Марта-Иванна Жарова

Сага о Викторе Третьякевиче

Комиссару «Молодой гвардии» посвящается

От автора

Справедливость есть.

22 сентября 2022 года президент России Владимир Владимирович Путин подписал указ о награждении комиссара «Молодой гвардии» Виктора Третьякевича Звездой Героя России посмертно.

Это радость со слезами на глазах и Победа в битве, которую начали оставшиеся в живых товарищи Виктора по подполью Василий Левашов, Георгий Арутюнянц, Радий Юркин. И вели долгие годы. Их эстафету приняли многие достойные люди: историки, писатели, журналисты и просто благодарные потомки. И потребовалось без малого 80 лет, чтобы достичь Победы правды над ложью, справедливости – над подлостью и предательством.

«Виктор Третьякевич. Дважды преданный, дважды убитый». Так назвала я свой написанный в 2019 году очерк об оклеветанном герое, о чьей судьбе, не только прижизненной, но и посмертной, невозможно говорить равнодушно. Сброшенный в шурф шахты 15 января 1943 года после двух недель зверских пыток; подло оклеветанный пособниками фашистов; обвинённый в предательстве; 16 лет пролежавший безымянным в братской могиле молодогвардейцев в Краснодоне; реабилитированный в 1959 году после признаний представших перед судом палачей, краснодонских полицаев; в 1960-м награжденный орденом Отечественной войны 1-й степени.

Но и после реабилитации и награждения настоящая история подпольной организации «Молодая гвардия» и имя её комиссара оставались под спудом.

Краснодонцы (родители, друзья, учителя погибших молодогвардейцев), как могли, боролись за правду, но это была неравная битва. Долгие годы в Краснодонском музее «Молодой гвардии» имя Виктора Третьякевича старались лишний раз не упоминать. Я была в Краснодонском музее трижды: в 2020-м, 2021-м и в 2022 году, в августе. Леденящий заговор молчания по отношению к настоящему комиссару «Молодой гвардии» ощущался до самого последнего времени.

Когда я начинала писать свою «Сагу о Викторе Третьякевиче», то не смела и мечтать о том, что закончу её к тому времени, когда подвиг героя моей книги будет наконец признан окончательно и бесповоротно, так, как он того заслуживает. Я просто не могла не воздать Виктору должное, написав о нём честную книгу. Я чувствовала неодолимую потребность сделать эту работу для возвращения его светлого образа в память людей.

Однако именно сейчас судьба и подвиг Виктора Третьякевича, этнического белоруса, рождённого на русской земле и отдавшего жизнь в борьбе с фашизмом на земле украинской, несут в себе особенно актуальное послание. Оно важно для нас, живых. Как и высокая награда, которой мы, живые, наконец почтили его подвиг. Ради нашей совести. Ради будущего нашей Родины. Ради мира на Донбассе. Ради Нашей Победы.

Благодарю всех, чьи воспоминания помогли мне создать мою «Сагу о Викторе» с достаточно высокой степенью достоверности. Хотя подавляющего большинства этих людей уже нет в живых, их воспоминания сохранились в архивах вместе с историческими документами. С любовью и признательностью я хочу назвать их поименно:

Августа Сафонова и Анна Борцова – одноклассницы Виктора;

Анна Ивановна Киреева, Анна Алексеевна Буткевич, Анна Колотович – краснодонские школьные учительницы;

Михаил Сергеевич Ермаков – учитель математики в десятом классе ворошиловградской школы, смело давший Виктору самую положительную характеристику ещё в конце 1940-х годов;

Антонина Титова – подруга молодогвардейца Анатолия Ковалёва;

Василий Левашов, автор книги «Брат мой – друг мой», Георгий Арутюнянц, автор книги «Выросли мы из пламени» – члены штаба организации «Молодая гвардия»; молодогвардейцы Радий Юркин, Анатолий Лопухов;

Иван Иванович Левашов, Мария Андреевна Борц – родители молодогвардейцев, сидевшие в застенках краснодонской полиции одновременно с Виктором;

Владимир Шевченко – сидел в застенках краснодонской полиции одновременно с Виктором;

Александра Васильевна Тюленина – мать молодогвардейца Сергея Тюленина, Надежда Тюленина – сестра Сергея Тюленина, член «Молодой гвардии»;

Ефросинья Мироновна Шевцова – мать члена «Молодой гвардии» Любови Шевцовой;

Анна Иосифовна, Иосиф Казимирович (Кузьмич) Третьякевичи – родители Виктора;

Михаил Иосифович, Владимир Иосифович Третьякевичи – братья Виктора;

Мария Васильевна Третьякевич – жена Михаила Третьякевича;

Елена Михайловна Самарина-Третьякевич – дочь Михаила Третьякевича, опубликовала дневники своего отца «Семь тетрадей», где содержатся воспоминания о деятельности партизанского отряда Яковенко, написала свою книгу воспоминаний;

Ким Костенко – журналист, написавший первую статью о Викторе Третьякевиче после его реабилитации, автор книги «Это было в Краснодоне»;

Владимир Подов – историк, краевед, автор книги «Загадки и тайны Молодой гвардии».

Без этих людей образ героя, чьё лицо так старательно стирали, не сложился бы из множества штрихов. А теперь он ожил и останется с нами навсегда.

Вечная им память и благословение от имени живущих.

Р. S. Благодарю сотрудников Государственной архивной службы ЛНР, создателей сайта «Молодая гвардия», а также всех историков и сотрудников архивов, работавших над сборником документов и материалов «Молодая гвардия (г. Краснодон) – художественный образ и историческая реальность» / Гос. арх. служба РФ, Ин-т Рос. истории РАН, Рос. гос. арх. соц. – полит. истории, Рос. гос. арх. новейшей истории. М.: Вече, 2003.

Вместо пролога

Жертва матери

Легенда о мече и кургане

Жил когда-то в степи один древний народ. Храбро защищал он землю своих предков от набегов чужаков, дружно отбивал все их нападения. Был тот народ славен, пока хранил он память о той, кому обязан был своим рождением, передавая предание о ней от родителей к детям.

Предание гласило, что когда-то обитало на этих землях множество кочевых племён. Они враждовали между собой из-за пастбищ для своих табунов, пока дочь погибшего вождя самого многочисленного племени не объединила их всех в битве против общего врага, могучего и грозного покорителя Великой Степи. Под её началом они на голову разбили войско царя-завоевателя и воздали ей честь как своей владычице. И все племена, участвовавшие в битве под её началом, назвали её своей Матерью и стали считать друг друга братьями. Их дети уже называли себя единым народом и вместе защищали свои общие земли.

Когда их Мать и Владычица почила, они похоронили её с великими почестями и священными церемониями в высоком Кургане и вместе с нею погребли её меч. Над этим победоносным мечом пропели они заклинания и заключили договор с духом места: пока меч покоится в земле вместе со своей хозяйкой, все вольные племена степи, признавшие её Матерью, остаются хозяевами своих пастбищ, защищённые от распрей и раздоров, и пастбища их достаточны для их табунов, тучны и изобильны, и кони их быстры и легки, как степной ветер, а кобылицы их всегда приносят в достатке сильное и здоровое потомство. И благословение пребудет с потомками народа Степной Владычицы до конца времен, если только покой её не будет потревожен, а священного меча не коснутся жадные руки нечестивца.

Великое зло похоронено в земле вместе с волшебным клинком в руках погребённой в Кургане Матери, защищающей живых от чёрных демонов раздора. Но демоны выйдут из-под земли и причинят страшные беды, если заповедный клинок вновь увидит свет солнца.

Семь поколений народов Степной Владычицы свято хранили завет братства и мира и передавали предание своим детям. Но вот однажды повздорили два кровных брата из-за белой кобылицы, прекраснее которой ещё не рождалось под звёздами, и брат не желал уступить брату. И назначили они поединок, чтобы в честном бою выяснить, кто из них сильнее, а значит, более достоин награды, которой оба так жаждали.

И вот в ночь перед поединком снится младшему брату Курган, и слышит он во сне голос: «Без меча, что зарыт в земле, не видать тебе победы!» И юноша, одержимый злым духом, встал, и взял кирку, и пошёл к Кургану, и, не помня себя, начал копать. А злой дух всё нашептывал ему лукавые слова: мол, лжёт предание о погребенном в Кургане мече, дабы отпугнуть робких и легковерных, правда же в том, что тому, кто завладеет волшебным клинком, и послужит его несокрушимая сила.

И так уверовал дерзкий юноша в эти мысли, что потерял всякий страх. Но сама земля воспротивилась его дерзости, и чем глубже его кирка вгрызалась в тело Кургана, тем сильнее отдавался каждый удар дрожью земных недр, пока недра не разгневались всерьёз.

И тут разразилось страшное землетрясение. И обезумевшие от страха лошади разбежались по степи, и белая кобылица, из-за которой вышел спор, умчалась в неведомые края, и никто её больше не видел. А младший из братьев испугался гнева земли и кары своих сородичей и пустился в бега. Уйдя от людского наказания за святотатство, он сгинул где-то в степи без следа. Как ни искали сородичи, не нашли его останков, видно, ставших добычей воронов да волков.

С тех самых пор, как безумец покусился на погребённый в Кургане меч, начали теснить тот народ пришлые кочевники. И вскоре пришло их несметное войско, и разбило народ потомков Владычицы, и рассеяло по степи его остатки, прогнав далеко от священного Кургана. Много поколений сменилось, прежде чем потомки великого народа смогли вернуться на земли своих предков. И когда они со своими табунами снова подступились к месту, где покоилась их древняя Мать, они уже почти забыли своё предание.

Кто лежит в том Кургане, их память не сохранила. Лишь молва о волшебном мече передавалась по степи из уст в уста с восторгом и ужасом. Громко говорили о суровой каре и неведомых бедах, ожидающих того, кто покусится на священный меч, а шёпотом прибавляли о могуществе, которое откроется человеку, что сумеет совладать с силой этого волшебного оружия.

Один юноша, наслушавшись отголосков предания о мече, стал задумываться, какова доля истины в том, что рассказывают люди. Он размышлял об этом так упорно, что ему даже начали сниться сны о Кургане и погребенной в нём силе. А мать юноши была прозорливой женщиной, и сын решил открыть ей своё сердце и просить совета.

Услышав о его безумном намерении, мать ужаснулась и стала заклинать его не совершать такого святотатства, за которое душа его будет проклята.

Юноша поначалу внял словам матери и задумался над ними. Но слишком уже завладела его несчастной душой жажда величия и славы. Ни людское возмездие, ни кара свыше не могли остановить его. В мечтах своих он уже сделался великим воином-освободителем и вождём своих соплеменников. Вот почему он пренебрёг мудрым советом своей матери, о котором сам же и просил.

И снова в Курган Матери Владычицы вонзилась кирка, и снова покой священных заповедных недр был потревожен. И как уже было когда-то, грозно и гневно содрогнулась земля, возмущенная такой дерзостью. Тогда ужас охватил неразумного юношу. Он понял, что пробудил спящую под землёй силу, совладать с которой не властен, и ему не избежать возмездия.

В страхе бросил он кирку и оглянулся вокруг, ожидая увидеть разгневанных сородичей, уже готовых схватить его. Но увидел разоритель Кургана только свою мать. Она знала, что сын не послушает её совета, и пошла за ним следом, чтобы прийти на помощь.

Мать привела ему своего коня и велела мчаться без оглядки, а сама села на коня своего сына и стала ждать. Подземные толчки сделались немного тише, но не прекратились совсем, пока она дожидалась на вершине Кургана появления всадников, чтобы увести их за собой в сторону, противоположную той, в которую умчался её сын. Когда погоня настигла её, земля вовсе перестала вздрагивать и трястись. У пленивших её не осталось сомнений в том, что в их руках – виновница святотатства, прогневившая землю.

Они поставили на вершине Кургана столб и привязали к нему эту женщину. Она стояла в ожидании своей смерти, а все проезжающие мимо всадники приближались и наносили удар плетью по её лицу. Так медленно и мучительно умирала мать осквернителя Кургана, искупая дерзость своего сына. Три дня длилась лютая казнь. Слепая, с лицом, превратившимся в сплошную кровоточащую рану, под палящими лучами жгучего степного солнца, она взывала в своём сердце к недрам земли и молила погребённую в них силу о прощении для своего сына.

И в конце третьего дня погребённая в Кургане Мать Владычица ответила ей.

«Я и ты одно, – услышала женщина. – Жертва и подвиг твой будут забыты, как забыл Меня Мой народ. Проклятие неблагодарных детей – в их собственной неблагодарности. Но нет во Вселенной силы большей, чем любовь Матери и Её благословение».

Так душа женщины обрела мир, соединившись с душой Матери Владычицы, и вознеслась в Её Небесные шатры.

А сын, спасённый жертвой Матери и защищённый Её благословением, с тех пор так и блуждает по земле. Душа его ищет путь к самой себе и свободна в своём поиске, но порой её свобода кажется ей проклятием, и она не знает почему. Душа Матери не торопит душу сына. В своём небесном шатре Она готова ждать хоть целую вечность.

А Меч Степной Владычицы и поныне спит в недрах земли.

Часть I

Шеф гестапо

– Кде есть твой брат?

Резкий голос шефа гестапо похож на лязг железа, взгляд его бесцветных ледяных глаз давит, силясь пробуравить насквозь, проникнуть прямо в мозг, а костистое лицо наводит на мысль о том, что это вовсе не человек, а машина для убийства. Вернее, главная пружина машины, приводящая в движение весь механизм: вот двое гестаповских палачей в серых френчах, засучив рукава, замерли в ожидании приказа своего начальника. Дверца топки жарко натопленной печи отворена, и на красных углях нагреваются большие железные клещи с заостренными концами. При виде их на висках у Виктора выступили крупные капли пота и судорога пробежала по спине, в который раз перепаханной нагайками и едва начавшей затягиваться струпьями после вчерашнего допроса. Вчера нагайка прошлась по свежим ожогам от раскалённого железа, и он чувствовал боль не переставая, даже сквозь сон, а сейчас почувствовал ненависть к себе за то, что не сумел сдержать трепета своей плоти, конечно же, не укрывшегося от глаз врага.

– Кде есть твой старший брат? Кавари! – снова раздался над его головой лязгающий голос, коверкая русские слова. Виктор нарочно задержал взгляд на раскалённых докрасна клещах в топке печи и только потом поднял яростно горящий уцелевший глаз на шефа гестапо, давая понять, что готов к последствиям своего ответа.

– Не знаю! – громко и твёрдо произнёс он, говоря чистую правду.

Щёки его как будто вновь обдало жаром. Но здесь и в самом деле было слишком натоплено, особенно после холодной камеры, где он лежал на каменном полу в изорванной, мокрой от крови рубахе. Немудрено, что его бросает то в холод, то в жар, и в нервной дрожи его нет ничего удивительного. Так сказал он себе, понимая одно: главное сейчас – выдержать до конца.

– Твой брат есть секретарь подпольный комитет. Ты знать его явки в Ворошиловград! И ты сказать… рано или поздно. Кавари сейчас! Мы всё равно найти твой брат!

«Значит, Миша точно жив!» – ослепительно ярко вспыхнуло в сознании Виктора, и от этой радости у него на миг перехватило дыхание, ведь так терзала его тревога за брата, и страшные, но ложные предчувствия Мишиной гибели. А сейчас предчувствие сжимало лишь его тело, и напряжение было велико. «Должен выдержать!» – скомандовал он себе, внутренне собираясь в один пульсирующий сгусток. Если занырнуть в себя поглубже, словно в реку, и залечь на самое дно, то в какой-то миг становится уже не важно, дымится ли твоя плоть, издавая запах палёного мяса и исходя криком, жалят ли змеями плети твоё лицо, норовя выесть глаза, – ничего уже не жаль.

– Я не знаю никаких явок, – произнёс он раздельно и ровно, выставляя навстречу сверлящему взгляду костлявой нежити добела раскалённый щит своей ярости.

По знаку своего начальника гестаповцы сорвали с него одежду. Он опомниться не успел, как оказался заломлен навзничь на каком-то странном приспособлении, с вытянутыми вниз руками и ногами. Ему вдруг вспомнилась когда-то виденная средневековая гравюра, иллюстрация в исторической книге, где изображалась казнь через четвертование, – похоже было, что с ним собираются сделать нечто подобное. Какие-то острые углы врезались ему в иссечённые лопатки и поясницу, когда руки и ноги оказались заломлены до мучительной боли и намертво прикручены ремнями. Запрокинутая голова его свисала к полу. Весь мир перевернулся. Это было похоже на сон. Что-то подобное уже было когда-то, но не с ним, а с кем-то другим. Лязгающий голос снова потребовал на ломаном русском языке назвать адреса явок в Ворошиловграде.

Виктор молча закрыл глаз. Он ненавидел этот голос так же люто, как ненавидел в эту минуту своё беспомощное голое тело, распятое в неестественной позе, оцепеневшее в животном ужасе, – оно было для него сейчас таким же врагом, как и фашистские палачи, чью сторону принимало, выдавая его своей дрожью, подавлять которую с каждой секундой становилось всё труднее. Долговязый гестаповский офицер с костяным лицом, варварски коверкая слова, ещё тянул из него жилы, и собственная кровь барабанила в виски о том же: «Останови! Не дай им это сделать!» И только на той заповедной глубине, откуда поднималась ясная, ровная, спокойная радость за брата, звучало бодрое: «Врёшь! Не возьмёшь! Не видать тебе ворошиловградских явок как своих ушей».

Он сцепил зубы, встречая дикую, всепроникающую боль, ворвавшуюся как будто во всё тело сразу, круша кости и суставы. Челюсти и горло в тот же миг свело судорогой, сдавило грудь – это боль навалилась неподъёмной глыбой, под её тяжестью не прорваться ни крику, ни стону, и каждый глоток воздуха даётся с хрипом и свистом, отчаянным усилием, будто лёгкие превратились в кузнечные меха, а сам воздух подобен огню. Гестаповский офицер с костяным лицом склоняется к нему, обдавая смрадным дыханием, но перевёрнутый мир уже исчезает под раскалённой лавой. Красная боль выходит из берегов, и где-то на дне её судорожно хрипит голое беспомощное тело, перевёрнутое и распятое вниз головой, с заломленными руками и ногами. Оно так далеко внизу, уже чужое, незнакомое. Пусть делают с ним что хотят. Всё равно ему, этому Кощею с костяным лицом, никогда не добраться до брата Миши. Только нечисть может выдать врагу родного брата, вот она и судит по себе.

«А ты, Миша, обо мне не волнуйся, – обратился он к брату на той самой глубине, где одно это имя наполняло его радостью и силой. – У меня всё в порядке. Ты же знаешь…»

Старший брат

– Миша! Миша приехал!

Мать услышала звонкий радостный крик маленького Вити за окном, ахнула, всплеснула руками, выбежала во двор, подхватила потного, разгоряченного от бега Витю на руки, а с улицы уже раздались стук копыт и скрип колёс подъехавшей подводы.

– Вот мы и дома, Маруся, – послышался ласковый Мишин голос.

– Мишенька! – воскликнула мать, опуская Витю на землю, и, задыхаясь от счастья, поспешила навстречу своему первенцу.

Вслед за ней из хаты выбежали Маруся и Володя. Через миг крепкий плечистый Михаил оказался в полной власти матери, сухонькой невысокой женщины в белом платочке, со всей сыновней нежностью отвечая на ее объятия и поцелуи, которыми она покрыла его щеки.

– Мишенька, родненький! – повторяла мать, будто не веря своим глазам. – Возмужал-то как! Тебя и не узнать!

– А вот Витя признал сразу! – похвастался Михаил, мягко отстраняясь от матери и наклоняясь к младшему братишке. – Первый меня признал, еще у дороги, и пустился бегом вперед подводы тебя предупредить. Вот он каков молодец!

Поприветствовав куда более сдержанно сестру и среднего брата, Михаил не мог удержаться, чтобы не прижать Витю к груди и не расцеловать в щеки, и тут вдруг собрался и выпалил одним духом:

– А это вот и есть Маруся, моя жена! А это, Марусенька, мама моя, Анна Иосифовна…

Тут уж Анна Иосифовна не дала слегка смутившейся Марусе времени еще больше растеряться.

– Марусенька! – тепло улыбнулась она девушке. – А у меня вот дочка тоже Маруся. Миша тебе про сестру свою не рассказывал? Да и вы с ним гляди, как друг дружке под стать, будто родные! Ну, чего ж это мы встали? Идемте в хату.

С этими словами Анна Иосифовна мягко обхватила Марусю за плечи. Так они и вошли в дом, а вслед за ними Михаил с Витей на руках и средний брат с сестрой.

Маруся и вправду годилась Михаилу хоть в сестры, хоть в жены: чернобровая, пригожая лицом, приветливая, гибкая, статная. Доброта и тепло светились во взгляде, которым она отвечала Анне Иосифовне, и у той сердце таяло, будто сахарное. А как хорошо глядели они друг на друга, эти молодые! Матери невольно вспоминалась собственная молодость. Рано было радоваться, но чуяло ее сердце, что Миша пошел в отца и от него унаследовал дар любить, и подругу в том степном шахтёрском краю и вправду встретил себе под стать – с такой не страшны никакие беды. Трудно жить на свете, когда ты один как перст и не с кем разделить бремя жизни, а если есть у тебя родная душа, даже пуля на войне щадит такого человека.

Маленький Витя не помнил себя от радости с той самой минуты, когда услышал знакомый Мишин голос, увидел его улыбающееся лицо. Сколько раз Витя видел его во сне с тех пор, как Миша уехал, и всякий раз, проснувшись и поняв, что это был лишь сон, повторял сам себе: «Ничего, он скоро приедет! Скоро-скоро!» Витя знал, что Миша обещал это матери в письме, и ждал старшего брата каждый день, и каждый вечер утешал себя, рассказывая про Михаила всё новые истории, из которых становилось ясно, почему он до сих пор всё ещё не перешагнул родного порога. И теперь, когда долгожданное счастье настало, Витя не мог не наслаждаться им во всей полноте. Он ни на шаг не отходил от Михаила, а когда домой вернулся отец и все уселись за стол, – и подавно. И Михаил то и дело осыпал его ласками и ничего не мог с собой поделать.

Наблюдать, какими глазами глядит малыш на старшего брата, и вправду было умилительно. На месте Михаила, который и сам соскучился по Вите, не устоял бы, наверное, никто. И Маруся откровенно любовалась своим молодым мужем, а его маленький братишка полюбился ей с первого взгляда. Он был всеобщим любимцем в этой дружной семье, вызывая добрую улыбку на лицах родителей одним своим видом.

Отец семейства Иосиф Кузьмич в другое время, может, и расспросил бы молодую сноху, впервые перешагнувшую порог его дома, чьих она будет, но предпочел, как и мать, не смущать её. Примечая её обращённый на Михаила взор, не менее влюблённый, чем у маленького Вити, он уже принимал её и в свой дом, и в своё сердце.

Витя показал старшему брату свою маленькую деревянную лошадку и признался, что ездит на ней работать в колхоз. Это было такое серьёзное и честное признание, что Михаил нашёл в себе силы подавить улыбку и похвалить его именно тем тоном, каким старшему товарищу и следует хвалить младшего за сознательность. Обмануть Витю с его врождённым абсолютным слухом было невозможно, и Михаил действительно чувствовал к нему благодарность за его ещё детскую, но такую глубокую и настоящую готовность идти следом, по его стопам. Ни Маня, ни Володя никогда не смотрели ему так преданно в самую душу. И это, конечно, ко многому обязывало.

Витя засыпал таким счастливым, каким давно уже себя не помнил. Он закрыл глаза и прошептал: «Спасибо!» – обращаясь к своим волшебным товарищам, которые, по своему обыкновению, уже ожидали его по ту сторону сна. Это они исполняли его заветные желания и показывали ему во сне любые места, куда бы он ни захотел попасть.

Маленькие лесные человечки обитали в Глинном лесу за селом, Витя не раз встречал их там наяву. После того как это случилось с ним в первый раз средь бела дня, они явились ему во сне той же ночью. Во сне они больше походили на людей, потому что не прятались, сливаясь со стволами и корнями деревьев, что удавалось им мастерски. Чем чаще Витя видел их во сне, тем лучше распознавал наяву, несмотря на их всё более тщательную маскировку. Когда в лесу рядом оказывался средний брат Володя, маленькие человечки делали Вите тайные знаки, чтобы он ни в коем случае не выдавал их присутствия. А во сне они вели себя совсем иначе и вовсе не прятались от Володи, а наоборот, показывались ему так же открыто. Вите приходилось быть настороже, чтобы не запутаться, где сон, а где явь, и не нарушить поставленного условия. Наяву его как будто проверяли, насколько он заслуживает доверия, зато во сне отвечали на любые вопросы и исполняли желания, даром что, просыпаясь, Витя сразу всё забывал. Но, стоило ему склонить голову на подушку, его волшебные товарищи были тут как тут и ночные приключения продолжались.

Вот и теперь, едва сомкнув ресницы, Витя тотчас оказался за селом, среди высоких деревьев. Брат Миша шёл за ним длинной тёмной тенью. Витя почему-то знал, что назад оглядываться нельзя, этим он может навредить брату. В лесу повсюду, из каждого ствола и корня, выглядывали маленькие древесные человечки, серо-зелёные, буро-коричневые, цвета коры и земли, беззвучно шевелили губами, заговорщически кивали, и он отвечал им так же незаметно. Почти сразу они стали делать предупреждающие знаки, чтобы Витя не шёл в гущу леса, и давали понять, что его брату там грозит опасность. Они показывали, где свернуть, чтобы избежать этой опасности, и Витя внимательно следил за их жестами, стараясь не пропустить ни одного. Но опасность была повсюду, он чувствовал её и впереди, и за спиной, и под ногами. Земля словно гневалась на Мишу, и чьи-то чёрные руки тянулись из-под полуистлевших листьев. Лесные человечки показывали, что лучше уводить незваного гостя подобру-поздорову, ибо они ему не защитники. По спине у Вити побежали мурашки. Он обернулся и обмер. Глубокая чёрная яма разверзалась между ним и братом, всё более расширяясь и углубляясь, и со дна её к Мишиным ногам стремительно тянулись чёрные, будто обугленные, руки. Не медля ни мгновения, Витя прыгнул к брату через яму, но страшные чёрные руки схватили его на лету и потащили в подземные недра, а там, под землёй, – только запах угля и непроницаемо чёрная тьма. Витя ударился об неё как о каменную глыбу и проснулся.

«Как хорошо, что это был только сон!» – была первая Витина мысль, в подтверждение которой он увидел брата Мишу, живого и невредимого, входящего в хату со двора со словами, обращёнными к молодой жене:

– Повезло нам с тобой, Маруся. Дед Яков вечером как раз собирается…

– Тише! – одёрнула его та, заметив, что Витя открыл глаза, и не желая, чтобы новость о столь скором отъезде старшего брата вызвала у младшего безудержные слезы. И Витя спросонья не понял смысла недосказанных Мишиных слов.

Идею отправиться в Глинный лес высказал за завтраком брат Володя.

– А пойдёмте вместе в балку за орехами! – предложил он. – Сейчас их там полным-полно должно быть.

Мишина молодая жена Маруся обрадовалась как девчонка. Анна Иосифовна вручила ей грибное лукошко и в шутку наказала не возвращаться, пока оно не наполнится до краёв. Впрочем, лукошко было невелико. Володя взял себе кузовок побольше, а Миша согласился собирать орехи в одну корзинку с Витей.

Когда вышли за село, на траве ещё лежала роса, было приятно свежо. Витя бежал впереди Миши, которого время от времени обгонял Володя, потому что Мишина молодая жена Маруся не хотела спешить, ей любопытно было всё разглядывать по дороге. Сестра Маруся осталась дома помогать матери по хозяйству. Она одна не рвалась в это утро в лес за орехами, будто сомневалась в урожае.

Витя привык бегать в балку, примечая всё у себя на пути так же хорошо, как если бы шёл, оглядываясь и замирая на каждом шагу. Маленькие лесные человечки вели себя так, будто Витя из друга превратился для них в самого опасного врага: как только он замечал их, они бежали от него без оглядки; когда его цепкий ищущий взгляд падал на кого-нибудь из них, в следующий миг тот настолько сливался с корой дерева или с покрытой сухими бурыми листьями землёй, что растворялся в них, становясь неразличимым даже для зорких Витиных глаз. «Почему вы исчезаете?» – спрашивал Витя незаметными знаками, но ему не отвечали. Он спросил вслух, но, конечно же, осторожно, тихонечко, так, чтобы никто из его спутников не услышал и не заметил. И снова в ответ лишь молчание.

– Вы показываете мне, как исчезать? – И неудачная шутка превратилась в страшную догадку, потому что на его глазах старые сухие деревья и сама земля поглощали его маленьких лесных друзей, будто в наказание за что-то.

– Ты исчезнешь, – отчётливо прошелестел до сих пор молчавший ветер ветвями старого вяза, и Витины волосы зашевелились, точь-в-точь как древесная листва.

– Боишься? – прошептал ветер теперь уже сухими листьями на земле, ворохнув их резким порывом, и Витя почувствовал угрозу, но не себе, а брату Мише. Будто Миша, уехав жить на Донбасс, стал в этом лесу чужаком. Или этот ветер ревнует его к другому ветру, который дует в тех степях?

– За брата лежать тебе в земле без имени…

Слова сложились из шелеста опавших прошлогодних листьев и рассыпались в прах, будто и не было. «Померещилось», – как сказала бы мама. Когда Витя был совсем маленький, он иногда пугался, видя в темноте людей и зверей, которых не видел больше никто, и мать успокаивала его этим словом. «Да, наверное, померещилось», – согласился он с этой мыслью, и ветер смолк. И маленьких лесных человечков вдруг не стало. Они больше не разбегались врассыпную и не прятались в коре и корнях старых вязов. Их не стало вовсе. Была кора, ветви, стволы, корни, земля, листья на ветвях и листья на земле, но маленькие, живые, настоящие, озорные, проворные лесные человечки исчезли, словно провалились в другой мир, куда Витю уже не впустят, даже если он придёт один. Но приходить ему теперь и нельзя, он это знал.

Как будто вдруг сразу, в один миг, наступила осень, прохладная и печальная.

– Представляешь, мама, кто-то обобрал в лесу все орехи подчистую! – услышала Анна Иосифовна от Володи, когда вся честная компания вернулась домой ни с чем. Миша с молодой женой, однако, не казались разочарованными, ведь для них орехи послужили лишь поводом для приятной прогулки. А вот на Вите не было лица. Мать попыталась утешить его ласковым словом, но он будто не слышал её голоса, на которой обычно откликался с неизменной чуткостью. Впрочем, она уже заметила за младшим сыном эту склонность уходить в себя в минуты печальной задумчивости так глубоко, что мир вокруг исчезал для него, как не бывало. В такие минуты он казался намного старше своих лет, и от его молчания веяло чем-то большим, чем горечь разочарований, неизбежных как для ребёнка, так и для взрослого человека. Вот и теперь мать почувствовала, что печаль эта не об орехах, собранных в балке кем-то из более расторопных соседей, но расспрашивать о ней бессмысленно, потому что и словами высказать её нельзя.

Зато вечером, когда пришло время расставания, Витя расплакался, обнимая Мишу за шею, и ни за что не хотел отпускать. Напрасно старший брат обещал ему, что скоро они снова увидятся, – Витя вцепился в него и рыдал, роняя ему на грудь горячие слёзы. Тогда Миша снял с руки часы, отстегнул от них кожаный ремешок и вложил его в Витину ладошку. Витя сразу перестал плакать. Он вытер слёзы рукавом и, осторожно трогая пальцами гладкую кожу ремешка, согласился отпустить брата.

– Ладно, – сказал он, всхлипывая в последний раз, – поезжай. Ведь мы потом всё равно к тебе приедем.

Залогом тому служила вот эта мягкая коричневая кожа ремешка от Мишиных часов. Решив так, Витя уже не сомневался. Ведь это была частичка самого Миши, и он оставлял её здесь. А значит, с ним не случится ничего страшного.

Михаил потом долго помнил Витины слова. Он вспоминал их внезапно в самые трудные минуты. И когда однажды его завалило в шахте и смерть уже дышала ему в затылок и трогала за плечо, в кромешной темноте он слышал тихое размеренное тиканье часов в такт стуку своего собственного сердца, и самая первая мысль, пришедшая ему на ум, была не о молодой жене и не о матери, которым он причинит такое великое горе, если навсегда останется здесь, замурованным под землей, – ему пришли на память Витины горькие слёзы при последнем расставании и тотчас следом его слова, такие твёрдые и уверенные, что ответом им могло быть лишь столь же твёрдое обещание, выполнить которое следовало во что бы то ни стало. Михаил поймал себя на мысли, что страх нарушить это обещание сильнее страха самой смерти. Нет, он не мог умереть здесь, в черноте земной утробы, когда где-то там, наверху, на поверхности земли, ясные Витины глаза с надеждой вглядываются в даль дороги, по которой когда-то проехала телега, что увезла любимого старшего брата на далёкий Донбасс.

Много долгих трудных часов прошло, прежде чем товарищи откопали завал и вызволили Михаила. Часы без ремешка в нагрудном кармане его рабочей робы тихонько тикали возле сердца, отмеряя каждую секунду. И он вернулся на поверхность земли целым и невредимым.

Вите было уже почти восемь лет, когда вся семья перебралась к Михаилу на Донбасс. Там, среди необозримых просторов и степных ветров, Глинный лес с его волшебными обитателями стал быстро забываться и лишь изредка вкрадывался в Витины сны. А наяву всё было другое: школа и новые друзья, ребята и девчата, и почти все приехали сюда с родителями из разных мест. Здесь, в самом сердце степи, из глубин земли добывали уголь, и вокруг шахт строилась новая жизнь, какой ещё не было никогда и нигде прежде. Такая жизнь, о которой люди прошлого могли только лишь мечтать. Чтобы её построить, нужно было много учиться…

Самая страшная боль

– Кавари!

Шеф гестапо склоняется над ним, распятым навзничь, на спине, с заломленными вниз руками и ногами. Тело Виктора всё ещё затоплено болью, словно лодка с пробитым дном – водой. Ему кажется, что его ноги выломаны, суставы вырваны из суставных сумок и он больше не сможет ходить. Но это уже не важно. Важно только то, что он выдержал. Хотя в какой-то миг Виктор и рухнул в беспамятство, но похожий на Кощея фашист, как бы хитро ни ставил вопросы, не сумел вытащить из него ни единого слова, пока разум был затуманен этой тяжёлой, непроницаемой болью.

Первое, что ощутил Виктор, это зловоние, исходящее от фашиста; зловоние, которому он не находил сравнения. И металлический голос, как заевшая пластинка, повторил всё те же слова:

– Кде есть твой брат? Кавари!

Долговязый шеф гестапо продолжает требовать от Виктора адреса и пароли ворошиловградских явок, где мог скрываться секретарь подпольного горкома партии Михаил Третьякевич. Виктора коробит от того, как грубо коверкает фашист русские слова. Этот Кощей хочет быть вкрадчивым, а сам не говорит, а лает.

У Виктора нет ни малейшего желания ему отвечать. Чтобы говорить с фашистской нечистью, нужно преодолевать своё отвращение, а это отнимает у него силы, которые ему так необходимы. Ведь сейчас придётся снова терпеть боль, с которой может сравниться только прикосновение раскалённого железа. А сил, кажется, больше нет. Совсем. Виктор закрывает уцелевший глаз, чтобы не видеть эту нечисть.

Да, фашисты – не люди! Люди не стали бы бомбить эшелоны с ранеными, давить танками подводы с голодными детьми! И того, что творят сейчас с ним, люди тоже творить не могут.

Ненависть придавала ему стойкости. Нет, они не сломают его, что бы ни делали с ним, как бы ни трепетало его истерзанное тело. А Миша останется на свободе и ещё поборется с ними!

Виктор замер, ожидая, что сейчас новая лавина боли обрушится на него, пронзив насквозь и нервы, и хрящи, и кости. Но Кощей как будто прочёл его мысли, и по приказу своего начальника двое гестаповцев отстегнули руки и ноги Виктора от чудовищного орудия, подняли его и положили на пол. Боль в суставах не утихла, но теперь уже не была такой острой, и Виктор хотя бы мог спокойно, без спазмов, дышать. Шеф гестапо помедлил, дав ему время немного прийти в себя, и вдруг уставился на него немигающими глазами злобной рептилии.

– Ты молчать, потому что хотеть быть герой! – заговорил он, понижая голос до зловещего шёпота. – Нет! Ты не быть герой! Даже если ты молчать, ты быть предатель. Мы сделать так, чтобы коммунисты верить нашим людям, что ты всё рассказать про своё подполье. И твой брат стать брат предателя. Коммунисты расстрелять твой брат коммунист. Ты сам погубить твой брат! И никто не узнать, что ты молчать.

Виктору кажется, что зрачки в глазах фашиста свернулись в узкие чёрные щёлки. Будто могильной тьмой вдруг повеяло от них. Он действительно не человек. И он сделает так, как говорит. Виктор видит это в его глазах.

Вот она, самая страшная боль, свыше сил человеческих! «Мама!» – кричат беззвучным шёпотом его пересохшие губы.

– Ты сам всех погубить: твой мать, твой отец, твой брат коммунист! Их всех расстрелять коммунисты! – говорит шеф гестапо, кривя в усмешке тонкогубый рот. – Ну? Теперь ты каварить?

Виктор порывается встать на ноги, но колени пронзает острая боль, снова пригвождая его к каменному полу. Голова кружится. Ему кажется, будто он замер над обрывом или над бездонным чёрным колодцем, и малейшее дуновение ветра может сорвать его вниз.

– Не буду, тварь фашистская! – отвечает он с внезапной силой. – Не буду! А наши придут – во всём разберутся. Так и знай!

И тогда его опять поднимают, кладут на «станок», заламывают и пристёгивают руки и ноги.

«Умереть! – думает Виктор. – Умереть немедленно, сейчас!»

Но он знает: искусство гестаповских палачей в том и состоит, чтобы всякий раз останавливать адское орудие на миг раньше, чем ему это удастся…

Сон о буре

Высокие раскидистые деревья закрывали всё небо своими кронами, такими большими, что сквозь них не пробиться яркому дневному свету, здесь царили сквозные тени и полумрак. И это место будто бы похоже на другое, хорошо знакомое: там, в балке между двух поросших лесом холмов, в непроницаемо густой тени живых деревьев-великанов громоздятся друг на друга мёртвые стволы осин и вязов, сухие, с призывно растопыренными голыми ветвями, подобные обглоданным скелетам исполинских рыб. Как тихо! Куда подевались все птицы? Здесь им было бы раздолье, но ни одной не слышно. И всё вокруг застыло в безмолвии, словно нарисованное.

Что же это за странное место такое – там, где стволы и ветки давно упавших друг на друга деревьев образуют нечто вроде шалаша? Ноги сами тянут туда, что-то манит под эти своды из торчащих ветвей, чем дальше, тем больше напоминающих то ли лестницу, то ли лабиринт, и есть в них что-то зловещее, будто это и вправду кости какого-то неведомого зверя. Земля там влажная и пахнет как-то особенно. Всему виной этот запах – он и сладкий, и терпкий; волнующе свежий – ему нельзя сопротивляться, как не мог устоять перед ним и тот древний зверь, когда-то съеденный земной утробой.

От земли по ногам ползёт холод. Далёкий, едва уловимый гул доносится из недр, поднимается и нарастает. Земля начинает дрожать под ногами словно в лихорадке; земля гудит глухо и протяжно. Поднимается ветер, и тоже из-под земли. Он дует снизу вверх, словно хочет вырвать деревья с корнями, поднять и унести неведомо куда. Деревья насмерть напуганы. Они начинают стонать так же, как земная утроба. И боль, и ропот возмущения слышатся в этом стоне. А ветер со злобной яростью раскачивает их из стороны в сторону, гнёт к земле и силится сломать. Скрипят тугие крепкие стволы, трещат и падают сбитые ветки.

И в сумраке ревущей бури – никого. Одни деревья воют голодными волками, и листья, желтые, как старческая кожа, кружатся, кружатся над головой и жужжат так настырно, будто жирные навозные мухи. Сколько ни маши руками, их не отогнать. От их наглого жужжания гудит воздух, оно перекрывает и яростный рёв бури, и протяжные стоны терзаемых ветром деревьев, оно будто нарочно дразнит, всё более походя на какое-то невнятное бормотание. Смутный смысл слов издевательски ускользает, вызывая слепую злость против невидимой враждебной воли, что скрывается за ними. Листья, насмехаясь, уворачиваются, не даваясь в руки и продолжая сплетничать на своем мерзком жужжащем языке, разлетаются и злорадствуют, будто бы сама буря уже не властна заставить их замолчать. И тут порыв бешеного ветра уносит их все, одним махом оборвав те, что ещё остались на деревьях, а вслед за ним вдруг повисает прежняя мёртвая тишина.

Он почувствовал, как что-то холодное и липкое опустилось сзади ему на шею. Он ухватил рукой большой мокрый лист, но тот приклеился так крепко, что не оторвать. Холод от склизкой мерзости мгновенно проник в спину, разлился по всему телу вместе с жутью, и тело отяжелело, стало как чужое. Такое чувство, что земля под ногами сейчас разверзнется и поглотит его в один миг, если только не освободиться от этой мертвечины. Вот уже и земля стала такой же мокрой и липкой, а лист всё не отлипает, не отрывается, а только давит на шею, давит, будто по чьей-то злой воле, той же, что движет бурей, ломающей деревья. Или пока лишь силится сломать?..

Он с яростью рванул за отстающий край листа, уже не щадя собственной кожи, и…

– Вставай, сынок, пора! – позвал откуда-то сверху, высоко над кронами деревьев, знакомый голос, и в следующий миг всё исчезло.

– Просыпайся, – повторил голос матери мягко, но настойчиво.

Он почувствовал, как её холодная рука ласково скользит по его шее, и открыл глаза. Увидев над собой родное доброе лицо, он улыбнулся, повернулся на спину и поймал её руку. Материнская ладонь мигом согрелась от его тепла, и остатки сна слетели с него, словно шелуха с луковицы.

– Подымайся уже, Вить, а то в школу опоздаешь, – сказала мать, пряча улыбку, но всё же по-прежнему ласково.

– Встаю! – заверил он её и, усевшись на кровати, принялся одеваться.

Свет утреннего солнца проникал в хату, и от этого на сердце было радостно, как бывало всегда, когда после осеннего ненастья возвращалась ясная погода.

Про древних людей

– Ну что, правильно? – с опаской спросил Володя, нетерпеливо вертя в руках карандаш. Ему не нравилось оставаться в классе после уроков и уже хотелось поскорее покончить с этой злосчастной задачей.

– Теперь правильно, – удовлетворенно кивнул Виктор, возвращая ему тетрадь.

– Ты так здорово объясняешь, что всё понятно! – сказал Володя. – Честно, Вить. Аннушка будет довольна!

Виктор поднял на него озорные голубые глаза. Эта шуточная лесть его развеселила.

– Хорошо, если так, – не заставил он себя упрашивать, и уже через минуту оба очутились на улице.

Теплый ветер дул со степи, обдавая лица ребят летучей пылью, так что приходилось щурить глаза. Бывает, это длится по нескольку дней, и тогда в городке царит дух степи, пахнет солнцем и горькими травами, особенно весной, когда они ещё свежи и полны соков. Поток воздуха бывает таким равномерным и сильным, что если повернуться к нему спиной и падать назад, он может держать тебя сколько угодно.

Не сговариваясь, ребята повернулись и на миг легли на поток ветра, и он тотчас же растрепал им волосы. К тому же ветер несёт из степи не одни лишь запахи, но и вопросы для пытливых ребячьих умов.

– Вить, а ты знаешь, что здесь было раньше? – спросил вдруг Володя.

– Когда «раньше»?

– Ну, давно. До рудников, и до казаков тоже. Вон сколько в степи курганов. Говорят, их насыпали люди. Вот бы узнать, кто они были!

– Они были кочевники. Гоняли табуны коней по степи, – уверенно ответил Виктор. – И они хоронили в этих курганах своих умерших.

– Я тоже слышал такое, – признался Володя. – Но не читал. А ты откуда про это знаешь?

– Это по истории Древнего мира. Люди жили тут еще три тысячи лет назад. Даже, может быть, вот прямо тут, где теперь наше Сорокино[1].

– Да ну? – простодушно удивился Володя, уставившись на товарища округлившимися глазами, но в его душу тотчас же закралось сомнение. – А почему в учебнике про это ничего не написано?

– Написано. Только не в школьном. Я читал про это в учебнике сестры Маруси. Это учебник для учителей.

Глаза у Виктора синие-синие, и взгляд такой прямой и ясный, что нельзя ему не верить.

– И у нас на Шанхае тоже жили? – задался Володя новым вопросом.

– Я думаю, да. Если тут был хоть один родник или ключ, то жили наверняка, – рассудительно, по своему обыкновению, ответил Виктор.

– Хотел бы я увидеть, как они тут жили! – с живостью воскликнул Володя.

– Сначала, совсем в древности, думаю, очень даже неплохо, – улыбнулся Виктор. – Ведь тогда ещё у них всё было общее и они считали себя одной семьёй. Это и называется первобытно-общинным строем. Все, что у них было, люди делили поровну.

– А я думал, тогда всё было по справедливости, – протянул вдруг Володя разочарованно. – Говорили ведь, будто у первобытных людей был коммунизм.

– Так это он и был! – ответил Виктор убеждённо.

– При коммунизме всё должно быть справедливо, – возразил Володя с не меньшей убежденностью. – А когда всё поровну, это разве справедливо? Один работал, другой делал вид, что работает, а сам дурака валял, за чужими спинами прятался, ну, тех, которые по-честному работали. И что, всем за это одинаково причиталось? Это разве справедливо?

– Первобытные люди друг за друга не прятались, – спокойно и серьёзно отозвался Виктор. – Почему я так думаю? А ты представь, как бы они тогда выжили во враждебном мире! А им надо было выжить всем вместе, по отдельности каждый бы погиб. Вот почему они не прятались, а держались друг за друга и стояли горой.

– Будто ты там был, что знаешь!

– А тут и знать нечего, – мягко улыбнулся Виктор. – Ведь пока у людей не было ничего лишнего, самым важным оставалось позаботиться о каждом, чтобы никто не остался голодным.

– Ну да, понятно. Это как у нас в классе: главное, чтобы успеваемость была хорошая, и для этого надо всех «подтянуть». Один выучил, другой списал, и оба сдали на «отлично». Если только тот, другой, не попался. Ну а если попался, то ты, Вить, будешь сидеть с ним до ночи за этими задачками, даже зная, что ему как в одно ухо влетело, так в другое вылетело. Я не про себя, ты не подумай. Ты вправду очень понятно объясняешь. Но люди – они такие, какие есть, а не какие должны быть. И были такими всегда. Даже в первобытном мире. Я так думаю.

Виктор посмотрел на товарища с благодарностью: ведь откровенность – это самое ценное в дружбе.

– А я, Володь, думаю всё-таки, что люди очень сильно изменились именно после того, как у них появилось лишнее, и одни стали присваивать себе плоды труда других, – ответил он, сдержанно улыбаясь.

Эта необычная манера так мягко и по-доброму улыбаться товарищу в споре, одновременно возражая ему со всей своей убеждённостью и воодушевлением, всегда отличала Виктора среди ребят.

– Ты подумай, Володь, ведь люди в древности нарочно устраивали праздники, чтобы не оставлять лишних запасов, – продолжал Виктор. – Может быть, ты скажешь, что тогда они просто не умели хранить свои запасы долго, но это лишь одна сторона дела. Ведь если нет лишнего, то отнять у человека необходимое – значит лишить его жизни. Люди тогда держались вместе, чтобы выжить, делясь друг с другом необходимым и помогая в беде. А когда у них стало появляться много лишнего, кто-то в конце концов захотел его присвоить.

– Ну, это верно, – согласился Володя. – А если у кого-то одного густо, то у другого, как пить дать, будет пусто.

– И тогда люди начали мериться между собой, у кого больше, – уверенно подхватил Виктор. – А у кого больше, тот будто бы лучше. Вот тогда-то люди и стали другими. Не такими, какими были вначале.

– Выходит, не на пользу пошли людям сытость и довольство, так, что ли? – озадачился Володя. – Это как батя мой, помню, говорил кое про кого из соседей наших: в Гражданскую, мол, орлами за советскую власть бились, а как сытое время настало, мигом скурвились!

