают – они непроницаемые и бесстрастные. За спиной у меня проходят туристы и офисные работники в костюмах и пальто; они не проявляют ко мне ни малейшего интереса. Не хочу, чтобы меня замечали. Я бы мог перебраться через низкие перила, соскользнуть в воду, и никто бы на меня не посмотрел. Я бы разрезал зеркальную гладь как нож и ушел на дно, а речная вода хлынула бы мне в желудок и легкие. Холод и шок заставили бы меня вдохнуть. Я буду барахтаться, а когда вода начнет брать верх, моя воля уступит инстинктам, и я буду сопротивляться, сражаться. И после короткой борьбы за жизнь я уйду.

Когда Рори умер, он получил то, что хотел, а я – нет. Теперь наконец я это вижу. Всему, что преследовало меня эти годы, пришел конец. Я понял. Знаю, каково это: жаждать такого освобождения. От гнета воспоминаний, от необходимости действовать. Я знаю, что заставило его хотеть уйти и почему он залез на карниз. Когда ты оказываешься лицом к лицу с вечным небытием, оно подавляет тебя. Оно должно подавлять, такова его суть. И он прекратил сопротивляться, так было суждено.

А теперь я, как и он тогда, верхом на перилах. Перебросив ногу, сижу на широкой стене, которая отделяет землю от воздуха и воды. Поверхность скользкая, и я чувствую головокружение, как будто на качелях, несущихся вниз. Поворачиваюсь лицом к воде, чувствую, как меня тянут к себе волны. Когда люди забираются на самый верх небоскреба, то больше всего боятся не падения, а прыжка. Они боятся, что неведомая сила вдруг заставит их прыгнуть. А я здесь и сейчас боюсь обратного – что прыгнуть у меня не хватит духу.

Река влечет меня. Я сдвигаюсь на дюйм ближе к краю, скольжу по гладкой краске. В ступнях покалывает. Соскальзываю еще немного, пока ноги не начинают свободно болтаться в воздухе. Нервы в ногах искрят, предвкушая падение, но руки я не отпускаю – потея, они держатся за ровную поверхность стены. Осознаю, что какие-то люди остановились и смотрят на меня. Кто-то достал телефон, чтобы поднять тревогу.

Время пришло.

Теперь я вижу Грейс. Ее лицо там, в воде. И еще руки. Она зовет меня.

– Ксандер!

У меня за спиной.

Оглядываюсь и с удивлением обнаруживаю Себа. Его машина припаркована на противоположной стороне, аварийная сигнализация мигает, а он сам бежит ко мне. Я бы мог сделать все прямо сейчас, пока он не добрался до меня, но тогда начнется всеобщая тревога, паника, суета, меня станут спасать. А я не знаю, будет ли у меня еще одна попытка.

Разворачиваюсь и неохотно слезаю.

– Зачем ты пришел? – спрашиваю я у него.

Быстро перебежав дорогу между гудящими машинами, он уже рядом со мной, пытается отдышаться.

– Ты что делаешь?

– Ты знал, – отвечаю я. – Знал, что я сделаю это. Я сам тебе сказал.

Он лихорадочно кивает.

– Да, – выдавливает он, ловя ртом воздух, – но это было до того.

– До чего?

– Ксандер. Когда ты зайцем выскочил из дома после разговора по телефону, я посмотрел на определителе последний входящий вызов и перезвонил. Ответила Джен.

– Ну и? – спрашиваю я.

Она не могла рассказать ему все из-за правил конфиденциальности.

– На, поговори с ней. – Он протягивает мне телефон.

Молча смотрю на него, затем подношу к уху.

– Джен?

– Что там за шум? Вас плохо слышно. Это вы, Ксандер?

Шум улицы врывается в наш разговор, и я накрываю телефон ладонью.

– Вот так. Сейчас лучше?

– Ксандер? Хорошо. Вы повесили трубку, и я не успела сказать вам.

– Сказать что? – Мое сердце стучит барабаном.

– Чей это отпечаток. Наш отпечаток принадлежит парню по имени Юл. Харри Юл.

– Харри Юл? – едва выговариваю я.

Имя пробуждает воспоминания. Как только произношу вслух, меня осеняет.

– Он представлялся вариацией своего имени – Ариэлем, – продолжает она. – Так или иначе, полиция, а точнее ваша подруга Блэйк, подняла все, что только нашлось у них по этому парню. Оказывается, в день убийства он был в том районе. Работал прямо за углом, рядом с ее квартирой. В общем, Корона сейчас пересматривает дело.

Несколько секунд я молчу. Я уверен, что просто не так расслышал, но она на том конце чуть ли не хохочет от радости.

– Но ведь я был там, – возражаю я.

Себ в нетерпении следит за мной, от ветра в глазах у него слезы.