– А когда мой отец на селе был председателем комбеда, – встрепенулся Виктор, – люди в хлеб лебеду мешали, и мама так хлеб пекла, да ещё с картофелем. Потому что не хватало зерна. Почти в каждой хате не хватало. А была сволочь, которая нарочно зерно гноила, лишь бы людям не досталось. Мы все для этой сволочи голытьба, что беднота на селе, что рабочие в городе – ей не ровня. Она нас и за людей не считает. По её подлой логике: кто голоден, тот сам и виноват, значит, умом не вышел или руки не из того места растут. А тут советская власть голодных хочет накормить за счёт сытых. И всю эту сволочь обида берёт, ведь несправедливо это, если с её-то колокольни судить! А вот если бы родная мать ребятишек кормила по такой справедливости: кому меньше повезло – тот и дальше гуляй с пустым животом?! Понимаешь?..

Голос Виктора на этих словах прозвенел как-то особенно проникновенно, а в глазах всколыхнулась синяя бездна.

– Вот чёрт! – воскликнул обезоруженный Володя. – Ловко ты можешь! Не хуже, чем ту задачку по математике. Как тут не понять? Сдаюсь! Но вот знаешь, Витя, всё же про древних людей ты так меня и не убедил, что все они сплошь были такие уж сознательные. Про мать и ребятишек это ты очень верно заметил. И у тех древних при первобытном коммунизме была такая мать в каждой их общине. Ну, мать, или вождь, или как там ещё, не важно! Кто-то, кто следил, чтобы всем всего хватало и никого не обижали, кто отвечал за это и кому все доверяли, кого все слушались и, наверное, любили. Ну, любили, может, и не все, но большинство. Без такого человека не могла обойтись ни одна община. Потому что первобытные люди были бы как дикие бабуины в стаде, если бы кто-нибудь не показывал им пример! – убеждённо заключил Володя и, прикрыв глаза ладонью от яркого солнца, в упор посмотрел на товарища.

– Конечно, это так и было, – примирительно ответил Виктор, но тотчас же прибавил: – Одно другому не мешает. Ведь первобытные люди слушались своих матерей и старейшин по доброй воле, то есть были очень даже сознательные. Иначе они не брали бы пример с тех, кто за них отвечает, а просто были бы именно как бабуины в стаде.

И Володе не захотелось больше спорить. Он молча подставил загорелое лицо степному ветру и жаркому дневному солнцу, и ему подумалось, что Витя не был бы самим собой, если бы не взялся защищать первобытных людей и их сознательность.

Тотчас же припомнился Володе случай, когда ребята в классе вели себя и впрямь не лучше стада бабуинов. Это было в тот день, когда появился Раличкин. Он ведь уморил тогда всех своим потешным говором, этот Федька! Вроде бы и по-русски, но не понять его смешных словечек, и как откроет рот – так класс и ложится впокатку. «Йон сташшыл мою костерку!» И вид у бедняги такой забавный, такой бестолковый, такой насуплено серьёзный, что грех его не подначивать. Кто только не шпынял бедолагу! Анна Ивановна насилу класс угомонила. Из всех хлопцев один Витя не смеялся. А на перемене он сразу подошёл к разобиженному Федьке, которому было совершенно невдомёк, отчего это все над ним издеваются. Утешая новенького, Витя заверил его так же искренне, как теперь вступился за древних людей, Володя слышал собственными ушами: «Да ты не обижайся! Наши ребята очень хорошие, скоро сам узнаешь. А пока садись вместе со мной. Ручаюсь, никто тебя больше не тронет!» Вот тогда-то он и попросил Володю пересесть к Васе Левашову. С тех самых пор Володя уже не сидел с Витей за одной партой. Зато Раличкина никто больше не дразнил, даже если у него порой вылетали его забавные диалектные словечки. Дразнить его ребятам стало стыдно. Федька оказался славным малым, да ведь он и не виноват в том, что в его родных краях у людей такой странный говор! А в своего спасителя Раличкин прямо-таки влюбился и принялся во всём ему подражать. Даже волосы назад зачёсывать начал, а они у него не то что у Вити – мягкие да послушные – с его цыганскими кудрями поди совладай! Витя же будто бы и не замечал Федькиных стараний, но держался с ним так хорошо, так просто, что уже никто из ребят в классе ни разу не отпустил на счёт Федьки ни одной шутки, что само по себе удивительно при таком избытке острых языков.

«А ведь, действительно, какие у нас хорошие ребята! – подумал вдруг Володя с гордостью, и в груди у него разлилось приятное тепло. – Милый Федька! И тебе тоже пришлось с этим согласиться!»

Сон о кургане

Земля в степи сухая и горячая, и ветер носит над нею горькую летучую пыль. Ковыль и полынь волнуются. Они словно жёсткая шерсть, что защищает живое земное тело от палящего солнца. Лишь пологое, едва заметное возвышение осталось от когда-то высокого древнего кургана, как и от других таких же по всей степи, чьё тело, нигде не ровное как стол, со всеми его буграми и впадинами тем отчетливей напоминает гигантского спящего зверя. Оглушительно стрекочут кузнечики.

– Он очень древний, поэтому такой низкий, – говорит Володя. – Это время его срыло, а не люди. Когда-то здесь схоронили славного воина, который погиб, защищая эту землю.

Ребята поднимаются по склону, хотя он такой пологий, что и подъёмом это назвать странно. Но вот оно, гладкое земное темя. И стоять на нём, попирая ногами, тоже неизъяснимо странно: оно немного поднимает тебя над округой, отсюда видно ещё больше степного простора, а ветер здесь сильнее и как будто злее, и по ногам идёт от земли неприятный холодок.

– Я слышал, там внутри пусто, – говорит Володя.

– Кто говорит?

– Да мало ли! – Володя машет рукой. – Болтают бабки старые. А ведь туда никто ни лазил…

– Лазил, – говорит Виктор негромко, и слово, сорвавшееся с его губ, звучит твёрдо и падает тяжело, как камень.

Испуганно поворачивается к нему Володя.

– Все эти курганы разорены давным-давно, – продолжает Виктор медленно, словно вспоминая что-то лишь слегка подзабытое. – Воинов хоронили вместе с оружием, а оно у них было сплошь изукрашено драгоценными камнями, поэтому не разграбленных курганов в степи почти нет. И если люди знают об этом месте, значит, кто-то из них туда непременно когда-нибудь лазил.

– Конечно, лазил, – соглашается Володя. – Да, может быть, ещё и не раз. Вот люди об этом и помнят до сих пор. То-то он такой низкий, что всё здесь копано-перекопано. И выходит тогда, что это вовсе даже и не время его срыло, а люди. И внутри там только яма. Пустота…

При этих словах Виктор почувствовал, как содрогнулась под его ногами земля. Пуще прежнего повеяло оттуда холодом, и призрачный, едва уловимый смрадный дух долетел до него из сырых подземных глубин.

Неизъяснимый ужас объял его с ног до головы, схватил за горло, и было в этом ужасе что-то нездешнее, невероятное, такое, что Виктор вдруг понял: это сон! И облегчение пришло в тот же миг, рассеяв тяжёлые сонные чары. Виктор открыл глаза. В хате было темно. Верно, до рассвета ещё далеко…

В камере с Иваном Ивановичем

Виктор очнулся на полу камеры и обрадовался передышке. Сегодняшний утренний допрос показался ему бесконечно длинным. То, что его раны продолжали гореть не переставая, уже стало привычной частью жизни. Сейчас счастьем было то, что его оставили в покое и, надеялся он, не тронут хотя бы до вечера.

Он с усилием повернул голову и увидел единственным уцелевшим глазом, заплывшим и превратившимся в узкую щёлочку, Ивана Ивановича, отца Васи Левашова. Хотя в камере было темновато, Виктор узнал его сразу по характерной линии носа, который Вася явно от него унаследовал.

Виктор не раз бывал у Василия дома и хорошо знал его отца. Присутствие Ивана Ивановича здесь означало, что Вася на свободе, потому полицаи и взяли отца в заложники. Эта новость вселяла в сердце бодрость. Виктор живо припомнил, что, по имеющейся у него информации, Ивана Туркенича здесь, в застенках, нет, а значит, он тоже на свободе. Хотелось верить, что Иван и Василий покинули Краснодон и им сейчас ничто не угрожает. Однако разговаривать с Иваном Ивановичем на такие темы было рискованно. Виктор сразу подумал о том, что к нему в камеру могли нарочно посадить отца его друга, чтобы подслушивать их разговоры. Ну что же, пусть!

– Добрый день, Иван Иванович! – произнёс Виктор, стараясь придать голосу бодрые нотки, хотя сам голос прозвучал глухо и довольно тихо: сказывалась слабость, ведь он потерял много крови.

Но Иван Иванович голос его узнал сразу.

– Витя! – воскликнул он взволнованно. – Третьякевич? Неужели это ты? Что они с тобой сделали!

Кажется, у старика дрогнули губы.

– Ничего, – легко отозвался Виктор. – А чего ещё от них ждать? Вот и вас за решётку бросили. Да только это ненадолго. Скоро, скоро их отсюда погонят! Слышали ночью канонаду? Наши уже близко. Может, ещё живыми отсюда выйдем. Мы все.

И когда он произносил эти слова, надежда вдруг переполнила его сердце. Он почувствовал её ещё ночью, под звуки боя, который, как ему показалось, идёт где-то уже совсем близко. И он представил, как это произойдёт: прямо среди ночи вдруг явится какой-нибудь хлопец с автоматом, в солдатской шинели, боец нашей армии, откроет двери всех камер, и ребята и девчата выйдут из них, и уже завтра всё пережитое здесь покажется им кошмарным сном. Виктор представил, как он обнимет плачущую мать. Первым делом он попросит у неё прощения за то, что не простился, когда уходил. Ведь он мог уже никогда не вернуться…

Он представил себе эту сцену так отчётливо, что ощутил её как наяву. Как будто глаза матери смотрели сейчас на него, и столько сострадания было в этом взгляде, что ответное сострадание к ней комом встало у него в горле. Бедная мама! Она сейчас не сможет не только ответить на его объятия, но даже прикоснуться к нему: ведь где его ни тронь, везде больно, и смотреть на него спокойно не может даже Иван Иванович, а о ней что и говорить! И всё же лучше матери увидеть его таким, чем не увидеть вовсе!

Виктору вдруг показалось, что до него и сейчас доносится канонада, как ночью, только тише. Должно быть, наши немного отступили, но Виктор верил: очень скоро они снова перейдут в наступление. Непременно перейдут!

– Вы слышите? – обратился он к Ивану Ивановичу с радостным волнением, подаваясь в его сторону всем телом.

– Похоже на орудийную стрельбу, только пока далековато от нас, – подтвердил тот его догадку и вдруг прибавил так тихо, что Виктору пришлось напрячь слух, чтобы разобрать: – Ты, Витюша, молодец! И твои ребята это знают, помни! Что бы им про тебя ни говорили.

– В ребятах я ни на миг не сомневаюсь! – отозвался Виктор горячим шёпотом. А сам почувствовал укол в сердце: «Значит, снова врут им эти подлые мрази, будто я – предатель! И недаром меня из общей камеры сюда перевели!»

Виктор внимательно посмотрел на Ивана Ивановича, пытаясь понять: старается ли тот его утешить или говорит, как видит и как думает.

Похоже, что и вправду всё так, как он говорит. Виктор чувствует. И даже если было бы иначе, это ничего бы не изменило. Тогда бы ребята выстояли вопреки ему, так же, как сейчас они выстоят с ним вместе. Иного не дано. Слишком много силы вложено в это намерение, и оно одно на всех.

Однако каким великим чудом было бы выйти отсюда живыми всем вместе! Мысль Виктора снова вернулась к этой отправной точке.

Он вдруг вспомнил волшебных лесных человечков из своего детства. Сколько лет они оставались запрятанными в самых заповедных глубинах его памяти, а тут всплыли целые и невредимые! Стоило ему представить их, как они мгновенно оживали. Он видел их с закрытыми глазами и отчётливо вспоминал все случаи, когда они исполняли его желания. В основном это были волшебные путешествия во снах. Например, он побывал в Сорокино во сне раньше, чем наяву приехал сюда с родителями жить. А накануне Мишиного с Марусей приезда в Ясенки, когда они вместе с Володей вчетвером ходили в балку за орехами, Виктор загадал своим волшебным друзьям желание увидеть старшего брата, и оно исполнилось на другой же день. Правда, его человечки за что-то обиделись или рассердились на Михаила и после этого случая больше уже не показывались Виктору. Теперь у него было такое странное ощущение, что они снова с ним вместе с непостижимой детской властью желать и свято верить в исполнение своего желания, каким бы невероятным оно ни казалось.

Если сейчас, как в детстве, загадать желание, оно непременно исполнится. Нужно просто закрыть глаза и представить, как открываются двери тюрьмы и как все ребята и девчата выходят на волю, представить каждого в отдельности и всех вместе. Представить без малейшей тени сомнения, и тогда всё сбудется. А потом ещё представить себя выходящим на свободу, каждый свой шаг, каждый вдох и выдох, до тех пор, пока эти страшные застенки не останутся позади. Тогда впереди откроется весь простор будущей жизни, и прежде всего – радость Победы. Он услышит по радио о победе под Сталинградом, они все доживут до этого дня и будут её праздновать. Ведь каждый из них внёс в победу свою посильную лепту: и тем, что боролся с врагом, пока был на свободе, и тем, что выстоял здесь, в застенках.

С любовью и гордостью думает Виктор о ребятах. И о нашей армии, которая уже так близко. Две эти мысли сливаются в одну, и из неё рождается и оживает сон.

Связной

Звуки орудийной стрельбы звучат всё громче и ближе, и Виктору кажется, что он слышит их наяву сквозь сон. А за стеной камеры в коридоре слышны испуганные крики и удаляющийся топот ног. Полицаи в панике бегут прочь. Кто-то кричит: «Наши в городе!» – и из всех камер отвечают: «Ура!!!» Наконец открывается дверь и ослепительно яркий свет заполняет всё вокруг. Виктор не сразу осознаёт, что летит и Земля очень далеко внизу. Дальше, чем Солнце. Но почему-то не жарко. «Твоё тело уже сгорело», – успокаивающе сообщает ему голос, похожий на его собственный, и он испытывает громадное облегчение – ведь теперь ему больше не о чем беспокоиться. Виктор не помнит, как это случилось, зато помнит из путешествий во снах своего детства, отправляться в которые ему помогали его маленькие волшебные друзья, что достаточно задать вопрос о событии, чтобы очутиться там, где оно совершилось. Так он мгновенно спускается вниз, и Земля из голубого шара, сияющего в черноте космоса, становится необъятной громадой, и вот под ним расстилается степь. А вот и курган, на котором стоит Сорокино-Краснодон. Из глубины кургана сквозь толщу живой почвы и чёрной угольной пыли светятся очертания гигантской фигуры Воительницы, и тонкая ниточка света соединяет её вечно живое материнское сердце с земной поверхностью. «Помоги!» – слышит Виктор голос из-под земли, и в тот же миг переносится далеко-далеко, в другую степь, к другому кургану, туда, где течёт могучая Волга. За этот курган уже пятый месяц идёт битва. Виктор видит, что в нём тоже как будто лежит и светится сквозь землю, подобно проглоченному могилой солнцу, Воительница, Мать-Защитница, и сердце её так же протягивает нить света к поверхности Земли, но как она тонка! «Помоги! – снова слышит Виктор. – Дети мои меня забыли. Помоги им услышать моё сердце, и я дам им Победу». И Виктор понимает, что от него нужно. «Я никуда не ухожу, – отвечает он. – Я здесь. Я твой связной. И я на связи. Я готов. Мы все готовы».

Виктор видит синее небо, а в нём – огромные светящиеся, как солнца, фигуры. Их много. И это его ребята и девчата. Он вдруг узнаёт среди них и Серёжу Тюленина, и Мишу Григорьева, и Анечку Сопову… Смутно шевелится в нём вопрос: «Как же так? Ведь они всё ещё на свободе!» Но это сомнение – лишь ложный, поверхностный голос. Виктор знает, что все они – одно целое. Неделимое.

Последняя, кого он видит, это мама. Его мама лежит на земле и взывает к Той, что зарыта глубоко под землёй. Мама спрашивает о нём и не слышит ответа из-за своей боли, которая слишком велика. Дует сильный ветер. Она обнимает землю и зовёт. Виктор отвечает ей из-под земли и знает, что она обязательно его услышит. Рано или поздно. Его слова любви и благодарности в конце концов дойдут до её сердца. Пусть даже из-под всей толщи земли, под которой он погребён.

Лелечка

– «Мы не рабы. Не бары мы», – ещё по складам, но уже с выражением читал Витя, положив букварь на одеяло возле маленькой Лелечки. Оторвав взгляд от страницы, он смотрел в широко раскрытые, чистые, как воды глубокого озера, младенческие глаза и не сомневался в том, что Лелечка понимает каждое прочитанное им слово. Маруся, в первый раз оставляя с ним грудную дочурку, пояснила, что Витя приходится Леле дядей, и с тех пор он чувствовал себя взрослым, в полной мере ответственным за дочь любимого брата Миши. По крайней мере, он твёрдо решил постараться сделать всё, чтобы, когда Лелечка подрастет, она не пожалела о том, что у неё есть дядя. Это слово звучало так солидно, что Витя чувствовал удовольствие, произнося его даже мысленно.

Марусю и умиляла, и радовала Витина готовность нянчиться с малышкой. Когда он прибегал из школы и рассказывал новости, Лелечка поворачивала к нему голову и внимательно слушала. Так же внимательно слушала она и чтение букваря, и другие уроки, которые Витя нарочно готовил вслух. И если розовое Лелечкино личико морщилось, а из глаз готовы были брызнуть слёзы, её юному дяде удавалось убедить её не капризничать порой даже лучше, чем родной матери. Витя умел коснуться мягко, взглянуть ласково, а говорил так вкрадчиво и серьёзно, что Лелечка протягивала к нему ручки и блаженно улыбалась. А Витя, увлёкшись, мог рассказывать маленькой племяннице целые истории: и про себя, и про неё саму, как она подрастёт и пойдёт в школу, где будет у неё много друзей и подруг, и всем им она, Лелечка, будет служить примером.

Раз Маруся, войдя со двора, увидела, как Витя, укачивая Лелечку, носит её на руках по хате, прижимая к груди, и нахваливает самыми добрыми словами, какие только приходят ему на ум.

– И даже маленькие птички не будут тебя бояться, а станут брать хлебные крошки из твоих ладошек своими клювиками, когда ты пойдёшь кормить их, – услышала изумленная Маруся. – Они умеют кушать осторожно и не сделают тебе больно, потому что будут любить тебя.

Заметив Марусю, Витя как будто слегка смутился. Маруся, в свою очередь желая скрыть неловкость, лишь выдала себя ещё больше.

– Ох, как ты её балуешь, нашу Лелечку! – притворно всплеснула она руками с тихим смехом.

– Это я её воспитываю, – возразил Витя шёпотом. – Ведь если говорить человеку, пока он маленький, что он хороший, он непременно вырастет хорошим.

– Гляди ж ты! – искренне восхитилась Маруся, осторожно принимая из Витиных рук почти уснувшую Лелечку. – Надо думать, твоя мама день за днем только и твердила тебе, какой ты умница. Или ты сам такой уродился?

Ей нравилось, когда Витя вдруг опускал свои ясные голубые глаза. Но если с чем и уродился этот обаятельный смышлёный хлопец, то с выдержкой, какой позавидовал бы и взрослый. Ему ничего не стоило в один миг овладеть собой, преодолев стеснительность. И вот он уже поднял на неё взгляд, прямой, открытый, приветливый:

– Не знаю, тётя Маруся. Мама мне всё сказки рассказывала. Мне особенно нравилось про доброго мишку, который зверей в лесу защищает и кормит. Ну я пойду? А то меня ребята ждут…

– Иди, – кивнула Маруся, а когда Витя уже выскользнул во двор, пробормотала себе под нос: – Ну какая же я тебе тётя?!

В словах этих прорвалась внезапная досада, и Маруся вдруг ясно осознала, как бы ей хотелось звать Витю своим сыном или братом. Он был для неё такой же родной, как маленькая Лелечка и как любимый Миша одновременно. Такой родной, что даже страшно. Она не могла объяснить себе этот страх, пронзивший её до костей, заставив содрогнуться всем телом. Но Лелечка сонно зашевелилась у неё на руках, и Маруся ощутила на своих щеках её тёплое дыхание.

Балалайка

– Витя, это тебе! – торжественно произнёс Миша, протягивая младшему брату заветный подарок.

Балалайка, совсем новенькая, ещё пахла лаком, которым был покрыт её узкий темный гриф.

– Ух ты! – восторженно воскликнул Витя, беря в руки долгожданное сокровище и прижимая к себе. – Спасибо!

– Я ведь обещал, что будет у тебя балалайка! – широко улыбнулся Михаил, радуясь его счастью.

Витя осторожно тронул струны.

– Дай-ка мне пока, а ты бери мандолину, состроимся! – предложил старший брат.

– Всё ему: и мандолина, и балалайка! – не преминул подать недовольный голос средний брат Володя.

– Вот уж не тебе бы жаловаться! – отозвалась мать. – Будто тебе кто играть не даёт! Да только пока Витя за мандолину не возьмётся, тебе она без надобности. А гитара вон у тебя на что?

– Если хочешь, Володя, мы будем играть по очереди, – предложил Витя примирительно.

– Да ладно, – тотчас смягчился средний брат. – Нужна мне больно ваша балалайка! Я и вправду лучше на гитаре…

– Вот и я надеюсь, что вы уж как-нибудь поделитесь, драться не станете! – подхватила мать. – У нас дома теперь целый ансамбль, так ведь?

И все трое сыновей дружно заулыбались. Что и говорить, Володе, конечно, иногда бывало обидно, но всё-таки он и сам любил младшего брата. С Витей было просто невозможно поссориться всерьёз, и как его ни баловали, характер у него ничуть не портился.

Всего несколько Мишиных уроков – и вот уже Витя самостоятельно наигрывал по вечерам на балалайке первые простенькие мелодии, а Володя порой присоединялся к нему на гитаре. Мать с отцом любили, когда в хате звучала музыка. Прежде эту радость доставлял им Миша, но теперь за дело взялись младшие сыновья, и особенно Витя. Он был самый музыкальный из всех. Балалайка давалась ему так же легко, как мандолина, которую он на время забросил, осваивая новый инструмент.

Чем дальше, тем быстрее подбирая на слух знакомые мелодии, Витя сам не заметил, как легко пережил Мишин отъезд. Прежде разлука со старшим братом, Марусей и Лелечкой далась бы ему куда трудней. Но за струнными переборами на душе было светло, и казалось совершенно очевидным, что у Миши всё складывается как нельзя лучше. Только теперь Витя осознал по-настоящему, какое это счастье, что старший брат больше уже не работает в шахте, зато сгодился для более безопасной, хотя и не менее важной и ответственной работы. Нет, конечно, шахтерский труд очень важен, мысленно говорил себе Витя, но думать всякий раз, когда твой брат на смене, вернётся ли он домой, – это так трудно!

Отчего-то Витя боялся за Мишу так же сильно, как и гордился им. Мать как-то сказала, что кому-кому, а только не Мише работать в забое под землей. Сказала она это то ли к слову, то ли по каким-то суеверным соображениям или материнским предчувствиям, но в Витиной душе глубоко отозвались её слова и засели там прочно. Однако вскоре оказалось, что сама партия в данном вопросе совершенно согласна с матерью, потому что для Миши как для коммуниста живо отыскалось ответственное партийное задание. Выяснилось, что его честность и умение организовывать работу людей – именно то, что нужно от него партии. А теперь Миша уезжал для этой работы в Ворошиловград, где был ещё нужнее. Там у него будет где жить вместе с Марусей и маленькой Лелечкой.

– И то верно: тесно тут всем вместе в одной хате! – вслух утешала сама себя мать, накрывая на стол. – Хоть, конечно, в тесноте, да не в обиде, да и в прежние времена не в такой тесноте ютиться приходилось, а теперь всё по-новому и сама жизнь другая. Вон дочку Марусю учиться на учительницу отослали, уж сама скоро учить ребят будет. Так и ты теперь уезжаешь! Было у меня в хате две Маруси, а ни одной не остаётся…

– Да мы же на лето приезжать к вам будем! – отозвалась помогавшая ей расставлять на столе посуду виновница этой жалобы, едва удерживаясь, чтобы не назвать свекровь мамой. – И вы к нам заглядывайте в город, всегда будем рады. Володя пусть заезжает, да и Витя тоже. Он ведь уже самостоятельный. Ума не приложу, как я Лелечку укачивать буду без его балалайки!

– Ну, что самостоятельный, это верно, – заулыбалась мать, взглянув на младшего сына. – У него и тут своих дел довольно, если ты заметила, чтобы выезжать так далеко с концертами. Хотя, глядишь, всё ещё впереди. А пока все в хате… Поиграй нам, Витюшенька, чтобы Лелечке слаще засыпалось!

Витя с готовностью взялся за струны.

– Что сыграть? – спросил он, оглядываясь на мать.

– Сыграй «Амурские волны», – подал голос отец, перемешивая в печке угли кочергой.

Мать одобрительно кивнула. Витя, присев у края стола, склонился над узким грифом. Звуки вальса полились плавно и задумчиво, волна за волной, заполняя пространство, становясь всё глубже, захватывая и унося. В этой музыке жило и дышало море, и Витя, никогда в жизни моря не видевший, знакомый с ним лишь со слов отца, всякий раз, начиная наигрывать зыбкие созвучия, словно входил в воду, не в такую, как в реке, а в глубокую, прозрачную, качающуюся, без конца и без края, и плыть в ней можно тоже бесконечно: она качает и несёт, несёт…

– Вот это ты, Витька, даёшь! – воскликнул Володя, не успела отзвучать последняя нота. – «Амурские волны» – на балалайке! И ведь изобразил!

– А чем тебе плоха балалайка? – строго глянул Иосиф Кузьмич на среднего сына.

– Ничем, папа, – заверил отца Володя. – Но «Амурские волны» лучше на мандолине. Не балалаечная это музыка.

– Ишь ты, «не балалаечная»! – передразнил его отец.

– Конечно, не балалаечная. Это только Витька может. У него всё звучит, за что ни возьмётся. Да ещё, небось, прямо сейчас, на ходу, и подобрал…

– Нет, не на ходу, – скромно возразил Витя. – Я же вчера вечером их уже играл. А хочешь, давай ещё раз вместе сыграем: ты на гитаре, а я на мандолине, – предложил он вдруг.

– А я вам на балалайке подыграю, тихонечко, если ты не против, – в тон младшему брату обратился Михаил к среднему.

– Вот это дело! Давайте, уважьте стариков! – одобрил Иосиф Кузьмич. – Хотела же мать ансамбль, пока Миша не уехал! Бери, Володька, гитару, не капризничай!

Володя и не думал капризничать. Настроение у него было на редкость миролюбивое, как раз такое, в каком ему ничего не стоило сыграться с обоими братьями. «Всегда бы так! – подумала мать, глядя, как сыновья усаживаются рядком в полном единодушии. – Да, верно, не бывает на этом свете так, чтобы всегда всё хорошо. Миша уезжает, и когда ещё доведётся, как теперь, собраться всем вместе? А Володя без Миши становится колючий. Это возраст у него сейчас такой трудный. Иной раз глядишь на них – и кажется: это Витя, а не Володя, старше четырьмя годами. И ещё кажется, что и самому Володе тоже это видно, оттого он и ершится ещё пуще. А и впрямь родиться бы ему самым младшим! Витя бы и его нянчил, как Лелечку».

Допоздна в этот вечер звучала в хате музыка. Маленькая Лелечка уже сладко спала, а Маруся тихо улыбалась счастью Мишиных родителей, и ей было немного грустно уезжать из Сорокино. Здесь она чувствовала себя дома, а там, в городе, им с Мишей ещё только предстояло создать дом – место, где всегда ждут и любят.

После Мишиного отъезда Витя день грустил и не брался за балалайку. А на другой день, возвращаясь с базара в час, когда младший сын обычно приходил из школы, мать ещё с улицы услышала струнный перебор. Отворив дверь в хату, она увидела на лавке рядом со склонившимся над балалайкой Витей знакомого хлопчика его лет, из здешних, шанхайских, только имени припомнить не могла.

– Доброго дня, – вежливо поздоровался хлопчик, подняв на Анну Иосифовну живые карие глаза.

– Здравствуй, – кивнула она приветливо.

– Мама, это Вася из нашего класса, – поспешил Витя представить ей товарища. – Он тоже хочет научиться на балалайке. Мы тебе не помешаем?

– Отчего же? Играйте, – разрешила мать.

В самом деле, не выгонять же ребят во двор! Да и на улице прохладно. Анна Иосифовна не преминула заметить себе, что любая мать позавидовала бы ей, особенно тут, на Шанхае, где самые отчаянные хлопцы всегда найдут себе компанию, и тогда пиши пропало. А Витя, хоть на вид по нему так сразу и не скажешь, особенно в сравнении с Володей, далеко не робкого десятка. Анна Иосифовна помнила, как, не успели они тут поселиться, в один из первых же вечеров, хватившись младшего сына, услышала от соседки Матрёны: «Слышь, а то не твой ли на речку с нашими утёк?» Мать заволновалась, бросилась к Каменке. На её счастье, ребята уже возвращались назад, и она встретила Витю, мокрого, но довольного, в окружении новых приятелей, большинство из которых были его старше, но держались с ним на равных. Анна Иосифовна растила уже третьего сына и сразу догадалась: чтобы заработать такой авторитет у соседей, едва приехав на место, надо очень постараться. Даже представить было страшно, что могло за этим скрываться. Однако Витя честно повинился в ответ на её сердитые вопросы ещё прежде, чем они подошли к своей хате: «Я, мама, в речку с обрыва нырял!» «Да как же руки-ноги у тебя целы?!» – ахнула мать. «А я вниз головой», – признался Витя. «Ещё лучше!» «Да там глубоко, до дна не достать!» – вконец осчастливил он её своей честностью. «Божечки! И как же это ты не утонул!» – взмолилась Анна Иосифовна. Витя мягко тронул её за руку. «Мам, да я плавать умею», – сказал он тихо и гордо. «С каких же это пор?» «С субботы, – ответил Витя без запинки. – Мне Женька с Гришкой показали, и у меня сразу стало получаться. Ну, почти сразу. Да, мама, это было в субботу!» Опешив от всех этих новостей, мать укоризненно посмотрела на сына и покачала головой: «Эх, взять бы хорошую хворостину и устроить тебе „субботу“!» А он в ответ взглянул на неё так прямо и серьёзно: «Как хочешь, – и прибавил с силой: – Я не боюсь». Потом помолчал и договорил совсем тихо: «А в первый раз было страшно. Когда с обрыва вниз головой. Очень даже страшно. Вон Гришке уже одиннадцать, а он до сих пор не может. А я – с первого раза. Ты знаешь, мама, мне кажется, я теперь ничего не боюсь». И мать оценила эту откровенность, простив за неё сыну все его подвиги и сохранив их в тайне. Однако с того вечера мысль о прыжках с высокого обрывистого берега Каменки беспокоила её всякий раз, когда соседские сорванцы забегали за Витей после школы и он исчезал вместе с ними.

Поэтому Мишина мандолина, а вслед за ней и балалайка стали настоящим спасением, а там и холодное время года подоспело. Теперь же, когда зима снова осталась позади, видеть, что Витя нашёл с шанхайскими хлопцами общий интерес и повод проявить свою доблесть без риска сломать себе шею, было особенно отрадно.

Всё это Анна Иосифовна мысленно проговаривала про себя, пока Вася упражнялся на балалайке, а Витя с неизменным терпением всякий раз повторял одно и то же. Повторить вслед за Витей всю музыкальную фразу у Васи пока не получалось, и слушать его бесконечные попытки со всеми спотыканиями было сомнительным удовольствием. Когда Миша учил Витю, матери не хотелось бежать из хаты – младший сын схватывал всё на лету. Да и Володя был очень способный. Пришло время осознать одарённость своих сыновей в сравнении с другими. Но ведь этот Вася не виноват в том, что у него не было такого старшего брата, как Миша. Однако он тоже хочет научиться играть, а значит, научится! «Вот и будет ансамбль!» – напомнила себе мать своё желание, повернувшееся после Мишиного отъезда столь неожиданной стороной.

Но в тот первый вечер она всё же не выдержала и сбежала-таки из хаты к соседке.

Паровоз

Это было уже в новой школе, только что отстроенной для местных ребятишек вместо старой, где им становилось тесно. Место, с одной стороны, удобное: сюда одинаково легко добежать детворе почти с любого конца бурно растущего шахтёрского поселка, куда не переставали съезжаться всё новые семьи. Только вот стояла школа между Банковской улицей и железной дорогой, по которой несколько раз в день ходил паровоз: то с крепежом на шахту, то с шахты с углем.

Ребята постарше не обращали на паровоз внимания, насколько это возможно с учётом того, что кроме свиста и грохота он приносил ещё одну неприятность: если была перемена, с его появлением дежурный учитель немедленно давал звонок на урок. Для взрослых звук приближающегося паровоза служил сигналом тревоги, потому что интерес к нему малышни оставался неистребим: каждому первоклашке непременно нужно наиграться вволю, подкладывая на рельсы под паровозные колеса то пятак, то гвоздик, то ещё какую-нибудь штуковину и сравнивая результат. Лишь после многократных экспериментов интерес этот сходил на нет. Бороться с ним было бесполезно: магнетическая сила паровоза побеждала и доводы разума, и страх наказания. Чумазая ребятня то поодиночке, а то и целыми стайками собиралась вблизи полотна, выжидая желанную минуту. Взрослые привыкли видеть эту картину. Озорникам драли уши и втолковывали мысль об опасности игр на железной дороге, а назавтра те снова прятались вблизи насыпи, разве что более старательно избегая попадаться на глаза взрослым, что придавало игре ещё больший азарт.

Следующим по расписанию уроком должна была быть, кажется, математика. По крайней мере, все Витины мысли вращались вокруг задачи из домашнего задания, в правильности решения которой он сомневался. Вчера она далась ему довольно легко, но сегодня утром по дороге в школу ему вдруг подумалось, что в простоте той задачки скрыт подвох. Но в классе это сомнение его покинуло, да и первым уроком была украинская литература, звучал полноводной рекой напевный шевченковский вирш, потрясая до глубины и ум, и душу. Однако на перемене Витя вспомнил про задачку. Правда, только под самый конец, не враз очнувшись от чародейских строф «Кобзаря». Лишь вспомнил, не успев толком обдумать, – прозвенел звонок на второй урок. Русский язык. Писали диктант. И Володька то и дело заглядывал ему через плечо. Списывал. Да не жалко, но – смысл? Надо будет с ним поговорить начистоту. И разобрать подробнее эти наречия, раз он не понимает. Витя снова вспомнил про задачу по математике на второй перемене, уже на улице. Нет чтобы чуток пораньше, в классе, где оставил на парте тетрадки и учебники, – перечитал бы ещё раз внимательно условие! Припомнил, как мог: вроде всё сходится, получается, как вчера, всё правильно решил, но…

Бывает так, будто кто невидимый теребит тебя за плечо, подсказать что-то хочет, да ты его расслышать толком не можешь. И не понимаешь, дело ли он сказать пытается или, наоборот, сбивает, путает тебя. Странное, очень странное чувство: чем дальше, тем больше похоже, что как занозу тянешь, а подцепить нечем, и уже больно становится. Тут оглушительно зазвонил колокольчик, служивший звонком на урок. «Как, уже?» – мелькнуло удивление, а ноги сами понесли его к школьному крыльцу, на котором стояла Анна Ивановна, так решительно и энергично звоня в колокольчик.

Он уже взбегал вверх по лестнице высокого крыльца с толпой ребят и девчат, а странное чувство вдруг натянулось струной, нестерпимо, до отказа. Будто кто-то отчётливо и громко выкрикнул его имя. Он обернулся. И замер. Но всего на миг, потому что паровоз нёсся на всех парах, пыхтя и свистя, а какой-то несмышлёныш там, на насыпи, вместо того чтобы тикать, пока есть время, так и прилип к рельсам. А времени не было – расстояние между мальцом и паровозом стремительно сокращалось. И Витя сорвался, не чуя под собой ног. Будто ураганом его туда швырнуло. Только вслед ему несколько голосов выдохнули:

– Витька! Третьякевич!

Их обоих обдало горячим паровозным паром, когда он сдёрнул мальца с насыпи за ноги и, накрыв собой, обхватил руками, собравшись в клубок. Они вместе покатились с откоса, а над ними, надрывно свистя и гудя, прогрохотал паровоз.

Взволнованные ребята, обгоняя друг друга, бросились на помощь.

– Витя! Ты цел?

Витя уже поднялся на ноги. Он сплёвывал скрипящий на зубах песок, машинально отряхивая пиджак и брюки. Малец лет шести возле него, белобрысый, весь перепачканный землёй и угольной пылью, крепко сжимал что-то в правом кулачке. А у Вити лицо было белее мела. Он смотрел остановившимся взглядом, ничего не видя и не слыша, когда ребята трогали его, ощупывали, задавали вопросы. Его тёмно-голубые глаза в первые минуты были совершенно чёрными. Он шёл в толпе ребят, механически переставляя ноги. Было видно, что он все ещё не здесь, а там, на полотне.

История с паровозом, конечно, так просто не закончилась. Не прошло и пары дней, как о ней заговорило всё Сорокино.

– Что ж ты, Витенька, ничего нам не рассказываешь? – ласково упрекнула Анна Иосифовна младшего сына. – От соседских хлопцев вон только узнали, что ты у нас, оказывается, герой. Разве ж это дело?

За материнским упрёком крылось беспокойство. Видела же мать, что носит он что-то в себе эти дни, такой молчаливый и задумчивый. Опасалась беды какой, а тут вдруг говорят: подвиг. И кто говорит? Чужие люди. А сам-то всё молчит.

Есть такие вещи, которые непросто проговорить словами. Только ведь с героев спрос особый…

– Ты, мама, меня прости. Но как сказать, если сам ещё не понял? – грустно и смущённо улыбнулся Витя. – Я, конечно, согласен: если ты другого спас, тебя хвалят и героем называют, чтобы все пример с тебя брали. Это правильно. Но вот скажи, разве любой другой не поступил бы так же на моём месте? Я всего лишь обернулся. Никто не обернулся, я один. Меня будто позвал кто-то. А не то переехало бы хлопчика паровозом. Если бы ты это видела! Они спрашивают, ребята: а вдруг бы, мол, и тебя с ним вместе накрыло, ну, если б мигом позже, а ещё: как, мол, ты решился и о чём думал. Будто там было время решаться и думать! Да я сам не знаю, как успел. Так получилось. А теперь все, как нарочно, смотрят на меня так, чтобы я гордился. Ну, я, конечно, молодец, я и сам знаю, но уже подумал: а хорошо бы было, если бы никто меня с тем хлопчиком не видел, кроме машиниста паровоза!

Вот тогда впервые увидело сердце матери это неприступное одиночество сына и болезненно сжалось.

– Да ты не бери в голову, мама! – тотчас же прибавил Витя с нежностью. – Это я так, сам с собой бодаюсь. А то гляди, ещё и вправду зазнаюсь, никому тогда не поздоровится!

И он весело рассмеялся.

Но мать теперь смотрела на него новыми глазами. Она-то считала его ребёнком, и он был ребёнком с нею. А сам такой зоркий, такой чуткий. И уже такой взрослый. Он смотрит на мир из глубины себя и никого не впустит в эту глубину. А оттуда ему всё так хорошо видно, что ничего не стоит разобраться в любой мелочи. Вот почему так часто приходят к нему ребята, и каждый – со своими трудностями. А она всё удивлялась неиссякаемому изобилию Витиных друзей!

Анна Иосифовна давно уже приглядывалась к каждому, пытаясь понять суть этой дружбы. Вот приходит Витя из школы вместе с Васей. У Васи с Витей уже получается отличный дуэт. Они играют, а иногда вместе готовят уроки. Кроме Васи иногда приходит Серёжа. У него плохо идёт математика, Витя ему помогает, объясняет задачи, иногда так долго и терпеливо, что просто диву даёшься. Приходит потом ещё Володя. С Володей Витя даже как-то читал стихи, но больше они спорят о книжках. А ещё Юра приходит, и с ним бывают у Вити очень разные разговоры, даже не всегда поймёшь, к чему они ведут.

Как-то вечером мать столкнулась в сумерках на пороге хаты с незнакомым хлопцем немного постарше Вити. Тот, впрочем, вежливо с ней раскланялся.

– Вить, а этот вроде не из шанхайских? – уточнила она по поводу недавнего гостя.

– Из центра.

– Из вашей школы?

– Да. И у нас в школе теперь будет стенгазета. А это Коля, Николай. Знаешь, как он здорово рисует!

Витины глаза вспыхнули ярким огнеём, как бывало всегда, когда он расхваливал матери очередного приятеля и его таланты. Он весь светился гордостью как за Николая, так и за предстоящее общее дело, которое с ним задумал. Мать слушала и улыбалась. Сейчас Витя казался ей таким же дитём, как тогда, когда он бегал с братом Володей в Глинный лес за орехами. Была в его натуре эта детская лёгкость и подвижность, как в пламени свечи. И уже позже, выждав, как ей казалось, подходящую минуту, чтобы не задеть ненароком его глубокую неведомую душу, мать всё же попыталась завести разговор о том, что так её томило.

– Витенька, давно хочу тебя спросить. Вот заходит к тебе много ребят, и все такие разные. С Васей, например, у тебя музыка, а с Серёжей вы задачки решаете. И они – твои друзья?

– Конечно, мама! – ответил Витя с тем самым огоньком в глазах и с той же самой, так хорошо знакомой матери, гордостью.

– Все те ребята, что к тебе приходят? – уточнила на всякий случай Анна Иосифовна.

– Да, они мои друзья, – подтвердил Витя.

– Тогда скажи мне, пожалуйста, кто твой самый лучший друг, – попросила мать доверительно. – Самый любимый и самый верный. Только скажи правду.

Витя не потупился под её проникновенным взглядом, как она опасалась, а посмотрел на неё спокойно, прямо и ясно.

– Ты, мама, – тихо ответил он.

Пианино

От Сорокино до Ворошиловграда не такой уж далёкий путь, даже пешком дойти можно, а если ехать, то и вовсе рукой подать. А Витя рос самостоятельным, и видеть любимого брата Мишу только летом, когда тот приезжал с Марусей и Лелечкой в Сорокино к родителям, ему было мало. Пользуясь Марусиным приглашением, он стал иногда приезжать в Ворошиловград. Правда, ночевать почти никогда не оставался, спешил назад к матери. Хороши были для этих поездок погожие весенние деньки с их длинными вечерами, когда уже и снег растаял, и грязь высохла, и ещё не жарко, и можно добраться до дому засветло.

Маруся, в первое же лето приехав из Ворошиловграда в Сорокино, употребила всё своё влияние, такт и обаяние, убеждая Анну Иосифовну, что дорога эта вполне по силам если не любому школьнику, то уж такому, как Витя, вне всякого сомнения, за что Витя был ей очень благодарен.

– Видно, лучшей няньки для Лелечки так и не сыскалось, – с притворным недовольством проворчала мать, припоминая Марусе её прежнюю шутку. – И как это малая и впрямь засыпает там у вас без Витиной балалайки!

Подросшая Лелечка, уже научившаяся и ходить, и разговаривать, правда, пока что на своём, особом, малопонятном взрослым языке, тем временем сидела на лавке возле Вити и заворожённо слушала, как он наигрывает одну за другой любимые песенные мелодии. Она внимательно наблюдала за движениями его пальцев, забыв обо всём на свете и как будто подтверждая слова Анны Иосифовны. Витина поглощённость музыкой явно передавалась Лелечке, а процесс извлечения звуков из струн сильно волновал её. И Маруся промолчала о том, что – она знала – влекло Витю в Ворошиловград едва ли не так же сильно, как желание повидать Мишу и Лелечку. Ведь тогда ещё это была Витина тайна, которой он не делился даже с матерью.

Каким бы задним чутьем Маруся это не почувствовала, она не выдала его Анне Иосифовне. За всё лето, как бы ни заходил разговор о Ворошиловграде и как бы ни поворачивался, Витина тайна оставалась не нарушенной. И уже осенью, когда старший брат с семьёй уехал, Витя, собираясь навестить его и отвечая на удивлённые вопросы матери, которая не могла взять в толк, отчего это так скоро соскучился он по недавним гостям, признался сам:

– Ты знаешь, мама, у них дома пианино! И Маруся мне играть на нём разрешает, сколько я хочу.

Блеск его глаз сказал матери больше, чем слова. Пианино! Да, это серьёзный аргумент. Мать поняла сразу и потому сдалась:

– Ну, если пианино, тогда конечно.

– Если бы ты слышала, какие у него басы! – вздохнул Витя восхищённо, словно слыша чарующие звуки, что так влекли его.

– Ты хочешь играть на пианино? – сочувственно спросила мать.

– Пианино не балалайка, – ещё глубже вздохнул Витя. – На нём надо учиться серьёзно. Я бы очень хотел! Но где тут возьмёшь пианино? Да и учителя стоящего нет. Может быть, потом, когда я вырасту… Так Маруся говорит. Она всё повторяет мне, что я очень способный и могу поступить хоть в консерваторию, если захочу.

– А ты? – спросила мать, скрывая волнение.

– А я, может, и хотел бы. Пока не знаю, – уклончиво ответил Витя.

Ему уже слишком дорого было Сорокино и ребята, с которыми он здесь сдружился, чтобы всерьёз думать об учёбе где-то в другом месте. Это было то сокровенное, в чём он пока не решался признаться ни матери, ни даже самому себе. Однако мечта играть на пианино таилась в не менее заповедных глубинах его души.

Чёрное лакированное пианино, доставшееся Мише и Марусе от прежних жильцов их ворошиловградской квартиры, притягивало Витю как магнит.

– Я так и знала, что ты приедешь, Витюша! – радостно воскликнула Маруся, открывая дверь. – Проходи скорее. У меня как раз обед готов.

Маруся всегда первым делом отправляла его мыть руки, усаживала за стол и потчевала, а потом уже расспрашивала о делах в Сорокино, особенно о тех, что привели его в Ворошиловград. Она интересовалась Витиной жизнью не менее искренне, чем Миша.

– Я в городской библиотеке тут у вас был, в музыкальном отделе, – рассказывал Витя. – Мне ноты надо было раздобыть. Вот эти, – он вытащил из стопки бумаг, которые принёс за пазухой, красный нотный альбом. – «Песни Великого Октября»! Я его ребятам привезти обещал. Мы будем вместе песни отсюда разучивать. Я, Вася и Володя. Самую первую – вот эту, – он распахнул перед Марусей разворот, заложенный закладкой. – «Замучен тяжелой неволей».

– Ты хочешь её выучить первой потому, что это любимая песня Ленина? – спросила Маруся, припоминая, как Миша рассказывал младшему брату о музыкальных пристрастиях Ильича.

– Не только. Хотя и поэтому тоже. Но мне она сама по себе нравится. Можно, я её на пианино попробую?

– Конечно, – улыбнулась Маруся.

Наступила самая долгожданная минута. Витя уселся на круглый вращающийся табурет и поднял чёрную лакированную крышку. И Маруся ушам своим не поверила, когда он стал наигрывать мелодию песни, пусть слегка замедленно, но ни разу не запнувшись. Она-то думала, что после лета он вовсе забудет, как подступиться к инструменту, и ему придётся начинать всё сначала!

Но Вите не польстило её восхищение.

– Я же одной рукой, – заметил он смущённо. – Хочу попробовать теперь обе партии, как она поётся на два голоса.

Он сомневался в своей способности справиться с поставленной задачей и предпочёл бы, чтобы Марусино внимание обратилось теперь по другому адресу. Однако маленькая Лелечка спала крепко. Ни Витин приход, ни его музицирование не потревожили её сна. И Маруся, заняв руки шитьём, продолжала вслушиваться в гулкие звуки, извлекаемые им при помощи гладких блестящих клавиш. Голос этого инструмента, глубокий, сильный, яркий, был Марусе по сердцу, и ещё более по сердцу была Витина игра.

Правда, в этой песне, которую нынче разучивал Витя, была тяжесть, как в медленной и тёмной осенней реке, по которой плывут облетевшие золотые и красные листья, а небо над нею хмурится, низкое, налитое свинцовыми тучами и готовое пролиться. Ведь пелось в песне о тяжелой жизни и безвременной смерти героя, о скорби и возмездии, и звучала она как зов то ли из недр земли, то ли из-под толщи вод, зов, предназначенный разбудить спящего или даже оживить мёртвого. И была в ней суровая и величественная красота и сила.

Оркестр

В Витином лице не осталось ничего детского, а в глазах его зияла синяя бездна, когда он заворожённо застыл над клавишами, вслушиваясь в последние грозно рокочущие ноты и следом за ними – в тишину, властно заполнившую комнату.

– Эх, жалко, что я мало умею на нём, – произнес он наконец тихо и сокрушённо. – Оно одно как целый оркестр!

Он любовно и печально ласкал взором гладкие блестящие клавиши.

– Оркестр у тебя, считай, и так уже есть в твоём Сорокино, – решила утешить его Маруся. – Там же у тебя и Вася, и Володя! И ещё какой-то Серёжа, ты говорил, хочет с вами…

– Ну, это будет только квартет, – скромно протянул Витя. – Ансамбль, как мама говорит.

– Квартет – отличное начало. Всё в твоих руках! – уверенно заявила Маруся. – Если ты только захочешь…

– Это если столько ребят наберётся, – на всякий случай заметил Витя.

Однако в глубине души он уже знал, что оговорка эта не имеет смысла, ведь за ребятами дело не станет!

Так идею создать струнный оркестр Вите впервые подала Маруся. Тогда он ещё не чувствовал себя готовым к выполнению такой задачи, но это был лишь вопрос времени. И когда они втроём сели разучивать «Замучен тяжёлой неволей», Вася на балалайке, Володя на гитаре, а сам Витя на мандолине, он поделился с товарищами мыслью, которую пробудила в нём эта песня:

– Я думаю, ребята, что не случайно мы все родились в год смерти Ильича. Мы должны продолжить его дело. Как поётся в этой песне, которую он так любил. Хоть мы и не мстить пришли, а создавать новую жизнь, но для тех, кто держится за всё старое и отжившее, плоды нашего труда – самая страшная месть!

Огонь в Витиных глазах горел заразительно.

– И даже вот эта музыка! – подхватил Вася воодушевленно. – Для врагов советской власти она хуже ножа и пули, а для наших людей – источник силы. Её слушаешь – и любой страх отступает!

– И я тоже об этом думаю всякий раз, когда её играю! – с жаром признался Володя. – А ещё о том, как люди с этой песней на смерть шли, и до революции, и в Гражданскую. Какая же сила в этой музыке заложена, что страх смерти побеждает!

– Это вера в правоту нашего общего дела, – улыбнулся Витя. – Раньше люди не смели замахнуться на то, чтобы строить мир по-новому и самим выбирать свою судьбу. А теперь мы знаем, что есть в человеке такая сила, которая сильнее самой смерти: один погибнет – десяток становится ему на смену. И песни – им в помощь! Не только такие, как эта, но и другие. Когда человек в будущее с радостью смотрит, у него во всякой песне и сила, и красота звучит. Даже в той, которая в неволе рождалась. И песен таких море, играй – не переиграешь.

– Верно! – поддержал Вася. – А давайте будем играть народную музыку. И ребят побольше наберём.

– Струнный ансамбль! – восторженно воскликнул Володя. – Вить, ты только свистни – к тебе сразу полкласса прибежит. Да чего там – полшколы!

– Тогда уж пусть оркестр, – тихо поправил Витя, улыбаясь. – Ансамбль у нас с вами и так уже есть. А будет струнный оркестр народной музыки.

Произнеся эти слова, он вдруг почувствовал себя счастливым от одного их звука. Так вот о чём мечтал он втайне от самого себя!

Оказалось, о том же мечтали и многие ребята в школе. Стоило объявить набор в оркестр, как Володины слова исполнились буквально: желающих оказалось более чем достаточно, дело упиралось только в наличие музыкальных инструментов, на поиски которых живо бросились ребята и девчата. Старые дедовские балалайки, прежде пылившиеся без дела, снова оказались в почёте.

Оркестр стал собираться на репетиции в одном из классов после уроков, и в первые две недели к нему присоединялись всё новые и новые участники.

Про «Камаринскую»

Охваченный радостной лихорадкой, Витя возвращался домой намного позже, чем прежде, готовил уроки, но, несмотря на усталость, засыпал не раньше полуночи. Мать видела огонь в его глазах и беспокоилась, что он не высыпается. О чём он думает, ворочаясь с боку на бок в темноте?

Было воскресенье, когда в хату снова пожаловал Вася, а вслед за ним и Володя – впервые за много дней. На этот раз струны звенели недолго, но зато по-настоящему слаженно и так задорно, словно звали пуститься в пляс. Заслышав ещё со двора звуки «Камаринской», мать подивилась, сколько удали и озорства звенело в этой мелодии. А ей-то казалось, что она знает и вкус своего младшего сына, и его истинный характер!

Однако не она одна до сих пор обманывалась его невозмутимой, вдумчивой серьёзностью.

– Витька! Ты гений! – восторженно воскликнул потрясённый Володя. – Нет слов, как хорошо! Кто бы мог подумать! Ну правда!

– Да я и сам не знал, что она так хорошо пойдёт, – признался Витя слегка смущённо. – Теперь и я её люблю. Но главное, что ребята хотят её играть. Мы всегда будем играть ту музыку, за которую проголосовало большинство членов нашего оркестра.

– Ну, вот тут ты не прав! – решительно возразил Вася. – То есть в случае с «Камаринской» прав, конечно, – поспешил пояснить он, – потому что звучит и вправду здорово, и играть её одно удовольствие, зря я возражал, беру свои слова назад. А главное, Витя, это прямо твоё, от тебя будто искры летят! Когда ты так играешь, любой подыграть сумеет, даже кому слон на ухо наступил. Сам ведь слышал, даже у Гришки сразу получаться стало! Поэтому, я считаю, ты у нас руководитель оркестра – тебе и выбирать, какой музыке ты нас учить будешь. Кто хочет научиться, пусть учит то, что тебе нравится, и доверяет твоему вкусу. А так что же это получается? Любимую песню Ленина мы на потом отложили, потому что у всех одно веселье на уме, а ты нам потакаешь!

– Что же ты при ребятах вчера молчал? – упрекнул его Витя. – Предложил бы при всех, и пусть бы все проголосовали. Если большинство считает так же, как ты, мне придётся согласиться. А ты, Володь, что думаешь?

– Я, Вить, тебя поддерживаю: нам теперь обсуждать дела оркестра за спиной у остальных ребят не годится! – горячо заверил товарища Володя. – Это раньше можно было всё решать втроём, пока нас было трое. Но пока мы втроём собирались, даже мысли у меня такой не было, чтобы самому музыку выбирать, а не ту, которую ты, Витя, знаешь и показать можешь. Я тоже думаю, что тебе виднее и вкус у тебя очень хороший. И верно Вася говорит: лучше для всех, когда ты играешь музыку, которая тебе нравится, – так ты скорее других научишь её играть. Ведь с этой «Камаринской» случайно вышло так, что ты её раньше играть не пробовал, а она тебе понравилась…

– Нет, Володя, вовсе не случайно! – взволнованно, с несвойственным ему пылом возразил вдруг Витя. – Поверь мне, я справлюсь! А иначе не стоило за это дело и браться! Какой был бы из меня руководитель оркестра, если бы я только лишь учил других играть то, что люблю и играю сам? Нет, пусть и ребята тоже меня учат своей любимой музыке! Это вы с Васей, так же как я, уже готовы играть всё что угодно, лишь бы играть вместе. А может быть, кто-то из ребят пришёл к нам в оркестр с надеждой выучиться играть одну-единственную свою любимую песню, чтобы поделиться ею с нами, своими товарищами! Ты вот говорил, Володя, к нам в оркестр полшколы прибежит! А представлял ли ты себе, сколько из этих ребят будет здешних, шанхайских? И для вот этого Гришки, что, может, другой музыки и не слышал, кроме «Камаринской», да разве ещё «Яблочка», наш оркестр – как окно в его собственную душу. А ты видишь, Володя, как он, этот Гришка, старается? Ведь музыкой можно сказать всё, чего не выразить словами, и сказать всем вместе, не споря, но сливая свои надежды и мечты в одну большую, общую цель. А ведь мы для того оркестр наш и задумали. Разве не так?

– Умеешь же ты разложить так, что не поспоришь, – нехотя согласился Володя, глубоко вздохнув. Ему, как и Васе, было немного обидно отложить пока любимую песню Ленина. К тому же они, как близкие друзья, знали, скольким красивым мелодиям может ещё научить ребят Витя.

– А за любимую песню Ленина вы не переживайте, – угадав мысли обоих своих товарищей, успокоил их Витя. – Дайте ребятам время подрасти. Пусть играть толком научатся, а потом я сам поставлю на голосование. Или вы сомневаетесь, что проголосуют? Если ко дню рождения Ильича?..

– Как ты это здорово придумал! – оценил Вася. – Сдаюсь. Ко дню рождения Ильича можно хоть концерт революционной песни. Пусть только попробуют не проголосовать! Хоть у нас и оркестр народной музыки.

– Вот и я уверен, что ребята нас поддержат, – ответил Витя. – Ведь революционные песни такие красивые! И они тоже – народная музыка, а не только «Камаринская». Просто не все пока это понимают.

– Точно! – согласился Володя. – Значит, постараемся донести до тех, кто ещё не понял. И концерт революционной песни мы обязательно подготовим. Потому что музыка лучше всяких слов, это ты прямо в точку, Витя. И хоть старая жизнь против новой всё ещё сопротивляется, нет у неё ни той силы, ни того задора, ни песен таких, как у нас!

И снова Витя почувствовал благодарность к друзьям за их искренность. Как хорошо сказал Володя, и как сильно обязывали его слова! Витя думал о них полночи – так глубоко отозвались они в его сердце, созвучные его собственным сокровенным думам.

Вот подняли люди головы, замахнулись на всё отжившее, одряхлевшее, уродливое в жизни, что мешает человеку раскрыть свои способности во всём их могуществе, во всей красоте. А оно, это старое, гнилое, хлюпает вокруг, как липкая болотная жижа, засасывает, тянет вниз, да и внутри самих людей его ещё полным-полно. Далеко ходить не надо: взять хоть того же Володю. Он всё отлично понимает и верит в то, что говорит, но при этом ему до сих пор ничего не стоит списывать у Вити во время контрольной. А сам Витя сколько раз тянул с разговором, откладывал, обманывая себя надеждой, что у Володьки проснётся совесть, и успокаивал свою собственную заметками в стенгазете с призывами к добросовестной учёбе!

Одну такую заметку даже послал в городскую газету, где её и опубликовали. Какую гордость со сладким привкусом смущения испытал он, когда Анна Ивановна рассказала классу об этой его заметке, и как польстил ему тогда восхищённый взгляд того же Володьки! Он был теперь юнкором, почти журналистом, и от этой мысли у него едва не кружилась голова. Вот тогда-то Ким Иванцов и шепнул своему соседу по парте: «Это потому его напечатали, что у него брат партийный работник в Ворошиловграде». Витя отчётливо расслышал эти слова. Они прозвучали как пощёчина. Если бы Ким только знал, какую бурю поднял в Витиной душе! Но за это ему, конечно же, стоило сказать спасибо, потому что без него Витя ещё долго мог бы играть в прятки с этим самым ветхим человеком в себе, который очень даже не против того, чтобы его всем ставили в пример и оказывали почести и которого подозрение Кима смертельно оскорбило. Случай с паровозом впервые пробудил его в Вите, но то было лишь первое знакомство. Теперь, едва ли не с каждым днём узнавая эту потаённую часть себя всё лучше, Витя изо всех сил старался быть с собой как можно честнее.

Он всегда гордился старшим братом, но как больно задела его сама мысль, что что-то в этой жизни может достаться ему за заслуги брата, а не за свои собственные! Однако тут нет противоречия: ведь Миша служил для него примером как брат и как коммунист, и самому ему только предстояло заслужить такое доверие и уважение. И, если подумать ещё, то ничуть не стыдно гордиться тем, что сделал хорошо, и радоваться, когда твои заслуги признают другие.

Правда, в случае с паровозом у Вити не было такой уверенности, как в случае с заметкой: заметку он написал сам, просто выразив свои мысли, а на помощь мальчугану его будто швырнули чьи-то невидимые руки, и он никак не мог избавиться от этого отчётливого, хотя и необъяснимого ощущения. Эта сила, казалось, исходила прямо из земли. Что-то похожее уже было с ним когда-то. Наверное, во сне.

Ломать над этим голову бесполезно, понимал он. А вот с Володей насчёт списывания поговорить давно пора. Да так, чтобы тот понял по-настоящему и чтобы не перегнуть палку. Может, потому он, Витя, и тянул, что опасался навредить, зная по себе, как губительно чувство вины, когда оно вдруг приходит на смену благодушию и легкомыслию.

Утомлённый этими раздумьями, Витя опять заснул за полночь. А на другой день нужный разговор с Володей произошёл сам собой, на удивление просто и естественно. Так, как падает наконец с ветки созревший плод.

В этот вечер репетировали дольше обычного, и потом ещё минут двадцать Витя занимался на мандолине с Серёжей, пока Володя ждал на улице возле школы. Вася сразу после репетиции отправился на речку. Но вот наконец и Витя с Серёжей сбежали со школьного крыльца.

– Ну, спасибо! Бывай. А мне ещё в посёлок сбегать надо, – попрощался с Витей Серёжа и умчался, похоже, даже не заметив Володю.

– Ух ты, чёрт вихрастый! Гляди, какой занятой! – усмехнулся Володя ему вслед. Серёжа был уже далеко и не мог услышать эти слова.

– А ты, Володька, это зря, – не преминул отозваться Витя. – Серёга молодчина!

– Чего это он молодчина? Что-то я не заметил! – не согласился Володя. – Особенно сегодня. Гляди, тебе ещё придётся с ним повозиться!

Витя посмотрел на товарища пристально и испытующе.

– Будто ты не понимаешь, чего ему это стоит! – произнёс он с силой. – И вовсе не потому, что Серёга не способный. У него ведь даже инструмента своего ещё нет. Не знаю, как бы я учился на его месте. Ты же знаешь, Володь, – прибавил Витя уже мягче. – Вот и подумай сам.

Конечно, Володя всё прекрасно знал и понимал, что товарищ своим примером предлагает ему поставить себя на Серёжино место, когда даже мандолину в дом просто так не принести – ее ещё и спрятать надо, чтобы отцу на глаза не попалась. Да, Володя слышал о том, что из всех детей в семье одному Серёжке доставалось от отца за десятерых. Вот ведь бывает же такое, когда самый младший оказывается самым смелым и не может стерпеть несправедливость даже в ущерб собственной шкуре! Когда Серёгин отец швырнул камнем в их кошку Мурку за то, что та стянула со стола кусок мяса, и сломал ей лапу, Серёга два дня не ходил в школу. Дорого ему обошлась защита своей любимицы! История эта не могла укрыться от соседей. Многие шанхайские ребята её знали. И ни для кого из них не было секретом, что у Серёги дома идёт настоящая война, что заступничество матери и старшей сестры не всегда помогает, а отцу-инвалиду хотелось бы, чтобы и младший сын боялся его так же, как остальные дети. Если представить себе, что ты приходишь домой, а у твоего отца при виде тебя сразу начинают чесаться руки, так что сгодится любой повод, то и вправду остаётся только удивляться, откуда после этого может взяться такая тяга к музыке. Ведь Серёга побежал нынче в Первомайку за мандолиной, которую наконец-то выпросил у кого-то из обитавшей там родни.

– Да, Вить, я понимаю, – кивнул Володя. – У Серёги жизнь не сахар.

– А молодчиной я его считаю потому, что он не врёт никогда, – пояснил Витя. – У таких горячих и честных, как Серёга, жизнь всегда не сахар, потому что они с нею один на один. Именно такие против старого насмерть стоять готовы и соврать не способны даже по мелочи. Вот он, Серёжка, никогда не станет списывать у соседа. Он для этого слишком гордый. Не справился с задачей – значит получает, что заслужил. Он привык отвечать за себя сам. Ему нет нужды казаться лучше, чем он есть. И вот это – по-настоящему, это дорогого стоит. Вот таких людей среди нас должно быть как можно больше, чтобы продолжить дело Ильича. Тех, для кого быть важнее, чем казаться. Я так думаю, Володь. А ты?

На этот раз Володя не смог выдержать пристального взгляда этих глубоких синих глаз: они умели заглянуть прямо в недра души, сами становясь бездонными, даже пугающими, такими, что перед их силой невозможно устоять.

– Хорошо, Вить. Я никогда больше не буду у тебя списывать, – тихо пообещал он. – Честное пионерское!

Свой первый концерт ребята дали в новеньком Доме культуры, как и планировали, к дню рождения Ленина. Праздничную программу открывала та самая песня, которая так сплотила юных музыкантов ещё прежде, чем их струнный квартет превратился в оркестр. Правда, разучить мелодии всех революционных песен, которые им хотелось сыграть в этот день, ребята не успели. Однако даже Вася с Володей не стали расстраиваться по этому поводу. «Камаринская» стала настоящим гвоздём программы и принесла оркестру всеобщее признание. К тому же оркестранты уже проголосовали за то, чтобы подготовить на следующий год более обширную программу. А это был первый их концерт, и длился он целый час.

Многие хлопцы и девчата надели вышиванки, ради которых накануне были перерыты все сундуки, а те, кому меньше повезло в поисках, – простые белые рубахи и блузки. Впрочем, таких оказалось немного. Даже Серёга был при полном параде благодаря своей двоюродной тётке из той самой Первомайки. А как аккуратно были причёсаны его вечно всклокоченные строптивые вихры! Жаль только, в зале не сидел его отец. Может быть, увидев Серёжу таким солидным и красивым, он изменил бы своё мнение о нём. Зато были другие родители, в том числе шахтёры, а также учителя и ребята со всех концов Сорокино.

После каждого номера зал горячо аплодировал, чем дальше, тем громче, дружнее и дольше. А ребята и девчата в ответ на эти овации расходились всё пуще. Они уже чувствовали себя настоящими артистами, вдохновлённые вниманием и поддержкой своей благодарной публики.

Витя дирижировал, весь превратившись в слух и пуская в дело не только движения рук и пальцев, но и повороты головы, и взгляды. Каждый номер был для него ещё и испытанием, которое он снова и снова проходил с честью и, весь светясь от счастья, кланялся публике в ответ на очередной взрыв аплодисментов. И в гордости, переполнявшей его до краёв, уже не было ни тени смущения. Он имел на неё право. К тому же гордость за ребят в его сердце была неотделима от гордости за себя самого.

Чувство общего творческого свершения окрыляло его. Оно служило ощутимым подтверждением его причастности к великому общему делу, ради которого всего два дня назад он принёс торжественную клятву верности и получил комсомольский билет. Это была радость, к которой он так долго готовился и с которой связывал так много ожиданий, что теперь ему даже не верилось в свершившееся, и только живое звучание созданного им оркестра, восторженное буйство, яркость и сила музыки говорили сами за себя.

Игнат

После концерта ребята разошлись не сразу. Всем хотелось поделиться друг с другом радостью успеха. Но Витю в этот вечер тянуло прогуляться в одиночестве. Сказывалось напряжение последних дней, волнение, которое он так умело скрывал от ребят. Уж очень хотел он, чтобы они все до единого оказались на высоте! А теперь он ощущал даже какое-то опустошение, хотя знал, что это скоро пройдёт. Его охватила задумчивость, желание вчувствоваться в свою усталость. Такое с ним уже бывало. В этом состоянии он мог уходить в себя так глубоко, что мир вокруг словно исчезал.

Так брёл Витя в сторону Шанхая, погружённый в свои мысли и рассеянно глядя себе под ноги, когда навстречу ему из-за угла вывалился пьяный дед Игнат, так что он едва не споткнулся. Очутившись над полулежащим на земле телом, Витя бессознательно наклонился к нему, чтобы помочь подняться, но тот замахнулся и ударил его по руке ладонью с чёрными от грязи ногтями:

– Да пошёл ты… Слышь!

Чуткий Витин слух отчётливо уловил в сиплом голосе звериную злобу, глубоко затаённую, но неожиданно лютую, словно оскал острых собачьих клыков, при виде которых в животе разливается мертвенный холод, будь даже пёс на короткой цепи. Вот и дед Игнат был так пьян, что подняться мог разве лишь на четвереньки, но у Вити по телу побежали мурашки, и он, миг назад ещё витавший в облаках своих мечтаний о прекрасном будущем, уставился на него, будто видел впервые в жизни.

Всклокоченные седые волосы Игната торчали в стороны из-под сбившейся набок засаленной папахи, под его мясистым багрово-синим носом топорщились сизые усы. Спутанная борода и кустистые брови были словно сделаны из пакли, и сам обмякший всем телом пьяница походил бы на тряпичную куклу, если бы не маленькие крысиные глазки, какими мог бы смотреть на людей какой-нибудь обитатель ада, существуй ад на самом деле.

– Будьте вы все прокляты! – прошипел Игнат, брызнув слюной.

Витя, как и все шанхайские ребята, знал, что дед Игнат когда-то пришёл с японской войны хромой и контуженный и с тех пор ненавидит всех здоровых людей, у которых целы и руки, и ноги, и голова. Да и дедом прозвали его за сизую бороду и раннюю седину, а на самом деле Игнат этот чуть ли не ровесник Витиному отцу, которому тоже довелось повоевать с японцами, но на той войне повезло больше. Вернувшись в Сорокино, Игнат, говорят, первым делом принялся вымещать обиду на жене, в чьей верности во время своего отсутствия сомневался. По рассказам местных старожилов, после возвращения законного супруга молодая ещё женщина не прожила и года. Вите даже припомнилось, что звали её Анной, как его маму. А ещё припомнилось, как слышал когда-то из разговора местных старух, что бедную женщину даже отпевали в закрытом гробу – так изуродовал её Игнат, который с тех пор сделался предметом жалости этих самых старух за своё вдовство, бездетность, подбитую осколком ногу, контуженную голову и запойное пьянство. Поразительно, подумал Витя, что все эти случайно услышанные когда-то подробности чужой судьбы так прочно засели в его памяти. Его ещё детскую душу глубоко потрясло, что соседки Игната, с размашистой истовостью крестя свои лбы во имя милосердного бога, жалели женоубийцу куда больше, чем его жертву, склоняясь к тому, что она и в самом деле «гуляла». Понять эту жалость было ещё труднее теперь, глядя в злобные, колючие как иголки глазки. А они вдруг налились кровью и загорелись такой яростью, что от неё затряслась поросшая всклокоченной бородкой челюсть.

– Понаехали тут, шантрапа драная, поналезли, будто тараканы! Буравят землю, что кроты слепые! Житья уже от вас не стало! Погодите же, придёт и наше время! Затрещат поганые ваши шкуры! Поглядим ещё, кто кого!

Будто кто-то отрывисто, со свистом прошипел эти слова Игнатовыми губами, а потом швырнул его тело, и оно обмякло всё целиком, не только ноги, но и язык.

Витя уже лежал дома в кровати, а перед ним всё ещё стояли злобные чёрные глазки и яростный шёпот свистел в ушах. Это был взгляд и шёпот врага, смертельного и беспощадного. Враг чувствовал за собой такую силу, что не боялся раскрыть карты: ведь бред пьяницы – это всего лишь поток бессвязных слов, которые он и сам не помнит уже через минуту. Так думал Витя, сам повисая между сном и явью, и враг подмигивал ему глазом пьяного Игната и криво усмехался Игнатовым ртом.

Тело, распростёртое на земле словно бездушная тряпичная кукла, вдруг исчезло, а сухая чёрная земля, на которой оно только что лежало, вздрогнула и сотряслась как от взрыва внутри её утробы. Тонкая длинная трещина мгновенно расширилась, превратившись в глубокую зияющую рану, в чёрный, как безлунная ночь, разлом, и внутри него что-то знакомо зашевелилось, опутывая жутью, словно паутиной. Витя уже видел это раньше и знал, что будет дальше: вот сейчас из бездны протянутся чёрные обугленные руки, схватят его и утащат под землю. Он почти осознавал, что это сон, похожий на другой, давний. В том сне он вёл через лес за родным селом брата Мишу, на которого маленькие лесные человечки смотрели как на чужака и предателя. Но это воспоминание, вместо того чтобы помочь проснуться, вынырнуть из кошмара, напротив, сделало кошмар ещё реальней и неотвратимей.

Витя вдруг увидел волшебных друзей из своего детства, милых маленьких древесных человечков, брошенными в эту страшную трещину. Это они, беспомощные, искалеченные, тянули к нему чёрные руки, прося о помощи, и он не мог спокойно смотреть на их отчаяние. Витя не заметил, как оказался втянут в бездну. А там, под землёй, горел огонь, в его багрово-красных отсветах плясали тени, бегали и суетились какие-то фигуры. Это было похоже на тюрьму: длинный коридор и множество камер друг напротив друга, только дверей нет, вместо них железные решётки, через которые видно всё, что там происходит. В каждой камере стоит жаровня, в ней горит огонь, сверху на ней тоже решётка. Витя видит маленьких древесных человечков, прикованных цепями к решёткам над огнём, и слышит их пронзительные жалобные крики, от которых и сам начинает чувствовать нестерпимый жар. Кожа у древесных человечков толще, чем у людей, и похожа на кору, но и она чернеет и лопается от огня. Огромная чёрная фигура палача вырастает впереди. Он стоит, по-хозяйски скрестив на груди руки и широко расставив ноги.

– Отпусти их! – кричит Витя.

А в ответ – хохот:

– Они исполняли все твои желания и за это превратятся в уголь! И ты – вместе с ними!

Хохот сотрясает стены этой преисподней. Злобные маленькие глазки отливают красным – в них отражается пламя.

– Нечисть лесная! – послышался знакомый свистящий шёпот, и на груди у заплечных дел мастера блеснул медный нательный крестик, точь-в-точь такой, как у Игната.

Витя почувствовал, как ему заламывают руки, а спины касаются раскалённые прутья железной решётки, и проснулся в холодном поту.

Саженцы

– Витя, привезли! – с порога закричал Володя, вбегая в хату.

– Что там, Володенька, такое привезли ни свет ни заря? – поинтересовалась Анна Иосифовна, удивлённая столь ранним визитом гостя. Впрочем, Володя и Вася давно уже были для неё как свои.

– Саженцы привезли, – пояснил Володя. – Целый грузовик. Возле школы стоит. Ребята уже подтягиваться начали.

– Сейчас, Володь, я мигом, – отозвался поднятый с постели Витя.

– Это что же, опять у вас субботник? – продолжала удивляться Анна Иосифовна. – Вроде ведь был уже.

– Верно, был субботник, а теперь воскресник, – ответил Витя, застёгивая рубашку. – Сегодня же воскресенье. Ты извини, мама, что забыл тебя предупредить. Видишь, сам же ещё и проспал!

– Что-то ты совсем заработался, сынок, – заметила мать. – Тебе и выспаться некогда.

Витя на это только махнул рукой, а Володя не поленился растолковать Анне Иосифовне суть дела, не скрывая своей гордости за товарища. И начал он издалека:

– Вы же помните, как Витя в позапрошлом году заметку в газету написал, чтобы ребята, кто землю свою любит, сажали деревья, и сам тогда ещё акацию у вас возле хаты посадил. Мы в том году на апрельский субботник всем классом вышли деревья сажать возле нашей школы, и они все прижились. А в прошлом году вышли уже всей школой. И вот в нынешнем году городской совет нам землю под посадку предложил в центральном парке, саженцы из Ворошиловграда привезли. И этого всего не было бы, если бы не Витина заметка. Неужели он вам не похвалился?

– Нет, Володенька, – улыбнулась Анна Иосифовна. – Ты не знаешь разве, что он никогда не хвалится?

– Неправда, мама, хвалюсь! – запротестовал Витя. – Просто много всего, не всякий раз успеваю похвалиться, – напустил он на себя важный вид, но тотчас рассмеялся. – Володь, я готов, айда! До вечера, мам. Не волнуйся, если поздно вернусь.

– Вы бы хоть поели, раз на целый день уходите! – посетовала мать, провожая ребят. Она отлично знала, что, когда Витя чем-то увлечён, он не чувствует голода и для него нет ничего хуже заставлять товарищей себя ждать.

Земля в центральном парке жёсткая, твёрдая, сухая, как и повсюду в этом засушливом краю. Чем выше растут терриконы возле шахт, тем гуще слой чёрной угольной пыли по всей округе. Пыль, что в ветреные дни летит со степи, другая – она живая, мягкая и пахнет солнцем. Она была здесь всегда, ветры носили её над ковылём и полынью ещё прежде, чем сюда пришли те, кто выкопал самый первый погребальный курган. Солнце и ветер властвуют над степью почти безраздельно. Если бы над этой плодородной землёй проливалось вдоволь дождей, она была бы цветущим садом. Но дожди её не очень-то жалуют, и в знойную пору деревья – настоящее спасение не только от нещадно палящего солнца, но и от жёсткой угольной пыли, которая слепит глаза, как снег во время пурги. А деревьям здесь приходится трудно без помощи человека: ведь в сухой почве не прорасти семечку, не укорениться новому побегу.

Самое живучее дерево – это белая акация. Родом она из пустыни и способна пережить даже самую жестокую засуху, а вырастает огромной, могучей, с развесистой кроной, дающей густую тень. Правда, акация не приносит съедобных плодов, а ведь некоторым людям кажется, что сажать стоит только такие деревья, с которых можно будет собрать урожай.

– Лучше бы каштаны прислали, их хоть жарить можно, – не мог не выразить своего разочарования Ким. – А ещё лучше абрикосы. Толку-то с этих акаций?

– Зато они вырастут быстрее любых других деревьев! – вступилась за акации Люба, любительница биологии и ботаники. – А когда они вырастут, у нас в Сорокино будет уже совсем другой воздух, вот увидишь. Ну а каштаны с абрикосами тоже посадить можно. Если все согласны.

Ким, явно не горя желанием выходить ещё на один субботник или воскресник, пробурчал что-то себе под нос.

Да, это не самая лёгкая работа. Ведь приходится таскать вёдрами воду с колонки, а это довольно далеко. Но как приятно поить эту землю, чтобы она по-матерински приняла молодые корни саженцев! Да, она жёсткая, суровая, и её нужно задобрить, умилостивить: в первые секунды вода стоит в яме неподвижно, не впитываясь, и только потом, словно подумав, земля начинает её пить. И смотреть, как она вбирает в себя влагу, неизъяснимо радостно.

Многие ребята и девчата, как и Витя, приехали сюда из краёв, где шумят леса, где деревья вырастают сами. Но здесь, на Донбассе, земля требует особенного внимания. Здесь людям нужно немало потрудиться ради своего союза с этим местом, ради своей мирной и уютной жизни на нём. Конечно, стране нужен уголь, и этой жёсткой чёрной пыли становится всё больше, и неуклонно растут в высоту терриконы. Человек берёт у земли так много, как, наверное, не брал никогда. Но нельзя только брать, ничего не давая. И давать – не меньшее счастье, чем брать. Витя не то чтобы так думал – он ощущал это всем существом, ещё тогда, когда посадил здесь своё первое дерево. С того дня он как будто сам пустил корни на этой земле и полюбил её такой, какая она есть, суровой и щедрой, вместе с её знойным ветром и чёрной угольной пылью.

Про мюнхенский сговор

Сердце в груди билось часто-часто и трепетало птичкой в клетке. Он вслушивался в себя внимательно и чутко, будто стоя над глубоким колодцем, со дна которого едва слышно доносится плеск воды, если погрузить в неё ведро. Трепет и тепло в сердце были похожи на счастье, но именно сейчас он чувствовал себя стоящим над неизмеримой бездной. В ушах снова и снова звучало одно и то же слово.

Когда он услышал свою фамилию, его лицо вспыхнуло и, наверное, залилось краской, так что всем был виден его стыд.

– Виктор Третьякевич!

Собственное имя прозвучало для него как чужое. Он вздрогнул, словно от удара. Но разве он совсем этого не ожидал? Тогда почему ему было так стыдно? Как будто бы он и ждал этого, и боялся пуще смерти, и хотел, и ни за что не признался бы себе в этом сам. А ведь считал себя таким честным!

– Кто «за» – прошу поднять руки.

И он видел, как одна за другой поднялся лес рук. Неужели они вправду все этого хотят?

– Кто против? Кто воздержался? Единогласно.

«Единогласно». Так решили его товарищи, коллектив. Теперь уже нельзя отказаться. Они решили, что он, Виктор Третьякевич, достоин доверия и будет отвечать за них. Решили его судьбу. И он, словно чужой, наблюдал, будто с какой-то высоты, как борются в нём смущение и гордость.

Сердце билось птичкой в клетке. Казалось, ещё немного – и оно вырвется на волю. Это было так похоже на счастье…

Мать сразу вспомнила историю с паровозом, едва взглянув в его бледное лицо, и испугалась, что он пришёл с такой же тяжестью и так же будет прятать её в себе.

– Что случилось, сынок? – не удержалась она от вопроса.

– Меня выбрали комсоргом школы, мама, – ответил он.

– А как же твой оркестр?

Этот вопрос отрезвил его, словно мать поднесла ему зеркало.

– Да ничего страшного! – улыбнулся он. – Одно другому не мешает! Мы и дальше будем давать концерты. Я справлюсь, вот увидишь!

– Конечно, справишься, сынок! – поспешила подтвердить она.

И уже вечером, за ужином, когда пришёл домой отец, Виктор признался родителям:

– Когда назвали мою фамилию, я готов был сквозь землю провалиться. До сих пор не пойму, за что мне было так стыдно и чего я боялся больше: что выберут или что не выберут… Ведь там ребята и девчата были из старших классов! И вот выбрали. А Ким Иванцов выше всех тянул руку.

Виктор замолчал, припомнив слова Кима, в своё время так глубоко уязвившие его детскую гордость, и вдруг почувствовал, что другая гордость, чуждая ложному стыду, расправляет в его груди орлиные крылья при мысли о старшем брате. А отец, словно прочитав его мысли, чуть прищурил глаза и, ласково улыбаясь, спросил:

– Стало быть, в воскресенье в Ворошиловград поедешь?

– Да я бы завтра рванул, но у нас репетиция, – признался Виктор.

– Понятное дело, что не терпится тебе, – усмехнулся Иосиф Кузьмич в седеющие усы. – Знаешь ведь, что Миша будет рад. Да и не был ты у брата уже порядочно, совсем забегался со своими репетициями да субботниками. А тут такой повод!

Отец верно угадал настроение младшего сына, который и в самом деле был готов бежать хоть прямо сейчас, лишь бы поскорее увидеть Михаила. Ему так много хотелось сказать брату!

Все оставшиеся дни и всю дорогу Виктор мысленно разговаривал с братом, так подробно, что, когда наконец перед ним предстал любимый Миша, все до единой точно выверенные и передуманные вдоль и поперек правильные мысли разом вылетели из головы.

Наконец-то он видел перед собой Мишино доброе лицо, его открытую улыбку и лучистый взгляд родных ласковых глаз.

– Какой ты молодец, что приехал! Проходи скорее! А я, видишь, разрешил себе поспать сегодня, так что ты как раз вовремя. Будем пить чай!

В последние приезды Виктор бывал в Ворошиловграде в будни и заглядывал к брату в райком, чтобы повидаться. Это были короткие встречи, потому что у Михаила всегда оказывалось так много работы, что совестно было отрывать его больше чем на пять минут. Виктор уже порядком отвык видеть старшего брата в домашней обстановке. Он почти удивлённо смотрел на его слегка выпирающий под майкой живот, впрочем, совсем чуть-чуть. Нет, про Михаила никто бы не посмел сказать, что у него пресыщенный вид, как говорят о некоторых партийных работниках. У Миши вон какие круги под глазами! Видно, что он редко позволяет себе выспаться.

– А Маруся с Лелечкой дома? – спросил Виктор, прислушиваясь и удивляясь тишине в комнате за дверью.

– Они у Марусиной тётки, но, думаю, скоро вернутся. Маруся вчера как в воду глядела: сказала, давно, мол, ты к нам не наведывался, значит, завтра приедешь. Видно, тоже по тебе соскучилась. И Леля тебя любит.

– Я тоже очень их люблю, – мягко улыбнулся Виктор. – Но, может быть, это даже хорошо, что их пока нет дома.

Братья сидели вдвоём на кухне и пили чай с сахаром.

– Поздравляю! – произнёс Михаил тихо и торжественно, выслушав рассказ Виктора, и крепко сжал его руку в своей, твёрдой и тёплой, чтобы брат почувствовал, что это рука надёжного товарища, на которого он всегда может положиться.

– Спасибо! – горячо отозвался Виктор.

Михаил видел в его голубых глазах и огонь азарта, и благодарность, и безграничную любовь. На миг ему даже стало волнительно, почти страшно, потому что в глубине устремлённых на него глаз, таких любящих и верных, таилась печаль, которую может рождать лишь знание, неумолимое и невыразимое словами.

Да, это правда, он тоже не мог позволить себе отказаться от ответственности за людей, пойманный в ловушку их доверия и в то же время отлично зная: люди спросят с тебя за своё доверие куда строже, чем спрашивают с себя самих, требуя жить для них, а если понадобится, то и отдать жизнь. «На то ты и коммунист!» – скажут они и будут правы. Если тебе под силу отвечать за других – люди это видят. Можешь – значит должен. Потому что людям нужен пример, чтобы таких, кто способен брать на себя ответственность, становилось всё больше. Тогда каждый научится отвечать за себя сам, по-честному, и наступит то самое будущее, для которого ничего не жаль отдать хоть прямо сейчас.

Об этом Михаил говорил с младшим братом, когда тот ещё бегал с букварём, складывая свои первые слова. И теперь признался доверительно:

– Я очень рад за тебя. Ты даже не представляешь насколько. И если тебе понадобится помощь, не стесняйся обращаться.

От этих слов Виктор даже вздрогнул, но ответил прямо и честно, со всем своим мужеством:

– Спасибо, Миша! Мне иногда нужно просто видеть тебя. В последнее время ты был занят, я понимаю. Но мне тебя не хватало. А что до помощи… Знаешь ведь, лучше бы у нас в городе поменьше вспоминали о том, что у меня брат в Ворошиловграде партийный работник, потому что не все это правильно понимают. Скажу тебе больше. Наверняка есть такие, кто считает, будто меня и выбрали потому, что я твой брат. Это те, кто думает, что в партию вступают ради власти. Вот о них я хотел тебя спросить: много ли их таких, как тебе кажется? Мне эта мысль покоя не даёт. Ведь, понимаешь, если что случится, они против нас поднимутся. Потому что это враги…

– Это ты очень точно обозначил, что люди, для которых власть является самоцелью, для нас, коммунистов, самые опасные враги, и битва с ними идёт не на жизнь, а на смерть, – заговорил Михаил вдумчиво, осторожно подбирая слова. – И этих врагов хватает внутри самой партии. Кто-то ведь и с самого начала видел в ней лишь дорогу во власть, хоть всё-таки подобных карьеристов меньшинство. Но ведь очевидно, что не каждому удаётся выдержать испытание властью, сознание того, что от тебя зависят судьбы других людей. Когда есть зависимые от тебя люди, разве не велико искушение свалить на них свою ответственность, если что случится, как ты говоришь? А эти люди, в свою очередь, разве застрахованы от того, чтобы не начать льстить своему начальнику и всячески его задабривать? Конечно, и то и другое недостойно звания коммуниста, и партия борется с такими явлениями. Но каждый ли, кто готов уличить и разоблачить своего товарища, способен честно признать те же склонности и за самим собой? Поэтому, если взглянуть глубже, главный враг у нас внутри. Внутри партии и внутри самого человека. И каждый коммунист воюет с ним один на один и проходит самую суровую проверку. И от того, как каждый из нас её проходит, зависит самое главное: сохраним ли мы нашу товарищескую солидарность и единство самой партии, – заключил он убежденно.

– Да, Миша, я тебя понимаю! – горячо подхватил Виктор. – И полностью с тобой согласен. Я и об этом тоже думал. И о том, что всякое и сейчас случается. А может случиться такое, что каждому придется держать экзамен, это никого не минует. Вот тогда-то и станет видно, кто действительно враг.

И снова Михаил не отрываясь смотрел в глаза брата. Да, он действительно думал об этом в свои пятнадцать лет!

– Я имею в виду войну. Настоящую. С Германией.

Зрачки у Михаила расширились, холодок пробежал по спине.

– Ты вправду думаешь, что будет война? – вырвалось у него испуганным свистящим шёпотом, и он тотчас же испытал жгучий стыд за эти трусливые слова.

– Я думаю, будет, – ответил Виктор, явно принимая его страх за сомнение, что безоговорочно извиняло Михаила в его глазах. – Почему я так думаю? – продолжал он в своей спокойной рассудительной манере, полагая, что брату, с головой погружённому во множество текущих дел, просто некогда размышлять о таких вещах. – Это стало очевидно после Мюнхенского сговора: война неизбежна. Да ещё раньше, после поражения в Испании… Если не играть с собой в прятки, приходится признать: фашизм перешёл в наступление. Теперь его так просто не остановишь. Наивно было бы думать, что, проглотив Чехословакию, Гитлер успокоится. Всем союзникам Чехословакии, участвовавшим в этом предательстве, ещё аукнется их подлость. Как бы им самим не оказаться на месте чехов уже завтра!

– Но ведь у нас с Германией пакт о ненападении! – решительно напомнил Михаил.

– И что, разве от этого она перестала быть фашистской страной? – возразил Виктор. – Ты веришь, что, сожрав Западную Польшу, Гитлер будет долго её переваривать?

– Нет, не верю, – тяжело вздохнул Михаил. – Но с такими разговорами тебе нужно быть осторожнее.

– Да понимаю! И говорю об этом только с тобой. Ведь ясно, что договор с Германией нам понадобился, чтобы оттянуть время и лучше подготовиться к войне, потому что мы к ней не очень-то готовы.

– К сожалению, это так, – согласился старший брат. – Именно поэтому я и прошу тебя соблюдать особую осторожность в разговорах. Ты же первый завёл речь о врагах, скрытых среди нас. Мы не должны раскрывать перед ними карты раньше времени.

– Это верно, – наклонил голову Виктор. – Не волнуйся, Миша. Я тебя понял, – заверил он брата. И Михаил вздохнул с облегчением.

Но младшему брату нужно было выговориться, слишком долго он об этом молчал.

– Я только с тобой одним и могу поделиться, Миша. Ты меня извини. Я ведь про этот Мюнхенский сговор знаешь сколько ночей думал? Вот возьми любую страну: каждое правительство надеется, что его дипломаты чужих перехитрят, при случае подставив союзников. Но ведь так не бывает, кто-то всё равно окажется предан и обманут! А самое главное, все делают вид, будто бы не понимают, что дело идёт к войне, и этого уже не изменить; можно оттягивать, но не до бесконечности. И чем дальше, тем дороже будет стоить отсрочка. Скормили Гитлеру Чехословакию, потом – кусок Польши. Кто следующий? И сколько ещё месяцев нужно, чтобы смело взглянуть в глаза правде? А правда в том, что чем больше кормишь волка человечиной, тем он становится сильнее. Это работа на врага! А битва будет нелёгкой, и к ней нужно готовиться, не теряя времени. Слишком дорого это время оплачено. Знаешь, Миша, когда я думаю о коммунистах в той же Чехословакии или в самой Германии, которые оказались в застенках, мне стыдно. Но что я могу для них сделать? Только одно: быть честным и по-честному принять бой, когда он грянет. Ведь дело идёт о будущем всего мира. Я об этом знаешь когда задумываться начал? Прочёл как-то заметку в международных новостях о войне в Испании: как фашисты бомбили горные селения на границе с Францией, и бомбы падали на французской территории, там гибли мирные жители, но французское правительство делало вид, будто ничего не происходит. А я в тот день сам заметку написал в городскую газету, про скворечники, помнишь? И вышла в газете моя заметка, и ребята наши на субботник потом вышли, скворечники для птиц мастерить да на деревья прилаживать. И хоть холодно ещё было, но работали дружно, весело, и песни хором пели, и Володя Загоруйко смеялся: «А давай мы, Витя, – говорит, – птиц оркестром встретим! Какую песню для них разучивать будем? Ставь на голосование!» Я тогда порадовался: вот бы так всегда, с шутками да с музыкой! И тут же мне почему-то опять про войну эту проклятую подумалось. Ребята вокруг смеются, и щёки у них на морозе румяные, и солнце над нами светит, и небо синее-синее, а у меня в голове мысль стучит будто дятел: «А во Франции в горах весна как у нас или пораньше? Может быть, там сельские ребята тоже домики для птиц мастерят? Да уж мастерят наверняка! И вот глядят они в синее небо, ждут, когда птицы певчие весну на крыльях принесут, а вместо птиц вдруг прилетают самолёты и сбрасывают бомбы. И горит земля…» Я, Миша, с того дня к этой мысли неизменно возвращаюсь: её, войну, песнями не запоёшь. Одних песен мало. Но знаю твёрдо: как только будет нужно, я готов…

Тут раздался звонок в дверь.

– Это Маруся с Лелей! – обрадовался Михаил, вздохнув с облегчением. Он был благодарен жене и дочери за избавление от необходимости отвечать младшему брату. Пока Виктор высказывал те самые мысли, которые Михаил так старательно от себя отгонял, его снова начало охватывать волнение, и теперь он живо бросился в прихожую.

– Витя! – с порога воскликнула Маруся, внося в квартиру две полные сумки. – Я так и знала, что ты уже здесь! А мы с гостинцами от тётки Натальи. Ты ведь у нас такой же сластёна, как Леля!

Чаепитие на кухне продолжилось уже вчетвером. Пирожки с повидлом удались тётке Наталье на славу и подняли настроение обоим братьям. Будто и не было только что между ними тяжёлого разговора.

– Витя, ты так давно у нас не был! – укоризненно заметила Леля. – В прошлый раз ты приезжал ещё из Сорокино, а теперь приехал из Краснодона!

– А ведь я и забыл! – хлопнул себя по лбу Михаил. – Поздравляю! Теперь вы все краснодонцы! Слышишь, как это звучно, как хорошо? И родителям не забудь передать наши поздравления.

– Не забуду! – улыбнулся Виктор.

В присутствии Маруси и Лели он весь светился, и ему хотелось сказать им что-нибудь приятное.

– Какие у тебя уже длинные косички! – заметил он как бы невзначай, лаская одобрительным взглядом белые банты в Лелиных волосах, завязанные по случаю воскресного похода в гости.

– Правда? – всплеснула руками Леля. – А они не слишком тоненькие?

– Ну что ты! Сама погляди: они же с твой кулак толщиной! – заверил её Виктор.

– Это потому, что мне мама широкие ленточки в них вплела! – призналась Леля.

– И очень хорошо сделала! – Виктор перевёл сияющие глаза на Марусю. – Очень красиво!

– А вот ты зря выдаёшь ему свои женские секреты! – весело заметила Маруся дочери.

– Вите можно! – горячо возразила ей Леля, которой не исполнилось ещё и восьми лет. – Он же свой! Да, Витя?

– Конечно! Я никому не расскажу, обещаю.

– Я знаю, ты никогда не врёшь! – заверила его Леля. – И я тебе тоже врать не буду.

– Какая ты молодец! – похвалил её Виктор.

– Вить, а ты меня на речку с собой возьмёшь, когда мы к вам в Краснодон приедем? – пользуясь моментом, спросила Леля. – Ведь я теперь уже большая!

– Это верно, – согласился Виктор. – А раз так, значит, придётся взять. Если только твоя мама тебя отпустит.

– Отпустит! – радостно воскликнула Леля, при этом вопросительно глядя на мать.

– Попробуй тебя теперь не отпусти! – рассмеялась Маруся.

Она смотрела на Лелю и Витю и удивлялась: со стороны их легко можно было принять за брата и сестру. Даже волосы у них были одинаковые: светло-русые, мягкие и тонкие, слегка волнистые. Михаила природа наделила куда более густой шевелюрой, чем обоих младших братьев, но Леле не посчастливилось её унаследовать. Хорошо, что она не способна печалиться об этом всерьёз!

– Витя, а ты будешь сегодня играть на пианино? – удивила вдруг Леля родителей, а ещё больше своего юного дядю.

– Обязательно! – просиял тот, невольно польщённый, хотя и подозревая здесь наивную детскую хитрость, призванную ещё больше покорить его сердце.

– Тебе надо чаще приезжать к нам, а то Леля уже истосковалась по твоей музыке! – в шутку упрекнула его Маруся. – Помнишь, ведь когда-то она без неё заснуть не могла!

Виктор не заставил себя упрашивать. Звуки этого инструмента всегда были для него бездной, в которую он нырял с головой, не боясь утонуть. И всякий раз, когда он отрывал взгляд от клавиш, то неизменно видел рядом свою зачарованную племянницу. Она не отходила от него ни на шаг. А когда Виктор засобирался домой и стал прощаться, Леля вышла провожать его в коридор.

Сунув руку в карман платья, она что-то извлекла оттуда в сжатом кулачке.

– Это тебе! – Лелин кулачок опустился в карман его брюк. – В дорогу. Приезжай почаще!