– Ну они и не утверждают, что это не вы. Скорее, они не уверены в том, что это были вы. Они не могут опровергнуть вашу защиту. Вы сказали, это был кто-то другой, и вот, оказывается, на пластинке присутствует отпечаток этого другого. Причем кровавый.

– А что с этим парнем – Ариэлем? – переспрашиваю я. – Харри Юлом?

– Ничего. Он мертв. Умер от сердечного приступа в двухтысячном году.

Мертв.

* * *

Жизнь на мосту восстановила свой привычный ритм. Люди проходят мимо, погруженные в собственные реальности.

– Это был не мой отпечаток, – говорю я Себу, протягивая телефон.

– Это был не твой отпечаток, – говорит Себ, приобняв меня за плечи.

– Но это не значит, что я не в ответе, – говорю я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что не могу больше быть в этом уверен. Когда я начинаю вспоминать, все уже не так, как я тебе рассказывал.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он сквозь ветер.

Гляжу на зовущую к себе реку. Поворачиваюсь и иду по мосту прочь от Себа, на северный берег. Он устремляется за мной, и через несколько шагов я чувствую на запястье его крепкую хватку.

– Перестань убегать, Ксандер. Перестань.

– Я должен, – твержу я.

Набегают слезы, и я злюсь на них. Мне не нужны слезы. Нужна решимость. Делаю глубокий вдох, гляжу Себу в глаза. Не хочу обременять его этим. Я должен сам нести всю тяжесть. Когда я уйду, хочу, чтобы миру стало легче. Но в его глазах вижу – слишком поздно.

Он смотрит на меня со страхом и злостью. Но ждет.

* * *

Переношусь мыслями в ночь, когда все случилось. Я снова там, за диваном, не дышу, чтобы не заметили. Огонь заставляет тени плясать на стенах, та песня больше не играет, она на полу, разбитая на части.

– Закрой рот, – говорит мужчина.

Он повалил ее спиной на стол, зажал рукой рот. Вижу, как она трепыхается. Изо всех сил пытается подняться. Сбросить его вес с себя. Отодрать ладонь ото рта.

Ноги взметаются вверх, но лишь бьют по воздуху.

Я встаю. Отсюда мне видно, как она меняется. Ее лицо и шея меняют цвет. Думаю, что мне бы следовало как-то пошуметь. Отвлечь его. Громко кашляю и, как только он оборачивается, тут же пригибаюсь. Сработало. Он отпускает ее. Потом снова поворачивается к ней. Она шумно дышит, держится за горло, а затем поднимается со стола.

Он забыл, что именно отвлекло его, и снова глядит на нее, нежно придерживая за локти.

– Прости меня. Я просто… пьян, – бормочет он и начинает подбирать свои вещи. В процессе задевает бокал, и тот вдребезги разбивается о кофейный столик.

– Вот дерьмо, – ругается он и бросается поднимать осколки. – Вот же дерьмо, – повторяет он, засунув палец в рот, и, пошатываясь, мечется по комнате, пытаясь прибраться.

На другом конце комнаты Грейс все так же тяжело дышит, но уже пришла в себя.

Закончив ползать по полу, он встает. Из-за дивана мне видно, как он держит в руках части разбитой пластинки. Он жалобно протягивает их ей.

– Вон отсюда! – восклицает она.

Он аккуратно складывает фрагменты пластинки у окна и уходит.

И тогда встаю я. Ее рыдания вселили в меня уверенность, и я простодушно подумал, что смогу утешить ее. Что она нуждается во мне. Неслышно подхожу к обеденному столу, у которого стоит она. Она тихо всхлипывает, укрыв лицо руками. Приобнимаю ее, но она вдруг взрывается.

– Да ты чуть не убил меня. Ты, долбаный, долбаный жалкий слабак, – кричит она.

Слова ее оглушают меня, и только потом я осознаю, что они значат. Только потом я понимаю, что предназначаются они ему, а не мне. Она так и будет думать, что я – это он, пока не разглядит меня. Но она не может меня разглядеть, слишком темно. А мое появление здесь кажется слишком невероятным. Когда она понимает, что это кто-то другой, издает крик ужаса. Она отчаянно вырывается из рук и в страхе осыпает меня градом пощечин. Как только ее ладонь опускается мне на лицо – чуть ли не до того, как звук шлепка достигает моих ушей, – я реагирую. Словно следуя неумолимым законам физики. Любая сила. Равное противодействие. Как только ее ладонь хлещет по моей коже, инстинкт самосохранения выбрасывает мою руку в ее сторону. Я не успеваю осознать и остановиться. Настолько быстро.