Уже спускаясь по лестнице, Виктор извлёк Лелин подарок – три круглые карамельки в ярких жёлтых обёртках. Вместе с пирожками от тётки Натальи, которые завернула ему хлебосольная Маруся, этого хватило бы на дорогу не то что до Краснодона, а до самой Москвы. И нежность, пронзительная и щемящая, как тоска, охватила его при мысли о них, таких заботливых и любящих. Что будет с ними, когда пробьёт роковой час?

Болезнь

Прозвенел звонок с урока, и класс вмиг опустел. Только Виктор и Аня остались за партой. Аня в этот день была дежурной, и в её обязанности входило прибираться в классе на переменах.

– Виктор! – Аня легонько толкнула соседа локтем, но тот не шелохнулся. – Витя, ты что, спишь?

Он сидел, прикрыв веки, и при свете полуденного солнца было хорошо видно, как подрагивают его светлые ресницы. Аня впервые обратила внимание, как много веснушек у него на носу и возле глаз.

– Третьякевич, ты меня слышишь? – в третий раз позвала Аня.

Он открыл глаза, но в первое мгновение зрачки его оставались неподвижны. Вот, наконец, они ожили.

– Добрый день! Ты звонка не слышал?

– Извини. Задумался.

Аня не уставала удивляться способности соседа по парте уходить в свои мысли так глубоко, что вытащить его наружу с первой попытки ей удавалось не всегда. Но сейчас ей показалось, будто он спал наяву.

– Виктор, у тебя такие круги под глазами! – посочувствовала она. – Ты в зеркало себя видел?

– Я знаю, что похож на Кощея, – усмехнулся Виктор добродушно. – Мама говорит, вылитый Кощей: кожа да кости, и глаза горят!

– Вот-вот! – подтвердила Аня. – На тебя смотреть страшно. Будто ты неделю не спал!

– Куда там неделю! Я вон сегодня ночью над геометрией заснул, представляешь! А утром у меня голова работает хуже, чем вечером, так что и не уверен, правильно ли разобрался с этой теоремой. Стыдно сказать!

– Это не тебе должно быть стыдно, а кое-кому, кто за дело берётся, а сам не делает! – заметила Аня.

Она знала, о чём говорила: ведь не в первый раз Виктору приходилось брать на себя выпуск очередного номера школьной стенгазеты, хотя он был не единственным членом редколлегии. А ведь на нём ещё и репетиции оркестра, и комсомольские собрания. Когда же ему учиться?

Но Виктор с ней, конечно, не согласился.

– Я ведь взялся отвечать за газету, – тяжело вздохнул он. – Не соглашался бы, тогда другой разговор. Знаешь, как мой брат Миша говорит? Не сумел организовать работу людей – значит тебе придется делать её одному. Работа должна быть сделана в любом случае, ты за неё отвечаешь. Видно, организатор из меня пока неважный.

Вид у Виктора был усталый, озабоченный и мрачный и говорил сам за себя.

– Судя по твоему оркестру, организатор ты отличный, это тебе любой скажет. Просто многовато чужой работы ты на себя взвалил, тебе не кажется?

– Ничего, я привыкну, – заверил он её и улыбнулся – Спасибо, что не выгнала меня из класса, товарищ дежурная. Я бы и в самом деле отдохнул минут пять. Можно?

Он положил руки на парту и уронил на них голову.

– Ну что же, вздремни, товарищ комсорг! Я тебя разбужу, не волнуйся.

Подходя к своей хате по скрипучему снегу, Виктор ещё издали почувствовал неладное. Дверь распахнута настежь, а ведь на улице такой мороз! Как-то сразу он понял, что ни мамы, ни отца в хате нет, и внезапный страх за них сковал его так, что ноги стали как ватные. С трудом, словно идя против сильного ветра, он сделал шаг вперёд, и ещё, и ещё, и каждый новый давался ему всё труднее. Ощущение непоправимой беды накрывало его с головой, точно он шёл в ловушку. В окошке мелькнула чья-то голова. Виктор понял, что в хате засада, что там полно чужих людей и что это враги. И он вдруг увидел прямо сквозь стену: их там с десяток, одни в папахах, другие в военной форме какой-то чужой страны, и все с оружием. Кто у окошка, кто у двери, кто возле стены, они притаились с пистолетами, готовые стрелять, стоит только перешагнуть порог. От чёрных дул так и веяло смертью. Ноги Виктора точно вросли в землю… До двери оставалось всего несколько шагов, когда за спиной у него раздался звонкий весёлый голос его соседки по парте Ани Борцовой, окликнувший его по имени. И его как кипятком ошпарило. Одним прыжком бросился он навстречу смерти, разрывая горло криком: «Аня, беги!» Но крика своего он не услышал. Не потому ли, что был уже мёртв? Однако кто-то опять звал его по имени.

– Аня?! – вскрикнул он, метнулся и… проснулся.

Холодная тяжесть легла ему на лоб.

– Да у тебя жар, сынок, гляди-ка! – ахнула над ним мать в темноте.

Это её руку он чувствовал у себя на лбу, и рука казалась такой холодной. Он с трудом разомкнул слипшиеся ресницы, вытер пот с висков, нащупал прилипшие к ним мокрые волосы и удивился: словно он побывал под проливным дождём.

– Мне нельзя болеть! – прошептал он сухими губами. И хотя в хате было жарко натоплено, дрожь побежала по всему его телу.

Мать плотнее укутала его одеялом.

– И не болей, сынок! – согласилась она тоже шёпотом. – Я тебе варенья из тутовника принесу. Оно жар снимает. Страшно смотреть, как ты в бреду мечешься.

– Я бредил? – удивился Виктор. – Ничего не помню.

– Вот и хорошо! – обрадовалась мать. – В бреду чего только не привидится! Ничего, я тебя быстро на ноги поставлю. Тебе, Витенька, просто отдохнуть давно пора. Вот отлежишься пару дней, и всё как рукой снимет. Тебе только и надо, что отоспаться хорошенько!

И, как в детстве, Виктор поймал в темноте её руку и благодарно погладил:

– Спасибо, мама.

Пока он чувствовал её присутствие рядом, под ним была твердая почва: вот эта постель, и хата, и темнота за окном, в которой, однако, скрывалась знакомая улица. Но стоило отпустить руку матери – он проваливался в трясину сна.

Вот знакомые улицы наводняются чужими людьми в чужой военной форме, и они повсюду ведут себя по-хозяйски, заходят в любую хату и берут там всё, что захотят. А люди сидят тихо за закрытыми дверями, дрожат от страха и ждут, что их пронесёт, что чужие не ворвутся в их дом, не возьмут их добра, не тронут их самих. Старухи крестят лбы и беззвучно шевелят губами. И среди всего этого играет радио. «Широка страна моя родная» – звучит со всех сторон. «Какой бред!» – стучит в висках у Виктора. «Бред! Бред!» – эхом отдаётся в ушах. И он понимает: это сон! Конечно, сон! Вот только что надо сделать, чтобы проснуться? Он забыл это и никак не может вспомнить. «Доблестная Германия – самый верный наш союзник! – вещает радио бодрым женским голосом. – Ничто не может помешать дружбе наших стран!» Виктор лежит в постели и не в силах не то что подняться на ноги – даже пошевелиться. Его не слушаются ни руки, ни ноги. Он один в хате и видит, как приклад автомата разбивает окно, ледяной морозный воздух окутывает его. Крик отчаяния и ярости беззвучно вязнет у него в горле. «Фашистская Германия наш лучший друг!» – весело восклицает радио. Дверь распахивается настежь. «Это сон!» – сквозь обжигающую боль силится он перекричать радио беззвучным голосом. И в который раз чувствует прохладную руку матери у себя на лбу.

– Ты бы спряталась, мамочка, – просит он горячечным шёпотом. – А то они близко, того гляди нагрянут.

– Кто, Витенька? – спрашивает мать, гладя его мокрые волосы.

– Фашисты.

– Что ты, сынок! Какие ещё фашисты? Откуда им тут взяться? – успокаивает она его.

– Они повсюду, мама, – шепчут пересохшие растрескавшиеся губы сына. – Война!

– Ничего, – отвечает мать ласково, будто разговаривая с малым дитём. – Всё пройдёт, Витенька, очень скоро. Вот увидишь.

Мать оказалась права. Её заботами через двое суток горячечного бреда, казавшегося бесконечным, Виктор встал на ноги. Болезнь прошла так же внезапно, как и началась. Он снова был бодр и чувствовал себя крепким как молодой падуб. Как ни странно, от его болезни не осталось даже насморка, хотя на улице свирепствовали снежные бури.

Поборемся с бурей

Последняя предвоенная зима выдалась на редкость снежная. По утрам, отворяя дверь из хаты в крутящуюся мглу, не всякий решался нырнуть в неё сразу, не помедлив на пороге, чтобы собраться с духом. Поначалу путешествие в школу среди белой круговерти казалось волшебным приключением. Но степные ветры не шутили. Бывало, что после ночного снегопада даже отворить дверь на улицу стоило труда – приходилось разгребать сугробы на крыльце. И прежде чем пройти через собственный двор, нужно было немало потрудиться. А протаптывая коридоры в свежем снегу, каждый чувствовал себя первопроходцем сродни челюскинцам, открывающим путь не только себе, но и всем, кто пойдет следом.

Был уже вечер, начало седьмого, когда Виктор наконец добрался до дома. Усталый, но счастливый, перешагнул он порог хаты, затворив за собой дверь. Пронизывающий ветер, секущий по лицу жёсткой снежной крупой, крутя вьюгу над высокими сугробами и раздирая в небе облака, подсвеченные серебряным светом месяца, остался снаружи. Какое это было блаженство – очутиться в живом тепле торопящейся печи, вдохнуть запах свежих щей и румяного пшеничного каравая!

– Что-то уж очень долго вы нынче репетировали! – заметила мать, хлопоча у печи.

– У нас ещё собрание учкома сегодня было, – пояснил Виктор, стряхивая остатки снега.

– Небось голодный как волк? – улыбнулась Анна Иосифовна. – Так и ноги протянуть недолго с твоими собраниями! Тебя вон уже твой адъютант спрашивал.

Адъютантом Виктора соседи прозвали Володю Лукьянченко. Володя был двумя годами младше, жил поблизости и почитал за счастье исполнять любые поручения старшего товарища.

– Давно Володя забегал? – тотчас замер на месте Виктор.

– Да с час уж точно! – отозвалась мать. – А ты чего это, сынок, задумался? Давай раздевайся. Тебе сейчас горячего поесть надо. Обождёт твой Лукьянченко, ничего с ним не случится!

Но было поздно: в эту самую минуту входная дверь за спиной Виктора отворилась, метель ворвалась в хату, а вместе с ней – заснеженный по самые брови хлопчик в длинном овчинном полушубке.

– Володя!

– А я тебя в окно заметил! – выпалил запыхавшийся Володя. – Меня, Витя, Андрей Иванович в центре встретил. Все ведь знают, что через меня к тебе дойдёт как по телеграфу! Так вот, он просил тебе передать, чтобы ты к нему заглянул в райком!

– Вот тебе раз! – всплеснула руками Анна Иосифовна. – В райком комсомола?

– Так точно, тётя Нюся. Но это было ещё светло на улице. Я ему обещал передать, а он как знал, что Витя поздно вернётся, да и говорит: «Нет, пожалуй, если прямо сейчас его не встретишь, то не надо ему в райком. Пусть ребят собирает, сколько сможет, да сразу на станцию. Там рук не хватает: пути замело так, что и за ночь не управиться будет, если ваши ребята не помогут. Да лопаты чтоб свои захватили. Так, скажи, из райкома передали». Ну вот, а метель-то на улице всё пуще и пуще, Вить!

– Значит, это правда: стоят поезда! – воскликнул Виктор, снова застегиваясь на все пуговицы и поднимая воротник. – Видишь, мама, не судьба мне сегодня пообедать, ты уж прости. Хлеба возьму, спасибо. Не сердись, мне вправду совсем некогда. Ты же понимаешь, уже поздно, а мне надо столько ребят обежать…

Сначала он постучал в двери к своим шанхайским приятелям.

– Тебя, Виктор, не поймёшь! То ты за успеваемость бьёшься, а теперь – всё брось и за лопату? – с притворным недовольством проворчал Толя Ковалёв. – Я, между прочим, только-только за геометрию сел.

– Райком комсомола зовёт нас помочь железнодорожным рабочим, но это дело добровольное, – мягко улыбнулся Виктор. – Конечно, главное наше дело – учиться. Но ты сам видишь, сколько снега. Железная дорога встала. Рабочим не справиться без нашей помощи.

Толя тряхнул головой.

– С тобой, Вить, не поспоришь! – усмехнулся он добродушно. – Ладно! Как покончу с геометрией, так сразу и рвану на станцию. Надеюсь, к полуночи я уж точно управлюсь!

Виктор бежал от хаты к хате, от дома к дому, а крутящаяся белая мгла – за ним следом, словно затем, чтобы подтвердить его слова. Он был в тот вечер так убедителен, что все соглашались, сами от себя того не ожидая.

– Я приду, – не раздумывая, кивнула его весёлая соседка по парте Аня Борцова. – И пускай завтра мы вместе будем спать за партой от первого до последнего урока! Ведь ясно, что это на всю ночь, до утра. Умеешь ты агитировать, Третьякевич!

Из двадцати человек к одиннадцати часам вечера явившихся на железнодорожную станцию Краснодон с широкими деревянными лопатами наперевес, восемь были девчата. Пока все строились, перебрасываясь шутками, подоспел и Толя Ковалёв.

– Вот, Витя, я даже раньше полуночи управился! – крикнул он, подходя и немного смущаясь перед разом устремившимися на него восемью парами ярко сверкающих девичьих глаз. Несколько звонких голосов залились серебряными колокольчиками, и один из них – Анин. Виктор хорошо различал его среди других.

– До полуночи нас бы тут так замело, что разве к весне и откопаешь! – озорно сорвалось с Аниного языка.

Девчата, румяные от мороза, в тёплых шерстяных платках и плотно запахнутых полушубках, грянули дружным смехом, который подхватил и кое-кто из ребят. Виктора почему-то покоробило от этой шутки. Однако ему тотчас стало ясно, что девичий смех над Анатолием – верный признак неравнодушия. Ведь и девчата порой не дают хлопцам спуску, задирая при всех того, который нравится, верно, чтобы никто не догадался. Он усмехнулся этой мысли, но, приглядевшись к лихорадочному блеску Аниных глаз, понял: да, пожалуй, шутки сейчас – необходимое топливо, без которого глаза у ребят скоро начнут слипаться, а впереди у них не один час тяжёлой работы.

Всю ночь валил снег, свирепствовала метель. Не отдыхая ни минуты, работал Виктор, ловко, быстро, с азартом, перерастающим в ожесточение: ведь и пурга не останавливалась ни на миг, вновь заметая очищенные от снега рельсы. Он чувствовал: стоит сбавить темп – навалится неодолимая усталость, а потому старался изо всех сил, подавая пример другим, радуясь любой шутке ребят и подбадривая их. «Давай-давай, товарищи, подналяжем! Поборемся с бурей! – говорил он с заразительным жаром, и тотчас прибавлял: – А там, глядишь, и с Гитлером придётся побороться. Отступать нам, товарищи, никак нельзя. Победа будет за нами!» И ветер далеко разносил эти слова.

Лишь перед рассветом буря унялась. А когда железнодорожное полотно было расчищено, уже взошло солнце.

На другой день Виктора вызвали в райком комсомола прямо из школы.

– Что это ещё за антигерманская агитация, Третьякевич? Ты меня под монастырь подвести хочешь?

Виктор недоуменно воззрился на Андрея Ивановича:

– В каком смысле агитация? – искренне удивился он. – И почему «под монастырь»?

Брови второго секретаря райкома сурово сдвинулись, взгляд тёмно-серых глаз стал жёстким:

– Только дурачка из себя не строй! Призывы готовиться к войне с союзником – это как называется? Ты же не прохожий с улицы, ты член райкома! Ведь кто-то может сделать вывод, что ты позицию райкома озвучиваешь, это ты понимаешь? И что же получается: наш райком не согласен с официальной позицией государства и партии? Как это, по-твоему, будет называться, если дойдёт наверх? Молчишь? А я тебе отвечу. Оттуда, сверху, твои призывы похожи на сепаратизм и анархию, и виноват буду в первую очередь я.

– Я готов сам за себя ответить, если надо! – не выдержал Виктор. – Почему вы, товарищ секретарь…

– Вот именно потому, что я, как старший товарищ, не сумел разъяснить и донести! – резко перебил его Андрей Иванович. – Хоть у тебя ещё на то и брат имеется в Ворошиловграде, и с него тоже спросить можно. А с тебя, мальчишка, какой спрос? Молоко на губах не обсохло, а туда же! Что ты понимаешь? Знаешь, что по всей стране делается? Да откуда тебе знать! И это правильно, потому что тебе жить, а может быть, и воевать. Да, и у меня тоже есть частное мнение. Тут много ума не надо! – Он понизил голос: – Да, подлый это сговор, мне самому как коммунисту он не по душе. Но ты пойми, что сейчас уже нельзя по-другому. И язык свой изволь прикусить, потому что на первый раз я тебя прикрою, а вот дальше вряд ли получится! Повезло тебе, Третьякевич, что мы тут сейчас с тобой одни. Надеюсь, ты всё понял. Поэтому объявляю тебе устный выговор и – свободен! Ну, шагай!

Машинально перешагивая порог, Виктор чувствовал, что земля будто уходит у него из-под ног. «Это что же получается? Словно бы я его подставил, а он меня теперь прикрывать будет?» С лица его так и не сходила краска, что залила ему щёки ещё в кабинете у Андрея Ивановича, когда тот отчитывал его, как нашкодившего малолетку. Какое это жгучее чувство – быть без вины виноватым перед другим человеком и не знать, как искупить свою вину! «Кто же это, интересно, доложил ему про мою „агитацию“? – подумал вдруг Виктор, но тотчас понял: – Если кто-то из наших, то уж точно без умысла, а всё по той же глупости».

– Виктор! – вытащил его из этих размышлений звонкий Анин голос, и сама она, хохотушка и непоседа, вдруг предстала перед ним, запыхавшаяся от бега, со сбившимся на затылок платком, с непривычно серьёзным, взволнованным лицом. – А я даже испугалась за тебя! Подумать только, вызвали прямо из школы!

– Когда это ты успела? – улыбнулся ей Виктор уголками губ. – Вроде я ведь недолго…

А сам вдруг вспомнил: «Повезло тебе, Третьякевич, что мы тут сейчас с тобой одни».

– Что там было, Виктор? – спросила Аня, заглядывая ему в глаза.

– Да так, ничего. Считай, что не наказали, а только пожурили и отпустили! – весело ответил он, пускаясь лёгким шагом по протоптанной в снегу тропинке и умудряясь сторониться, чтобы Ане было удобно идти рядом.

– Витя! Я серьёзно! – воскликнула она с нетерпением в голосе, подстраиваясь под его шаг.

– Я тоже, – ответил он со своей обезоруживающе мягкой улыбкой. – Говорю же, высечь не высекли, но уши надрали. Вон, до сих пор красные! Разве не видно?

– Тебе смешно? – возмутилась Аня, передёрнув плечами. – Ты меня совсем за дуру держишь, Третьякевич? Как тебе не стыдно!

– Стыдно, – тихо и серьёзно ответил Виктор, поднимая на неё честные синие глаза.

Но что-то подсказывало Ане, что слова и взгляд его адресованы не ей. По крайней мере, не ей одной, а кому-то ещё, кого он прятал от неё в своих мыслях.

– Пойдём, я провожу тебя до дома.

Они шли рядом, плечом к плечу, и его дружеская улыбка останавливала её от слов, что так и не сорвались с языка, но лежали обидой на сердце: «Почему ты мне не доверяешь?» И в этой недосказанности оставалась надежда.

Ведь какой ответ мог дать он ей после того, как оказался виноватым без вины? «Я и себе доверять теперь не знаю как…» И снова память подсказала ему другие, более важные слова: «Потому что тебе жить!» Жить! А ведь жизнь сама всему определяет и место, и время – и слову, и молчанию.

Суходольские русалки

В Суходольский летний пионерский лагерь Виктор поехал вожатым. Хутор, обнесённый дощатой оградой с большими железными воротами, располагался в тихом живописном месте, в двух шагах от берега Донца. Кроме уроков плавания Виктор каждый день проводил с ребятами музыкальные занятия, а вечерами подолгу играл им на мандолине. В первые дни, отвечая на просьбы ребятишек и увлекаясь сам, Виктор удивлялся тому, что никто не возражает против этих музыкальных посиделок, даже если они затягиваются после отбоя. С одной стороны, он чувствовал себя нарушителем порядка, с другой же – как будто все вокруг были вполне довольны и даже счастливы.

Сомнения его разрешила Надежда Петровна, молодая женщина-врач, подсевшая к нему как-то в столовой во время обеда.

– Виктор Третьякевич, а вы знаете, что вы волшебник? – ослепляя его жемчужной улыбкой на тонко выточенном смуглом лице, весело спросила она.

Надежда Петровна обращалась на «вы» ко всем вожатым без исключения. Некоторых ребят смущало такое обхождение. Но Виктор не выказал смущения даже в ответ на столь странный вопрос. Он уже знал манеру этой женщины и стиль её шуток.

– Пожалуй, – ответил он, улыбаясь сдержанно и загадочно, чуть наклонив голову. – Вернее, я уж было и позабыл об этом. А вот в детстве знал наверняка. Мне казалось, с тех пор мои чары потеряли силу, но в последнее время я начал в этом сомневаться.

И он поднял на шутницу добрые смеющиеся глаза, уверенно воздавая ей её же монетой.

– Ваши чары, Виктор, действуют безотказно, – заверила она его и вдруг отпустила улыбку с лица, и голос её зазвучал совершенно серьёзно, став глубже и ниже. – Знаете, я здесь третье лето, и не помню, чтобы за целую неделю ни одного ночного купания. Прошлым летом у нас утонули двое ребят, и один – позапрошлым. Здесь это настоящая беда, нам приходится охранять по ночам выход из лагеря. Но, кажется, в этом нет нужды после вашей музыки. Ребята засыпают после неё и спят до утра как убитые.

Виктор далеко не в первый раз поймал себя на том, что от любой похвалы его музыке его буквально распирает от гордости. Это чувство накатывало так внезапно, с такой быстротой и силой, что ему стоило труда брать себя в руки.

– Мне, конечно, лестно было бы думать, что дело в одной только музыке, – заметил Виктор, являя собой в эту минуту воплощение рассудительности и самообладания. – Но если не давать ребятам накупаться вволю днём, кто-то непременно будет бегать на реку ночью, и никакими колыбельными песнями их не остановишь.

– Что ж, и это тоже верно, – не стала спорить Надежда Петровна. – Но скажу вам по секрету: ещё вернее то, что ребята всегда берут пример со старших. К сожалению, не все вожатые это понимают. Знаете, как бывает: приезжают старшеклассники из разных школ, едва познакомятся и уже назначают друг другу ночные свидания на берегу. Я уж не говорю о том, что девушки и парни ходят купаться своими компаниями чуть ли не с первой ночи. Каждое лето одно и то же, уследить невозможно. Но в этом году, кажется, ограда пока ещё цела. У вас большой авторитет, Виктор. Вы понимаете?

Тут Надежду Петровну срочно позвали к начальнику лагеря, прервав на полуслове. Виктору оставалось лишь догадываться, к чему она вела этот разговор. Неужели ей пришло в голову, что он способен подать ребятам тот самый дурной и опасный пример, если не предупредить его против этого? А с другой стороны, в её словах звучала столь откровенная лесть, что она была больше похожа на насмешку.

Виктор мог бы долго ломать голову над этой загадкой, но на нём была ещё стенгазета, на которую катастрофически не хватало времени, поэтому он не пропускал ни один тихий час.

Однако слова Надежды Петровны о ночных купаниях пионервожатых, вошедших в традицию и служивших дурным примером младшим ребятам, упали ему в душу словно зерна в землю и дали неожиданные всходы.

На следующий день Виктор проснулся до восхода солнца. В предрассветных сумерках неслышно поднялся он со своей постели, оделся и словно призрак двинулся к воротам лагеря. Дежурный мирно спал в своей сторожевой будочке. Виктор беззвучно отворил закрытые на щеколду ворота и так же осторожно затворил их за собой. «Хороша охрана! – подумал он. – А петли ворот, видно, смазали маслом!»

Когда он вышел к поросшему камышами берегу, над зеркальной гладью воды ещё стелился туман. Было тихо. Камыши заворожённо застыли над зеркалом, туман едва заметно двигался, шевелился как живой, медленно меняя очертания, создавая причудливые фигуры и как будто маня за собой множеством полупрозрачных рук. Виктор шёл вдоль берега, едва удерживаясь от искушения скинуть одежду, раздвинуть руками камыши и нырнуть в безмолвно зовущую гладь, от взгляда на которую кружилась голова. Туман постепенно рассеивался, становилось всё светлее. Виктору вдруг сделалось не по себе от мысли, что кто-нибудь может увидеть его, и он поспешил назад, пока не взошло солнце. Лишь проскользнув мимо по-прежнему крепко спящего дежурного у ворот, он вздохнул с облегчением, а добравшись до своей койки, залез под одеяло не раздеваясь и уснул в ту же минуту.

Однако, когда его разбудил горн, он обнаружил свои штаны и рубашку на спинке кровати. «Выходит, это мне приснилось, будто я лёг в одежде?» – подумал он, и такое объяснение успокоило его. Правда, лишь на время. Когда Виктор вернулся со своим десятым отрядом в лагерь после купания, ему как последнему во всей колонне пришлось закрывать ворота. От резкого пронзительного лязга он невольно вздрогнул, и тотчас его как громом поразило: ведь и пару дней назад он уже слышал лязг этих ворот, такой же резкий, а значит, его сегодняшняя предрассветная прогулка не могла быть ни чем иным, кроме сна, каким бы правдоподобным сон ни казался. Бывают ведь сны, в которых человек видит себя спящим, а потом якобы просыпается и идёт куда-то совсем как наяву, но на самом деле продолжает спать. В таком сне можно отправиться в любое место, в том числе и туда, куда по-другому не пробраться. Виктор вдруг поймал себя на том, что думает об этом как о чём-то привычном, само собой разумеющемся, и голос Надежды Петровны отчётливо прозвучал у него в ушах: «Виктор Третьякевич, а вы знаете, что вы волшебник?» «Похоже, что да, – мысленно усмехнулся он. – Не удивлюсь, если во время тихого часа мне удастся совершить полёт на Луну!»

Тут он вдруг почувствовал усталость, будто действительно поднялся засветло, и решил присоединиться к ребятам хотя бы на полчаса. Стоило ему добраться до своей кровати и опустить голову на подушку, как его отяжелевшие веки сомкнулись. И вот уже одно тело Виктора лежало в постели, а второе (и это был он сам, а не просто видимость) отделилось от первого и поднялось, точь-в-точь как нынче перед рассветом.

У ворот лагеря Виктор встретил Надежду Петровну в белом медицинском халате, с распущенными по плечам длинными белокурыми волосами. В руках она держала его мандолину.

– Виктор Третьякевич, вы забыли свой волшебный инструмент! – И, беспощадно ослепляя его жемчугом крупных ровных зубов, она протянула мандолину ему.

– Зачем? Я же купаться иду! – удивился Виктор.

– Держите! – требовательно возвысила голос Надежда Петровна, и в глазах её вспыхнул зелёный огонь, от которого и сами глаза стали зелёными, как свежая прибрежная трава. – Так мы вас и отпустили! – усмехнулась она, когда Виктор всё же принял мандолину из её рук. – Да вы и сами знаете своё дело!

Она зашагала вперёд, а он за ней следом. Тут Виктор заметил, что свет почти такой же, как перед восходом: вроде как светлые сумерки, и вода опять – чистое зеркало, ни единое дуновение ветра не тревожит глади, и так же шевелятся над ней тонкие струйки тумана. Надежда Петровна свернула вниз с ведущей вдоль берега тропинки, раздвинула руками высокие камыши и шагнула между ними. То ли шорох, то ли шёпот раздался из глубины камышей, и в следующий миг Виктор увидел, что там собрались все вожатые лагеря, и девчата, и хлопцы. Все они раздеты и собираются купаться. Прямо перед ним откуда ни возьмись появилось белое как снег, пышное и статное тело Анечки Соповой, вожатой восьмого отряда, его одноклассницы. Её мягкие русые косы лишь слегка прикрывали ей грудь.

– Играй, Виктор! – взглянув ему в глаза, потребовала Анечка, отступила в сторону, повернулась к нему спиной и шагнула вниз, вслед за Надеждой Петровной, уже сбросившей свой белый халат и ступившей в воду. По зеркальной глади побежали круги, а из тумана стали вырисовываться призрачные очертания, в которых всё явственнее угадывались бледно-зелёные девичьи фигуры, опутанные длинными, похожими на тину волосами. Зелёный огонь мгновенно загорелся в их голодных глазах, тонкие полупрозрачные руки с длинными пальцами и заострёнными, словно у хищных птиц, когтями уже не имеют ничего общего с туманом и нетерпеливо тянутся к человеческой плоти, стремительно удлиняясь.

– Играй! Скорее! – снова требует Анин голос, и Виктор опускает пальцы на струны. Лишь только он берёт первый аккорд, русалки сплетают руки, словно в хороводе, а зелёные глаза их устремляются на Виктора, он чувствует на себе их манящие, безумно влюблённые взгляды. Но Виктор прижимает к себе мандолину и сливается с её звуками. «На закате ходит парень» – играет и тихонько напевает он ту самую песню, которую девчата из его отряда просят чуть ли не каждый вечер. Ему и самому очень нравится эта мелодия, а здесь, в лагере, это его коронный номер. Русалки слушают, застыв неподвижно, а Надежда Петровна уже вошла в воду и плывёт, и Аня тоже, и все вожатые, кто, уже сбросив с себя одежду, ждал в камышах, когда придёт Виктор со своей мандолиной, чтобы заколдовать местных русалок, подстерегающих каждого купальщика у этого берега.

Виктор играет, а музыка так похожа на воду, которую колышет множество рук и ног плывущих в ней купальщиков, ему всё сильнее хочется тоже нырнуть в неё и плыть, плыть. А русалки чувствуют его желание и зовут: «Иди к нам! Плыви сюда!» «И в самом деле, – думает Виктор, – ведь я так ни разу и не плавал за столько дней!» Русалки слышат его мысли и дрожат от нетерпения. Мы так давно тебя ждём! – вздыхают они и, чувствуя его последнее сомнение, обещают: «Мы никого не тронем, если ты придёшь к нам сам!» Виктор перестаёт играть, но музыка продолжает звучать, она в воде. Он кладёт на берегу свою мандолину, скидывает с себя одежду и бросается вниз головой. Как только его тело погружается в воду, он чувствует, как ноги мгновенно срастаются, превращаясь в рыбий хвост, а кожа покрывается блестящей чешуёй. И тогда за спиной у него раздаётся дружным хором отчаянный крик ужаса, будто бы кто-то утонул. Виктор оборачивается на крик и… просыпается.

«Приснится же такое!» – пробормотал он, садясь на постели, но тотчас же поднялся, будто бы всё ещё слышал неодолимое: «Иди к нам! Мы так давно тебя ждём!»

Ноги сами понесли его, как уже было с ним когда-то. Очнулся он на берегу. И теперь это был не сон. Кто-то действительно кричал. Крик доносился из реки. Виктор бросился к прибрежным камышам, к тому самому месту, с которого только что нырял в своём заколдованном сне, и сразу же увидел, откуда доносится голос, зовущий на помощь: голова мальчишки на середине реки то выныривала из воды, то исчезала. Виктор не заметил, как сорвал с себя штаны и рубашку и нырнул. Словно в продолжение своего сна, он оказался в зарослях тины, похожих на цепкие русалочьи объятья, но выскользнул из них неимоверно ловким, стремительным движением и бросился вперёд. Уворачиваясь от пут водорослей и тины, лавируя среди них как настоящая рыба, он плыл под водой, уходя на глубину, до тех пор, пока хватало объёма лёгких, а когда наконец вынырнул на поверхность, темноволосая голова мальчонки как раз всплыла впереди него, всего в какой-то паре метров. Виктор одним гребком покрыл это расстояние, поднырнул под наглотавшегося воды обессилевшего малолетку, принимая его к себе на спину и придерживая рукой. Ещё немного, и было бы поздно: тот уже почти потерял сознание. Бедняга к тому же совсем сорвал голос, пока звал на помощь. Виктор, однако, узнал его именно по голосу ещё с берега. Пострел был из того самого восьмого отряда вожатой Анечки Соповой, и звали его, кажется, Володей.

Обходить ловушки водорослей и тины с мальцом на спине было куда труднее, и Виктор двигался назад медленнее и осторожнее, ощупью, ведомый каким-то безошибочным чутьём. Временами ему мерещилось, будто повсюду вокруг него бледные тонкие руки, и блестящие рыбьи хвосты, и волосы, похожие на тину, и влюблённые глаза, горящие зелёным огнём: русалки сопровождают его вместе с его ношей, но не смеют напасть, как напали они на этого несчастного мальчонку; не смеют даже прикоснуться, вероятно, благодаря музыке, которой Виктор околдовал их в своём сне.

А в восьмом отряде уже хватились беглеца. Когда Виктор вытащил его на берег, туда как раз выбежали Надежда Петровна и Аня.

– Живой! – воскликнула Надежда Петровна, бросаясь к мальчику. – Дышит! Не волнуйтесь, Анна, сейчас мы приведём его в чувства. Скажите спасибо Виктору! И как он только успел? Это просто невероятно…

– Ну, вы же сами говорили, что я волшебник, – заметил Виктор со странной улыбкой, прыгая при этом на правой ноге, чтобы избавиться от воды в левом ухе. – Что там в лагере? Подняли шум? Нет? Может быть, и не надо? Я никому не расскажу…

Он посмотрел в испуганные Анины глаза прямо и ясно, давая понять, что не шутит и готов скрыть свой подвиг от всего лагеря, будь на то её воля.

– Соглашайтесь, Анечка, и я вас тоже не выдам, – поддержала его Надежда Петровна. – Зачем вам лишний выговор?

И Анечкины глаза взглянули на него с такой сердечной теплотой и благодарностью, что он почувствовал себя совершенно вознаграждённым.

– Спасибо тебе, Виктор! – проникновенно произнесла она.

Девушка с косами

Девятилетняя Леля сидела на лавочке рядом с Виктором возле хаты. Только что село солнце, спала тяжёлая степная жара. Бархатный воздух мягко обволакивал, овевая тепло и ласково. Скоро опустятся сумерки, потом совсем стемнеет, застрекочут цикады, на небе зажгутся звёзды, а на земле – светлячки. Лелечка видела вчера вечером прямо тут, в сухой траве у калитки, целых пять. Это было похоже, как если бы звёзды упали в огород. Леля надеялась, что увидит их и нынешним вечером. Но не о них она думала, когда выскользнула за дверь хаты вслед за Виктором. Ей хотелось дождаться звёзд на небе и светлячков на земле именно рядом с ним, и это даже хорошо, что настроение у него сегодня неразговорчивое: ни с мамой, ни с отцом Леля не испытывала такой радости оттого, чтобы просто сидеть рядом, и вместе молчать, и смотреть, и слушать.

Весь вечер Виктор безотказно играл на своей мандолине любую мелодию, какую бы ни попросили бабушка Нюся, дедушка Ося и её, Леличкина, мама. «Витя! Откуда ты знаешь столько музыки? Ты прямо как радио!» – не удержалась Леля, но её юный дядя в ответ только пожал плечами и задумчиво улыбнулся. Эта улыбка сегодня почти не сходила с его лица: уголки губ приподнимались, а глаза смотрели куда-то далеко-далеко. Леле казалось, что улыбается Витя по доброте душевной, как бы извиняясь за то, что думает сейчас о чём-то, о чём не может рассказать никому. Леля заметила, что когда её мама завела разговор о случае с мальчиком в Суходольском лагере, Витины зрачки вдруг расширились и он схватился за свою мандолину как за последнее спасение.

– Ты, Витя, мог бы хоть с матерью поделиться! – упрекнула его Анна Иосифовна, выслушав Марусин рассказ о последнем подвиге младшего сына, пересказанный в свою очередь со слов Михаила, который принёс его домой из райкома.

– Извини, мама, – произнёс Виктор тихо, склоняясь над струнами и медленно наигрывая «На закате ходит парень», а сам думал: «Как же это Миша узнал? Неужели он знаком с Надеждой Петровной? Похоже, что так. Но зачем же Надежда Петровна это сделала? Ведь обещала молчать! А что теперь? Только бы Аня не узнала и не подумала на меня! Остаётся надеяться, что ей уже не повредят эти разговоры. Главное, чтобы никто не вспомнил, что тот мальчуган был из её отряда!»

Он играл мелодию песни и успокаивал себя этой надеждой. Он думал об Анечке и мысленно обращался к ней. И уже сидя на лавочке возле хаты с любимой племянницей Лелей, продолжал вести с Аней бессловесный разговор, и земля вместе с небом были ему свидетелями.

Чутко молчала рядом Леля. Так чутко, что он не мог устоять перед желанием поделиться тем, что распирало ему грудь, переполняя сердце. Виктор достал из нагрудного кармана своё заветное сокровище и показал ей.

Эту фотографию они сделали всего несколько дней назад, после возвращения из Суходольска. Так захотела Аня. На карточке они стояли рядом, плечом к плечу, как верные товарищи и друзья. На этом тоже настояла Аня, хотя фотограф предлагал усадить её на стул.

Виктор все эти дни не расставался с фотокарточкой, носил её у сердца и любовался ею всякий раз, оставаясь наедине с собой. И когда он разделил свою тайную радость с Лелей, она в эту минуту ясно осознала, что на всей земле нет никого, кому её юный дядя доверял бы больше, чем ей. И, рассматривая на фотокарточке приветливо улыбающееся, доброе лицо девушки с длинными косами, лежащими у неё на груди, Лелечка не спросила у него имени девушки. Она только почувствовала гордость за него, потому что девушка показалась ей такой красивой, доброй и умной, что лучше и не представить.

Виктор заметил Лелино восхищение и оценил её молчание. Он посмотрел на племянницу с благодарностью и спрятал заветную фотокарточку обратно в нагрудный карман пиджака.

Если завтра война

– Виктор Третьякевич? – обернулась вдруг к нему черноволосая девушка в жёлтом крепдешиновом платье, стоявшая в очереди в билетную кассу как раз перед ним. – Вы из Краснодона, верно?

– Верно, – удивлённо ответил он, вглядываясь в правильные крупные черты и пытаясь припомнить, где он мог их видеть.

– Я Валентина Угрипнюк, недавно мы встречались на областной комсомольской конференции, – подсказала девушка, обнажая в улыбке широкую щербинку между выступающими вперёд крупными передними зубами. По этим заячьим резцам Виктор тотчас же узнал её.

– Здравствуйте, Валентина. А вы ведь, кажется, из Изварино? – вспомнил он.

– Угадали. Но тут, в Ворошиловграде, я бываю часто. И люблю ходить в этот кинотеатр, – призналась Валентина. – Мой дядя живёт поблизости.

– Вот совпадение! – улыбнулся Виктор. – Я тоже здесь бываю. И у меня тут старший брат, всего в нескольких трамвайных остановках.

Тут подошла Валентинина очередь, и она купила себе билет, а Виктор вслед за ней. Билетёрша продала им места рядом, 15-е и 16-е, в десятом ряду.

– Сегодня идёт «Подкидыш», но я не знаю, что это за фильм. Если честно, я часто хожу в кино больше ради журнала, – снова удивила Виктора Валентина.

– Не поверите, но и у меня такая же история. В киножурналах иногда показывают международные новости; в них можно увидеть кадры, которые редко встретишь в газетах.

Чёрные глаза Валентины внимательно остановились на Викторе.

– Не удивлюсь, если мы виделись задолго до конференции, в этом самом кинотеатре, – сказала она. – Например, в тридцать восьмом, когда здесь крутили «Если завтра война». Я этот фильм смотрела раз пять. Теперь его больше не показывают.

– Вам он нравится? – спросил Виктор.

– Может быть, перейдем на «ты»? – предложила Валентина. – Мне кажется, мы ровесники, и это будет правильно, по-товарищески.

– Хорошо, как скажешь, – согласился Виктор.

– Знаешь, Виктор, ты очень смелый, – прямо глядя ему в глаза, заявила вдруг девушка. – Может быть, даже слишком. Но кто-то ведь должен не бояться говорить правду! Вот что я хотела сказать тебе с тех пор, как услышала твою речь на областной конференции. Но там мне не хватило сил поддержать тебя, просто поднять руку во время голосования. Хорошо, что большинство ребят и девушек оказались не такими трусами, как я. Я хочу извиниться перед тобой. Всё, что ты говорил на той конференции, – это мои собственные мысли. И я испугалась, услышав, как ты высказываешь их одну за другой. Теперь мне стыдно вспоминать об этом, но я просто не могла себе представить, что кто-то осмелится произнести всё это вслух. Я была так сильно поражена и испугана, что стала как каменная. Не думала раньше, что со мной такое может быть, ведь прежде никогда не было. А тут как обомлела, представь, совсем не могла пошевелиться. Честное слово! Понимаешь, ты говорил так, будто бы не знаешь, что это не только у нас, а везде. Ведь если везде одно и то же, то с этим ничего не поделаешь! А ты сделал вид, что всё это не в счёт, и если люди на местах, каждый на своём, перестанут притворяться, то всё изменится. Ты дал это понять своей речью. И все очень хорошо тебя поняли. Как будто давно уже ждали, что кто-нибудь всё это наконец выскажет.

Виктор слушал Валентину внимательно и видел, как искренне она говорит и как сильно волнуется: голос её едва заметно подрагивал, а пальцы непроизвольно теребили складки платья. При этом она не производила впечатления робкой барышни – то была статная чернобровая дивчина, и в живых тёмных глазах её светился ум. Виктор огляделся. Они уже перешли в фойе кинотеатра, вокруг прогуливались и разговаривали люди, в основном пары, мужчины и женщины, занятые друг другом достаточно серьёзно, чтобы не отвлекаться на посторонних.

– Я ведь не сказал тогда ничего особенного, – всё же немного понижая голос, заметил Виктор. – Четыре секретаря райкома за полтора года – это действительно слишком! Ведь так невозможно работать. И если молчать, то они там, наверху, будут думать, что с нами так и надо: мало того, что назначать нам секретарей из центра, да ещё и менять их как перчатки. Они присылают к нам людей, которые никого здесь не знают, и не спрашивают нашего мнения, но как только те входят в курс дела – их снова снимают. Разве это на пользу организации? А если нет, то как можно с этим мириться? Ты вот про фильм «Если завтра война» вспомнила. А я смотрю на всё это и думаю теперь, что так легко, как там показано, победить у нас уже не получится. Победить мы, конечно, победим, но придётся нам туго. Почему я так думаю? Ты сама только что на этот вопрос ответила. Если на весь наш райком не нашлось до сих пор никого, кто бы за прежнего секретаря замолвил слово, то дела наши неважные. А я и член райкома-то без году неделя. Словом, не того бояться надо, чего ты тогда испугалась. Согласна?

– Согласна, – кивнула Валентина.

Раздался звонок к началу киносеанса, и они прошли в зал. И все два часа мысли обоих снова и снова возвращались к сказанному. Они чувствовали это, видели по глазам друг друга даже в полутьме, при слабом отсвете киноэкрана.

Всё-таки очень важно встречать тех, кто думает так же, как ты, особенно когда высказываешь запрещённые мысли. Иначе под их грузом можно было бы тронуться рассудком в полном одиночестве среди людей, которые смотрят комедии, смеются и делают вид, будто ничего не замечают, и не видят того, что неминуемо ожидает их в самом ближайшем будущем.

Часть II

Хлеб

Война… Это слово пролегло чёрной трещиной посреди извилистой степной дороги, по которой, пыля, ехали грузовики. Гул моторов, стук катящихся по земле колёс, едкий запах выхлопных газов и резкий голос шофёра, что старается перекричать весь этот шум: «А ты, хлопец, чего, разве не слыхал ещё? В четыре утра немец напал. Война!» А небо над степью такое же синее, как всегда, и солнце жарит землю будто на сковородке. Но он вдруг перестал чувствовать жару – мертвенным холодом окатило его с головы до ног. Вся жизнь треснула пополам глубоко и непоправимо, навсегда разделились на «до» и «после» минуты, когда в неё вошло это страшное слово. Кошмар его снов начал сбываться. Теперь, просыпаясь, каждое утро он надеялся оказаться на другом берегу времени, по ту, прежнюю сторону трещины, но тщетно. И где-то глубоко-глубоко шевелилось необъяснимое чувство, что так должно было случиться, что затем он здесь, на этой земле, и понадобился именно сейчас, чтобы делать всё, что потребуется, без устали.

Какая-то лихорадка овладела им: школьные мероприятия, рытьё оборонительных сооружений, поручения райкома, беготня, среди которой притуплялось чувство беды, а работа вместе с другими людьми вселяла бодрость.

Помогать колхозам в уборке урожая теперь, как никогда, было делом молодёжи, ведь многие колхозники уже ушли на фронт. Как секретарь школьной комсомольской ячейки Виктор заранее составил списки бригад для предстоящей работы.

Собирались и строились в колонны возле школы. Здесь Виктор и вручил списки бригад бригадирам, и один из них – учительнице Анне Ивановне Киреевой. Фамилии в списке стояли разные, а вот имя одно: то благодатное, которое Виктору от рождения было милее всех других, о чём, сияя так же ярко, как утреннее солнце, заявил он без ложной скромности: «Ведь это имя моей мамы!» Таким признанием он обезоружил и девчат, и учительниц. Счастливые носительницы благодатного имени, объединённые в одну бригаду, отнеслись к этой милой шутке с добродушием, а остальные девчата ничуть не расстроились. Едва ли не половину старшеклассниц школы имени Ворошилова звали Аннушками, но раньше об этом, кажется, никто и не задумывался.

Двинулись в путь. Виктор, как и другие ребята, обладавшие таким богатством, явился с велосипедом, но сразу отдал его девчатам. В рюкзаках за плечами несли участники похода сменную одежду и всё необходимое на первый случай, ведь они собрались в колхоз не на один день. Кое-кто ворчал, вспоминая об обещанных машинах, которые вдруг срочно понадобились где-то ещё, где они нужнее. Виктор отвлекал недовольных шутками, заставляя смеяться. В самом деле, пешком идти было далековато, и солнце над степью поднималось всё выше и пекло всё жарче. Поэтому, дошагав до старого степного колодца, все участники похода уже чувствовали потребность отдышаться и попить воды, а кое-кто и подкрепиться припасённым на этот случай завтраком.

Все расселись на земле вокруг колодца и загомонили так, что даже кузнечики в траве смущённо умолкли, зато кто-то из хлопцев заиграл на домбре, и звон струн далеко разнёсся по степи. Казалось, всё живое вокруг дивится этому беззаботному веселью. И тут вдруг воздух наполнился тревожным гулом, узнаваемым с первого звука. Все головы как по команде поднялись вверх. В безоблачном небе были отчётливо видны наши «ястребы». Стремительно промчалась над Донецкой степью с востока на запад стая железных птиц и исчезла в далёкой синей вышине. И на смену рокочущему гулу моторов вдруг пришла тишина, цепенящая душу как смерть, которую несли врагу наши истребители и которая подстерегала их самих с земли и с воздуха.

Виктор опустил лицо на руки и лежал неподвижно, погружаясь чутким слухом в глубь земли, силясь уловить хоть призрачные отголоски звуков, но недра содрогались немо. В какой-то миг ему начало казаться, что земля под ним кружится, кружится, раскачивается и вдруг разверзается, и он летит вниз, в непроглядную чёрную тьму, как в одном из своих кошмарных снов, только теперь было такое чувство, что это уже почти наяву, и земля в самом деле голодна и разгневана, а небо глядит враждебно. Смерть была где-то совсем недалеко, и всё живое это знало.

– Девочки, давайте петь! – взмолилась Анна Ивановна с болью в голосе. – Пожалуйста! А ты, Витюша, играй!

Виктор вскочил и уселся на свой рюкзак.

– Да-да! Давайте петь! – воскликнул он. И тотчас же ребята передали ему домру. Звуки вальса полились над степью, и хорошие, простые, добрые слова зазвенели волшебными чистыми нотами:

Небо для всех.

Всем голубое оно…

Дан от природы нам смех.

В радости жить людям дано…

Стихи и музыку ребята сочинили сами. И сейчас каждая строчка этого гимна мирной жизни укрепляла веру в то, что она обязательно вернётся.

Этот день в самом деле выдался таким, будто бы и не было никакой войны. Гул моторов в вышине не тревожил больше покоя степи, и она снова была родной, щедрой, пьянящей своим вольным простором, а хлопоты, выпавшие на долю Виктора, бодрили его душу, как ключевая вода среди зноя, и он отдавался им с готовностью и упоением, находя особенную радость и веселье в том, чтобы заботиться и хлопотать, словно наседка над цыплятами.

Не успели бригады выйти в поле и начать работать, как лица и плечи девчат-молотильщиц стали краснеть прямо на глазах. Солнце жарило как-то по-особому рьяно. Девчата, обливаясь потом, не жаловались, даже подбадривали друг друга, но Виктор не выдержал этого зрелища. Спасибо поварихе, которая стряпала обед под навесом в полевой кухне!

– Куда это ты, хлопче? В правление? Да нет там никого, все в поле! – вовремя остановила его добрая женщина. – Чего? Пасека? Да недалеко…

И Виктор, которого внезапно осенила мысль, рванул туда, куда показала повариха. То-то подивился старик пасечник, выслушав его просьбу.

– Вот же выдумщик! – засмеялся дедок, седоголовый, маленький и сморщенный, словно лесовик из сказки. – Ну, есть сетки от пчёл, и от солнца они тоже сгодятся, это верно. Забирай что есть, авось и хватит на всех твоих красавиц. Только гляди, это колхозное имущество, под твою ответственность…

Так стараниями своего комсорга молотильщицы оказались облачены не хуже, чем гарем падишаха. От беспощадного солнца были защищены не только девичьи плечи и руки, но и лица. И вовремя: степное светило жарило уже из самого зенита с такой жестокостью, на какую оно способно только перед летним ливнем.

Едва взмыленный Виктор вернулся к автомашине, где работала бригада грузчиков, как услышал недовольное ворчание хлопцев:

– С этими девчонками мы и до ночи норму не сделаем! Разве же это снопы? Одно недоразумение! Рассыпаются, только подними! Видно, все неумёхи у нас в одной бригаде, зато с благодатным именем! А чё? Весело!

Эта шутка подстегнула Виктора. Не позволив себе даже отдышаться, он бросился к своим Аннушкам, которым, конечно, приходилось тяжко, ведь вряд ли кому-то из них случалось прежде вязать снопы, да ещё в такое пекло. Виктор чувствовал, что к вечеру будет дождь, а может быть, и раньше, и спешил: это значило, что нужно сделать норму до обеда, сделать во что бы то ни стало!

Девчата, увидев его, засмущались, некоторые зашептались между собой. Но Виктор улыбнулся им своей мягкой улыбкой и попросил у Анны Ивановны грабли:

– Разрешите? Я пришёл вам немного помочь…

И он понёсся по полю, словно ураган в него вселился. Поначалу в ушах у него всё ещё звучали насмешливые слова, подстегивая словно бич. От них было больно, и он злился на себя за остроту этой боли, а ещё за то, что чувствовал на себе восхищённые взгляды девчат, и они были ему так приятны, что, наверное, его удовольствие можно было заметить со стороны. Но всё вместе это подзадоривало его, заставляя двигаться всё быстрее, всё точнее, не замечая, как пот солёными ручьями застилает глаза, льётся по спине и мокрая рубашка прилипает к телу, – он всё сгребал и сгребал скошенные пшеничные колосья с длинными светло-золотистыми усиками в громадную кучу.

– Витюша, и что это ты делаешь, мой мальчик? – будто во сне донёсся до него изумлённый голос Анны Алексеевны Буткевич, учительницы украинского языка и литературы. Он продолжал грести не останавливаясь. Руки его двигались сами, откуда-то зная, что и как делать. Кто учил его вязать снопы? Разве в детстве сестра Маруся, когда они с братом Володей помогали матери в колхозе. Виктору тогда ещё не было и семи лет, и какой уж из него мог выйти помощник?! Маруся давно уехала учительствовать в другой город и живёт со своей семьёй, а Володя уже месяц как на фронте. Но ничего, у них есть младший брат, он постарается и за себя, и за них! Кто-то же должен работать в поле, чтобы дать людям хлеб!

Перевясло растянулось, будто огромный сказочный змей, и Виктор принялся утрамбовывать кучу. Девчата хотели было броситься ему на помощь, но он решительно мотнул головой, не переводя духа и не сбавляя скорости, и они остались стоять в стороне, отдыхая и наблюдая, как с виртуозной ловкостью подвёл он перевясло под соломенную громаду и, упершись коленями, ухитрился связать тугой крепкий узел, а потом ещё потоптался сверху, проверяя свою работу на прочность. Сноп-гигант испытание выдержал с честью. И когда подъехали на машине хлопцы с вилами, восхищению их не было предела:

– Вот это сноп! Настоящее чудо! Ай да наши девчата!

Девчата хотели объяснить, что они тут ни при чём, но Виктор уже командовал спрыгнувшими с машины ребятами. Совместными усилиями при помощи вил и граблей сноп-богатырь погрузили в машину, и дружное «ура» прогремело над степью. И столько в нём было радости свершения, и так монолитно сплавились в неделимое целое множество мальчишеских и девичьих голосов, что большей награды нельзя было и представить. Стянув с себя мокрую от пота рубашку и выжимая её, Виктор блаженно улыбался. Теперь он знал, что, как бы там ни было, а задание выполнено.

После обеда действительно пошёл дождь и не переставал до вечера, так что работать в этот день ребятам больше не пришлось. Но они и не думали унывать. Удобно обустроившись в колхозном амбаре, девчата переоделись в цветастые платья и сарафаны, а хлопцы в разноцветные майки, приладили к потолку карманные фонарики и устроили импровизированный концерт в честь своей первой трудовой победы. В роли конферансье блистал неизменным мягким обаянием черноглазый Али Дадышев, такой милый, славный и всеми любимый, что ему прощались любые дурашливые жесты и словечки, пусть даже не самые удачные.

– Следующим номером нашей программы выступают… струначи! – осчастливил Али всех, кто не участвовал в оркестре и выполнял не менее важную задачу, вдохновляя музыкантов своим благодарным вниманием.

У оркестрантов был особый повод для радости: инструменты не попали под дождь и теперь, в надёжном убежище, струны их звенели взволнованно и победоносно. Мандолины, гитары, домбры и балалайки пели слаженно, сливая свои голоса в дружном хоре. И сердце Виктора пело в унисон, как всегда, когда он дирижировал своим оркестром. Это было его детище, лучшее из всего, что ему удалось пока сделать в жизни. Как тонко чувствовали друг друга музыканты! Вот эти самые ребята, которые в иные минуты могли спорить до хрипоты, ни за что не желая уступить один другому! Музыка совершала с ними чудо, заставляя идти друг другу навстречу. И это завораживало Виктора больше всего. Он не мог не гордиться своим оркестром и поднимался на седьмое небо под его звуки.

Поэтому, когда смолкли струны и аплодисменты, ещё не спустившийся на землю, Виктор оказался застигнут врасплох затеей девчат, пожелавших вознаградить его за труды этого дня. Видно, Аннушки сговорились с бригадой молотильщиц, чтобы приготовить ему сюрприз. И когда из общего дружного кружка зазвучала весёлая частушка, воспевающая его подвиг, Клава Ковалёва с Ниной Минаевой подбежали к нему с задорным переплясом, неся в руках венок из золотых пшеничных колосьев, и торжественно надели его Виктору на голову. Всеобщие бурные аплодисменты довершили дело – щёки и уши у него зарделись как маки, но он почувствовал себя ещё счастливее, таким счастливым, каким, кажется, никогда ещё не был.

В ту ночь, ворочаясь с боку на бок среди душистого сена, Виктор долго не мог уснуть, несмотря на усталость. Он дивился своему странному счастью и почти стыдился его: ведь война где-то совсем недалеко и там гибнут наши люди! Откуда и почему у него это головокружительное чувство полноты бытия? Вот уже все уснули, и мирное сонное дыхание ребят радует его сердце, будто музыка. Но почему эта радость такая щемящая? Как будто кто-то глубоко внутри него хочет сказать: посмотри на них и запомни это чувство, запомни навсегда – так хорошо уже больше не будет… И он смотрел, он слушал, слишком взволнованный хрупкостью этого счастья, чтобы уснуть. И лишь перед рассветом чуть задремал, но вскоре поднялся осторожно и бесшумно, оберегая покой своих спящих товарищей. С каким-то тихим восторгом взглянул он на подаренный девчатами венок из спелых колосьев, надел его на голову и вышел из амбара.

Над степью, душистой и влажной, освежённой щедрым ливнем, вставало солнце. Терпкие запахи диких трав и самой умягченной благодатной влагой земли летели с едва уловимым дыханием ветра, пьяня вместе с захватывающим чувством бескрайнего простора, вольной воли. В груди разливалось тепло. Словно крылья раскрывались за спиной, а впереди раскинулось ещё не убранное золотое поле. Он шёл в лучах утренней зари, таких же ласковых, как усики пшеничных колосьев, что щекотали ему ладони, когда он раздвигал их чуткими руками. Ему казалось, он чувствует живую силу, которой напитались зёрна, вобрав в себя небесную воду этой ночи. Колосья были готовы запеть от неё словно струны. Едва-едва обсохли на них тяжёлые капли. Какое это счастье для дождя – напоить живой хлеб!

Венок на голове Виктора сиял короной, и он, как в детстве, представлял, будто ещё чуть-чуть – и шелест колосьев вокруг него начнёт складываться в понятные слова, и он сможет узнать любую тайну. Тогда, в детстве, он больше всего хотел знать, когда брат Миша приедет в родные Ясенки. Сейчас колосья действительно говорили с ним, и он не мог не признать, что его шутка с Анечками служила одной-единственной цели: спрятать от самого себя мысли об одной-единственной Анечке, чья фотография так волновала его душу, что ему страшно было в этом признаться и ещё страшнее – выдать перед ней своё волнение. Ведь вчера, когда он нёсся по полю, сгребая скошенные колосья, именно её взгляд он безошибочно чувствовал всем сердцем, как бы ни пытался это отрицать. Но Виктор вдруг простил себе этот страх.

Странную мысль напели ему сейчас колосья: его доброты никогда не хватало на себя самого. Голова у него закружилась. То ли летя, то ли падая, он всё-таки шёл. Шёл, счастливый от осознания того, что у ребят и девчат есть ещё целых полтора часа, чтобы выспаться, пока он не вернётся.

Виктор уже не слышал, как почти сразу вслед за ним поднялся его сосед по сеновалу Али Дадышев.

– Где Виктор? – испуганно озираясь, воскликнул черноглазый Али. – Вот здесь, возле меня он лежал, и венок рядом! А теперь ни Третьякевича, ни венка! Как сквозь землю провалился!

Он был так взволнован, будто всерьёз подозревал, что его товарища похитили.

– Что ты ребятам спать не даёшь, Али? – устыдила его Анна Ивановна. – Виктор ушёл в правление передать в райком отчёт о нашей работе. Ложись, пожалуйста, Али, милый, и не шуми.

И Али, смущённый, словно пробудившись от странного видения, посидел на сене, протирая глаза, а потом улёгся и снова уснул.

«Кто у вас комиссар?»

Когда человек уже не способен отличить сон от яви, это первый признак безумия. Сходить с ума Виктору было нельзя, он не имел на это права. Поэтому так мучил его вопрос, приснилась ли ему сцена, которая теперь снова и снова прокручивается у него в мозгу. Неужели это случилось?

Такого сокрушительного разгрома он не мог себе представить. Он отказывался верить, но видел эту страшную картину. Их было там, наверное, человек сорок, не меньше, ребят и девчат. И как они одновременно могли поместиться в кабинете у Соликовского? Почти все они были избиты, с кровоподтёками на лицах, в изорванной одежде, некоторые едва стояли на ногах, а иных Виктор еле узнавал. Любу Шевцову сразу выдавал бесстрашный, вызывающий взгляд ярко сверкающих глаз, но её щёки и скулы тоже горели красными рубцами. Виктору казалось, что с некоторыми из тех, кого он здесь увидел, ему ещё не делали очной ставки. Например, с сёстрами Иванихиными. Но, может быть, он просто забыл? Забыл, потому что не хотел помнить. Слишком страшно было видеть здесь их всех.

Виктор стоял между Серёжей Левашовым и Володей Осьмухиным.

– Кто у вас комиссар? – гремел над головами ребят грозный голос Соликовского.

И тотчас задиристо и вызывающе звучали в ответ со всех сторон смех и шутки:

– Зачем комиссар? Мы сами комиссары! Нам комиссары не нужны!

– Молчать! – кричит Соликовский, краснея от гнева. – Кто комиссар, я спрашиваю?

И Виктор выходит из строя:

– Я!

– А командир у вас кто? – спрашивает тогда Соликовский.

Ребята снова начинают шутить, кричать, вызывающе смеяться, как будто нарочно хотят разозлить начальника полиции. «Неужели он знает про командира? – взволнованно думает Виктор, и тут же отвечает сам себе: – Нет, не видать ему, гниде, Туркенича как своих ушей!» А сам снова делает шаг вперёд:

– Я командир!

Глаза ребят и девчат лихорадочно блестят. Они смеются громко, звонко, нарочно превращая всю эту сцену в цирк, в фарс. Виктор понимает, что это – их ответ на очные ставки с ним, на которых он никого не признал. Они не хотят оставаться перед ним в долгу и пользуются случаем поиздеваться над начальником полиции. Соликовский орёт своим подручным, чтобы они увели всех в камеры, и те бросаются выполнять приказ.

Перед глазами у Виктора снова и снова проходят лица участников этой сцены. Он сверяет их со списком, который видел на столе у Соликовского, и понимает, что схвачено больше, а значит, список дополняется. А может быть, у них уже новый список? Откуда?

И снова сердце его беззвучно кричит и вопрошает в отчаянии: «Как это остановить? Что нужно сделать?» Он не может думать ни о чём другом.

Просьба брата

– Миша, здравствуй! – Виктор бросился навстречу старшему брату, как только тот вышел из своего кабинета в коридор.

Вокруг было шумно, множество людей сидели, стояли, ходили, разговаривали, ожидая своей очереди. За дверями кабинетов нервно стучали пишущие машинки, трезвонили на разные голоса телефоны.

Здесь, в Ворошиловградском горкоме партии, каждый час и каждую минуту решалось множество вопросов. Над городом нависла опасность вражеской оккупации, и каждый день она становилась всё реальней. Виктор понимал, что старший брат слишком загружен работой, а потому был готов напоминать ему о своей просьбе снова и снова:

– Миша, здравствуй! Ну что, ты ещё не звонил в военкомат?

Михаил, поневоле замедляя шаг, остановил на младшем брате красные от хронического недосыпания глаза:

– А, Витя? Ну, здравствуй! – Он обхватил Виктора за плечи, увлекая его вперёд по коридору. – Нет, в военкомат я не звонил. Ты же знаешь, что мы завод Октябрьской Революции эвакуируем…

– Да, Миша, я всё понимаю, – с готовностью закивал Виктор. – Знаю, что тебе некогда. Но, может быть, ты позвонишь прямо сейчас, пока я тут? А я подожду. Ну, чтобы ты не забыл опять. Ведь это займёт всего каких-нибудь три минуты от силы! От тебя нужно лишь пару слов, и дело решится в мою пользу.

Михаил вдруг пристально глянул на Виктора.

– Когда ты жил в Краснодоне, ты стеснялся пользоваться тем, что у тебя брат в райкоме партии в Ворошиловграде работает, – заметил он укоризненно. – А теперь, я смотрю, твоя скромность тебя покинула и ты готов воспользоваться своими родственными связями. Не думал, что ты так легко отступишь от своих принципов!

– Ну, я ведь не в эвакуацию в солнечный Узбекистан прошусь через родственные связи, а на фронт рядовым! – горячо возразил Виктор, заливаясь краской. Михаил ударил по самому больному месту, упомянув о его принципах.

– Тебе восемнадцать будет только через год, но ты отчего-то считаешь себя лучше других таких же, как ты, которые тоже возомнили, будто без них наша армия с фашистами ни за что не справится. У тех, других, нет брата в горкоме партии, как у тебя, и ты надеешься обойти их за мой счёт?

– Ну, зачем ты всё так переворачиваешь! – воскликнул Виктор, чувствуя, что теряет почву под ногами. – Немцы уже под Москвой, а ты хочешь, чтобы я ждал ещё целый год? Разве это плохо, что я родину защищать хочу? Разве это повод надо мной смеяться?

– Я вовсе над тобой не смеюсь, – возразил Михаил невозмутимо. – То, что ты Родину защищать хочешь, это хорошо. Но защищать её можно по-разному, не только на фронте. Сейчас работа в тылу не менее важна. Ты же знаешь про блокаду Ленинграда? Там голодные женщины и дети стоят у станка по две смены подряд, чтобы дать фронту снаряды и патроны. Без их труда победы не будет. Только желторотые мальчишки могут считать, будто Родину защищают лишь те, кто стреляет. Не думал я, что тебе, во всём остальном такому умному, придётся это растолковывать.

Михаил с сожалением поглядел на младшего брата и сокрушённо вздохнул. А видя, что лишил Виктора уверенности в своей правоте, старший брат сменил назидательный тон на дружеский и тёплый, мягко обнял Виктора за плечи и проговорил:

– У меня, Витя, есть к тебе разговор. Очень личный. И большая просьба. На тебя одного вся моя надежда. Пойдём, я расскажу тебе…

Они спустились по лестнице на первый этаж. В буфете давали горячий чай с сахаром, и это было как раз то, что всегда помогало Михаилу начать непростой разговор с младшим братом.

– Ты вот по поводу солнечного Узбекистана только что шутил, – заметил он, удобно расположившись за столом и придвинув к себе гранёный стакан, над которым поднимался горячий пар. – Тебе кажется, что Ташкент – это какое-то райское место. Так думают многие. Поэтому в Ташкент и рвутся всеми правдами и неправдами те, кто ищет лёгкой жизни. Только для нас, коммунистов, нет на земле такого уголка, где от нас не требовалась бы работа на пределе наших сил, особенно сейчас. Знаешь ли ты, сколько предприятий эвакуируется в Узбекистан? В Ташкент перевозят Ростсельмаш, и это очень непросто. Не всё идёт, как задумано, с транспортировкой оборудования. Есть вероятность, что сроки его доставки окажутся сорваны. А это значит, что со сбором и запуском придётся поспешить, увеличить темпы как минимум вдвое. Там нужно будет строить производственные площадки, цеха, быстро обучать людей новому для них делу. И особенно важно работать с молодёжью…

– К чему ты клонишь? – подозрительно спросил Виктор, чувствуя, как у него сжимается сердце от сострадания к брату, который рассказывает ему про Ростсельмаш и Ташкент, а у самого глаза слипаются. А как Миша похудел и осунулся! Наверное, не спит уже не одну ночь и только взбадривает себя чаем, а если позволит себе поесть досыта, то тотчас и уснёт на месте, и тогда его пушками не разбудишь.

– Помнишь Коваленко? – ответил Михаил вопросом на вопрос.

– Это который с тобой в Октябрьском райкоме работал? – уточнил Виктор. – Иван Кириллович, кажется?

– Значит, помнишь! – удовлетворённо кивнул Михаил. – И он тебя тоже помнит, представь себе. Прославился ты тогда своей речью на конференции. Мы в райкоме с товарищами даже поспорили, и Коваленко знаешь как тебя защищал! Говорил, что только таким, как ты, и можно доверять по-настоящему. А теперь он в Ташкенте, и на нём – запуск завода. Сроки срывать нельзя, сам понимаешь, а надёжных людей мало. Это его собственные слова. Мне их один наш общий товарищ передал, он с Иваном Кирилловичем по телефону разговаривал. Очень, очень трудное там положение, молодёжь толковую организовать как следует некому. Вот Иван Кириллович тебя и вспомнил. Видно, не хватает в Ташкенте такого комсомольского вожака!

Виктор недоверчиво глядел на брата, сощурив глаза.

– Так-таки и не хватает? – усмехнулся он. – Вот прямо во всём Ташкенте не сыскать!

– Может, если бы у Коваленко было на это время, он бы и сыскал! – веско заметил Михаил. – Но такие хлопцы, какие ему нужны, все как один рвутся не в Ташкент, а на фронт, или это тебе не ясно? И потом, как ни крути, твои организаторские способности – талант, который не так уж часто встречается, это уже я тебе сказать могу. Или ты человеку душу тогда вывернул своей речью, он словам твоим поверил, принял их за чистую монету, а как до дела дошло – ты в кусты?

– Почему «в кусты»? – удивился Виктор. – Разве я от слов своих отказываюсь?

– А если не отказываешься, значит, после того как ты узнал, в каком положении Иван Кириллович и как бы ты мог быть полезен там, рядом с ним, ты поедешь в Ташкент, потому что это сейчас для тебя самый лучший способ выразить свою любовь к Родине.

Виктор чувствовал, что ещё немного – и у него уже не будет сил возражать и сопротивляться. Но пока он всё же уточнил:

– Я, Миша, не понимаю только, чего я такого говорил на той конференции, из-за чего теперь вот прямо обязан ехать в Ташкент?

– А то ты забыл? – воскликнул Михаил. – Ты же так красочно расписывал, как трудно, да и вовсе невозможно работать, когда руководитель не местный, только что приехавший на место и никого там не знает! Так убедительно разложил, что все это запомнили сразу, а про инициативу снизу и самоорганизацию уже потом. Так вот в Ташкенте ты найдёшь кое-кого из своих прежних товарищей по комсомольской работе и сможешь привлечь их на помощь, а там и местные ребята подтянутся. У тебя есть шанс самому осуществить на практике всё, о чём ты тогда говорил.

– Что ж, это аргумент, – со вздохом согласился Виктор. – Если всё действительно так, как ты говоришь! – Однако тотчас же заметил: – Но тогда, Миша, я предпочёл бы остаться здесь и делать то же самое, помогая тебе. На тебе вон лица нет. Чем ты хуже Коваленко?

Михаил сурово сдвинул брови:

– Что ты дурачка-то всё из себя строишь? Тут у меня на подхвате и без тебя надёжные хлопцы найдутся! Без тебя я прекрасно обойдусь. Моё положение с положением Коваленко даже сравнивать нельзя! Я-то здесь у себя дома, и люди меня знают и уважают. Конечно, и спешка тоже у нас, да и жалко рабочим станки демонтировать, уничтожать то, что своими руками создавали. Людям важно понимать, что ничего не пропадёт, всё будет восстановлено на новом месте, а после войны все наши заводы домой вернутся. А с Ростсельмашем вот как раз сейчас происходит то, чего рабочие опасаются: дорога слишком длинная, и война, и бомбёжки, и неразбериха – тут как бы не растерять всё хозяйство по пути! Ну, ничего! Я думаю, Витя, пока ты в Ташкент доедешь, всё заводское оборудование тоже на место прибудет, – заключил старший брат неожиданно уверенно, глядя на Виктора так, словно это дело уже решено и никаких возражений быть не может. И, оценив произведённый эффект по озадаченному выражению лица младшего брата, Михаил заверил его:

– Ты, Витюша, и десятый класс там закончишь, с Лелей в одну школу ходить будешь. И поселишься вместе с ними. Ну, так я напишу Марусе, что ты к ним едешь? И товарищу Коваленко тоже. Договорились?

Виктор молчал, глядя в свой стакан с чаем невидящими глазами. Он чувствовал на сердце тяжесть, почти боль.

– Почему ты так со мной, Миша? – спросил он, подняв наконец на старшего брата взгляд, полный неизбывной горечи. – Ведь даже если всё правда про Ростсельмаш и товарища Коваленко, ты меня не потому отсылаешь. Это же только повод. Я и в самом деле не такой дурак, чтобы не видеть…

– Ну, хорошо, – ласково улыбнулся Михаил под вымученным взглядом брата. – Хорошо, я скажу. Я и так хотел тебе сказать. Конечно, я и за Коваленко переживаю и думаю, что ты как раз тот, кто там сейчас нужен. Кто справится. Это правда. Но есть ещё одно, Витя. Лелечка. Не знаю, как тебе объяснить. Ты ведь тоже её любишь. Знаешь, мне сон про неё приснился. Нехороший. Не стал бы я с тобой о таком никогда говорить. Я же не баба старая. Но у меня никого роднее нет. Знаю, что всё могу тебе доверить, и это останется между нами. Так вот, понимаешь, не в самом сне дело, а в чувстве, что после него у меня осталось. Никогда раньше ничего похожего со мной не было. Тревожно мне за Лелю. Как будто что-то ей там угрожает. И почему-то если ты будешь с ней, то всё обойдётся. Это из моего сна. Только ты не смейся! – Михаил посмотрел на него так обезоруживающе просто и открыто, что теперь уже никак нельзя было заподозрить его во лжи. – Она – моя любимая единственная дочь, моя кровь и плоть. И ты – мой любимый брат, самый родной. Да, это моя слабость – мой страх. Сейчас ты её видишь. Надеюсь, ты во мне не разочаруешься. А я могу только просить тебя: пожалуйста, поезжай в Ташкент. Там ты будешь полезнее, чем здесь. Ты сможешь сделать очень важное для Родины дело. И ты будешь там с ними, с Марусей и Лелей. Тогда и со мной всё будет хорошо. Согласен?

Виктор уже не мог ответить «нет». Никогда ещё его любимый брат не был с ним так откровенен, не обнажал так глубоко своей души, не делал таких признаний. Михаил всегда был для него примером, где-то далеко впереди вечно занятый, в последнее время трудно досягаемый в своём кабинете – ведь и отвлекать-то его от таких важных дел было совестно. И вот теперь старший брат открыл перед ним самое сокровенное, что носил в себе, чем мучился. Как ещё можно было ему ответить?

– Хорошо, Миша. Я поеду в Ташкент, – тихо произнёс Виктор.

Если бы брат попросил его умереть сию же минуту, он и тогда ответил бы «да». И, наверное, с ещё большей готовностью. Сейчас он ясно это сознавал и радовался тому, что любит, способен ответить на Мишину любовь своей любовью.

– Ну, вот и отлично! – Михаил горячо и крепко сжал обе его руки. – Тогда не теряй времени, собирайся. Я всё устрою.

В Ташкент

Ничто так не успокаивает взволнованные чувства, как стук колёс. И днём, и ночью, и в часы бодрствования, и сквозь сон он неизменно напоминает тебе о том, что ты в пути; он вплетает свою дорожную тему в любые размышления и, о чём бы ты ни думал, неизменно возвращает мысль к цели этого пути.

Ташкент… Это слово сейчас действительно звучало для многих как имя обетованной земли, какого-то райского места, где всегда тепло и куда не долетает даже отдалённое эхо войны. Ташкент – это хлеб для голодных и мир для всех.

Ташкент так далеко, что фашистам до него никогда не добраться. Это было самоочевидной истиной. Вот почему от одного его названия люди испытывали облегчение, их лица озарял свет надежды, тёплый и щедрый, как далёкое южное солнце.

Наверное, если бы речь шла о путешествии в какой-то другой город, мать не отпустила бы его так легко. Хотя, конечно, она понимала, какая долгая и небезопасная дорога предстоит её сыну, но волшебное солнечное слово и на неё подействовало умиротворяюще, а ещё то, что он едет к Марусе, к которой она относилась как к родной дочери.

«Вот и хорошо! – радостно приговаривала мать, собирая его в дорогу. – Молодец, сынок! Поезжай. Только, как приедешь, не забудь сразу написать нам. Ничего, доберёшься!»

А отец довольно улыбался в усы. Как будто и он, и мать все эти дни с тех пор, как речь пошла о возможной оккупации, только и мечтали, но не смели даже заикнуться о том, чего удалось добиться брату Мише.

Такие мысли закрадывались Виктору в голову, вклинивались в его раздумья о предстоящей работе под руководством товарища Коваленко. Но пока стучали колёса, они словно бы твердили всё то же бодрящее одним своим звучанием сказочное слово: «Ташкент! Ташкент!» И перед глазами всплывали картинки из книжек: люди в полосатых халатах и тюбетейках, с пиалами в руках, яркие узорчатые ковры, арбузы и зелёный чай.

Но стоило поезду остановиться, а колёсам перестать стучать, призрак рассеивался. Ташкент был так далеко, что его словно и не было вовсе, а война – вот она, рядом, её можно потрогать, протянув руку. Ведь раненые солдаты в вагоне – это и есть война, реальная, осязаемая, расписавшаяся на живых человеческих телах, отпечатавшаяся в мозгу, пронзившая сердце.

Вот они, опалённые смертоносным огнём, тяжело дышат, стонут во сне, бредят, в который раз переживая роковую минуту, которая расколола их жизнь на «до» и «после».

Раненых в вагоне было много. Их сопровождал военный фельдшер, к которому все обращались по отчеству – «Петрович», а имени его никто не знал. Это был коренастый человек крестьянского склада, настоящий русский мужик с узловатыми мозолистыми руками, с усами, давно не бритыми; в них ничего не стоило запутаться крошкам хлеба и махорки, которую он курил на каждом полустанке, где бы ни остановился поезд, и которую у него выпрашивали раненые.

Один из раненых, молодой пехотный лейтенант с перебинтованной головой, Иван Варежкин, обладая таким богатством, как газетная бумага, делился с Петровичем, который в свою очередь отсыпал ему махры, и они крутили «козьи ножки». На лице у Варежкина был свободен от бинтов только левый глаз, большой, серо-голубой, подвижный и живой. Из разговоров Петровича с лейтенантом Виктор понял ещё в первый день совместного пути, что фашисты разбомбили госпиталь и уцелевшие раненые своим спасением были обязаны фельдшеру.

– Что, Варежкин, болит? – осторожно спросил Петрович. Его хрипловатый прокуренный голос отчётливо прозвучал в ночной тишине среди сонного дыхания других пассажиров.

– Ничего, батя, терпимо, – тихонько попытался отшутиться лейтенант.

– Да не ври ты! – мягко укорил его Петрович. – На то оно и осколочное, чтоб покоя не давать.

– И ладно бы так, а только бы глаз сохранить! – встрепенулся вдруг Варежкин. – Ты верно знаешь, Петрович, что я потеряю глаз? Что его уже не спасти?

– Куда ещё вернее? – глубоко вздохнул фельдшер. – Оттого он так у тебя и болит. Когда повреждены ткани глазного яблока…

– Петрович! – перебил лейтенант, не в силах слышать от этого простого мужика книжные, будто бы ненастоящие слова, так мало ему подходящие и так плохо вяжущиеся с его обликом и всеми повадками. – Петрович, мне девятнадцать будет только в январе!

– У тебя осколочное, Ваня! – упрямо напомнил Петрович. – Ты радуйся, что голова цела и что не на оба глаза слепой. А девка твоя тебя не бросит. Ну а если бросит, значит, не твоя она. Своей ты хоть кривой, хоть косой, а всё мил будешь. Не веришь? А ты верь, дело говорю. И чем враньём себя успокаивать, уж лучше поплачь.

– Давай покурим, батя, – попросил Варежкин шёпотом.

Поезд, снижавший ход последние пять минут, наконец встал.

– Давай, – согласился Петрович.

Виктор не спал на своей верхней полке; лежал и слушал, затаив дыхание. И ощущал дикую неловкость от своего присутствия здесь. Его болезненно поразило то, что вот этот Иван Варежкин с забинтованный головой старше него всего на год и восемь месяцев. Сейчас эта разница казалась ему такой пустяковой!

Наверное, Варежкин тоже рвался на фронт и оказался в первых рядах. А теперь он потерял глаз и боится, что с одним глазом его уже никто не полюбит. Виктор невольно ставил себя на место Варежкина и думал об Анечке Соповой: как бы посмотрела на него она, если бы он стал калекой? И так же, как Варежкину, Виктору становилось страшно от одной этой мысли.

Виктор посмотрел на молодого лейтенанта при слабом свете станционного фонаря за окном. Веко единственного глаза было печально опущено. Может быть, этот Варежкин до своего ранения был хорош собой и нравился девчатам, а теперь и не догадаешься, какое у него лицо под этими бинтами, и какое оно будет, когда бинты снимут. Отчего-то считается, будто хлопцу об этом заботиться негоже. Но когда такое случается, ведь любой станет вспоминать, каким он был, видеть себя во сне целым и невредимым, как прежде, и просыпаться с тоской на сердце. И это так же естественно, как любить Родину и хотеть её защищать. Просто каждый думает, что станет героем, и готов погибнуть ради победы, если потребуется, а о том, чтобы остаться живым, но калекой, никто не хочет думать; все надеются, что это случится с кем-то другим.

На самом деле молодые хлопцы хотят быть красивыми не меньше, чем девчата, хотя большинство и постыдились бы в таком желании признаться. Виктор отчётливо понял это, когда услышал горькие слова Варежкина: «…только бы глаз сохранить!»

Вот ему в январе только девятнадцать исполнится, а он уже не рядовой – лейтенант. Наверное, из военного училища. И брат Володя на фронте тоже с первых дней войны. Виктор от всего сердца пожелал ему удачи, а это прежде всего значит остаться целым и не попасть в плен.

Постояв на полустанке, поезд снова тронулся. Опять стучали колёса, вагон качало и трясло. Кто-то из раненых стонал во сне, иногда были слышны бессвязные слова и фразы. На душе становилось тяжело. Наверное, оттого, что боль прямо-таки стояла в воздухе. Виктор попробовал думать о Ташкенте и о важной, полезной для Родины работе, представлять, как приедет, как встретится с Коваленко в горкоме партии.

Эти старательные усилия совместно с дружным дыханием множества спящих людей вокруг него вдруг произвели такой же эффект, какого он добивался когда-то в далёком детстве при помощи своих волшебных лесных человечков: едва Виктор закрыл глаза, как очутился на людной улице, залитой лучами слепяще яркого солнца. Кареглазых людей в тюбетейках и халатах тут было меньше, чем светловолосых людей в костюмах и платьях, а ещё попадались люди в военной форме и оборванные исхудалые беженцы: женщины, дети, подростки. Вот светло-серое пятиэтажное здание. Виктор открывает дверь и входит. Коридор, толпа народа, телефонные звонки и кричащие голоса за дверями кабинетов, и треск пишущих машинок – всё как в Ворошиловграде, только ещё больше суеты, все куда-то бегут, кого-то ищут, чего-то требуют. Виктор тоже начинает бегать по кабинетам: он врывается в одну дверь, спрашивает Коваленко, ему называют номер другого кабинета, он бежит туда, но оттуда его снова перенаправляют, и так много раз, и везде столпотворение, лихорадочно блестящие глаза, крики, неразбериха, хаос. Наконец, за очередной дверью Виктор сталкивается с Коваленко нос к носу.

– А-а-а, приехал! – кричит Коваленко с какой-то неестественной весёлостью, а сам взмыленный, всклокоченный, на себя не похожий. – Вот и хорошо, молодец! Завтра приходи! Будет тебе тёплое местечко!

И Виктор не успевает понять, смеётся ли над ним Коваленко, издевается ли, – тот живо выпроваживает его обратно за дверь. Виктор выходит на улицу, а там, откуда ни возьмись, навстречу ему – Леля.

– Витя, ты что тут делаешь? – удивлённо спрашивает она.

– А ты? – ещё больше недоумевает он, потому что племянница как будто выросла и кажется взрослой девушкой, его ровесницей.

– А я по поручению секретаря горкома иду эшелон встречать, – говорит Леля гордо, расправляя красные банты, что вплетены в её косы.

– Какой эшелон? С оборудованием? – уточняет Виктор.

– Нет, Витя. С дезертирами, – очень значительно отвечает Леля. – По партийной линии. Ведь кадры всегда нужны, их надо беречь. И каждому подыскать тёплое местечко!

Виктора будто током бьёт. И у него такое чувство, что Леля это не Леля, что кто-то другой принял её облик, и Коваленко тоже был не Коваленко. И вообще всё это ведь сон… Или бред.

«Дезертир… Тёплое местечко», – стонет он и просыпается. Но просыпается не до конца. Вытащить себя из сна ему не удаётся, как он ни старается. Он снова проваливается сквозь убаюкивающий стук колёс и вдруг видит себя со своим оркестром в том колхозном амбаре, где укрывался вместе с ребятами и девчатами после работы в поле, когда пошёл дождь. Виктор дирижирует, оркестр играет, а девчата пляшут с явившимися в гости молодыми хлопцами в военной форме. И играет оркестр вальс «Амурские волны», долго-долго, по кругу, доигрывая и начиная заново, а пары всё кружатся, всё кружатся на волнах музыки, хотя и колёса стучат, и поезд мчится, и сонно вздыхают раненые. Наконец Виктор просыпается. Он ловит себя на мысли, что, может быть, кто-то из тех молодых ребят в военной форме, что танцевали тогда с девчатами, теперь среди раненых в этом поезде, в этом самом вагоне.

Именно тут Виктор и осознаёт, что он уже не спит. И почему-то вспоминается ему давний разговор об учёбе в консерватории. Маруся подала ему эту идею, а когда мать спросила его, Виктор не мог себе представить, как бы он оставил своих ребят и уехал в далёкий чужой город. Теперь он бросил и ребят, и брата Мишу, отправившись в самом деле за тридевять земель.

Поезд снова стоял на какой-то станции. Уже рассвело. В вагоне появились новые пассажиры.

– Мы близко, только до Куйбышева, – донёсся до Виктора немолодой женский голос.

– А что, Куйбышев уже скоро? – спросил один из раненых.

– Да пару часов ещё, – ответил на этот раз мужской, вернее стариковский, слегка надтреснутый голос. – Хотя, оно конечно, смотря как ехать…

– А вы до самого Ташкента? – поинтересовалась новая пассажирка.

– С чего вы взяли, мамаша? Мы тоже до Куйбышева, – вступил в разговор фельдшер Петрович. – Нас примет центральный госпиталь. А Ташкент – это тёпленькое местечко! – Он усмехнулся в свои сизые усы.

– И то верно, – согласился старик. – Слишком даже тёпленькое. Ташкент не для всех!

Варежкин и Петрович снова решили раскурить по «козьей ножке».

– Чего это, Ваня? Как будто прокламация? – удивился фельдшер, беря протянутый ему для самокрутки кусок бумаги.

– Это, батя, немецкая листовка из Брянска. Фрицы такие с самолётов разбрасывают над оккупированными городами. И пишут там, будто бы они Москву уже взяли.

– Вот же сволота! – возмущённо воскликнул старик. – Да их из-под Москвы-то погнали! Али вы не слыхали? Только вчера по радио передали!

– А ты, дедуля, верно говоришь? Сам слышал? – засомневался Петрович.

– Вот те крест! А не веришь – погоди до Куйбышева, там уж точно объявят! Это ж такое дело…

Новость вмиг отозвалась по вагону криком ликования. И Виктор тоже кричал «ура» вместе со всеми. У него даже слёзы выступили на глазах. И радость смешалась с горечью. Перед ним вставало серьёзное лицо Михаила, звучали его убедительные слова, которыми он так ловко обманул брата.

«Эх, Миша, Миша! Как же ты можешь так со мной поступать? Из любви ко мне ты хочешь сделать из меня дезертира! Ты же коммунист!» – мысленно упрекал он брата.

Виктор отвернулся к стене и закрыл лицо руками. Невыносимо больно было его сердцу само то, что в нём рождается этот ропот. Сердце Виктора знало, что его старший брат не может поступать недостойно. Как бы там ни было… Не может! Ведь всему, что Виктор считал важным в жизни, во что верил, научил его Михаил, который сам служил для него лучшим примером того, каким должен быть настоящий коммунист. Как же мог Миша одним-единственным поступком перечеркнуть в глазах брата всё то, чему учил его своей жизнью? Что-то крылось за этим. Здесь должна быть какая-то веская причина!

А поезд всё стоял. В вагоне говорили, будто это из-за встречного поезда, который придётся пропустить. Но время шло, а никакого встречного поезда не было. Тогда среди пассажиров прошёл другой слух: повреждены железнодорожные пути, на их ремонт может уйти несколько часов.

Петрович не раз бегал на станцию.

– Ну, что там слышно, батя? – беспокоились раненые.

– Пути вроде как чинят, а сколько стоять будем, неизвестно, – отозвался фельдшер.

– Эдак мы засветло на месте не будем! – со вздохом проворчал старик, рассказавший новость о разгроме немцев под Москвой.

– А ты, дедуля, не ной! – одёрнул его Варежкин.

– Здесь на станции ещё раненые, – мрачно проговорил Петрович. – На подводах привезли. Говорят, фрицы тут где-то тоже госпиталь разбомбили. Тяжёлые есть, которым операция нужна. И всем дорога в Куйбышев. А куда ж ещё? Только у нас в вагоне уже нет места. Хорошо, если в других ещё можно потесниться, но тоже вряд ли.

– Пока мы будем тут стоять, в пору ещё один вагон для них прицепить! – заметил кто-то.

– А похоже, что и прицепят! – воскликнул Петрович. – Ведь вагоны на запасном пути есть!

Эта мысль сразу подействовала на пассажиров успокаивающе, помогая смириться с ожиданием. Один Виктор по-прежнему неподвижно лежал на своей верхней полке, отвернувшись к стене и зажмурив глаза.

Если бы ему ещё пару недель назад показали его таким, каким он стал сейчас, Виктор не поверил бы. Сейчас он меньше всего походил на самого себя, энергичного, общительного, энтузиаста и оптимиста, привыкшего всегда быть в гуще людей и событий. Как же он согласился на то, чтобы занять не своё место и жить не своей жизнью? Виктор боялся думать дальше даже представлять себе того раненого, который мог бы ехать в Куйбышев вот на этой верхней полке.

И тут, в который раз уже за время пути, словно туман окутал его, сгустился, и он провалился в сон. И вот Миша, одетый в штаны и рубаху, как какой-нибудь мужик с хутора, стоит на опушке леса. «Уходи скорее, Витя! – приказывает Мишин голос. – Беги и не оглядывайся. Один из нас двоих останется в живых. Только один. И это должен быть ты!» Виктор видит, как со всех сторон на старшего брата надвигаются зловещие тёмные фигуры, окружают его, хватают, вяжут ему руки за спиной. «Миша!» – беззвучно кричит Виктор и с усилием размыкает веки.

– А ему сестра старшая так и сказала, – слышен где-то рядом голос старика. – Я, говорит, знаю, что если ты не поедешь в эвакуацию, то жив не останешься. Поэтому давай, братишка! Так вот, значит, и отправила она его в эвакуацию, а сама осталась. А в их квартиру ночью бомба попала. Так её там и убило.

«Миша! – шепчет Виктор холодеющими губами. – Миша, нет!»

Страшная картина стояла у него перед глазами, точно всё уже случилось наяву или произойдет в скором будущем, если только не изменить это немедленно, сейчас же: полицаи и фашистские каратели окружают брата Мишу в лесу и он оказывается в их руках, обречённый на страшную мучительную смерть. Виктор знает только одно: чтобы изменить это, он должен вернуться на Донбасс. Немедленно вернуться. И как только он понимает, что вернётся во что бы то ни стало, ему становится легко.

Поезд подъехал к Куйбышеву.

Возвращение

Уже наступил январь Нового, 1942 года, когда Виктор добрался до Ворошиловграда. Стоял мороз, снег скрипел под ногами. Пока он дошёл от железнодорожного вокзала до дома, на город опустились сумерки. После того как старший брат отправил жену и дочь в эвакуацию, в квартире вместе с ним поселились переехавшие из Краснодона родители.

Виктор шёл по заснеженным улицам, и ему казалось, что за время его железнодорожного путешествия атмосфера в городе изменилась. Как-то неуловимо чувствовалась твёрдая решимость защищаться, не было прежней тревоги, граничащей с паникой. Будто бы и люди, и дома, и сама земля освоились с мыслью о войне и приняли необходимость сопротивления на пределе всех своих сил.

Конечно, благодаря нашему контрнаступлению под Москвой, которое теперь перешло в решительное наступление по всему фронту. Желанные благие вести фронтовых сводок звучали по радио, печатались в газетах, передавались из уст в уста. Всю обратную дорогу Виктор жадно ловил их, вслушиваясь в разговоры людей и голоса из громкоговорителей на станциях. И Ворошиловград тоже жил и дышал этими вестями, поднимающими дух и внушающими веру в победу. Когда Виктор уезжал из города, всё было иначе – буквально висело на волоске. Только сейчас, в сравнении, он понимал, насколько это было страшно, и с новой остротой ощущал вину и стыд, что чуть было не стал одним из тех, кого всегда так презирал.

В окнах квартиры горел свет. Виктор торопливо поднялся по лестнице и позвонил в дверь, которую в прежние времена так часто открывала ему Маруся со своей неизменной радушной улыбкой. Теперь на пороге вместо Маруси перед ним стояла его хрупкая худенькая мама в скромном белом платочке.

– Витя, ты? – всплеснула она руками. – Как же это?! А мы всё от Маруси письмо ждём, что ты доехал! Думали уж, случилось что…

– Ну вот видишь, я – живой! – ответил Виктор, улыбаясь. – И с вами вместе жить буду, затем и вернулся. Или ты не рада, мама?

– Как не рада? – воскликнула мать взволнованно. – Конечно, рада, сынок! Главное, что живой! Проходи скорей! А то страшное люди рассказывают: и эшелоны бомбят, и на железной дороге невесть что творится. Может, и к лучшему, что вернулся. Как знать! Так хоть видеть тебя буду, а не гадать, что там с тобой и где ты, как о Володе. Спасибо, письмо от него пришло, пишет, что цел и здоров. Только вот Миша из горкома вернётся – будет тебе от него нагоняй.

– И хорошо! – весело заверил её Виктор. – Я соскучился. И никуда больше не поеду. Пусть делает со мной что хочет.

Пока Виктор ехал назад, у него было достаточно времени, чтобы перебороть в себе обиду на брата. Мысленно ставя себя на его место, он допускал, что поступил бы так же, а теперь, пожалуй, постарался бы доиграть свою роль до конца. Поэтому Виктор ждал нагоняя за то, что бросил порученное ему задание и оставил товарища Коваленко, будто бы нуждающегося в его помощи, на произвол судьбы. На эту тему не преминул проехаться и отец, частично посвящённый в курс дела. Однако когда Михаил вернулся домой в двенадцатом часу ночи, увидев младшего брата, он почти не удивился.

– Вернулся? – с глубоким вздохом протянул Михаил, глядя на Виктора усталыми глазами. – Что до Ташкента ты не доехал, это я знал. Ну, хорошо. Насильно мил не будешь.

– Ты, Миша, меня прости. Но я думаю, что моё место здесь и я всё-таки тебе ещё пригожусь.

Михаил не ответил. Только потрепал брата по плечу. У Виктора было такое чувство, что Михаил понимает его даже лучше, чем он сам.

О несостоявшейся эвакуации они больше не вспоминали ни разу, будто её и не было вовсе.

Десятый класс

Зима в том году была особенно морозной, но время летело быстро. Виктору пришлось взяться за учебники и заниматься чуть ли не ночами напролёт, чтобы наверстать пропущенное по школьной программе. Ведь справиться с последствиями своей поездки в Куйбышев посреди учебного года было теперь для него делом чести.

Поэтому, желая поскорее забыть о своём приключении, которого он так болезненно стыдился, Виктор занимался настолько старательно, что очень скоро оказался в состоянии ещё и помогать другим ученикам, которые в отличие от него никуда не уезжали. Особенно хорошо давалась ему математика. И точно так же, как в Краснодоне, он щедро тратил своё время, которого ему всегда не хватало, на то, чтобы объяснить решение задачи очередному однокласснику.

Очевидно, поэтому его, новичка в этой школе, так быстро полюбили и вскоре выбрали комсоргом. Хотя, конечно, сыграла роль и присланная из Краснодона характеристика. Сам Виктор отнюдь не рвался в организаторы общественной работы – это означало взять на себя и выпуск стенгазеты, и подготовку комсомольских собраний. Но и отказываться он не считал себя вправе. Ведь он ехал назад на Донбасс с мыслью о том, что будет работать с молодёжью здесь, помогать всем чем может, и время – это самое меньшее, чем он должен быть готов пожертвовать. Поэтому он безотказно делал всё, что требовалось от него по линии комсомольской работы, добросовестно выполняя поручения райкома.

Ему не раз говорили, что у него особые организаторские способности. Это было верно разве что в том смысле, что как бы Виктора не загружали работой, стоило нагрузить на него ещё – и у него откуда ни возьмись появлялись и новые силы, и бодрость, и энтузиазм. Он умел не только сам не доходить до нервного истощения, но и мотивировать других, заражать их своей неуёмной энергией.

Несомненно, это было необычайно ценное качество. Но если в первый год секретарства Виктор испытывал искреннее удовольствие от каждой похвалы, то очень скоро научился распознавать лесть, служащую предлогом взвалить на него ещё больше обязанностей. Теперь он очень хорошо знал цену такому признанию. Ведь он не только не мог отказаться от работы, которую действительно делал быстрее и лучше любого другого, – он ещё и сам был готов взвалить её на себя, чтобы больше повлиять на общий результат. Таким путём ему не раз удавалось выигрывать соревнования, делать норму, побеждать на смотрах. Миша ругал его, и он сам понимал, что за дело.