Ее голова резко откидывается назад, шея хрустит. Она замирает, будто в нерешительности. Лицо ее бледнеет, на нем застыло удивление. Мое сердце замирает. В этот миг. Пока еще все возможно. Моя жизнь калейдоскопом мелькает передо мной. Моменты яркого света. Тяжкой грусти. Все до единого сожаления. Ошибки. В эту бесконечно малую долю секунды мозг собирает все, что можно, будто спасаясь из горящего здания.

Потом ее колени подкашиваются, словно в одно мгновение из них испарились все кости. Еще один глухой стук, и она валится на землю. Ее голова падает вслед за телом, бьется затылком о край стола. Последний стук – и она, распластанная, лежит на полу.

Помню, как бросаюсь на колени, как, не переставая, шепчу ее имя.

Помню, как в отчаянии бегаю кругами. Часть разума умоляет меня вытереть все поверхности и предметы, к которым я прикасался. А затем я вижу фрагменты пластинки, и вся планета останавливается. Я оказываюсь в безвременье. Один из фрагментов испачкан засыхающей кровью – я знаю, это его палец, порезанный об осколок стекла. Все еще работающая часть мозга, которая отвечает за расчет, приказывает. Я должен забрать его. Словно в полусне, я судорожно ищу, во что бы завернуть этот фрагмент, и подбираю какую-то газету.

И вино. Она была пьяна. Она упала. Беру бутылку, выливаю немного ей на блузку. Рассматриваю с разных сторон. Должно сработать. Замечаю на полу рядом с ней ее кулон.

А потом бегу.

Слышу, как в конце коридора хлопает дверь. И с этим хлопком я тоже наконец возвращаюсь в реальность.

* * *

И вот я здесь. На этом мосту.

– Я не хотел этого делать, – рыдаю я.

– Это был не ты, – восклицает он.

– Столько времени прошло, Себ.

Он меня обнимает и держит, пока слезы не перестают течь. Затем отпускает, кладет на плечо руку.

– Ну же. Пойдем домой.

Прошмыгнув между машинами, мы оказываемся на другой стороне дороги. Его автомобиль припаркован у обочины, готовый увезти нас. Забираюсь внутрь, но знаю: далеко ему меня не увезти.

Впереди бежит шоссе. Мы едем, за рулем Себ, он трогает меня за руку. Мне кажется, у нас за спиной кто-то есть; я оборачиваюсь, смотрю на заднее сиденье. Там пусто.

Примечания

1

Солиситоры и барристеры – две взаимодополняющие категории адвокатов в Великобритании.

Солиситор часто служит первой точкой контакта для клиента, он занимается подготовкой материалов и позиции защиты.

Барристер – адвокат более высокого ранга; его роль – представлять интересы клиентов в суде. В своей работе барристер обычно опирается на собранные солиситором материалы. Здесь и далее – примеч. пер.

2

Отсылка к затянувшемуся на многие десятилетия и потерявшему в итоге всякий смысл судебному процессу из романа Ч. Диккенса «Холодный дом».

3

Пруст М. По направлению к Свану. Пер. Н. М. Любимова.

Content

Имран Махмуд
Я знаю, что видел

Глава первая Вторник

Глава вторая Вторник

Глава третья Вторник

Глава четвертая Вторник

Глава пятая Вторник

Глава шестая Среда

Глава седьмая Среда

Глава восьмая Среда

Глава девятая Среда

Глава десятая Четверг

Глава одиннадцатая Четверг

Глава двенадцатая Четверг

Глава тринадцатая Четверг

Глава четырнадцатая Пятница

Глава пятнадцатая Суббота

Глава шестнадцатая Суббота

Глава семнадцатая Суббота

Глава восемнадцатая Суббота

Глава девятнадцатая Воскресенье

Глава двадцатая Воскресенье

Глава двадцать первая Воскресенье

Глава двадцать вторая Воскресенье

Глава двадцать третья Воскресенье

Глава двадцать четвертая Понедельник

Глава двадцать пятая Понедельник

Глава двадцать шестая Понедельник

Глава двадцать седьмая Вторник

Глава двадцать восьмая Вторник

Глава двадцать девятая Вторник

Глава тридцатая Вторник

Глава тридцать первая Вторник

Глава тридцать вторая Вторник

Глава тридцать третья Среда

Глава тридцать четвертая Среда

Глава тридцать пятая Четверг

Глава тридцать шестая Четверг

Глава тридцать седьмая Четверг

Глава тридцать восьмая Четверг

Глава тридцать девятая Пятница

Глава сороковая Пятница

Глава сорок первая Пятница

Глава сорок вторая Пятница

Глава сорок третья Понедельник

Глава сорок четвертая Вторник

Глава сорок пятая Пятница

Глава сорок шестая Пятница

Глава сорок седьмая Суббота

Глава сорок восьмая Вторник

Глава сорок девятая Вторник

Примечания