Виктор сознавал, что пора уже учиться работать по-другому. Но это давалось ему нелегко. В итоге он был так занят, что, живя в Мишиной ворошиловградской квартире, где стояло его любимое пианино, садился за клавиши хорошо если раз в неделю.

Времени на музыку у него не оставалось. И это была такая жертва, что он и сам не осознавал по-настоящему всю её глубину. Но сейчас шла война, время, когда естественно отдать всё, что имеешь, ради общего дела – победы. И жизнь, и сердце, и всё, что любишь. Виктор ощущал это особенно остро после своего путешествия в Куйбышев.

Главным сейчас было то, что немцев погнали от Москвы. Почти каждый день приходили обнадёживающие вести с фронта. Столица выстояла, и теперь, пусть не так быстро, как хотелось бы, наши освобождали подступы к Москве. И за каждую деревню, за каждую высоту, за каждую пядь земли лилась кровь.

В конце января Виктор прочёл в газете «Правда» заметку о девушке-партизанке, схваченной немцами два месяца назад в деревне Петрищево под Москвой и повешенной ими на следующий день. Девушка выдержала пытки и издевательства фашистов, не выдав своих товарищей. Она назвалась именем Таня и не дала больше никаких сведений, а перед смертью призывала жителей деревни, насильно согнанных смотреть на её казнь, бить фашистов без страха и верить в нашу победу. Мёртвое тело девушки провисело на виселице весь декабрь. В Новый год пьяные немцы изуродовали труп так, что самим стало страшно, и на другой день они сняли его и похоронили, вырыв яму в снегу. После освобождения деревни местные жители рассказали о девушке. Слух о ней дошёл до корреспондента «Правды» Петра Лидова, и тот приехал в Петрищево, чтобы узнать обо всём на месте. Так появилась заметка в газете. Называлась заметка «Таня».

Виктор принёс домой газету с заметкой и положил её среди своих самых любимых книг, рядом с «Кобзарём» Шевченко. Он перечитывал заметку несколько раз. В истории о подвиге Тани содержалась подсказка, её пример звал найти себе дело в рядах партизан, разведчиков, диверсантов, постараться помешать врагу занять Донбасс, а может быть, готовиться к борьбе с нацистами в условиях подполья, готовиться сейчас, пока ещё не поздно.

Мысль об оккупации всё больше овладевала им, не давая покоя. Ведь осенью, когда угроза нависла так реально, брат Миша отослал его от себя, заговорив зубы баснями о Коваленко и Ростсельмаше, чтобы самому при необходимости работать в подполье. Сейчас старший брат, с головой заваленный делами, приходил домой к полуночи, а то и вовсе оставался ночевать у себя в рабочем кабинете. Виктор почти не видел его. Но даже из случайно оброненных Мишей фраз становилось ясно, что угроза оккупации не миновала, а лишь отодвинулась во времени. Важнее всего сейчас было отбросить врага от Москвы и остановить его продвижение на восток.

Эти задачи требовали огромных сил. Сколько времени наши смогут удерживать Донбасс, если немцы снова ударят по нему? Можно было сколько угодно гнать от себя этот вопрос, но он вставал снова и снова. И вызывал у Виктора то же чувство, что мучило его перед войной, неизбежность которой была так очевидна, несмотря на строгий запрет говорить о ней вслух.

Партизанская школа

Ещё тогда, в 1940 году, Виктор пошёл на курсы немецкого языка. Это было в Краснодоне, и по меркам рабочего посёлка, совсем недавно получившего статус города, он мог гордиться своим немецким. Здесь, в Ворошиловграде, Виктор не преминул воспользоваться возможностью углубить свои знания. На курсах немецкого языка, организованных при райкоме комсомола, он и узнал о партизанской школе. Это была секретная информация, и она не предназначалась для посторонних ушей. То, что Виктор в итоге оказался в числе учащихся, говорило об оказанном ему доверии и ко многому обязывало.

Учёба в этой школе сама по себе была военной тайной, и каждый курсант уже проходил свой первый экзамен, строго храня её от друзей, одноклассников и родных. Виктору при его сдержанной натуре это не составляло труда. Правда, прежде у него не было ни одного секрета, которым он не мог бы поделиться с матерью, по опыту зная, что может доверять ей как самому себе. Теперь же ему приходилось обманывать её.

А однажды, уже в апреле, Виктор встретил в Ворошиловграде Васю Левашова вместе с его двоюродным братом Серёжей. На вопросы Васи, как он поживает и чем занимается, Виктор и пошутил, и поговорил немного о своей комсомольской работе в новой школе, но по ответной заговорщической улыбке Васи, очевидно, зеркально отражавшей его собственную, догадался, что эти хлопцы тоже не лыком шиты. Впечатление было такое, что и братья Левашовы, и он сам взаимно догадываются о том, о чём молчат, и это поднимало их в глазах друг друга. Они даже вместе прошлись немного по городу, но никто из них так и не проговорился. И когда стали прощаться, то могли бы поздравить друг друга с пройденным экзаменом.

– Удачи вам, хлопцы! – напутствовал Виктор. – Ты, Вася, передай привет нашим, шанхайским!

– Обязательно передам! – заверил его тот, и вдруг прибавил уверенно: – Я думаю, Витя, мы ещё встретимся. И очень скоро!

Виктор запомнил эти слова. Друг как бы дал понять, что Виктор сможет на него положиться, когда придёт то самое время, о котором они не смели говорить вслух.

Даже думать об оккупации было невыносимо горько. Виктор уже успел наслушаться, что творят нацисты в захваченных ими советских городах. В том самом вагоне, в котором он ехал вместе с ранеными, до него долетели обрывки рассказов о массовых убийствах людей в Киеве, учинённых в конце сентября. Там убивали наших военнопленных и коммунистов, а еврейское население – всех поголовно, включая грудных детей. И так же поступали фашисты в других городах. То же самое рассказывали о Минске и Витебске. Страшно представить, что эта беда придёт в Ворошиловград и в Краснодон. И ведь Виктору ещё до войны снились кошмары, в которых знакомые с детства улицы наполнялись агрессивной чужеземной речью и вражеские солдаты нагло врывались к людям в хаты.

Ужас переплавлялся в ненависть, как только он представлял это наяву, и только одно страстное желание жгло сердце: дать отпор фашистской нечисти, вредить ей всеми средствами, уничтожать её как заразу, отравляющую землю уже одним своим присутствием. За то, что они уже успели сделать, нет и не может быть им прощения! А значит, месть им – дело чести каждого порядочного человека.

Вот почему Виктор так старательно учил немецкий, осваивал морзянку, работу с взрывными устройствами и, конечно, стрельбу. И всё это не помешало ему хорошо окончить десятый класс. Если бы у Виктора было время скучать, он, наверное, осознал бы, как ему не хватает шанхайских хлопцев, среди которых он вырос, давнишних школьных товарищей и девчат, чьи взгляды порой так вдохновляли его, а ещё, конечно, оркестра. Но у него не было ни единой свободной минуты. Правда, об Анечке Соповой он всё же вспоминал и чувствовал радость просто оттого, что она есть, живёт на этом свете.

Товарищ Яковенко

Летом 1942 года над Ворошиловградом снова нависла угроза оккупации. Вот тогда-то Виктор и узнал о формирующемся партизанском отряде, комиссаром которого уже значился его старший брат Михаил Третьякевич. Когда Виктор случайно услышал об этом в райкоме комсомола от более осведомлённых товарищей, он тотчас же решил, что непременно будет в одном отряде с Мишей.

Снова он предпринял попытку действовать честно и открыто по отношению к брату, явившись к нему в горком партии, прямо на приём.

– Миша, возьми меня в отряд! – твёрдо обратился он с порога. – Я знаю, что ты в нём будешь комиссаром. Я прошу тебя, включи меня в список…

По силе напора, однако, Виктор скорее требовал, чем просил. Михаил же избегал смотреть ему в глаза. Он был смущён и даже напуган. Должно быть, надеялся скрывать от Виктора до последней минуты сам факт своего ухода в партизаны. Неужели он думал, что это ему удастся?

Виктор застал старшего брата врасплох, и тот занял оборонительную позицию.

– Я не могу! – категорически заявил Михаил, тщетно пытаясь скрыть волнение, в то время как пальцы его нервно барабанили по столу, а голос звучал с едва уловимой фальшью. – Не могу, понимаешь? Не могу!

– Но почему? Ты знаешь, я ко всему готов и много чем могу быть полезен. Ведь я не сидел сложа руки…

– Я не сомневаюсь, – прервал его Михаил. – Но взять в отряд тебя не могу. И точка.

– Да почему же? Неужели ты не можешь сказать мне правду?

Михаил старательно уходил от его прямого требовательного взгляда, но ответил всё-таки честно:

– Потому, что ты мой брат! Не могу я своей рукой внести в список имя своего младшего брата. Если спросят моё мнение, я твою кандидатуру поддерживать не стану, несмотря на все твои умения и достоинства. Ясно тебе? Ну, вот и ступай!

Виктора не подвела его выдержка. Как ни больно было ему это услышать, он ответил невозмутимо, не сводя с брата ясных немигающих глаз:

– Хорошо, Миша. Я тебя понял.

Повернулся и вышел.

Что ж, теперь старший брат не сможет упрекнуть его в том, что он отправился к вышестоящему руководителю в обход Михаила. Так успокоил себя Виктор и пошёл прямо к командиру отряда Ивану Михайловичу Яковенко.

Чтобы попасть в кабинет первого секретаря горкома партии, нужно миновать приёмную.

– Вы по какому вопросу, молодой человек? – строго спросила худенькая женщина в очках, не отрываясь от пишущей машинки.

– По кадровому. Это очень срочно, – решительно ответил Виктор, чуть замедляя шаг, но не останавливаясь, так как имел твёрдое намерение прорваться в кабинет к Яковенко.

Машинистка стучала по клавишам пишущей машинки с невероятной скоростью и была, очевидно, выдающейся мастерицей своего дела, но явно не из тех, кто ложится костьми на пороге, преграждая путь не в меру ретивым посетителям. Это была женщина интеллигентного склада, к тому же, судя по её покрасневшим глазам, она очень устала, может быть, проработав здесь всю ночь. Виктору стало даже совестно перед ней, но сейчас он не мог себе позволить такую роскошь, как поддаваться чувствам. Не сводя с женщины гипнотического взгляда, он продвигался вперёд, всё ближе и ближе к заветной двери, откуда уже явственно слышался глубокий густой баритон, кричавший, видимо, в телефонную трубку:

– Слухай! Нема часу! Зараз трэба йихать, зараз! Шоб зранку уже усэ буво!

– Молодой человек! – будто вдруг спохватилась испуганная машинистка. – Иван Михайлович сейчас занят! К нему нельзя!

– Слышу. – Виктор улыбнулся женщине самой обаятельной улыбкой, на какую только был способен. – Он по телефону разговаривает. Но сейчас закончит.

И в самом деле, баритон за дверью смолк как раз после этих слов Виктора.

– Стойте! – ещё больше испугалась машинистка. – Вы, собственно, кто такой? Без доклада к Ивану Михайловичу входить не положено!

– Вот и доложите, пожалуйста, – охотно согласился Виктор. – Моя фамилия Третьякевич.

– Третьякевич? – изумилась машинистка.

Но напористый посетитель был уже в двух шагах от двери, и женщине ничего не оставалось, как прокричать с места:

– Иван Михайлович, к вам тут Третьякевич!

– Добре, добре! – отозвался баритон с живостью.

Его обладатель явно не ожидал увидеть вместо комиссара будущего отряда кого-то другого. Виктор воспользовался этим обстоятельством, толкнул дверь, смело шагнул вперёд и предстал перед восседавшим за столом в окружении трёх телефонных аппаратов и множества папок с бумагами Иваном Михайловичем.

Яковенко, широко раскрыв глаза от неожиданности, несколько секунд молчал, уставившись на Виктора, а потом пробормотал в недоумении, как бы медленно что-то соображая, но уже переходя на русский язык:

– А-а-а! Вот оно что!

В белой домотканой рубахе с расстёгнутым воротом, крепко скроенный, плечистый, круглолицый, черноглазый, истинный украинец, Яковенко носил усы, без которых, вероятно, выглядел бы моложе своих лет. Была в его взгляде необычайная живость. Казалось, ему примерно столько же лет, сколько и брату Мише, а лицо его было ещё по-юношески красиво той яркой южной красотой, которая так быстро увядает с возрастом. Во всём облике этого человека чувствовались и жизнелюбие, и доброта, присущая лишь укоренённой в сердце силе.

– Здравствуйте, Иван Михайлович. Прошу зачислить меня в партизанский отряд под вашим началом! – обратился к нему Виктор.

– Ото ж! – усмехнулся Иван Михайлович, сощурив глаза. – Ось ти який! – И, снова переходя на русский, напустил на себя суровый вид, сдвинул брови, а голосу придал грозные ноты:

– Сбежал, значит, из эвакуации – и айда в партизаны? Ну, добре, хлопче, вот тебе задание: ступай-ка ты к брату да скажи, чтоб всыпал тебе покрепче. Да хворостину хорошую с собой прихватить не забудь!

Виктор спокойно смотрел в прищуренные глаза Яковенко и видел, что тоже понравился ему.

– Да мне не жалко, Иван Михайлович! Было бы за что! – заверил он своего будущего командира. – Вот если вы меня в отряд возьмёте, мне от брата так влетит, что мало не покажется. И просить не придётся, будьте спокойны!

Яковенко по-прежнему пристально смотрел на Виктора.

– От же настырный хлопец! – воскликнул он, усмехнувшись в усы. – От горшка два вершка, а уж и в партизаны…

– Мне, между прочим, восемнадцать исполнится через два месяца, – сообщил Виктор.

– Вот тогда и поговорим! – попытался было поиграть в неумолимость Яковенко, сдвигая густые чёрные брови.

Но на Виктора его игра впечатления не произвела:

– А я вам и сейчас уже могу сгодиться для дела. Я немецкий язык знаю. И холодной воды не боюсь. И плавать могу глубоко под водой, и не дышать долго. Я очень хорошо плаваю и ныряю. И стреляю метко. И…

– Нет, ну ты гляди какой! – произнёс Яковенко то ли укоризненно, то ли уже с невольным восхищением.

– Конечно, вы можете сослаться на то, что мне ещё нет восемнадцати, или на моего брата и отказать мне, – заметил Виктор. – Но имейте в виду, товарищ Яковенко, что решение обкома комсомола о том, что я остаюсь в оккупации для подпольной работы, уже принято. Работать я, так или иначе, буду. Мне только хотелось бы принести как можно больше пользы…

– Ну, раз решение обкома, тогда конечно! – сдался наконец Яковенко, не в силах больше сдерживать улыбку, которая на миг ярко озарила его лицо. – С этого и начинать надо было. Добре, хлопче, добре. Будешь у меня связным. А с братом твоим вопрос мы как-нибудь уладим, коли уж на то пошло.

– Спасибо, товарищ Яковенко! – горячо поблагодарил Виктор.

Однако он не питал ни малейших иллюзий относительно предстоящего объяснения со старшим братом. Обещанное покровительство товарища Яковенко было слабой помощью в таком деле. Больше всего Виктор опасался, что Михаил в ответ на его самоуправство вовсе перестанет с ним разговаривать. Никогда ещё между ними не возникало подобного конфликта. Виктор привык брать пример со старшего брата и во всём его слушаться, а теперь ему впервые пришлось выбирать одно из двух. И выбрав первое, он как будто бросал Михаилу вызов, хотя, с другой стороны, тот не мог не понимать, что именно такой выбор – лучшее свидетельство братской любви. И всё-таки на душе у Виктора было тяжело.

Разговор состоялся после нескольких дней напряжённого молчания. Виктору уже приходил на ум шуточный совет Яковенко. В самом деле, когда чувствуешь себя виновником душевных терзаний дорогого тебе человека – тут и за хворостиной для себя побежишь.

– Ну что, у командира под крылышком пригрелся, значит? – то ли мрачно, то ли насмешливо спросил Михаил, встречая брата в прихожей поздним вечером.

С того дня, как Виктор был зачислен в партизанский отряд и начал принимать активное участие в приготовлениях и сборах всего необходимого, он стал возвращаться домой поздно, порой позже старшего брата.

Обрадованный уже тем, что Михаил заговорил с ним первый, Виктор ответил с обезоруживающей искренностью:

– Мне, Миша, самому неловко! Правда. Не знаю, чем уж я так Ивану Михайловичу приглянулся. Может, это из-за музыки? Вчера мне ещё поработать дали наравне со взрослыми, ящики потаскать. Я случайно проговорился, что играю на мандолине, честное слово, Миша, без всякой задней мысли, ты же меня знаешь! И вот Яковенко мне велел с мандолиной в другой раз приходить, то есть сегодня. Представь, я почти целый день играл вместо работы, чтобы другим работать было веселей. Мне совестно, а товарищи, наоборот, нахваливают. Говорят, так дело спорится быстрее и без лишней суеты. И товарищ Яковенко доволен. Моя мандолина сегодня в горкоме партии ночует. А завтра нам с ней снова товарищей подбадривать. Товарищ Яковенко считает, что так от меня больше пользы будет. А ты, Миша, как думаешь, правильно это?

Старший брат усмехнулся:

– Вот не знал бы тебя так хорошо, непременно бы сказал: «Ну и пройдоха же ты, Витька!» – И прибавил вдруг совсем тихо: – Да только я-то тебя и в самом деле знаю. А товарищ Яковенко редкой души человек, и на хороших людей у него чутьё.

Эти слова брата были равносильны дружески протянутой руке.

– Ну что же, давай подумаем вместе, как матери признаваться будем, – предложил Михаил и вправду положил руку на плечо брата.

Они сидели на кухне в темноте, не зажигая света, потому что боялись привлечь внимание родителей. Мать и отец спали, но ведь могли проснуться в любую минуту и поинтересоваться, о чём это шепчутся их сыновья в столь поздний час. Июльская ночь была душной, сон в таком мареве становился зыбким и беспокойным. Виктор замечал это даже по себе, что уж говорить о матери!

Она ведь так толком и не привыкла к городу, как будто оставила часть души в своей шанхайской хате. Михаил насилу уговорил родителей переехать на время в Ворошиловград, пока Маруся с Лелей в Узбекистане. Особенно разволновалась мать почему-то из-за белой акации, посаженной младшим сыном возле хаты. Однако желание быть рядом с ним пересилило все её суеверные страхи и сомнения, а Виктор на переезд к брату согласился. Теперь Михаилу впору было пожалеть о своей настойчивости.

Братьев бросало в холодный пот от мысли, что мать встанет попить водички и случайно услышит то, о чём они ещё не готовы ей сказать. За отца ни Виктор, ни Михаил так не переживали. Он должен был понять их и поддержать. На этот счёт у них не было сомнений.

– Может, и не надо пока вовсе ничего маме рассказывать? – предложил Виктор. – Зачем ей мучиться заранее? Я ей уж лучше в самый последний день признаюсь. Или накануне.

– Пожалуй, – согласился Михаил, помолчав. – Подождём ещё.

– А потом я скажу, мол, это меня обком комсомола направляет. Тем более что это почти правда, – смущённо продолжал Виктор. – Ведь меня обком действительно с подпольным заданием оставляет, а про отряд Яковенко это уже частности…

– И тебе не стыдно? – возмутился Михаил. – Зачем ты это матери-то плести собрался? Ей-то не всё равно? Она одно только и поймёт, что ты рискуешь, и за тебя бояться будет так же, как за меня. Что за нужда тебе себя в её глазах выгораживать?

– Да стыдно, Миша! То-то и оно! Ведь разве не больно ей было бы узнать, что я в отряд сам напросился, да ещё и через командира!

– Об этом раньше бы тебе подумать стоило! – не удержался от упрёка старший брат, но тут же пожалел о своих словах, уловив в темноте, как Виктор вздрогнул, словно от удара.

– Да что уж теперь? – поспешил прибавить Михаил со вздохом. – Знаю, мать ты любишь. И это хорошо. В любви, брат, сила. Её вынести надо. Любить, а душою не кривить! Понимаешь?

– Понимаю, Миша, – тихо отозвался Виктор. – Ты прав. Я её ни в чём не буду обманывать.

– Правильно! – поддержал Михаил. – А пока пусть она спит спокойно хотя бы эти последние три дня.

Однако Анна Иосифовна видела и понимала гораздо больше, чем они думали.

Виктор никак не ожидал, что мать первой заговорит с ним на заповедную тему, и был застигнут врасплох уже на следующий день после беседы с братом, когда поздним вечером она, встречая его в прихожей, вдруг спросила:

– Когда же, Витенька, вы уходите?

Он похолодел. И даже больше, чем слова, поразил его голос матери, такой тихий, ровный и спокойный, но в нём чувствовалась и бесконечная боль, и бесконечная покорность судьбе. Как будто она уже всё поняла, и передумала, и приняла сердцем.

– Куда, мамочка? – невольно отступая назад, испуганно спросил он. Ум Виктора отказывался в это поверить.

– В лес, или где вы там прятаться собираетесь, когда немцы придут, – ответила мать.

– А ты откуда знаешь?..

Мать тихо рассмеялась. И в смехе этом, казалось бы, таком лёгком и добром, Виктор уловил нотки горечи.

– Да что ж мы с отцом, слепые, что ли? Какой уж день вас с Мишей и к полуночи не дождёшься! И дома вон всё с ног на голову перевернули. Мы радио каждый день слушаем. Вон уж и соседи все говорят, что немцы придут со дня на день. А Миша ясно, для чего остался, в эвакуацию со своими не поехал. И как только ты назад вернулся, я сразу поняла, что хочешь ты быть вместе с Мишей, как собака за ним побежишь. Я, Витенька, всё понимаю. Но вы уж с братом там друг за дружкой приглядите. Может, оно и хорошо, что вместе. Отец вон говорит, был бы помоложе, тоже с вами бы пошёл. А мне, конечно, боязно. Но это ничего, сынок. Ты не думай…

Слушая её, Виктор тоже ощутил, как страх сжимает его сердце. Страх за неё и за отца. Прежде он никогда не думал о том, насколько неразрывно связаны их судьбы. Ведь что случись – родители остаются заложниками! Только теперь к нему пришло это осознание. Он уже и слышал, и читал о том, что творят фашисты на оккупированных территориях. Легко сказать: «не думай»!

Виктор даже не мог найти слов, чтобы ответить матери. Он только крепко обнял её и попросил:

– Ты тоже себя береги, мамочка.

Так в самые последние вечера перед уходом в лес нужда таиться от родителей отпала. И Виктору казалось, что никогда ещё он не осознавал так ясно, как дороги ему они оба.

Однако времени грустить не было. Немцы рвались к Ворошиловграду. Михаил ночевал в горкоме партии, уже не тратя время на дорогу домой и обратно. Партизанский отряд состоял из четырёх групп, и у каждой – свой командир. Иван Михайлович Яковенко зачислил Виктора в группу товарища Рыбалко. Базироваться предстояло между хуторами Паньковка и Христовое. Подготовить в лесу тайники, доставить ящики с оружием и боеприпасами, продовольствие – на всё это было слишком мало времени. Виктор включился в работу с таким рвением, что Рыбалко обратился к комиссару отряда:

– Спасибо тебе, Михаил Иосифович. Хорошим бойцом ты меня наградил. Не нарадуюсь!

– Ты не меня благодари, а Яковенко! – признался Михаил.

Виктор узнал об этих словах брата от Рыбалко. Приятно сознавать, что делаешь важное дело наравне со взрослыми! А в минуты отдыха он ещё и развлекал членов своей группы игрой на мандолине. Командир разрешил взять её с собой в лес. Впрочем, это разрешение больше походило на приказ. Музыкант в Викторе, казалось, смирившийся с тем, что сейчас не время для музыки, почувствовал себя польщённым. Однако в самый последний момент выяснилось, что места на подводе нет совсем, и Виктору ещё пришлось нести кое-что из того, что на ней не поместилось. Он отдал мандолину отцу, который пришёл проводить его и оказался очень кстати, спокойный, заботливый, удерживая людей от лишней суеты одним своим присутствием.

А лихорадочная спешка этих дней сказывалась во всем. Ведь за считаные дни нужно было успеть сделать то, на что по-хорошему не хватило бы и месяца.

13 июля с утра до позднего вечера ещё собирались, занимались последними приготовлениями. А 14-го группы отряда покинули город и отправились в лес, каждая – в своё место дислокации. Спешили, опасаясь форсированного наступления немцев. Но в Ворошиловград фашисты вошли только через три дня, 17 июля. Началась оккупация.

Первое задание

Штаб отряда размещался в шалаше на опушке леса. Сводки Совинформбюро слушали по рации три раза в сутки, поэтому о входе вражеских войск в Ворошиловград узнали уже с утра.

– Ну что, товарищи, дождались мы незваных гостей! – воскликнул Рыбалко. – Теперь надо выяснить, как их лучше потчевать.

Степан Рыбалко был человек крепкий, внушительный, с большими руками и глубоким звучным голосом, но немногословный. Тем внимательней привыкли прислушиваться рабочие завода к его словам.

– Верно мыслишь, товарищ Рыбалко, – поддержал его комиссар отряда, а следом за ним и командир Яковенко.

– В город на разведку пойдут связные. Фесенко! – скомандовал Иван Михайлович, обращаясь к высокой энергичной дивчине, секретарю подпольного обкома комсомола. – Возьми с собой Третьякевича Виктора, и отправляйтесь. И чтобы к вечеру вернулись и доложили обстановку!

– Есть, товарищ командир!

Виктор не в первый раз отметил, что на людях Яковенко говорит по-русски чисто, даже изредка не вставляя украинские словечки. Наверное, он хочет, чтобы его речь понимали все. Ведь в отряд набирали в основном рабочих Ворошиловградского паровозостроительного завода, а это были люди, приехавшие на Донбасс из разных уголков страны. Но, говоря с земляками, командир, сам того не замечая, переходил на родной язык.

Виктор был благодарен Яковенко, что тот послал на первое подпольное задание вместе с Надеждой Фесенко именно его. Надежда появилась в Паньковском лесу только вчера. Вместе со своей подругой Галиной Сериковой она вербовала в Ворошиловграде комсомольцев для городской подпольной сети, без помощи которой партизанскому отряду будет трудно обойтись. Виктор понимал, какое доверие оказал ему командир. Теперь оставалось лишь заслужить доверие Надежды.

Она была старше Виктора на несколько лет. В простом ситцевом платьице в горошек и белой косынке, защищавшей её голову от знойных лучей июльского солнца, она вполне могла сойти за хуторянку, особенно с этим узелком в руке, который она прихватила с собой для пущей убедительности.

– Если кто нас остановит – идём в город на базар за спичками! – предупредила Надежда Виктора и, развязав узелок, показала ему каравай хлеба. – Будем менять хлеб на спички.

– А хлеб-то ворошиловградский? – с сомнением спросил Виктор.

– Считай, что деревенский. Он и вправду домашний. Мне его вчера одна моя связная дала, у неё мама сама печёт, – заверила его Надежда и прибавила: – А ты – мой брат, запомни. Тебя мать со мной отправила. Мы с Паньковки идём. Понял?

– Понял, – кивнул Виктор, глядя на неё серьёзными честными глазами. – Мать меня защищать тебя отправила, товарищ Фесенко?

– Ну разумеется, товарищ Третьякевич! – улыбнулась Надежда. – Мать знает, что делает. Только тебя, брата моего, зовут Григорием, а меня Оксаной. Запомнил?

– Так точно, Оксана. Мать знает, что делает.

Обоим понравилась идея называть командира Яковенко своей «матерью» из Паньковки. Светло-карие глаза Надежды сверкнули озорными искорками. Она была напряжённо серьёзна в последние дни, и повод улыбнуться – это как раз то, чего ей не хватало, чтобы подготовиться к зрелищу, которое неминуемо ожидало её впереди. Виктор это почувствовал и понял, что ему тоже нужно хорошенько выдохнуть перед тем, как увидеть фашистов на улицах Ворошиловграда.

Паньковский лес был невелик и в направлении Ворошиловграда скоро редел и переходил в лесостепь. На открытых участках Виктор и Надежда чувствовали себя неуютно. Звуки проезжей дороги далеко разносились по округе, и казалось, что моторы мотоциклов тарахтят совсем близко. Разведчики продвигались вперёд, всё ближе к дороге, и моторы были слышны всё громче. Вот опять начался перелесок. Оробевшие молодые деревца стояли, мелко подрагивая листвой. Всё живое оцепенело от ужаса и горя, вступившего на родную землю беспощадной пятой врага. И рёв фашистских мотоциклов отдавался в сердце яростью.

– Их там целая колонна! – сквозь зубы процедил Виктор.

– Пойдём вдоль дороги перелеском, пока они не проедут, – хмуро отозвалась Надежда.

Даже птицы на деревьях молчали. И за это их молчание Виктор чувствовал неизъяснимый стыд. Не важно, что ему ещё не было восемнадцати. Ведь есть у человека ответственность перед землёй, на которой он живёт, перед всем живым вокруг, есть долг защищать, не давать в обиду завоевателям, хищникам в человеческом обличье.

Это что-то такое исконное и естественное, что о нём и говорить бывает неловко, и язык не всегда поворачивается. Ведь любовь сильна не словами, а делами. И вот пели, пели красивые гордые песни о Родине, а теперь тарахтят на дороге вражеские мотоциклы и нужно хорониться в перелеске и ждать, пока они проедут. Даже дорогу перейти на своей родной земле ты уже не волен!

Виктор взглянул в лицо Надежды и по её плотно сжатым губам и тяжёлому взгляду понял, что у неё те же самые мысли и чувства, что и у него. Наконец рёв мотоциклов стал удаляться. Воцарилась тишина.

Когда Надежда и Виктор переходили дорогу, вокруг не было видно ни машин, ни людей. Дальше шагали быстро, не останавливаясь и не тратя время на разговоры. До Ворошиловграда добрались за полдень, в самую жару.

Нещадно палило степное солнце. И так же нещадно изливалась на головы горожан вражеская ложь из громкоговорителей. Хорошо поставленный мужской голос с лёгким акцентом с пафосом вещал по-русски о новых победах «Великой Германии», о неизбежном скором падении Москвы и «освобождении России от жидо-большевистского гнёта», о «новом порядке», который несёт «свободу личному предпринимательству». Громкоговорители наполняли воздух трескучей геббельсовской пропагандой едва ли не на каждой улице, и некуда было убежать от навязчивого потока слов. Чем дальше, тем сильнее создавалось ощущение, будто в твой мозг заколачивают гвозди – так нагло, так откровенно делалась ставка на человеческую глупость, подлость и жадность. «Победоносная армия великого фюрера явилась, чтобы освободить крестьян от рабства в большевистских колхозах. Теперь у каждого есть возможность честно трудиться на фюрера!» – трещало вездесущее взбесившееся радио. Виктору казалось, что голова у него сейчас расколется, как скорлупа ореха.

– Смотри! – легонько толкнула его в бок Надежда.

Он обернулся и увидел, как несколько немецких солдат, окружив со всех сторон и грубо подталкивая прикладами, гонят куда-то пятерых перепуганных подростков лет двенадцати. Обменявшись с Надеждой мрачным взглядом, Виктор отвернулся и скрипнул зубами. Это была обратная сторона того самого «нового порядка», который так громогласно обещало радио.

Прохожие косились на несчастных ребятишек, окружённых вооруженными фашистами, с ужасом и жалостью.

– Вояки! Нашли себе под силу! – бросил кто-то.

– За что хлопчиков поймали? Что им теперь будет? – спрашивала какая-то женщина, но никто не мог ей ответить.

Так случилось, что на обратном пути на окраине города Надежда и Виктор узнали продолжение этой истории. До слуха их долетел разговор двух прохожих:

– В Стахановском городке у трамвайного парка, говорят, пятерых хлопцев расстреляли. Говорят, партизаны.

– Да какие партизаны? То дети. Наши вчера уходили, спешили, ящик с патронами потеряли, оставили где-то прямо на улице, а они нашли. Немцы нагрянули, увидели – церемониться не стали. Это чтобы люди их боялись.

– Их и так боятся.

– Бойся не бойся, а жить теперь при них придётся. А Москву-то верно ли, что взяли, считай? Или врут?

– Да врут, наверно. Нет ещё! Хотя… Кто его знает?

– То-то и оно.

Надежда и Виктор уже выбрались из города, а тошнотворное ощущение не проходило. Их обоих мутило, хотелось пить.

– Как будто яда в уши накачали, сволочи! – пробормотал Виктор.

– И эта отрава действует! – гневно сверкнув глазами, воскликнула Надежда. – Ты же слышал! Людям необходима правда, а то они с ума сойдут в два счёта. Вот тут и понадобится наша работа. Без неё никак нельзя!

Виктор прекрасно понимал, о чём говорит Надежда. И ему не терпелось немедленно приступить к делу. С такими мыслями спешили они назад в Паньковский лес.

– Что ж, молодцы! Задание выполнили! – похвалил разведчиков Яковенко. – Теперь главная наша задача ясна. Немедленно приступаем к выпуску листовок. В следующий раз в город пойдёте уже не с пустыми руками.

Рассказ Надежды с дополнениями Виктора произвёл на членов группы сильное впечатление. Правда, признаваться в этом не всем хотелось. Морозов, энергичный боец лет тридцати, рабочий паровозостроительного завода, протянул негромко, как бы рассуждая вслух:

– Ну, это и так ясно было с самого начала, какая наша главная задача. Будто бы мы не знали, что фрицы своей пропагандой мозг народу затуманить стараются! Так они во всех захваченных городах действуют, тут секрета не было. На то мы и бумагой запаслись! Да жаль, работы было много, всего не успели! Эх, надо было радиоточки уличные по городу поснимать, чтоб брехунам фашистским не достались!

– Ясно-то ясно, да только прежде у меня на них такой злобы не было, как теперь! – сдвинув кустистые брови, возразил Хмаренко, несколько лет проработавший наборщиком в типографии газеты «Ворошиловградская правда». – Ты подумай! Освободители «от рабства в большевистских колхозах» для «честной работы на фюрера»! Это же надо такое выдумать! Выродки фашистские! И тут же ребятишек расстреливают! У меня в городе племянник, старшей сестры сынишка, двенадцать лет ему как раз на днях исполнилось. Может, он среди тех хлопчиков оказался? Ведь мог оказаться! Да я теперь двадцать четыре часа в сутки листовки писать готов, чтобы подлым гадам этим с их враньём бесстыжим нос утереть! Хай люди добрые правду знают! Эти листовки сейчас поважнее, чем пули и снаряды, чтобы народ до прихода наших продержался.

– Верно мыслишь, товарищ Хмаренко! – горячо поддержал командир Яковенко. – Листовки наши должны стать противоядием от вражеской пропаганды. И силу этого яда нельзя недооценивать. Для того чтобы наше противоядие действовало лучше, нам важно знать, чем гитлеровцы загаживают головы наших людей и чем дышит город, каковы в нём настроения.

– Да какие настроения? Страх и ненависть. И фашисты, конечно, хотят сделать так, чтобы страх пересилил в людях ненависть! – сказала Надежда Фесенко. – Наши люди это понимают. Ребятишек расстреляли на глазах у местных жителей для острастки, а сами по радио вещают про райскую жизнь при новом порядке.

– А райская жизнь та – замануха для трусов, которые поверят, будто покорностью смогут купить её себе. И для гнид, которых и пугать-то без надобности – они и так любой нечисти зад лизать готовы за шматок сала, а дай им над другими власти с ноготок – и мать родную продадут, не сомневайтесь! – гневно подхватил Хмаренко.

– Это уж да, – кивнул командир Яковенко. – На то она и фашистская пропаганда, чтобы вся гнида, которая в мирное время сидела затаившись, теперь повылезала и поднялась, как муть со дна, при этом «новом порядке».

– А вслед за собой она потянет всех, кого сможет зацепить, – заметил до сих пор молчавший комиссар Михаил Третьякевич. – Тех, которые сами на вражескую пропаганду не повелись бы без дурного примера. Потому что, товарищи, силу примера никто не отменял. Помните об этом. Людям в городе важно знать правду, чтобы им не заморочили голову ложью. Но не менее важно им знать о том, что есть мы – те, кто продолжает бороться с врагом. Мы, коммунисты. Показывать пример верности нашей Советской Родине всем, кто растерян и готов дрогнуть, – это тоже наша задача.

«Какой Миша молодец! – с гордостью за брата подумал Виктор. – Ведь это, может быть, самое главное. Моральная сторона. И важно говорить о ней не стесняясь. Даже если кому-то кажется, что это лишнее».

Впрочем, никому из собравшихся здесь, в шалаше, служившем штабом отряда, так не казалось. Бойцы поддержали своего комиссара.

Комсомольская ячейка отряда

Вечером того дня прошло ещё одно собрание – подпольного обкома комсомола. Собрались комсомольцы отряда по-партизански, вокруг костра. Кроме секретаря подпольного обкома Надежды Фесенко и секретаря Ворошиловградского подпольного горкома Галины Сериковой, а также Виктора, здесь были молодые бойцы Афанасий Забелин и Юрий Алексенцев, самый младший из всех – ему не исполнилось ещё и семнадцати лет. Только-только принятый в отряд, причём не без участия Виктора, немного знавшего этого хлопца по своей ворошиловградской школе, где тот учился в девятом классе, и замолвившего за него словечко. Когда командир засомневался, не слишком ли мал этот юный партизан, Юра вдруг удивил всех неожиданно дерзкой репликой:

– А тебя, Витя, значит, брат-комиссар в отряд задним числом записал, чтоб за нами приглядывать?

Надежда Фесенко опередила Виктора с ответом:

– Что приглядеть за тобой, Алексенцев, не помешает – чистая правда. Но я сама этим займусь. И напрасно ты ухмыляешься. Решение о зачислении в отряд Виктора Третьякевича, как и в твоём случае, принимал лично товарищ Яковенко. Но решение райкома комсомола оставить Третьякевича для подпольной работы в оккупации к тому времени уже было принято. А вот по поводу тебя вопрос к командиру у меня имеется: знает ли он, что ты двадцать пятого, а не двадцать четвёртого года рождения? Гляди, Алексенцев, я вопрос-то подниму!

– Да и пожалуйста! – ничуть не смутился Алексенцев, улыбаясь строгой дивчине с самым добродушным видом. – Что меня командир прогонит, что ли? Я связной. А связной чем моложе, тем лучше – меньше подозрений. Лучшие связные это и вовсе ребятишки. Если только они ловкие и толковые, вроде меня! – Юра задорно подмигнул Виктору и Надежде.

– И что с тобой делать, Алексенцев! – притворно проворчала Фесенко.

– На задания брать не забывать! Тогда я и пользу принесу, и вредничать не буду! – пообещал Юра.

– Ну, это уж точно не ко мне, а к командиру, – резонно заметила Надежда. – Он сам выбирает, кого в разведку посылать. А вот когда листовки готовы будут, пойдём втроём, а то и вчетвером. Листовок будет много, и наша задача – пронести их в город незаметно.

– И расклеить? – уточнил Афанасий Забелин, спокойный, вдумчивый, ясноглазый хлопец. На вид ему было чуть бодьше двадцати лет.

– Расклеим, сколько сумеем, чтобы не рисковать понапрасну, – подала голос Галина Серикова, статная чернобровая дивчина. – Остальные передадим нашим связным с городским подпольем, а дальше уж их работа.

– В следующий раз, когда пойдём в город, тебе, Третьякевич, предстоит с ними познакомиться, – сказала Надежда Фесенко. – Это очень большая ответственность. Но, вижу, хлопец ты серьёзный.

На этом собрании Виктор узнал, что ворошиловградская подпольная сеть состоит из 28 человек, не знакомых между собой. Передача информации обеспечивается при помощи связных, и тот, кто знает связных, пароли для контакта с ними, адреса явок, тот владеет ключами от всей сети. И на этом же собрании Виктор был утверждён членом Ворошиловградского подпольного горкома комсомола и связным обкома. Фактически это означало, что отныне на его плечи ложилась связь между городским комсомольским подпольем и штабом партизанского отряда. По крайней мере, Надежда Фесенко твёрдо намеревалась передать ему все связи, а вместе с ними – ответственность. На тот случай, если что-то случится с ней и с её подругой Галиной. На доверие, которое они, его старшие товарищи, оказывали Виктору, мог быть лишь один ответ – взять на себя этот труд и свято хранить его в тайне, хранить любой ценой. Ведь от этого зависели жизни стольких людей!

Вскоре Виктор вместе с Юрой Алексенцевым по заданию командира группы Степана Сергеевича Рыбалко благополучно совершили свою первую вылазку на хутор к Матрёне Удовиченко, женщине, которая пекла для партизан хлеб. Матрёна нагрузила их свежей ароматной ношей и рассказала о том, что полицаи на хуторе пока никого не трогают, всё тихо. Возвращаясь, ребята не встретили ни души. Действительно, всё было тихо, даже слишком тихо.

– Это потому, что мы ещё действовать не начали, – заметил Юра. – Ничего, в следующий раз, как закинем листовок, – то-то зашевелится вся эта продажная сволочь! Они же, поди, уже поверили, будто бы немцы в Москве, – а мы им сводку! Правда, за хлебом ходить тогда без приключений уже не получится.

– Ничего, это можно! – усмехнулся Виктор. – Главное, чтобы приключения хорошо заканчивались. Только вот насчёт сводки… Тяжело об этом говорить, но наши сейчас отступают. Это, конечно, временно, и скоро всё изменится. Тогда несдобровать всем этим предателям и трусам, что подались в полицаи!

Юра сверкнул своими чёрными цыганскими глазами.

– И откуда они только берутся! – воскликнул он возмущённо. – Да ещё так много! Вот ты, Витька, мне скажи! Ведь жили, гады, среди нас, и мы их за своих считали, а оказались – шкуры!

– Кто шкуры, а кто и настоящие враги, – негромко, но с силой произнёс Виктор. – Мы вот и не ждали, и не верили, что их так много осталось – тех, кто столько лет нож за пазухой прятал. Кто бы мне до войны сказал, что так будет – на один хутор десяток полицаев, и все местные, из этого района, – да я бы ему по морде съездил!

– Загибаешь, не съездил бы! – не поверил сметливый Юрка. – Это ты сейчас так говоришь. Не такой у тебя, Витька, характер. Ты бы слова нашёл такие, чтобы не хуже, чем кулак, били. Идейно. Ты умеешь.

– Это верно, – согласился Виктор, ничуть не смутившись. – До войны так оно казалась, что не хуже, что словами и доводами с ними можно чего-то добиться. А теперь вот уже не кулак в ход идёт, а пули. И бой у нас с ними насмерть.

И вслед за Виктором Юра тоже сдвинул брови, осмысливая сказанное. В самом деле, это было так неожиданно и так больно – узнать, сколько же падали вокруг, оказывается. И хотя настоящих, смелых и честных людей в разы больше – на их фоне всякая дрянь кажется ещё омерзительнее.

Партизанская клятва

С такими мыслями вернулись ребята в штаб отряда. Оказалось, что все остальные члены группы Рыбалко вместе с командиром и комиссаром в сборе, ждали только их. На опушке леса, окружённой деревьями, выстроились все бойцы. Лучи закатного солнца касались их лиц, и всё живое вокруг замерло и слушало внимательно и торжественно. Говорил комиссар Михаил Третьякевич. Голос старшего брата проникал Виктору прямо в сердце:

– Товарищи бойцы! Все партизаны должны дать партизанскую клятву. Таково требование нашей партизанской жизни. Поклянёмся же в верности нашей Родине и нашему общему делу её освобождения. Это как присяга в армии. Прошу повторять за мной, товарищи.

И голоса всех собравшихся стали подхватывать каждую фразу дружным хором:

– «Я, гражданин Великого Советского Союза, верный сын героического русского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей земле не будет уничтожен. За сожжённые города и сёла, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно, неустанно. Если же по своей слабости, трусости или по злой воле я нарушу эту свою присягу и предам интересы народа, пусть умру я позорной смертью от руки своих товарищей».

После первой вылазки Надежды и Виктора в Ворошиловград с листовками на другой день в городе побывала Галина Серикова. Вернулась она к вечеру, но задолго до заката, и ей пришлось дожидаться командира, чтобы сделать доклад. Штаб отряда к этому времени сменил дислокацию. Слишком открытая местность и близость Паньковки вынуждали к этому. Было ясно, что залог успеха в таких природных условиях – это прежде всего мобильность, потому что оставаться на одном месте подолгу опасно. Юра Алексенцев уже ходил в Паньковку с листовками, и одну ухитрился налепить прямо старосте на спину. Дерзкая шутка пришлась по душе всем, включая командира и комиссара, но она же послужила поводом немедля перенести базирование штаба, тем более что новое место уже подыскали и снялись бы раньше, если бы все эти дни не ждали связных других групп отряда.

С самого начала связь со штабом и группой Рыбалко поддерживала только одна группа Громова. Две группы, чья судьба до сих пор оставалась неизвестной, – это половина отряда. Перемещая штаб в другое место, о котором ничего не знали командиры обеих групп, командир отряда Яковенко не мог не думать об установлении связи с ними.

Вот почему он взял с собой Виктора и Надежду, и вместе они отправились на поиски группы Литвинова. Но там, где, согласно заранее разработанному плану, она должна была размещаться, не оказалось ни партизанского лагеря, ни каких бы то ни было его следов. Командир вместе с Надеждой и Виктором весь день провели в поисках и вернулись в сумерках, усталые и с тревогой на сердце. Нет ничего хуже неизвестности – она порождает недобрые предчувствия.

Но Яковенко сдаваться не собирался, а дурные предчувствия гнал прочь.

– Будем ещё искать! – заявил он твёрдо. – Ещё и ещё. Пока не выясним, что с ними сталось.

У вечернего партизанского костра собрались штаб отряда и вся группа Рыбалко. Слушали Галину Серикову с напряжённым вниманием.

– Листовки наши люди в городе читают! – с огнём в глазах рассказывала она. – Читают и обсуждают. Люди рады, что они не одни, что мы есть. Большинство наших людей не хочет верить фашистской пропаганде. Но им нужна наша помощь. Им трудно во всём разобраться самим, слишком много лжи обрушивается на них каждый день. Нужно больше листовок, товарищи! Столько, чтобы никто не мог пройти мимо правды. Наши товарищи в городе позаботятся о распространении. Но самое главное теперь для нас – это предупредить молодёжь. По всему городу фашисты расклеили свои плакаты. Агитируют дурачков добровольно ехать на работы в Германию и обещают им сытую жизнь.

– Неужели вправду есть такие дурни, кто верит? – не вытерпел возмущенный Юра Алексенцев.

– Дурни, Юра, всегда были и всегда будут, – заметила Галина. – И потом, знаешь, в оккупированном городе людей ставят перед выбором: работа на оккупантов или голод. А на плакатах фашистских стол с едой нарисован, с колбасой и всем прочим подобным. Так смачно нарисован, чтоб у дурней слюни потекли и те сами в фашистское ярмо впрягаться побежали. Жаль, клей у немцев хороший, ни одного такого плаката мне содрать не удалось, а то бы я вам показала. Ну да сами увидите, когда в город с листовками пойдём. А в пропаганду свою фашисты и сами не очень верят, ведь дурных и вправду немного, меньше, чем им хотелось бы. Моя связная сообщила, что они намерены угнать в Германию из Ворошиловграда четыре тысячи человек молодёжи и готовят по городу облавы. Вот о чём мы должны предупредить наших советских людей, товарищи. Нужно много листовок, очень много и очень скоро.

– Ясно, – ответил командир Яковенко. – Будут листовки. Приступаем к работе немедленно.

Листовки

Листовки писали и переписывали при свете фонариков. Надежда и Виктор, как ни устали за день, проведённый на ногах с утра до позднего вечера, не желали отставать от других бойцов отряда. Уже далеко за полночь, оценив высоту стопки, которая выросла прямо на глазах за каких-то пару часов, решили наконец ложиться.

– Ничего, завтра можно спать хоть до обеда, – успокоила ребят Надежда. – Отдыхайте, в город пойдём к вечеру. Пойдём вчетвером: мы с Виктором, Забелин и Алексенцев.

Проспали в самом деле, вопреки обыкновению, за полдень, перекусили и снова принялись переписывать текст, пока Надежда наконец не решила:

– Хватит, хлопцы. Нам же их ещё в город надо как-то пронести.

Ребята принялись ловко распихивать пачки листовок за пояс и за пазуху и перевязывать так, чтобы не было заметно. Втроём они разобрали около половины стопки. Надежда взяла оставшуюся половину и при помощи платка соорудила себе живот, словно она беременная.

– Легенда у нас с тобой прежняя, братишка Гришка, – обратилась она к Виктору. – Тебя мамка послала охранять беременную сестру. А идём мы к тётке.

На условном языке, который был в ходу у Надежды и её связных, «идти к тётке» означало идти на явочную квартиру.

– Хорошо, идём к тетке, сестрица, – кивнул Виктор. – А хлопцы следом подтянутся.

На улицах Ворошиловграда в ночное время действовал комендантский час. До пятиэтажного дома на улице Коцюбинского успели добраться до его начала. Квартира располагалась на третьем этаже. Позвонили в дверь. Отозвался высокий девичий голос.

– Привет от тётки Макаровны из Паньковки, – произнесла Надежда условленные слова, а из-за двери ответили:

– Хорошо вам там при мамке на хуторе живётся!

Звонко и уверенно прозвучал голос, и следом щёлкнул замок. Дверь открылась. На пороге стояла худощавая белокурая девушка лет двадцати. Она посторонилась, сделав гостям приглашающий жест. Надежда и Виктор шагнули в прихожую, и девушка быстро затворила за ними дверь.

– Принесли? – спросила она.

– Ты же видишь, Света, – ответила Надежда, показывая на свой живот. – Помоги мне.

На пару минут девушки удалились в комнату, и вскоре Надежда вернулась оттуда заметно постройневшая.

– Теперь ты, – обратилась она к Виктору. – Давай разгружайся. Нам на ночь хватит того, что у хлопцев осталось.

Пока Виктор выполнял распоряжение Надежды, она расспрашивала свою связную, что нового удалось узнать.

– Ты знаешь, Надя, Пятый хлебозавод? Там теперь фрицы склад боеприпасов устроили! – выпалила вдруг Светлана.

– А вот за это тебе отдельное спасибо! – горячо поблагодарила её Надежда. – Молодец! Мы обязательно туда наведаемся!

Забелин с Алексенцевым ждали их в подворотне напротив подъезда. Там было темно, и ребята так хорошо затаились, что Надежда с Виктором не заметили бы их, если бы Юра не подал голоса.

– Полицейский патруль по улице только что проходил, – сообщил он шёпотом.

– В какую сторону? – также шёпотом спросила Надежда. – К центру или из центра?

– В сторону площади, – ответил Юра.

– Это хорошо! – успокоила ребят Надежда. – Значит, сейчас они по центру прогуливаются, а мы пока пойдём в другую сторону. Тем временем полицаи к себе в участок вернутся и часов до четырёх не покажутся. А мы пока спокойно управимся.

– Хорошо, если они такие ленивые, – с сомнением протянул Забелин. – А то луна яркая, небо чистое. Нам в полицию загреметь никак нельзя.

– Ты что, Афоня, боишься, что ли? – поддел было старшего товарища отважный Юрка.

Но Надежда ответила Забелину как ни в чём не бывало:

– На этом участке они делают два обхода за ночь: к полуночи и перед рассветом. Так сообщила моя связная. По крайней мере, пока. Давай нам свои листовки, Афанасий. Мы сейчас пойдём направо, а вы – налево. Будем держаться в квартале друг от друга.

– Где встречаемся? – спросил Забелин, поспешно передавая пачку Виктору.

– У Пятого хлебозавода, – отозвалась Надежда и прибавила загадочно: – У нас с вами сегодня ещё одно важное дело. Управиться нужно до рассвета. Не опаздывайте.

Первая диверсия

Луна и вправду была слишком яркая. Особенно поначалу, пока не поднялась высоко в небо. Её бледный свет заливал улицу и стены домов, делая всё вокруг призрачным, полуреальным. Под действием этих чар Виктор, перебегая с одной стороны улицы на другую, не раз цепенел оттого, что невесть откуда взявшаяся фигура устремляется за ним по пятам, и тотчас понимал, что это его собственная тень. И звук собственных шагов порой отдавался в глубокой ночной тишине так гулко, будто раздваивался, создавая ощущение присутствия кого-то постороннего, идущего по его следу. Ничем не выдавая свой страх, Виктор удивлялся этой чертовщине. Он и не подозревал, что способен принимать свою тень за приведение. Хорошо, что это не мешало ему добросовестно выполнять свою работу, и Надежда ничего не замечала, обманутая его самообладанием. Если бы Забелин помалкивал о своих опасениях, Виктору, возможно, не клевала бы мозг стервятником мысль о полицаях, которые всё-таки могут бродить где-то в темноте: ведь в городе до этой ночи уже появились первые листовки, а значит, осиный рой потревожен, что бы там ни говорила Надежде её связная.

Вот опять Виктору почудился звук шагов за спиной.

– Стой! – шёпотом приказала Надежда.

От её голоса Виктора бросило в холодный пот, и он вдруг ощутил, что страх у них один на двоих. А в тишине ночной улицы действительно послышались шаги. Правда, далеко. Надежда и Виктор шмыгнули в ближайшую подворотню и затаились. Шаги не приближались, а удалялись, и вместе с ними голоса, как будто бы пьяные.

– Кажется, немцы гуляют, – шепнул Виктор. – Через квартал от нас. Чёрт их носит!

– Надеюсь, наши хлопцы уже на полпути к хлебозаводу, – заметила Надежда. – И нам тоже пора. Что осталось, как раз по дороге расклеим.

Небо уже начало бледнеть. В предрассветных сумерках впереди замаячили две призрачные фигуры, в которых всё же можно было узнать Забелина и Алексенцева: одна фигура лёгкая, стройная, а другая крепкая, коренастая. Был час мёртвой тишины, когда, кажется, спит всё живое, даже сам воздух тяжелеет и становится сонным.

Надежда и Виктор прибавили шагу. Забелин с Алексенцевым поджидали их возле дощатого забора хлебозавода. Чем ближе, тем отчётливее становились видны просветы между досками. Когда Надежда и Виктор подошли вплотную, Юра Алексенцев сразу их обрадовал:

– С этой стороны двое охраняют. Тут основной вход на склад. Перелезать через забор рискованно. Но мы уже обошли вокруг и нашли отстающую доску. Мы все сможем там пролезть.

Надежда и Виктор заглянули в щель между досками и убедились сами: по двору лениво прохаживался один из часовых, вооружённый автоматом. Второй неподвижно стоял на месте. Вокруг здания бывшего хлебозавода под открытым небом высились не поместившиеся под крышей штабеля боеприпасов. Впрочем, Надежда ведь ещё не рассказала ребятам суть предстоящего дела. Могли ли они разглядеть в предрассветных сумерках, что именно сложено в штабеля возле здания?

Будто прочитав Надеждины мысли, Афанасий Забелин решительно рассеял её сомнения:

– Юрка уже во двор пробирался через лаз в заборе с той стороны. Лаз старый, еще с довоенных времён: видно, кто-то с хлебозавода батоны и караваи воровал. А фрицы здесь снаряды и бомбы хранят. Восемь штабелей авиабомб Юрка с той стороны возле чёрного входа насчитал. И вот мы подумали: как же будет хорошо, если фрицы недосчитаются хотя бы этих восьми штабелей!

– Если тут есть снаряды и бомбы, то, значит, есть и взрывчатка! – воодушевлённо подхватил Юрка. – Наверняка! Но не на улице, а внутри. С чёрного хода на склад не пробраться, там на окнах решётки. Значит, надо снять охрану, пока совсем не рассвело. Сначала того фрица, который справа, – он совсем квёлый, дрыхнет стоя. Я зайду ему со спины – и булыжником в висок. Булыжник уже присмотрел подходящий. Там же, во дворе. Я справлюсь. Вы только второго фрица отвлеките, чтобы не помешал.

– Второго фрица надо брать нам с Афанасием, – прошептал Виктор, и Забелин тотчас с готовностью отозвался:

– Ты, Витя, тоже сзади ему заходи, заставь его обернуться, а я тем временем выскочу перед ним и глотку гаду перережу.

Он достал из кармана нож для бумаги и одним ловким движением показал, как расправится с часовым.

– Хорошо, – согласился Виктор.

– А я заберусь на склад через окно, – заявила Надежда.

Ребята потом вспоминали эту свою диверсию, и им казалось, что всё произошло во сне. Немцы не успели даже ничего понять. Только вернувшись из города в лес, Афанасий и Юра осознали, что сегодня открыли счёт убитым врагам. Словно куль с мякиной повалилось на землю одно отяжелевшее тело с разбитым виском, и тотчас же следом – второе, с перерезанным горлом.

– Хлопцы, здесь есть гранаты! – раздался из ближайшего окна склада торжествующий голос Надежды.

– Хватит и одной, – отозвался Виктор. Еще до войны на учениях по боевой подготовке он занял первое место в классе по метанию гранат, а по стрельбе – первое место в школе. Настало время применить свои умения. Виктор велел всем быстро выбраться со двора склада обратно на улицу и отойти от забора как можно дальше. Один ловкий бросок в ближайший штабель – и светопреставление, сопровождавшееся оглушительным грохотом, превратило предрассветные сумерки в ослепительный день. Ребятам пришлось бежать без оглядки, а потом красться дворами и подворотнями. Им удалось покинуть город незамеченными. Напрасно суетились полицаи – диверсантов и след простыл.

Когда встало солнце, они были уже в лесу.

– Ну что ж, хлопцы, вот и разворошили мы сегодня осиный рой! – поздравила ребят Надежда.

– Да, здорово сработали! – подхватил Юра. Карие глаза его возбужденно блестели. – И кое-кому это ой как не понравится!

– Да уж, всякой сволоте оно явно против шерсти! – отлично понял младшего товарища Афанасий Забелин и пояснил для Надежды и Виктора: – Мы с Юркой, пока в подворотне той вас ждали, как раз такую вот сволоту и слышали. Разорялась она чуть не на всю улицу, мол, всё зло от партизан, потому что из-за партизанских вылазок немцы делаются злые и некультурные и население обижать начинают, а вот без партизан под оккупацией очень даже неплохо жить можно, приспособившись к новой власти. Видно, гадина эта и приспособилась уже неплохо, потому что в комендантский час свободно разгуливает по городу, а значит, спецпропуск имеет: на фрицев работает, и не с голодухи поломойкой какой-нибудь за хлеб. Нет, это птица другого полёта!

– Шлюха фашистская! – злобно выругался Юрка.

А Виктор, внимательно наблюдая за Надеждой, заметил задумчиво:

– Шлюх сейчас, конечно, развелось немало, причём обоих полов, и партизаны им как кость в горле. Но, с другой стороны, если бы я пошёл работать на немцев по заданию подпольного обкома, я бы на всю улицу о партизанах именно так и высказывался. Ночной пропуск – вещь полезная, а ещё полезнее – пропуск в комендатуру, в кабинеты фашистских начальников. А партизан поругать язык не отвалится. И что партизаны те тебя фашистской шлюхой обзовут – не беда. Главное, чтобы дальше обзывания дело не пошло.

– Вот тебе на! – воскликнул Юрка. – Как это ты, Витька, догадался? Надь, а что, правда?!

– Виктор наблюдательнее вас, но он и знает больше, – примирительно заметила Надежда. – Поэтому и догадался, кого вы на улице возле дома нашей связной видели.

Да, Виктор догадался, что Юрка Алексенцев обозвал шлюхой разведчицу Лилю, перед уходом в лес завербованную Надеждой для сбора информации. Лиля держала связь с Надеждой через Светлану. Может быть, сведения о складе боеприпасов на хлебозаводе принесла для них именно Лиля.

– Я вот думаю, как это трудно – на немцев работать по заданию, да ещё стараться, чтобы никто не догадался, а наши чтобы тебя ещё и за тварь продажную считали, потому что это тоже часть задания. Не знаю, смог бы я так или нет. А ведь кто-то должен! – поделился Виктор с товарищами своими мыслями.

– Ты, Витька, всё бы смог, если надо! – воскликнул Юрка с жаром. – Ты когда задумаешься, на тебя глядишь – и кажется, будто бы ты на Луну улетел. Кто бы догадался, что ты так гранаты кидать умеешь? Словно на фронте уже побывать успел и подорвал фашистских танков не меньше десятка!

– Не успел, – улыбнулся Виктор. – Я пока ещё ни одного фашиста не убил.

Тут шестнадцатилетний Юрка Алексенцев почувствовал своё превосходство.

– Успеешь, – протянул он снисходительно и поспешил прибавить: – Вон, я убил и не заметил. Проломил ему висок, он и брякнулся как кукла. – Юрка зачастил взволнованной скороговоркой, лихорадочно блестя глазами: – Булыжник я подходящий выбрал, с острым краем. А человека, оказывается, раз плюнуть убить. Хоть фашист он, конечно, не человек, но организм у него человеческий и кровь как у людей. Он чуть меня своей кровью не забрызгал. Вот была бы она у них, фашистов, чёрная… А то точно как у нас!

– Я до войны даже курицу убить не мог, – признался вдруг Афанасий, достав из чехла свой нож с обтянутой кожей рукояткой и недоверчиво глядя на плохо вытертое от крови лезвие. – Курицу жалко было, мать меня так и недопросилась. А тут – никакой жалости, только ненависть и отвращение. Как захрипел он, забулькал своей перерезанной глоткой – меня чуть не стошнило. Вовремя ты, Витя, отходить скомандовал. Ножик только я запачкал, жалко. Не думал, что моим ножиком зарезать можно. Но не зря я его вчера наточил! Говорят, стоит только начать, дальше ещё легче будет, и уже не так противно. И вправду, была бы у них кровь другого цвета! Они же нечисть! Может, оттого и противно так, что нечисть эта людьми прикидывается, и убивать их приходится как людей…

Повисло тяжелое молчание. Ребята сидели на земле, в тени развесистой ивы, не поднимая друг на друга глаз.

– Если мы будем считать их за людей, то убивать не сможем, – сказала Надежда. – Ни фашистов, ни их приспешников из местных, для которых партизаны самые страшные враги, потому что злят их новых хозяев, а те показывают своё истинное лицо, и по глупости купиться на фашистскую пропаганду уже нельзя – для этого надо быть конченой сволочью. Именно такова и есть одна из наших главных задач. А то иные граждане надеются всю оккупацию прожить с фрицами душа в душу, а где нет ни листовок, ни взрывов, как мы сегодня в городе устроили, там и фрицы облав с расстрелами не чинят – зачем им опровергать свою же собственную пропаганду? Правда, это не касается евреев, которых «культурная нация» уничтожает поголовно в первую очередь. А ведь есть такие, которые этому даже рады! И невдомёк им, что украинцы, русские и белорусы по гитлеровскому плану на очереди вслед за евреями. Это ведь уже теперь ясно! И то же самое ждёт весь советский народ: скотское существование в рабстве с последующим уничтожением. Но гитлеровцы об этом не рассказывают жителям оккупированных районов. Они кричат по радио про райскую жизнь для молодёжи, которая поедет на работы в Германию, где на деле многих ожидает голод, унижения, побои и мучительная смерть. Теперь, когда наши мирные люди об этом узнают, они не поедут в логово врага добровольно. А значит, будут облавы и расстрелы. И тогда уж каждый поймёт, что тихо отсидеться не выйдет, что покорность врагу означает измену Родине, что сопротивление – это долг каждого. Хорошо ты это, Афоня, про курицу сказал! Конечно, жалко курицу, она же глупая и зла никому не сделала! Но во время оккупации никто из наших советских людей не имеет права быть курицей. Каждый обязан остаться человеком. И помнить заодно о том, что и фашистская нечисть такой на свет не родилась. Были они изначально людьми. Нечистью сделала их геббельсовская пропаганда. Вот о чём нам с вами нельзя забывать никогда. У них – яд, у нас – противоядие. Слово и дело.

Всю оставшуюся дорогу до партизанского лагеря Виктор обдумывал сказанное Надеждой. Конечно, он подписался бы под каждым её словом! Победить врага можно только сопротивляясь. Пропаганда и пример сопротивления – вот долг партизан перед населением. Потому что партизанами должны стать все. До тех пор, пока фашистская нечисть не будет изгнана с нашей земли.

Выслушав рассказ о диверсии на складе боеприпасов, командир горячо похвалил своих молодых бойцов:

– Ай, добре! Молодцы! Фрицы теперь охрану там усилят, так что весь склад рвануть, может, и не получится. Но не это сейчас главное. Вы ж такой там конец света учинили, что его долго помнить будут! А это значит, у людей в голове отложится: фрицы в городе не хозяева! Вот за что я вам, товарищи вы мои дорогие, выношу благодарность!

Однако мысли командира Яковенко были заняты группой Литвинова, следов которой обнаружить пока не удавалось.

– Сегодня опять наши на поиски пошли, Хмаренко с Морозовым, – признался он озабоченно. – А литвиновские, может, в свою очередь нас ищут. Так что, если наши ни с чем вернутся, завтра я сам пойду. Со мной – Галя Серикова и ты, Витя. Сегодня отдыхайте. Пойдём опять рано.

Морозов и Хмаренко, как и опасался командир, не принесли никаких сведений о группе Литвинова.

– Ну и ладно, – сказал им Яковенко ласково. – Теперь наша очередь.

Поиски группы Литвинова

На следующий день двинулись в путь на рассвете, не делая привала, пока не стало по-настоящему жарко. Вышли к лесистому берегу Донца. Тень и близость воды после степного зноя показались раем. Камыши, застывшие над зеркальной гладью, напомнили Виктору Суходольский хутор, превращённый в пионерлагерь, ночные купания вожатых и сны яснее яви, в которых его подстерегали русалки и звал на помощь пойманный ими мальчик. Вот он, Донец, приток Дона, всё тот же, что под Краснодоном, что здесь. Уж не русалки ли утащили на его илистое дно связных группы Литвинова, когда они по заданию своего командира вот так же блуждали по лесостепи в поисках штаба отряда и остановились на привал у этого берега?

Синее небо, отражаясь в воде, становится ещё глубже, и в нём ничего не стоит утонуть. Как до войны. И даже не верится, что здесь, на нашей земле, – враги, что они совсем рядом.

Ещё труднее уложить в голове, что с приходом врага зашевелилось в сердцах стольких людей всё маленькое, подленькое, что прежде пряталось словно русалки в тине. Вот если бы его можно было укротить при помощи волшебной музыки, как в том сне! Виктор невольно улыбнулся этой мысли, сознавая, что о другой музыке, кроме той, что сыграли вчера ночью в Ворошиловграде они с ребятами, речи быть не может.

– О чём ты, Витя, так глубоко задумался? – пристально глядя на него, спросил командир Яковенко.

– Да у меня, Иван Михайлович, одна мысль из головы не идёт: как это мы в мирное время недоглядели за людьми… Мне в детстве отец много про Гражданскую войну рассказывал. Я на селе родился и видел, как кулачьё над бедняком измывается, как всё село живёт впроголодь, а жируют за счёт других каких-то две семейки мироедов. Потом сломала кулачью хребет наша советская власть и показалось, что теперь уже всё, не будет у Гражданской войны продолжения, что остаётся учиться и строить, создавать новую жизнь, что возврата к прежнему у людей и в мыслях нет. Ведь народ наш поверил в новую жизнь, в то, что можно жить лучше, светлее, чем деды жили. Большинство наших людей поверило! Откуда же они берутся, эти старосты и полицаи, что готовы фашистам сапоги лизать? И ведь это, говорят, в каждом селе, на каждом хуторе!

Яковенко глубоко вздохнул.

– Умный ты хлопец, – сказал он с отеческой нежностью. – И очень верно ты заметил, что полицаи из местных жителей – это продолжение Гражданской войны. Нам, коммунистам, горько признать, что рано мы победу праздновали. Может, и правы были некоторые, кто ругал нас за то, что мы не так боролись, как следовало, а порой и не с теми. По крайней мере, отчасти. Теперь вот фашизм полмира под себя подмял, а фашисты – это ведь прямые наследники белогвардейцев. Итальянские и испанские фашисты этого даже не отрицают. Значит, где-то мы дали слабину, раз враг так поднялся. Это признать приходится. Но не это сейчас главное. Самое главное, что мы, коммунисты, понимать обязаны, это то, что замахнулись мы на невиданно великое дело, а в великом деле и сопротивление соразмерно. Ведь мы всему старому и косному вызов бросили. А это война. И вот пришёл враг. Ведь это он на наш вызов ответил! Нам теперь победить надо любой ценой.

Виктор вспомнил свой довоенный разговор с братом Мишей о главном враге коммуниста. Не о том, который снаружи, а о том, что внутри. Да, это было непросто. Не всё говорилось вслух, и, как знать, всегда ли это было оправданно. Держать людей за серую массу, неспособную разобраться в сложной жизненной реальности, и в то же время требовать от них массовой сознательности – это, следует признать, не вполне честно. Но пришла пора не на словах, а на деле отделить главное от второстепенного. И забыть о всякой мелочности. И может быть, сполна расплатиться за ошибки. Не факт, что именно за свои. Это и значит – не мелочиться. Пришло такое время…

– Да, Иван Михайлович, я понимаю, – ответил Виктор.

– Очень точно, товарищ Яковенко! – обратилась к командиру Галина, перевязывая на голову белую косынку. – Вы так сказали, что у меня прямо мороз по коже! Вызов врагу. У меня, знаете, в первые дни войны перед глазами словно парад физкультурников на Красной площади всё шагал: и хлопцы, и девчата там такие красивые, сильные, здоровые, задорные! Точно как вызов всему замшелому старью, всей гнили мира! И вот она, эта гниль, вдруг оделась в сталь и явилась несметным войском на нашу землю. Победим мы – победит весна на земле. Мы за нашу Советскую Родину сражаемся, а значит, за будущее всего мира. А враг наш ставку сделал на всё подлое и тёмное в людях, на всё рабское и скотское. Не зря фашисты в оккупированных городах и сёлах церкви открывают: молитесь, мол, своему богу и скажите спасибо фюреру! Им снова религия понадобилась, чтобы людей превратить в стадо баранов! Я как подумаю, сколько крови людской пролито из-за этого религиозного дурмана, такое зло берёт! А в Средней Азии сколько девчат-комсомолок погибли за то, что хотели учиться, а не быть проданными в жёны богатым баям своими родными отцами! Неужели же они зря отдали жизни ради лучшего будущего тех, кто идёт по их стопам? Неужели мы, советская молодёжь, допустим, чтобы наш единый советский народ враги растащили по национальным хаткам при помощи религиозного яда?!

– Не дойдут фашисты до Средней Азии, Галка, слышишь! – горячо воскликнул Яковенко. – Ты даже думать забудь об этом! И ничего у них с религиозной отравой не выйдет, просчитались они! Идут в церкви молиться одни только старые бабы, да и молятся-то они не за фюрера, а за сыновей своих, что на фронте против фюрера воюют. Вот тут-то Геббельс точно маху дал!

– А я думаю, верующие к оккупантам лояльнее становятся после того, как те для них церкви открывают, – заметил Виктор. – И это уже вызов нам. Потому что люди сбиваются в стадо и слушают древние сказки только тогда, когда им не хватает живого примера перед глазами, как не быть овцой. Когда люди видят настоящих героев, способных спокойно смотреть в лицо смерти, им становится стыдно скулить и жаловаться своему богу. Они уже не могут не понимать, что в их боге больше нет силы, если мы, коммунисты и комсомольцы, делимся ею с ними.

Командир Яковенко смотрел на своих молодых бойцов с нескрываемым восхищением.

– Ай, добре! – не удержался он в порыве чувств от ласкового украинского слова. – Не просчитался же я с вами, когда взял в отряд! С такими сознательными бойцами любое задание по плечу! Только, молодчины мои, вы уж себя берегите. Это приказ! Понапрасну рисковать жизнью строго воспрещается! Потому как если с нами что случится, вся подпольная работа на вас останется: и пропаганда, и личный пример.

– С кем «с нами»? – насторожилась Галина. – Что вы такое говорите, Иван Михайлович?

– Да я и Наде уже говорил, – мягко улыбнулся Яковенко, но тут же прибавил серьёзно: – Нужно ко всему быть готовыми, Галя. Вы – подпольный обком комсомола. Если взрослые выбывают, долг молодёжи заменить их в борьбе. А случиться может всякое. Не нравится мне эта история с группой Литвинова! Сколько ни ходим – никаких следов. Сдаётся мне, что-то у них стряслось. Эх, спешили мы, когда людей в отряд набирали! Может ведь такое быть, что затесался кто-то ненадёжный, а то и вовсе… Ладно, айда! – оборвал он себя на полуслове, поднимаясь на ноги. – Отдохнули, двигаемся дальше! Пойдём пока берегом.

Галина и Виктор тронулись в путь за командиром, а мысли их были заняты его внезапным откровением и одним-единственным словом, так и не произнесённым вслух.

Берегом идти было легче, чем по голой степи – близость воды давала жизнь деревьям, чья тень укрывала не только от солнечного зноя, но и от посторонних глаз. Здесь, в прибрежной лесополосе, было неплохое место для временной партизанской стоянки. Поэтому командир Яковенко и совершал уже в третий раз обход округи вниз по Донцу.

Разгромленная база

Участки леса в этом районе попадались нечасто, да и лесочки были негустые. Что и говорить, сложная местность для партизанской войны! Тут группе в десять человек непросто найти укрытие, чтобы долго оставаться незамеченными, а уж если проявлять активность, сидеть на одном месте никак нельзя. Однако за все дни поисков никаких следов группы обнаружить не удалось, не было даже слухов, по которым можно было бы судить о её существовании. Подозрения командира Яковенко превращались в тягостное предчувствие. Донец манил небесно-синей водой, сверкающей солнечными бликами, но именно предчувствие и не пускало, тянуло назад, всё дальше от реки и глубже в перелесок, и Виктор уже едва улавливал освежающие пары в знойном воздухе. И когда Яковенко скомандовал уходить от Донца вправо, именно Виктор оказался впереди. И вот тогда, в глубине перелеска, вышел он едва заметной тропинкой прямиком к овражку, по краям слегка присыпанному прошлогодними листьями. Подойдя ближе, Виктор увидел на дне овражка глубокую яму. Она была пуста. Он сразу всё понял, ведь еще до переселения в лес по заданию Рыбалко он сам, своими руками помогал укладывать ящики в один из лесных тайников, точь-в-точь такой, как этот: ящики с консервами и ящики с патронами…

– Товарищ командир!

А Яковенко был уже рядом. Третьей подошла Галина. Увидев вскрытый тайник, она глубоко вздохнула.

Они стояли склонив головы, словно над могилой павшего товарища. Над головой беззаботно щебетали птицы.

– Вот оно что! – тяжело переводя дух, протянул Яковенко. – Это же их, литвиновских, база, и тут был весь их энзэ. У них теперь ни продовольствия, ни патронов. Нечем воевать. Надежда только на трофеи.

Яковенко внимательно осматривал и ощупывал сухие листья и землю под ними.

– Да как бы ни вчера это случилось! – воскликнул он взволнованно. Круглое лицо его покраснело, на лбу выступила испарина.

– На днях мы тут проходили, база была нетронутая, – продолжал командир, отирая со лба пот рукавом. – Я над самым овражком проскочил, только глянул одним глазом, что всё цело и литвиновцы сюда не наведывались. А вчера Морозов с Хмаренко в другую сторону ходили. Может, тем самым временем сюда и нагрянули полицаи с хутора или кто там ещё… Вот узнать бы, кто! А главное – кто их сюда навёл?

– А может, они следят за нами? – предположил Виктор.

– Не думаю, – отозвался Иван Михайлович, хмуря лоб и мрачно глядя в сторону. – Это для хуторских полицаев слишком мудрёно. По крайней мере, пока. Рановато им ещё за нами гоняться. Не заслужили мы столько внимания. – Он усмехнулся в свои отросшие, почти казацкие усы и поспешил прибавить: – Но это дело наживное. Поэтому назад всё же пойдем другой дорогой.

Столкновение с полицаями

Другая дорога, которую выбрал командир Яковенко, была длиннее, но на небе появились облачка, поднялся лёгкий ветерок, а слабая надежда встретить кого-нибудь из группы Литвинова придавала сил и бодрости. Однако вместо долгожданной встречи с исчезнувшими товарищами Яковенко и его молодые бойцы чуть не наскочили прямо на полицаев. Вот когда все трое не пожалели, что тащили по жаре сумки с гранатами! Четверо вооружённых полицаев представляли серьёзную угрозу и, конечно, были не прочь взять живьём троих партизан. Но Яковенко с Виктором и Галиной сразу залегли в траву.

– Витя, видишь вон там, слева, кусты? – шёпотом инструктировал командир. – Ползи тише, чтобы тебя не засекли. Зайдёшь им слева и бросишь гранату. Постарайся, чтобы всех…

– Есть, товарищ командир!

И он пополз с обезьяньим проворством по сухой степной траве под призрачным прикрытием каких-то редких кустиков. Несколько пуль просвистели в воздухе где-то очень близко. Виктор поднялся во весь рост, сорвал чеку и метнул гранату в полицаев прежде, чем те успели опомниться. Прогремел взрыв. Как только рассеялся дым, Виктор осторожно взглянул туда, куда упала граната. Чувство удовлетворения от четко выполненного приказа командира не заглушило жути от представшего перед ним зрелища. Всё-таки человеческое тело создано природой не для того, чтобы разрывать его на куски! Но зато всех четверых – одной гранатой…

– Что бы я без тебя делал, Третьякевич! – окончательно привёл его в чувство голос Яковенко. – А ещё брать тебя не хотел! Спасибо, что был такой настырный! Верно ты тогда сказал, не соврал: в дело ты очень даже годишься. Ну а теперь, ребятки, отходим и больше не шумим – хутор близко!

Оставшийся путь до лагеря прошли без приключений и не встретили больше ни души. Приходилось лишь гадать, случайностью ли было сегодняшнее появление полицаев и не связано ли оно с разгромом тайной базы литвиновской группы.

Новое задание

– Нехорошая история. Но на нет и суда нет, – выслушав рассказ Яковенко, сказал комиссар Михаил Третьякевич. – Значит, рассчитывать нужно только на себя. Мы сейчас выходили на связь со штабом партизанского движения. Получена информация: немцы тут, у нас под носом, понтонные мосты наводят через Донец для переправы военной техники на Сталинградский фронт. Вот нам и задание! Мост нужно взорвать.

– Нужны два человека, кто хорошо плавает под водой, – сразу перешёл к делу Яковенко, оглядывая собравшихся вокруг костра молодых бойцов.

– Я! – тотчас же вызвался Виктор.

– Я! – присоединился к нему Афанасий Забелин.

– Добре, хлопцы, – согласился Яковенко. – Завтра инструктаж и тренировка.

Брат Миша делал вид, что пропустил мимо ушей похвалы командира Яковенко в адрес Виктора. Пожалуй, Виктор на его месте поступил бы так же. Да, комиссару отряда не остаётся ничего другого, когда командир при всех бойцах хвалит его младшего брата. Бедный Миша очень смутился. Ещё бы! Ведь он так не хотел, чтобы брат был здесь, среди бойцов, а теперь сам командир признаёт его одним из лучших! Виктор всё понимал. Но это не мешало ему всем сердцем желать даже не слова, а хотя бы одного взгляда любимого старшего брата. Это не был мальчишеский каприз. Очень, очень нужен был сейчас Виктору открытый взгляд Михаила!

К нему подсел Юрка Алексенцев. Вот Юрка – простая душа!

– Да у тебя, Витька, талант гранаты кидать! – блестя глазами, воскликнул он. – А знаешь ты зато, где я сегодня был? Меня комиссар в Ворошиловграде к бате вашему послал, старикам вашим, значит, кланяться, а батю Осипа Кузьмича к нам сюда в гости пригласить. С командиром нашим Иваном Михайловичем это дело оговорено. И батя ваш быть обещал…

– Когда? – быстро спросил Виктор, тщетно пытаясь скрыть охватившее его волнение.

– Точно не сказал. На днях, мол. Да ты, Вить, чего это?

Странное чувство. Виктор думал об отце, и ему казалось, что они не виделись не считаные дни, а несколько лет.

– Не знаю, Юр. А вдруг я на задании буду, когда он придёт, и не увижу его. А я увидеть его очень хочу!

– Увидишь! – заверил его Юрка, дружески тронув за плечо. – Он сутки у нас гостить будет, если надо. Тебя дождётся. Я сам прослежу, обещаю!

– Спасибо, Юр, – и, уловив характерный слабый запах, исходящий, скорее всего, от пальцев товарища, Виктор спросил прямо: – Слушай, а ты что, куришь?

– А ты не знал? – ничуть не смутился Юрка. – Махорка, она, знаешь, очень нервы успокаивает. Вон, спроси товарища Хмаренко. Да я тебе сам, если хочешь, отсыплю, мне не жалко. А то ты, Вить, разволновался… Хочешь?

– Нет, Юр, не хочу, – ответил Виктор, уставившись на товарища с нескрываемым изумлением.

– А чего тут такого? – откликнулся Алексенцев на его слишком красноречивый взгляд. – Или как листовки по ночам клеить да склады фашистские взрывать – это мы взрослые, а как махорку курить – так маленькие? И между прочим, если мы попадёмся, полицаи шкуру с нас спустят не по-детски, так что живыми им лучше не даваться. Лично я даваться не собираюсь, попомни моё слово. А курить – хочу и буду! Вот так.

– Убедил, – не стал спорить Виктор. – Может, и я тоже закурю. Зарекаться не буду.

– А сейчас чего, дыхалку посадить боишься? – хитро усмехнулся Юрка. – Тебе же мост минировать, да? Ну ничего, когда мост взорвёшь, приходи попробовать моей махорки. То есть не моей, а хмаренковской. Хорошая махорка, а главное, у него её много. Ты только командиру нас с ним не выдавай.

– Не бойся, – улыбнулся Виктор, – не выдам.

– Виктор! – окликнул его из темноты голос Надежды Фесенко.

Когда ночью отходишь от ярко пылающего костра и оказываешься за границей освещённого огнём круга, поначалу тьма кажется кромешной и глазам нужно некоторое время, чтобы к ней привыкнуть. Приглядевшись, Виктор увидел стройную фигуру девушки перед собой.

– Витя, ты из Краснодона, верно?

– Я там вырос. Учился в школе с первого по девятый класс, – подтвердил Виктор. – И ты, кажется, уже меня об этом спрашивала.

– Да, спрашивала. Потому что это важно. То, что ты многих там знаешь. И в самом Краснодоне, и в округе.

Надежда ещё при первом знакомстве с Виктором как с членом отряда, пожав ему руку, заявила, что рада работать вместе с «таким видным краснодонским активистом». Так к чему это Надежда теперь клонит? Виктор навострил уши. Он молчал, ожидая, что она скажет дальше.

– Например, в Первомайске, – подсказала Надежда.

– Разумеется, – кивнул Виктор. – И в Первомайске, и в Изварино. Это довольно близко. А активные комсомольцы всегда бывают на виду. И сейчас найти их не составит большого труда. По крайней мере, некоторых. Если для дела…

– Очень хорошо! – отозвалась Надежда. – Нас интересует Первомайск. Ты знаешь про Гайдученко, что он назначен секретарём подпольного обкома комсомола? Он должен находиться либо в Краснодоне, либо в Первомайске, но до сих пор не вышел на связь. Из центра подтвердили мои полномочия действующего секретаря подпольного обкома, но на Гайдученко нам надо выйти самим, если он не выйдет на нас первым. Возможно, тебе придётся взяться за это задание, Виктор. У меня нет другой кандидатуры. Вопрос упирается в то, что ты сейчас слишком ценная боевая единица для отряда. Пока решено подождать. Может быть, Гайдученко всё же выйдет на связь. А ты пока подумай, как будешь выполнять задание, если всё-таки придётся. Тебе, конечно, будут даны инструкции, но предоставлена и определённая свобода действий. Ты же знаешь, что Гайдученко остался без связных и тоже вынужден идти на риск в поисках возможностей для действий. Если он, конечно, жив…

– Ясно, – коротко ответил Виктор.

– Пока не особенно забивай этим голову, – посоветовала Надежда. – Ты, Витя, знаешь сам, как командир тобой доволен. Но, понимаешь, ты один краснодонский и быстрей, чем другие, на Гайдученко выйдешь через своих хлопцев. А может, пока ты тут с понтонными мостами разбираться будешь, он ещё и объявится. Словом, ты меня извини, Витя, что перед сном тебе голову заморочила. Просто есть такая вероятность. Я хотела, чтобы ты знал о ней заранее и был готов.

– Я готов, – ответил Виктор. – Спасибо, что предупредила.

– Иди спать, товарищ боец! – По голосу Надежды было слышно, что она улыбается в темноте, а её рука мягко тронула его плечо. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, коли не шутишь, – отозвался Виктор и свернул к шалашу. – Пойду обдумывать задание!

Да уж, а как его теперь не обдумывать! Легко сказать «не забивай голову»! Сон у Виктора как рукой сняло, хотя за миг до встречи с Надеждой он еле ноги волочил от усталости. Теперь у него гудели не только ноги, но и голова – так много мыслей роилось в ней.

Долгая партизанская ночь

Итак, база Литвиновской группы разгромлена, а в самой группе, возможно, есть предатель. Сегодня нарвались на полицаев, и Виктор убил их гранатой – четверых человек. Двоих разорвало на куски, так что страшно было смотреть. Но, говорят, к этому очень быстро привыкаешь, потому что они враги, напомнил себе Виктор. Командир Яковенко им доволен, а Миша смущённо отмалчивается. Он уже сдружился с ребятами, и взрослые бойцы смотрят на него как на равного, и ему стало казаться, что будущее у него и у этих людей общее, одно на всех: может быть, недели и месяцы борьбы, может быть, скорая гибель, но вместе. И вот он получил новое задание. Но именно теперь, когда всё так сложилось, ему, может быть, придётся бросить и отряд, и ворошиловградское подполье ради поисков Гайдученко в Первомайске. «Я готов», – не дрогнув, ответил в нём тот, кто сознавал, что все успешно выполненные задания здесь, в отряде, это только подготовка к самостоятельной работе, за которую ему придётся отвечать самому, и любая ошибка не ему одному может стоить жизни. Но сейчас ему меньше всего хотелось думать о Краснодоне. Пока здесь, рядом с ним, был брат Миша, живой и здоровый, Виктор испытывал какой-то необъяснимый страх при мысли о том, чтобы покинуть Паньковский лес более чем на сутки. А мысль о Гайдученко не давала ему покоя. Он ворочался с боку на бок, но не мог ни спать, ни думать под громогласный храп, от которого, пожалуй, и мухи бы попадали замертво. В шалаше спали Хмаренко, Морозов и ещё кто-то третий. Виктор прихватил плащ-палатку и выбрался наружу, под яркий свет полной луны.

Что бы я делал на месте Гайдученко? – думал он, глядя широко раскрытыми глазами прямо в лунное лицо, стоявшее как раз над ним, между двумя высокими ивами. Странно, что ему «не успели подобрать связных до начала оккупации» – именно такую формулировку слышал Виктор от Надежды. Это обстоятельство заставляло предположить, что самого Гайдученко назначили на должность секретаря подпольного обкома комсомола едва ли не в самый последний момент. Самого его назначили, а связных ему «назначить» не успели или в суматохе и вовсе забыли – так, что ли, получается? На месте Гайдученко Виктор, конечно, сам завербовал бы себе в связные пару знакомых комсомольцев. Этот Гайдученко сам из Первомайска, и должен же он хоть кого-то там знать из местных хлопцев и девчат, а осторожно выяснить, кто из них надёжен, не так сложно. Хотя, конечно, вовсе не факт, что Гайдученко хорошо знаком с первомайскими активистами – слишком высокого полёта он птица, как и все номенклатурные назначенцы. Как нельзя кстати вспомнил Виктор свою смелую речь на отчётно-выборной комсомольской конференции. Вот ведь, как в воду он тогда глядел! И если этот Гайдученко такой же партаппаратчик, как Голофеевский, чьё чиновничье высокомерие в своё время так возмутило Виктора, то его умение спускать директивы и требовать отчёты вряд ли поможет ему теперь.

Однако, может быть, Гайдученко – исключение из правил, потому его и поставили руководить подпольной комсомольской работой всей области? Тогда он непременно должен проявить себя. Хотя ему, с другой стороны, нужно быть осторожным, потому что его многие знают именно как номенклатурного работника, советского чиновника. Но если он намерен честно выполнить своё партийное задание, он должен искать связи с комсомольским подпольем, если не способен создать таковое сам. Получается, что если создать в Краснодоне и Первомайске подпольную организацию, шансы выйти на Гайдученко возрастают многократно. С другой стороны, создать такую организацию стоило бы и без Гайдученко. Тут «некоторые инструкции» и «определенная свобода действий» никак не противоречили друг другу. У Виктора даже появилось чувство, что он угадал мысли Нади Фесенко.

Он уже проваливался в сон и видел, как тёмный Надин силуэт с бело-жёлтым лунным лицом стоит прямо над ним и Надин голос льётся как лунный свет:

– Я хочу, Витя, чтобы ты знал: когда настанет время идти в Краснодон на задание, я дам тебе знак.

Налетает ветер, закрывает Надино лицо-луну грозовыми тучами, гремит гром, сверкает молния, льются на землю потоки ливня.

Виктор поднимается над своим спящим телом, а перед ним встаёт стена воды. «Я пойду после дождя», – мысленно говорит он, и стена воды перед ним исчезает. И вдруг он оказывается в лесу возле овражка, где была спрятана база литвиновской группы. Прелые прошлогодние листья, целые горы листьев, разворошены, земля разрыта, а под ней – пустота… Виктор вглядывается в эту пустоту и вдруг видит мёртвого полицая с оторванной по плечо рукой. На месте отрыва жутко зияет пустой просвет. Там сквозит воздух, как внутри полой куклы. «Если мы будем считать их за людей, то убивать не сможем», – льётся голос Нади Фесенко, похожий на лунный свет. И снова налетает ветер. Дикий, бешеный ветер поднимает сонмы прошлогодних листьев над землёй, несёт, и кружит, и мчит по воздуху. Бурые листья, взметнувшись над землёй, взмывают в небо. А деревья вокруг начинают шуметь, стонать, раскачиваться, ветер срывает листья и с них, обнажая растопыренные, простёртые в небо ветви. Листья кружатся, кружатся, кружатся и вдруг начинают жужжать как мухи. Виктор уже слышал такое однажды, но где? И вот один лист падает ему на шею, за ворот рубахи, холодный, как лягушка, и прилипает намертво. Виктор хочет оторвать его и слышит чей-то недобрый смех за спиной. Он оборачивается и видит Гайдученко, одетого нищим попрошайкой, на костылях, с перебинтованной левой ногой. На рукаве у Гайдученко повязка полицая. Он с вызовом щурит глаза, выбрасывает вперёд руку, и это не холёная рука аппаратного работника, непривычная к тяжёлому физическому труду, – жёсткие пальцы все в заусенцах, под ногтями видна чёрная грязь. «Это он, Третьякевич, во всём виноват! – выкрикивает Гайдученко. – Его послали на задание, а он его не выполнил!» И голосу Гайдученко вторит многоголосый собачий лай. На Виктора мчится целая свора немецких овчарок. Он бежит к берегу реки и бросается в воду. Собаки отстают и куда-то исчезают. Все, кроме одной.

Одна овчарка продолжает преследовать Виктора. А у него на спине взрывчатка, и плывёт он закладывать эту взрывчатку под мост. Он чувствует на своей спине груз, и верёвки больно врезаются в тело. Виктор ныряет и уходит глубоко под воду, но до дна не достаёт, и даже водоросли и тина его не беспокоят – это очень глубокое место, и вода здесь чистая, прозрачная, сквозь неё можно далеко видеть. Виктор плывёт глубоко под водой долго, очень долго и так быстро, как будто он не человек, а рыба, и его обтекаемое тело скользит, как швейная игла сквозь струящийся шёлк. Наконец он всплывает на поверхность и видит прямо перед собой опоры моста. И вдруг он чувствует затылком и шеей леденящий ужас настигающей смертельной опасности и оборачивается. Оскаленная пасть немецкой овчарки с острыми жёлтыми клыками возникает прямо перед его лицом. Собачьи челюсти клацают, тянутся к его горлу, красные глаза горят злобой. Виктор слышит яростное рычание у самого своего уха. Это смерть. До неё – всего одно мгновение. Виктор молниеносно уворачивается от собачьих клыков и сам сжимает пальцы на горле овчарки. Мокрая шерсть скользит под его пальцами, но решимость придаёт ему нечеловеческую силу, и сами пальцы его как будто становятся длиннее, а ногти заостряются, вцепляясь в горло собаки-убийцы. Овчарка в воде отбивается лапами, поднимая брызги, пытается вырваться, пытается достать его когтями, а Виктор всё крепче, с невесть откуда берущейся и всё возрастающей силой продолжает сжимать судорожно пульсирующее собачье горло. У него одна мысль, такая же судорожно пульсирующая, паническая: нельзя шуметь, нельзя! Ведь немцы где-то близко, а он ещё не выполнил задания, взрывчатка всё ещё у него на спине! Овчарка бьётся в агонии, и плеск воды под мостом отдаётся так гулко, что его, наверное, слышно далеко и вниз и вверх по реке. Наконец собака перестаёт дёргаться. Виктор выпускает из рук её горло, и теперь она такая жалкая и одновременно жуткая, с застывшими в судорожном оскале клыками и остановившимся взглядом. А с моста уже слышатся крики, раздаётся автоматная очередь. Виктор уходит под воду глубоко-глубоко. Ему нужно достичь дна, чтобы заложить взрывчатку под основание центральной опоры моста. Он всё погружается, а дна нет и нет. Он плывёт головой вниз, идёт винтом, штопором. И вдруг навстречу ему снизу несётся труп задушенной им немецкой овчарки с оскаленной в агонии пастью. Виктор снова видит перед собой острые жёлтые клыки. Он кричит… и просыпается.

Луна укатилась далеко, и её уже не было видно за кронами деревьев. Угли в костре почти погасли и отсвечивали так же слабо, как звёзды в небе. Было свежо, но не холодно. Виктор приподнялся и сел.

– Вить, ты? – послышался совсем рядом шёпот Юры Алексенцева, и вот уже его сухощавая фигурка с противоположной стороны от кострища точно так же приподнялась и села, обхватив себя руками за плечи.

– Не спишь? – и не дожидаясь ответа, Алексенцев посетовал: – И мне не спится. Это из-за луны. Полночи светит, зараза, прямо в глаза. Полнолуние! А Хмаренко храпит, хоть святых выноси.

– Выходит, мы с тобой святые, что ли? – усмехнулся Виктор и прибавил озадаченно: – Вот интересно, почему я раньше этого храпа не слышал?

– Да ты, Вить, как ляжешь, сразу выключаешься и спишь как убитый. А кому раньше Хмаренко уснуть не посчастливилось – изволь наслаждаться музыкой. И к нему ещё, бывает, сам командир присоединяется, тогда они вдвоём аж сверчков перекрывают. Но Иван Михайлович храпит только на спине, да и то когда устанет крепко, а Хмаренко – всегда. Ничего не поделаешь! Все уже знают… Мужик-то он золотой!

Виктор прислушался к пению сверчков, доносившемуся с поляны, и улыбнулся в темноте доброй Юркиной шутке: сейчас храп Хмаренко в шалаше вовсе не казался таким уж ядрёным.

Кошмар, из которого Виктор только что вынырнул, так и не отпустил его до конца. Слишком реальны были все ощущения, будто он действительно только что задушил немецкую овчарку голыми руками и никак не мог прийти в себя оттого, что ему пришлось убить животное.

Виктор любил животных, его всегда возмущали те, кто превращал своих дворовых собак в злобных тварей, готовых загрызть кого угодно по приказу хозяина. Так поступали со своими полканами и трезорами кулаки и подкулачники, во всём им подражавшие. Виктор помнил это из своего полуголодного деревенского детства. Вот у кого почерпнули опыт эсэсовцы! Верно, кулачьё везде одинаково, как его ни назови, а где кулачьё, там полные амбары за высокими заборами, да оскаленные клыки, всегда готовые впиться в живое мясо. И эти дрессированные твари – уже не те, какими создала их природа, как перестали быть людьми и жертвы геббельсовской пропаганды, уверовавшие в своё право обращать в рабство и уничтожать целые народы. Их нужно остановить. Тут не может быть никаких угрызений совести. Только рукам всё равно противно душить, сдавливать горло, лишать жизни живое. Даже во сне…

– Вить! Витька, слышишь? Опять на луну улетел? Ты о чём думаешь? – долетел наконец до Виктора настойчивый голос Юры Алексенцева.

– Я? Да всё про мост, про новое задание. Думаю, глубоко ли мне нырять придётся и что там с охраной. Так меня этот мост волнует, что даже сон приснился про него.

– Да брось ты! Справишься! – заверил его Юрка.

Тут Виктору показалось, что товарищ его зябко повёл плечами.

– А ты, Юра, что, замёрз?

– Да не так чтобы… – неловко ответил тот.

– Иди ко мне, у меня плащ-палатка, – пригласил Виктор.

– Спасибо. Только я закурить хочу, а ты же не будешь? – засомневался Юрка.

– А вот теперь буду. Давай закурим.

– Это правильно, – одобрил Алексенцев, с готовностью перебрался к Виктору и, усевшись рядом с ним на плащ-палатку, проворно свернул «козью ножку» из обрывка старой газеты.

– Говорю же, нервы успокаивает. Сейчас сам увидишь! – заверил он, чиркая спичкой и, раскурив самокрутку, протянул её товарищу.

Вкус этот показался Виктору приятным и необъяснимо знакомым, но дым с непривычки был слишком едким и щекотал горло. После пары затяжек верхушки деревьев закружились в хороводе, а мысли разбежались, рассыпались, и в голове стало пусто и легко. И стыдиться того, что он делает, было теперь просто смешно. Ведь верно рассуждал Юрка, что в свои шестнадцать лет он уже творит недетские дела и может с чистой совестью позволить себе выкурить «козью ножку». И пусть бы кто угодно застал сейчас Виктора с этой самой «козьей ножкой» – он не стал бы смущаться и прятаться.

Однако ощущение свободы было вызвано действием табачного дыма и улетучилось вместе с ним.

Проснувшись наутро, Виктор уже думал о том, как это было легкомысленно с его стороны и как безответственно – поддаться влиянию младшего товарища. Ведь Виктор привык служить примером для других, особенно для младших! И вот уже вместе с Юркой они прятались по кустам от командира и комиссара.

Между тем под мост возле хутора Весёлая Гора взрывчатку заложили без особых приключений. Операцию разрабатывали Яковенко и Рыбалко. Всё прошло по плану, как и было намечено. Виктор и Афанасий Забелин сработали мастерски, выполнив каждый свою часть задачи. Они заложили взрывчатку под обе опоры моста. Действовали тихо и очень осторожно, ничем себя не обнаруживая до самого конца операции, когда мост взлетел на воздух…

Так был сорван вражеский план доставки военной техники на Сталинградский фронт, и у Виктора сердце замирало от гордости при мысли, что он причастен к этому важному для нашей будущей победы делу.

– Ну и кто бы сомневался! – поздравляя с успешно выполненным заданием, похлопал товарища по плечу Юрка. – Я же тебе говорил, что ты справишься! А чтобы такую дыхалку, как у тебя, посадить, надо пачку махры в день выкуривать!

Первый приход отца в партизанский лагерь

Вечером следующего дня в штаб отряда действительно пришёл из Ворошиловграда отец. Иосиф Кузьмич принёс в штаб партизанского отряда новости из города. Вернее, по большей части свои впечатления от происходящего в оккупированном городе.

– Еврейскую семью из дома напротив нас расстреляли, – рассказывал он, сидя у вечернего партизанского костра, а его старший сын Михаил вместе с Яковенко, Рыбалко и бойцами внимательно слушали. – Квартиру их на другой же день гестаповский следователь занял. Фашисты хитро дело повели с еврейским населением. В городе с самого начала оккупации слухи пошли, что евреев уничтожать будут, как фашисты в других городах это делают. Когда приказали всем евреям явиться на регистрацию, почти никто не пришёл. Тогда объявили, что еврейским семьям будет выдано бесплатное довольствие. И евреи пришли и получили обед – суп и кашу из полевой кухни. А на другой день им снова было приказано явиться в комендатуру, якобы для постановки на учёт. Явившимся обещали ежедневный паёк. И тогда уже никто не стал скрываться. Пришли все. Огромная толпа людей. И все были расстреляны. Старики, женщины, дети. Наши соседи люди в основном добрые и об убитых горюют всем сердцем. Многие ведь жили и не задумывались о том, что соседи у них евреи, ведь люди как люди, наши, советские. А теперь за укрывательство евреев – смерть. Спрятал соседского ребёнка – окажешься в яме с ним вместе. Так вот людей страхом берут, совесть из человека вытравливают. Но есть и такие, которые злорадствуют: дёшево, мол, жиды жизнь свою продали – за тарелку немецкой баланды. А ещё слыхал на базаре, как один гадёныш смеялся: мол, зря немцы потратили пули, надо было баланду ту стрихнином приправить. Фашистских пуль, значит, жалко, а наших людей – нет. Но такой гнили всё-таки немного. – Иосиф Кузьмич брезгливо сплюнул, в голосе его звучали презрение и горечь.

Хворост в костре тихо потрескивал, и ему дружным многоголосым хором вторили притаившиеся в траве цикады.

– И надо, Осип Кузьмич, всю эту гниль брать теперь на заметку, тем более что её немного! – заметил Рыбалко, сурово сдвигая брови. – Вернутся наши, будет с ней разговор особый. По крайней мере, нам надо будет помнить, кто кем оказался, как сдал экзамен на право носить гордое имя советского человека.

– Что верно, то верно, товарищ Рыбалко, – охотно поддержал Иосиф Кузьмич. – Только они себя теперь русскими, а не советскими называют. А мы-то уж привыкли думать, что русские и советские это одно и то же. Но по их подлому разумению русские – это люди, а евреи – нет. И будто бы им дела нет до того, что Гитлер так не думает. Будто бы они этого знать не хотят.

– Вот тупые твари! – в сердцах выругался Юрка Алексенцев. – Я, конечно, извиняюсь, – прибавил он, – но евреи тоже хороши! В том смысле, что и вправду так дёшево отдались на милость оккупантам. Предупреждали же их, и мы в листовках писали, чтобы население не верило фашистам, не являлось ни на какие регистрации и срывало все их мероприятия. Чем же они думали? Выходит, что мы зря старались!

Но Иосиф Кузьмич покачал головой.

– Ты, хлопчик, их тоже пойми, – пристально взглянув в Юркины горячие глаза, вступился он. – Когда у матери дети голодные плачут, у неё одно на уме – как их накормить. Ни о чём другом она не думает. А когда она в школе толком не училась и только и умеет молиться своему еврейскому богу, что ты с неё возьмёшь?

– Жаль этих людей, – вздохнула Надежда Фесенко. – Может быть, нам следовало бы расклеить по городу листовки именно для еврейского населения. Но геббельсовская пропаганда нас опередила. Теперь уже поздно.

– Да уж оно так, – тяжело вздохнул Иосиф Кузьмич. – Для молодёжи-то вы написали и всё доходчиво растолковали. Теперь фрицам только и остаётся, что облавы. Добровольцев ехать в Германию сильно поубавилось. Хотя дурные, которым хоть кол на голове теши, всегда найдутся. Но это уж не на вашей совести. А евреи – они как дети малые, готовы верить любому вранью.

Партизаны тяжело молчали, осмысливая слова Иосифа Кузьмича.

– Спасибо тебе, отец, за правду, – сказал Михаил. – Хоть от неё на сердце кошки скребут, но тем более спасибо.

Когда стали укладываться на ночлег, Иосифа Кузьмича пригласили в шалаш. Виктор попросился спать вместе с отцом. Михаил впервые за эти дни посмотрел на младшего брата открыто и тепло, тем самым взглядом, которого ему так не хватало.

– Витя молодец, он заслужил! – улыбнувшись, обратился комиссар к отцу.

Виктор был всё ещё под впечатлением от отцовского рассказа.

– А евреи из соседнего дома – это ты семейство тёти Ривки имел в виду? – спросил он. – Не помню, как звали её мужа, но это те, у которых шестеро детей, и все погодки, мал мала меньше?

– Те, – ответил отец, отводя глаза. – Было шестеро малышей. И всех в яму сбросили.

– Ты, папа, такие слова сказал страшные. Получается, эти люди поверили, будто Гитлер им добра желает. Чтобы сегодня сытыми быть, они завтра умереть согласились, но сами себя обманули. Ты же это имел в виду?

– Точно так, Витя. – Они лежали рядом на постели из листьев и разговаривали полушёпотом. – Это же страшно – знать, что ты обречён. Вот человек и готов себя обманывать, будто его палач ему друг.

– Для обречённой жертвы нет ничего страшнее правды о её положении. А значит, она будет отчаянно цепляться за свою слепую веру и пустые надежды. И тот, кто говорит ей правду, для неё враг, – продолжил мысль Виктор.

Отец посмотрел на него удивлённо.

– Я просто хочу понять, папа, откуда берётся в людях эта гниль, – пояснил Виктор.

– Гниль – она, сынок, как болезнь. Ведь зараза всякая человека находит. А дальше ему лечиться надо, выздоравливать. Или зараза его одолеет насмерть. Так и жертвой человек может стать, коль уж на то пошло, без вины. Или ты думаешь, солдат всегда сам виноват, что в окружение попал? Хуже нет для солдата, чем плен, но если уж так случилось, надо бежать. Потому что если не борешься, не сопротивляешься – не заметишь, как сгниёшь. А с гнилью внутри человек уже не человек.

– Вот мы под оккупацию попали, то есть всё равно что в плен, – подхватил отцовскую мысль Виктор. – И значит, кто не сопротивляется, тот сгниёт, человеком быть перестанет. Начнёт страхом пропитываться и ложью отравляться и не заметит, как в падаль превратится, лишь бы выжить любой ценой. Без совести, без гордости. Ведь у любого человека, в ком гордость есть, есть и ярость на врага, и она ему ни холуйствовать, ни безвольно на милость врага отдаться не позволит.

– Так-то оно так, – кивнул отец. – Да только по моей совести скажу тебе, сынок: судить эту бедную Ривку за то, что детям своим жизни желала и душу свою за них отдать бы согласилась, не нам с тобой. Потому как она мать, и пусть другие матери её судят, если смогут. А мы с тобой, раз защитить её не сумели, то и судить не вправе. Это я тебе как старый солдат говорю.

И что-то такое прозвучало в отцовском голосе, что Виктор почувствовал, как жаркая краска заливает ему лицо, и порадовался темноте, благодаря которой отец не может этого видеть.

– Как там мама? – сорвалось у него с языка.

– Только о вас одних все её мысли, – ответил Иосиф Кузьмич с глубоким вздохом. – О Мише да ещё о Володе. Кто же теперь скажет, как он там, на фронте! А самая большая её дума – о тебе. Ты же знаешь, ты у неё самый любимый. Не особо-то она рассказывает, что у неё на сердце. Всё в себе носит.

– А я, знаешь, папа, все эти дни сам не свой, – признался Виктор. – Сначала всё готовился, боялся и думал: когда же я убью своего первого фашиста? И вот одной гранатой – сразу четверых. Не немцев. Полицаев. И теперь, с той самой минуты, я уже не тот, каким был раньше. Я другой. Ты же понимаешь, папа? Ты ведь тоже был на войне.

– Понимаю, – кивнул Иосиф Кузьмич, нащупывая в темноте руку сына. – Очень понимаю. Хочешь не хочешь, но и в тебе что-то умирает, когда ты начинаешь убивать. Иначе никак…

– И ещё, знаешь, я вправду становлюсь как неживой, когда надо что-то взорвать или кого-то убить, – поспешно продолжал Виктор. – Я не волнуюсь, не переживаю. Всё происходит как будто бы заранее, в моих страхах и предчувствиях, в моих снах; и вот в них я живой. А наяву – мёртвый. Делаю всё холодно и точно. Но это как будто не я, а кто-то другой, понимаешь? А недавно мне приснилось, будто я убил собаку. Немецкую овчарку. Голыми руками. Накануне, перед заданием. В реке, под тем самым мостом. И мне до сих пор кажется, что я её убил на самом деле. Собаку – на самом деле, а полицаев – во сне…

Отцовские руки обхватили Виктора за плечи, притянули к себе и крепко обняли. Виктор ответил на эти объятия так же крепко. Некоторое время они с отцом лежали в темноте, тесно прижавшись друг к другу, слушая стук сердец. Теперь Виктор чувствовал себя таким живым, каким никогда ещё не был. Но он боялся говорить об этом. Он думал о матери и знал, что сейчас ей полегчало, потому что она слышит, не может не слышать его привета, который он передаёт ей со всей любовью и силой, какую в себе чувствует. И самому ему наконец тоже стало легко.

– Вот мы с тобой про гниль в человеке рассуждали, – сказал вдруг Иосиф Кузьмич тихо. – А от гнили лечит только огонь. Но ведь он же и опаляет. На войне душа горит как свечка. Это уже потом замечаешь, что душа у тебя опалена, как степь в засуху.

– А огонь у тебя, батя, есть? – спросил Виктор так решительно, что отец невольно встревожился, но он тут же поспешил пояснить: – Понятное дело, огонь – это значит правда. Но я тебя про спички спрашиваю. Лежу вот и думаю: лучше уж я сам признаюсь, чем ты от чужих людей услышишь. В общем, давай закурим, что ли?

Иосиф Кузьмич несколько мгновений лежал неподвижно, а потом тихо рассмеялся:

– Ай, Витька! Ну что с тобой делать? Огонь, говоришь? Ладно, давай, чего уж теперь! Я же так и знал…

В эту ночь Виктор чувствовал себя рядом с отцом как молодой солдат со старым солдатом и ждал его рассказов о войне. О Первой мировой, о японской. Когда Виктор был маленьким, отец рассказывал ему довольно много фронтовых историй. В детстве Виктор слышал от него и про психическую атаку, и про веселящие газы. Многое было тогда непонятно детскому уму, многое и вовсе выходило за пределы человеческого понимания. Страшно было узнать, что на войне тысячи, десятки тысяч солдат умирали не от пуль и не от ран, а от невидимой глазу отравы, рассеянной в воздухе, и прежде, чем убить, она сводила с ума, погружала в какой-то искажённый мир, брала в плен дикого бреда и душила смехом, пока человек не задыхался. А другие десятки тысяч сходили с ума бесповоротно, и хоть большинство из них были целы и почти невредимы, время для них останавливалось, и жизнь текла мимо них, потерянных для неё навсегда. Никогда прежде солдат на войне не был так беспомощен, никогда люди не применяли против людей такого подлого, коварного оружия. Виктор был ещё ребёнком, когда его до глубины души потряс этот ужас. Ужас империалистической бойни, мировой мясорубки. Его отец прошёл через неё, испытал на себе. И сейчас Виктору хотелось снова услышать его рассказы о том времени. Но Иосиф Кузьмич не был настроен на воспоминания о своём военном прошлом. И когда сын спросил его о самом страшном, что он пережил в своей жизни, старый солдат ответил неожиданно.

– Самое страшное было, когда я мальцом в болото провалился, – ни на миг не задумываясь, произнёс он вполголоса. – Когда мы с сестрёнкой за клюквой ходили, а я решил дорогу срезать. Чуть не утоп я тогда. Да я тебе не рассказывал разве?

– Рассказывал, – отозвался несколько смутившийся Виктор.

– «Рассказывал»! Да где тебе понять, какая это жуть – когда земля тебя всасывает и проглотить готова? – в сердцах воскликнул Иосиф Кузьмич. – Ты же не представляешь даже, что такое болото, никогда в глаза его не видел. А у нас в Белоруссии знаешь их сколько? Болото – это гнилая земля, она и пахнет гнилью, хлюпает, качается, пузыри пускает, ухает и стонет. И жрёт всё, что в плен к ней попадает. А всё оттого вышло, что я спешил. На серьёзном болоте шаг с тропы в сторону – это верная смерть. Я по пояс увяз, а всё-таки выбрался. Как я тропу снова нащупал, не знаю. Будто кто меня на неё вытолкнул из топи!

– Ты так мне это рассказывал, что мне однажды даже во сне твоё болото привиделось, – признался Виктор. – И я в болоте том тонул, точно как ты в твоём рассказе. Правда страшно. Хорошо, что наяву я болот никогда не видел, что здесь их нет.

– А вот это ты зря! – возразил Иосиф Кузьмич. – Болото для партизан – это защита, оно им – мать родная. Пока полицаям и карателям тропу через него никто не выдаст. Было бы тут болото, у меня бы за вас так сердце не болело.

Уснули за полночь. И то, о чём они говорили с отцом, причудливо переплелось в эту ночь в снах Виктора.

Сначала приснилось Виктору, будто командир Яковенко послал его в город на задание.

– Иди, Витя, живее, и что бы ни было – не оборачивайся! – говорит командир и обнимает его, будто прощается. А потом ещё и рукой машет, точь-в-точь как мама, и Виктору так странно видеть Яковенко, повторяющего её жесты. Можно подумать, что это мама притворилась командиром отряда. Вот Виктор идёт, как ему велено, а по спине у него отчего-то холодок пробегает, и земля под ногами подрагивает, покачивается, и идти ему нелегко, потому что с каждым шагом он проваливается и увязает всё глубже: по щиколотку, по колено, и вот уже выше, выше! Жижа под ним ухает, охает, стонет, пускает пузыри. Виктор смотрит вниз, себе под ноги, и в чёрной массе ила начинают проявляться лица, множество мужских лиц, и на них – странные гримасы то ли смеха, то ли смертного ужаса. Виктор видит, что это лица солдат, и они уже не живые. Смотреть на них страшно, потому что они всё отчётливее отделяются от болотной массы и начинают окружать его со всех сторон так плотно, что Виктору уже кажется, будто он один из них, и ужас поднимается у него по спине, а живот сотрясается от хохота, как эта чёрная топь под ногами. Они встают из топи, и Виктора бросает в дрожь. Он оборачивается, но вдруг видит у себя за спиной вместо призрачных мёртвых солдат командира Яковенко и брата Мишу. Их разделяет небольшое расстояние, но они отчего-то не видят друг друга. Оба кричат и не слышат один другого. Вдруг Виктор замечает, что между Яковенко и Михаилом пролегла чёрная топь. А Миша как раз оборачивается и, кажется, готов шагнуть навстречу командиру. Но тут Яковенко его опережает и в тот же миг исчезает под толщей качающейся болотной жижи. Виктор видит, как она раскачивается, и у него начинает кружиться голова. Но вот он отрывается от чёрной гнили, отталкивается от кочки ногами и взмывает в небо птицей. Он делает вид, что не заметил, как Яковенко исчез в трясине. Он не хочет в это верить. И вот уже никакого гнилого болота как не бывало. Вокруг – степь, широкая, ровная как стол с этой заоблачной высоты, и лишь в одном-единственном месте посреди неё видны едва различимые контуры пологого кургана, такого древнего, что его ни за что не найдёшь без подсказки. Но Виктор узнаёт его сразу. И вот он стоит среди степи, на вершине древнего кургана, а глубоко внутри земли кто-то дышит, кто-то стонет. Тот, кто томится там как узник в плену. Недра древней земляной могилы ему тюрьма. Земля вдруг становится полупрозрачной, точно матовое стекло, и Виктор видит прямо у себя под ногами, глубоко-глубоко, будто на дне шахты, спелёнутую фигуру: будто это раненый, весь, с головы до ног, замотанный в бинты, но живой. А голос из-под земли различим всё отчётливей, и Виктор уже слышит, что это женский голос, глубокий, грудной, полный материнской заботы и боли за своё дитя. Нет, не о себе скорбит и стонет голос заточённой в кургане матери, и в стоне её повторяются, как заклинание, и разносятся над степью неизменные за сотни и тысячи лет слова: «Беги, сынок, беги!» Звук этого голоса проходит сквозь землю, сквозь время. Виктор видит призрачные тени всадников, бешеным галопом мчащихся по степи, поднимая клубы пыли. А посреди степи на их пути стоит высокий курган, и на его вершине – каменная глыба. В её тени притаился одинокий всадник, и когда погоня приближается, он с криком бросается ей наперерез. Нет, не всадник, а всадница, её грудной голос разносится далеко вокруг. «Я здесь!» – кричит она и увлекает врагов за собой. Их целое войско! Вот сейчас они настигнут её, окружат, сбросят с седла и учинят над ней страшную расправу. И вдруг откуда-то издалека слышит Виктор голос отца. «Она – мать! – говорит он строго. – И нельзя судить её за то, что душу свою отдать за жизнь детей своих согласилась!» И Виктору вдруг становится нестерпимо горько и больно оттого, что он не может защитить её. Он видит, как всадники берут в кольцо одинокую всадницу. Но он не может смотреть на это. «Это сон!» – говорит он себе и усилием воли заставляет себя проснуться.

Виктор открыл глаза. Ночная тьма уже редела, и он сразу разглядел, что отец тоже лежит на боку с открытыми глазами и смотрит на него.

– Ну вот ты и проснулся. Доброе утро, сынок, – вполголоса произнёс Иосиф Кузьмич. – Спал ты беспокойно, метался, как в горячке. Видно, сны тревожные тебе снились.

– Доброе утро, папа. Твоя правда. Да только я, кажется, из сна в сон всю ночь как дезертир сбежать пытался, – признался Виктор.

– Ну, сейчас-то это я тебя разбудил, – успокоил его отец. – А то стонал ты, будто раненый.

– Да, папа, это сон такой странный мне снился! – воскликнул Виктор, приподнимаясь на локте и садясь лицом к отцу. – Сначала про болото, недаром ты его к ночи помянул, а потом про курган в степи. Будто бы лежит погребённая в кургане древняя мать, которая за жизнь сына душу свою отдала, точно как ты сказал. За ними враги гнались, и она им в руки на смерть отдалась, чтобы дать ему уйти. Кажется, он что-то и вправду натворил. А может быть, мне так кажется оттого, что он жертву своей матери принял, позволил ей за него на мучения и смерть пойти, а сам сбежал. Ведь как жить после этого? Страшно подумать!

Отец тоже приподнялся и сел, пристально вглядываясь в лицо сына.

– Страшно, говоришь? А ты подумай, не бойся. Может, и увидишь, что весь мир на том только и стоит. На жертве матери. И никто её не видит. Все привыкли…

Голос отца прозвучал строго, и глубоко поразила Виктора скрытая в его словах горечь. Иосиф Кузьмич тут же ласково тронул сына за плечо:

– Пойду-ка я, пожалуй, потихоньку, Витя, а то почти уж рассвело.

– А я тебя провожу немного, – вызвался Виктор. – Можно, папа? Короткой дорогой.

– Ну, разве что короткой, – согласился отец.

Светало действительно быстро. Шли поспешно по росистой траве. Молчали. Хотели скрыть друг от друга волнение, но главная мысль у обоих была одна и та же. И уже когда стали прощаться, Виктор обнял отца и прошептал ему на ухо:

– Скажи маме, что я всё время о ней помню. И береги её…

Жертва матери

Виктора привязывают к скамье лицом вверх. Уже в третий раз. Только что он висел вниз головой, а теперь ему вдруг начинает казаться, будто он стоит, привязанный к столбу. Вернее – она. Потому что он – это она. Верёвки туго затянуты и вонзаются ей в грудь. В грудь женщины, вскормившую ребёнка. Сына, который вышел из её чрева и дорог сердцу матери навсегда. Что бы он ни сделал. Сына, за которого она отдала себя в жертву. Сердце её спокойно, ибо оно знает, что теперь он ушёл, он свободен и его уже не настигнет лютая казнь, которую она принимает за него. Она стоит, намертво привязанная к вкопанному в землю столбу под палящими лучами солнца. Красная тьма застилает ей взор. Хотя самих глаз у неё уже нет. Они давно выбиты. И окровавленная плоть, когда-то бывшая её лицом и превращённая в сплошную рану, как будто горит в огне. Она слышит, как гудит земля от дробного перестука копыт. И каждый всадник, который приближается к ней, наносит удар плетью по её лицу и мчится дальше. Сколько их уже промчалась? Сотня? Тысяча? Новые хозяева степи с суеверным страхом чтят духов этих мест и карают разорителей курганов такой смертью. Они поверили, что это она потревожила покой того, кто спит здесь, во чреве земли. Она поменялась конём со своим сыном, отвлекла погоню на себя и дала ему уйти. Она знала, что её сын в безумии своём задумал завладеть похороненным в кургане чудо-мечом и при помощи его чар освободить эту землю. Знала и не сумела помешать его безумной затее. И теперь ей оставалось лишь отдать свою кровь и свою жизнь, дабы зло не вышло из-под земли и не принесло великой беды всем живущим. Её лицо уже стёрто, хоть она ещё жива, как будет стёрто из людской памяти её имя, и вороны очистят её череп от остатков плоти, и волки обглодают её кости, растащив их по степи. Так видит её сердце, ибо ему открыто и прошлое, и будущее. «И сын твой не вспомнит тебя и не воздаст тебе должного за твою великую жертву. Воистину, лучше было бы ему принять то, что он заслужил», – говорит строгий внутренний голос. И перед ней предстаёт картина, которую она уже видела в страшном сне: всадники, волокущие на арканах пленников, мчатся, поднимая клубы пыли; они всё ближе и ближе, и все пленники – это её соплеменники, и первый среди них – её сын. Виктор видит его и знает, что этот жилистый человек с бронзовым лицом и чуть косящими глазами – тот, кого теперь зовут Олегом Кошевым. И узнавая его, он не перестаёт чувствовать себя женщиной, привязанной к столбу на вершине огромного кургана. Он чувствует на своём лице удары, которые наносят ей всадники, и слышит в себе её сердце, и оно обращается в глубину земли: «Я отдам всё, всё! И пусть будут стёрты и моё имя и мой след в людской памяти, только прости нас и помоги!» А в глубине кургана лежит великая воительница, та, которая хранит эту землю. «Ты и Я – одно, – говорит Она. – Твоя воля в Моей. Мир стоит на тайной жертве Матери». И всадники с пленниками исчезают. Но нет конца ударам, которые продолжают стирать то, что ещё осталось от её лица. «На этот раз он не должен уйти, – слышит Виктор голос из недр кургана. – Он должен умереть, чтобы ты смог заплатить за его душу». И Виктор знает, что означают эти слова. И не может не согласиться с ними. «Пусть будет так, – говорит он. – Я готов заплатить».

Переправа

Виктор собирался на новое ночное задание. После безупречно проведённой операции по подрыву моста командир, не задумываясь, поручил ему уничтожить переправу, вернее, недавно наведённый немцами понтонный мост.

Юрка Алексенцев завидовал товарищу и одновременно беспокоился за него:

– Как нырять надо, и под водой плавать, и взрывчатку закладывать – так сразу ты, Витька! Здорово у вас с Забелиным это получается! Эх, почему я так плохо плаваю по сравнению с тобой? А ты, небось, нарочно тренировался, готовился? Будто знал, что пригодится! Ты там в своём Краснодоне из речки не вылезал, признайся!

– Я в Краснодоне музыкой занимался, – улыбнулся Виктор, аккуратно завязывая вещевой мешок. – Я же тебе рассказывал про наш струнный оркестр! А в речке, конечно, купаться любил, как все ребята.

– Ага! – усмехнулся Алексенцев. – Понятно! Видать, у тебя и тут талант. Так же, как с гранатами! Так я тебе и поверил, что ты совсем-совсем заранее не готовился!

– Ну нет! Готовился, конечно, – согласился Виктор. – Ещё как готовился! Ведь было же понятно, что войны с фашистами не миновать.

– Понятно-то понятно, – протянул Юра, – да только мы-то думали, что воевать будем на их территории и управимся быстро, раз-два и готово! Как они, фашисты, значит, к нам сунутся, так по носу и получат! А они, гады, уже второй год нашу землю топчут…

– После поражения в Испании стало ясно, что фашисты сильны и воевать с ними будет нелегко, – возразил Виктор.

– Это если только таким умным, как ты! А я вот тогда ещё не думал, что война к нам сюда прийти может. За испанцев, правда, обидно было до слёз. Но мне тогда казалось, мы такие сильные, что фашисты нас боятся и первыми ни за что не нападут. Может, конечно, я тогда ещё мал был и чего-то не понимал!

Увидев, что Виктор закончил сборы и водрузил на спину вещмешок, Юра спросил с некоторым сомнением:

– Ну что, покурим на дорожку?

– Давай, пожалуй, после, когда назад вернусь, – решил Виктор.

– Что ж, это правильно, – согласился Юрка. – Перед таким заданием, может, и не стоит.

– Привыкать не хочу. Да и побереги пока курево.

Виктор поднялся было, но Юра схватил его за руку:

– Да погоди! Давай хоть так, без курева, присядем на дорожку. Ну вот. Удачи тебе, Витька! Чтобы к рассвету вернулся целый и невредимый! Мы же с тобой потом ещё на хутор опять пойдём…

– Обязательно, – улыбнулся Виктор и, прощаясь, хлопнул товарища по плечу.

Всё-таки странное это чувство, когда за считаные дни ещё недавно чужой человек вдруг становится тебе как брат. Виктору вспомнилось, как мать когда-то допытывалась у него, кого он считает своим самым лучшим другом, и на сердце у неё тогда камнем лежала невольная обида за сына: ей казалось, что из всех его многочисленных товарищей и приятелей никто не понимает его душу. А вот если бы она увидела теперь их с Юркой, то непременно порадовалась бы за них обоих. Нет, этого не объяснить, но одному человеку вдруг становится понятно, как отзываются в другом его слова, и потому оба они особо дороги друг другу. В самом деле, будто братья.

Вышли из лагеря ровно в десять часов вечера. Виктор и Афанасий Забелин несли в своих вещмешках по шесть шашек тола с запалом и бикфордовым шнуром. С ними на задание, как и в прошлый раз, отправились Надя Фесенко, бойцы Хмаренко и Скрипников. Возглавлял группу сам Степан Рыбалко. Подрывники согласно приказу командира имели при себе только пистолет. Группа прикрытия, в задачу которой входило отвлечь на себя внимание охраны, была вооружена автоматами. Каждый из четверых взял по запасному диску патронов и по четыре гранаты.

Полнолуние минуло, идти ночью в темноте было поначалу трудно, пока глаза мало-помалу не привыкли. Если бы путь пролегал в глубину леса, бойцам ничего не стоило бы заблудиться. Но группа вышла к берегу Донца и двигалась по прибрежной полосе, никуда не сворачивая. Шли бодрым шагом, не разговаривая и стараясь двигаться без шума.

Три часа пути в ночи и чуткое внимание к её зыбкой тишине не утомили участников вылазки. Боевое и даже какое-то задорное настроение витало в воздухе. Когда подошли к переправе, было около часа ночи. Сначала остановились метрах в шестидесяти. По мосту прохаживались четверо охранников, вооружённых автоматами. Рыбалко скомандовал подрывникам незаметно подобраться метров на десять-пятнадцать. Афанасий и Виктор подошли бесшумно, погрузились на глубину почти синхронно и снова проделали, будто артисты, вызванные на бис, тот же самый трюк, что так хорошо удался им в прошлый раз. Правда, в эту ночь было прохладнее, но Виктор почувствовал это уже после того, как выбрался на берег.

А ещё в этот раз была минута, когда он едва увернулся от незримых, но таких цепких русалочьих рук, и ощущение жути придало ему сил. Виктор старался не шуметь, постоянно думая об охранниках на мосту, но забыл о врагах, подстерегавших его в самой реке, на дне которой было слишком много тины и водорослей. Хорошо, что внезапный страх действовал на него так странно, заставляя двигаться в десять раз быстрее и точнее и вместо паники принося хладнокровие. Он как бы сам за собой наблюдал, словно бесстрастный свидетель.

Для выполнения боевых заданий такое состояние подходит как нельзя лучше. И только грохот прогремевшего взрыва заставил Виктора вздрогнуть всем телом. Вот когда он заметил, что стучит зубами, и понял, как сильно продрог. А уже следующая мысль его была о Юре Алексенцеве. Виктор подумал, что до его друга наверняка дошёл гул взрыва и тот мысленно посылает ему свой привет. «Молодец, Витька! Какие же вы, хлопцы, молодцы!» – так и слышался Виктору восторженный возглас Юры.

Матрёнина пеструшка

Когда группа вернулась в лагерь, Юра не спал. Ждал друга.

– Без тебя я, Витька, так и не курил, – признался он гордо, доставая из кармана штанов заветный свёрток. – Берег курево, как ты сказал. А теперь самое время. Как договаривались. По крайней мере, ты-то уж заслужил! Ну а я с тобой за компанию.

– Ты что же, всю ночь не спал? – спросил Виктор, выдыхая дым через нос и передавая самокрутку другу. Им обоим понравилась идея курить одну «козью ножку» на двоих: так они экономили ароматный табак, которым Юра разжился по случаю в городе и который не шёл ни в какое сравнение с махоркой, а заодно успокаивали свою совесть тем, что не позволяют себе привыкать к этой роскоши. А главное, делить на двоих одну самокрутку было наилучшим выражением партизанского братства.

– Спал. Самую малость, – признался Юра. – Задремал перед самым вашим приходом. И знаешь, что мне приснилось? Не поверишь! Матрёнина пеструшка! Помнишь?

Ещё бы Виктор не помнил!

Казалось, это было вчера, хотя прошло уже столько дней! Юра и Виктор отправились тогда вдвоём на хутор к Матрёне Степановне, верной помощнице партизанского отряда, за хлебом, который она испекла для бойцов. Ребята вышли рано и с утра уже были на хуторе. Сначала им показалось, что вокруг всё как обычно, тихо и спокойно.

Ничто не предвещало опасности. Но когда они уже подошли к Матрёниной хате, откуда ни возьмись появились немцы. Точно черти! Они как будто прямо из-под земли вылезли! Бежать назад было поздно. Виктор мгновенно оценил ситуацию.

– Давай под крыльцо! – шепнул он другу. – Живо!

Они едва успели спрятаться, как во двор к Матрёне Степановне нагрянули два наглых немца, причём один из них был офицер, что ничуть не мешало ему мародёрствовать собственноручно. Курицы с цыплятами, свободно разгуливавшие по двору, при появлении немцев мигом метнулись врассыпную. Белобрысый немецкий офицер с большим мясистым носом прытко бросился вдогонку, a его розовощекий пузатый денщик (Виктор сразу определил второго незваного гостя как офицерского денщика) неожиданно проявил ещё большую прыть, едва не ухватив замешкавшуюся пеструшку за ноги. Матрёна Степановна отворив дверь, стояла на пороге своей хаты. Немцы выкрикнули по-немецки, что желают кушать куриный суп, который хозяйка вот прямо сейчас им приготовит. Голоса их звучали нагло и развязно. Хохоча, они продолжали куриную облаву. Несчастная пеструшка была обречена. Пузатый фашист прогнал её по двору до забора, и она чудом снова вывернулась из его рук, отчаянно кудахтая, хлопая крыльями и теряя перья. Тут белобрысый бросился ей наперерез, и пеструшка в ужасе шарахнулась от него в сторону ребят, которые наблюдали за погоней из своего убежища. Виктор нащупал гранату и уже схватился за чеку. Казалось, ещё мгновение – и курица забежит под крыльцо, тем самым выдав их фашистам. Даваться врагам живыми ни Виктор, ни Юра не собирались. Оба мысленно простились с жизнью и приготовились. Виктор отчётливо слышал, как громко и часто забилось сердце у него в груди. И вдруг в самый последний миг пеструшка метнулась в другую сторону. Притаившиеся под крыльцом ребята услышали торжествующий возглас фашистских мародёров. Бедная пеструшка попалась!

Тут во двор заявились ещё трое немцев.

Виктору и Юре пришлось просидеть под крыльцом до самого вечера: немцы хозяйничали и в хате, и во дворе, шастали туда-сюда. Казалось, они никогда отсюда не уберутся, останутся ночевать, а самой хозяйке придётся ютиться на сеновале. Но, к счастью, у незваных гостей были другие планы. Когда они покинули хутор, до заката оставалось ещё не менее часа.

Оказалось, что Матрёна Степановна успела заметить приход ребят и видела, куда они спрятались, поэтому весь день провела как на иголках. При этом она успела спрятать от немцев испечённый ночью хлеб для партизан, который наконец и вручила Виктору и Юре.

В отряд они тогда вернулись глубокой ночью.

– Вот оно что! – задумчиво протянул Иван Михайлович, выслушав рассказ своих юных бойцов. – Пожалела, значит, вас пеструшка…

– Так оно выходит, товарищ командир, – отозвался Юра. – Забеги она к нам под крыльцо, быть бы нынче нам с Витькой у господа бога.

Виктор отчётливо вспомнил те Юркины шутливые слова и спросил, пристально взглянув на товарища:

– И что пеструшка? Привет из рая передавала?

Юра ответил неожиданно серьёзно:

– Ты, Витя, не шути так. Сказку про Чёрную Курицу читал? Вот и эта будто из похожей сказки. Сон, конечно, он сон и есть. Только ты сам знаешь…

Да, Виктор знал. Отлично знал, что обязан жизнью пёстрой курице. Так же, как и Юра.

Виктор стал привыкать к ночным заданиям, после которых приходилось отсыпаться в шалаше днём.

– Ещё немного, и мы в темноте видеть научимся, как совы! – заметил как-то Юра Алексенцев.

– Тогда уж скорее как дикие коты! – поправил Виктор. – Мы с тобой куда больше на них похожи.

Маленький ловкий Юрка спорить не стал, хотя прежде, наверное, и не осознавал своих собственных кошачьих повадок.

Ночная разведка

Но вот Виктор снова уходил с Афанасием Забелиным, а Юра оставался ждать в лагере. Двигаться в темноте ребятам предстояло в сторону Обозного, туда, где буквально за пару дней появилось новое непонятное сооружение, затянутое брезентом. Его можно было разглядеть в бинокль, но назначение его оставалось загадкой, которую и предстояло разгадать ночным разведчикам.

Провожал ребят на задание комиссар отряда.

– Ни в коем случае себя не обнаруживайте, что бы ни случилось! – напутствовал старший брат, казалось, предостерегая младшего и обращаясь именно к нему, хорошо знающему немецкий язык. – Будьте очень осторожны. Ваше дело слушать, а самим не шуметь. Поэтому сегодня чтобы никакой самодеятельности. Ясно?

– Так точно, – ответил Виктор за себя и за товарища и мысленно прибавил: «Не бойся же ты так, Миша! Ничего со мной не станется!»

Ночь в степи окутывает тепло и мягко. Воздух едва уловимо колышется, овевает, будто складки лёгкого плаща. Летучая степная пыль уже осела на землю, а в небе сияет её звёздное отражение. Качается от вздохов ночного ветра степной ковыль, дружно играет многоголосый оркестр цикад, заполняя своей музыкой бескрайний простор. Даже светлячки изредка попадаются в траве и, как в детстве, заставляют поднимать глаза к небу: наступала пора звездопада.

По мере приближения к возвышенности в царство ночи, безраздельно властвующей над степью, стало вторгаться ощущение постороннего присутствия. Враги, незримые, замаскированные, были где-то рядом. В ночной тьме всё яснее угадывалось загадочное сооружение. Вот уже до ребят стали долетать голоса.

Не сговариваясь, Афанасий и Виктор легли на землю и поползли. Тьма впереди становилась враждебной, полной холодного коварства. Предательски обманчивыми казались уже и огоньки светляков, и голоса цикад: под их прикрытием тьма глядела вражьими глазами в бинокли с вершины, различая малейшее шевеление, малейшее движение теней, и звенящая тишина в любой миг могла взорваться автоматными очередями. А голоса раздавались всё ближе.

– Подожди меня здесь, – останавливаясь и трогая товарища за плечо, прошептал Виктор. – Дальше я один.

Афанасию, не знавшему немецкого, возразить на это было нечего.

– Ладно, – ответил он. – Ты только осторожней там…

Афанасий замер на месте, а Виктор пополз дальше. Ползти одному было страшнее, чем вдвоём, но в то же время он чувствовал на себе внимание товарища, его ободряющий взгляд. Так футболисты чувствуют взгляды своих болельщиков. И Виктор бесстрашно устремился на звуки голосов, жадно вслушиваясь в них, пока не начал улавливать смысл.

Он слышал слова и целые фразы так отчётливо, будто они были обращены именно к нему, и в голове у него в ответ уже звучал перевод. «Старобельск, Таганрог… Переменная облачность… Без осадков… Ветер западный… Так вот оно что!» – Виктор послушал ещё и убедился в верности своей догадки. Нет, у него не было больше сомнений в назначении этих вышек и прожекторов – они нужны для того, чтобы фашистские истребители могли безопасно подниматься в небо и бомбить наши города и сёла, наши эшелоны с ранеными…

Виктор пополз назад.

– Ну что? – нетерпеливо бросился к нему Забелин, успевший даже слегка замёрзнуть. Был предрассветный час, когда щедро нагретая вчерашним солнцем земля остывает и выпадает роса.

– Метеостанция, – отозвался Виктор. – Возвращаемся.

– Метеостанция? – переспросил комиссар, встретивший разведчиков на рассвете. – Вы уверены?

– Я уверен абсолютно, – кивнул Виктор. – Своими ушами слышал, как они сводку погоды на аэродромы передавали. Старобельск, Таганрог, Макеевка… Видно, место для наблюдений подходящее…

– Сводку погоды, говоришь? Ну ничего, недолго им наблюдать осталось! – решительно заявил Михаил.

Но от внимания Виктора не укрылось, как побледнел комиссар. Да что это с Мишей, в самом деле? Провожал – боялся; встретил с задания – и опять чуть не в обморок падает от мысли, что младший брат был так близко от врагов и мог попасться. Даже когда Виктор взрывал мост, старший брат держался куда спокойнее. Или, может быть, просто не показывал вида, а вот теперь напряжение накопилось и ему уже не скрыть волнения?

В тот же день сам командир Яковенко с группой бойцов, нагрузившись взрывчаткой, отправились уничтожать метеостанцию. Виктора с собой не взяли.

– Ты, Витя, хорошо поработал этой ночью. Теперь наша очередь. Отдыхай, – сказал ему Иван Михайлович.

Товарищ Яковенко оставил в лагере и Афанасия Забелина, и Юру Алексенцева. Девушки в тот день ушли на задание в Ворошиловград.

– А что ты удивляешься? Он ведь тебе родная кровь! Вот и товарищ командир чем дальше, тем больше за нас переживает, – заметил Юра. – Сберечь нас всех ему хотелось бы, это же ясно. А как сбережёшь? Вон, гады фашистские зашевелились, на хутора вокруг стягиваться начали. Неспроста это. Разворошили мы осиный рой, как наша Надя говорит.

– Разворошили, – кивнул Виктор. – И ещё поворошим. Как бы там ни было!

– Обязательно! – согласился Юра. – Не будет им от нас пощады.

Опасность ощущалась в воздухе день ото дня всё явственней, но о ней ребятам как-то не думалось. Бесстрашие владело их сердцами. Но на поверку оно было лишь обратной стороной бессознательного страха друг за друга. Так, глядя на Надю Фесенко, Виктор вдруг удивился, какая же она на самом деле хрупкая и худенькая, это храбрая дивчина с золотистыми веснушками вокруг носа и мягкими светлыми волосами, заплетёнными в маленькие косички. Она была похожа на какую-то скромную певчую птичку. Виктор восхищался её смелостью и ясностью ума, она была для него примером. Почему же у него сейчас так сжалось сердце при виде этих остро выступающих ключиц?

А Надежда снова завела разговор о задании, на которое ей больше некого послать.

– Готовься, Витя, тебе скоро придётся отправиться в Краснодон, – сказала она, внимательно глядя ему в глаза. – Может быть, ты сможешь выяснить, что с Гайдученко. Это очень важно для нашей дальнейшей работы.

– Я готов, если это действительно так, – выдержав испытующий взгляд Надежды, ответил Виктор. – Но мне бы не хотелось под предлогом сверхважного задания быть попросту отосланным подальше, а потом, если с вами что-то случится, всю жизнь оправдываться и доказывать, что я не трус, воспользовавшийся случаем остаться в живых.

– Да с чего только тебе такое в голову пришло! – воскликнула Надежда, строго сдвигая брови. – Кто это тебя отсылает?! До сих пор ты был для нас слишком ценен как боец. И остаёшься таковым. Поэтому и сейчас твоё ближайшее задание в Ворошиловграде. Но сходить в Краснодон тебе всё-таки придётся. Речь лишь об этом. А пока я должна передать тебе оставшуюся часть секретной информации по городскому подполью. Чтобы ты смог продолжать нашу работу даже в том случае, если, как ты говоришь, с нами что-то случится. Ты же понимаешь, что никто не застрахован от провала.

Виктора бросило в холодный пот от недоброго предчувствия.

– Что ты хочешь этим сказать? – вырвалось у него.

– Мы пока всего не знаем, – опуская глаза, уклончиво ответила Надежда. – Может быть, случайность. А может быть… Надеюсь, мы скоро это выясним. Благодаря твоему заданию. Для этого тебе и придётся сходить в Краснодон. Понимаешь?

– Понимаю, – заверил её Виктор, и по его глазам Надежда видела, что он безошибочно угадал мысль, которую она не рискнула высказать вслух.

Второй приход отца в партизанский лагерь

Хотя отец, когда прощался в прошлый раз, обещал прийти ещё, Виктор был немного удивлён, услышав от Юры Алексенцева:

– Вить! Ты чего, спишь, что ли? Там батя ваш пришёл!

Виктор мигом вылез из шалаша. А увидев отца в кругу бойцов у костра, обрадовался и одновременно испугался за него: ведь в округе уже было полно немцев и полицаев. Но Иосиф Кузьмич пояснил: он сказал, что идёт к себе на огород, и его беспрепятственно пропустили.

Он говорил с бойцами о немцах, которые уже, казалось, целенаправленно стягивались сюда, чтобы вскоре ударить по партизанам. Он понимал, что штабу отряда вместе с группой Степана Рыбалко, скорее всего, придётся сменить дислокацию в самое ближайшее время, и при этом не факт, что им удастся избежать вооруженного столкновения с превосходящими силами фашистских карателей.

Поэтому Иосиф Кузьмич пришёл такой взволнованный. Хоть он и старался не подавать вида, сыновья, хорошо знавшие отцовскую размеренную манеру речи, сразу поняли, что сердце у него не на месте.

Михаил старался успокоить его, отвлечь разговором:

– Ты, папа, в прошлый раз не договорил про тюрьму. Кого они туда бросают? Что слышно об этом в городе?

– Тюрьма у них на Красной улице, где раньше была тюрьма НКВД, – напомнил отец. – Кое-кто на этот счёт шутки отпускает. Даже повторять не хочется.

– Да уж ясно и без повторений, какие у контры недобитой шутки! – подал голос Степан Рыбалко. – Они же, вражины, столько лет спали и видели, как поменяются с нами местами!

– Так-то оно так, – кивнул Иосиф Кузьмич. – А только за решёткой можно оказаться даже за укрывательство собственного сына или дочки, если те не горят желанием ехать в Германию. Или за чтение ваших листовок. По всему городу облавы…

– Значит, молодёжь сопротивляется, как может? – спросила Надя Фесенко.

– Да как сказать? Фрицы-то совсем озверели и хватают всех подряд. А с другой стороны, дурных, которые им верят, всё ещё достаточно. Надо бы, наверное, ещё листовок.

– Будут листовки! – горячо заверила его Надя. – Мы как раз на днях в город собираемся. Не с пустыми же руками, в самом деле!

Как и в первый его приход, Иосифу Кузьмичу, оставшемуся в отряде на ночлег, уступили шалаш, где он улёгся бок о бок с младшим сыном. И снова обоим долго было не до сна: обнявшись, они слушали песню цикад и говорили, говорили…

– А знаешь, как знатно мы Антивоенный день отметили? – не упустил Виктор случая поделиться с отцом, участником той войны, начало которой столько лет отмечали 1 августа как день борьбы за мир, пока не началась война новая, теперь уже – Вторая мировая.

– Да мне уж рассказали, – немного расстроил его Иосиф Кузьмич своей осведомленностью. – Отчаянный у вас командир. Даже слишком отчаянный! Я про товарища Яковенко. Что ни день, то про новые дела ваши слышно: то мост, то переправа, то обоз. А за последнюю вашу вылазку немцы на вас как черти злые. По всему видно, просто так они вам этого не спустят. И значит, сидеть вам долго на одном месте никак нельзя, поворачиваться надо поживее.

– Да ты не бойся, папа! Мы не растеряемся! – заверил его Виктор. – Как бы скоро ни пришлось поворачиваться, я всё-таки связной и в городе бываю часто. Если что, уж я найду способ передать вам весточку.

– Ты, Витя, будь осторожен в городе, – попросил отец. – Знаешь сам, теперь не враз и поймёшь, от кого чего ждать. Кое-кто из соседей наших уже болтает, что оккупация это надолго и надо, мол, теперь под немцев подстроиться, потому что при них жить придётся, а когда там Красная армия вернётся нас освобождать – это неизвестно. Некоторые верят, будто немцы уже и Москву взяли, как врёт их радио.

– Да, врать – это они мастера первого класса! – согласился Виктор. – Мы во время последней вылазки у немцев документы захватили, и там были письма одного дурака своей невесте в Германию. Они верят, что победят нас, только представь! Для них их фюрер – гений, а мы – тупое быдло. Их мозги так отравлены, что они не видят ничего дальше своего носа. И вот я читал письма этого немецкого дурака и думал: а ведь мы-то за братьев их считали, в Коммунистический Интернационал верили. А им их фюрер обещал на востоке бесплатных славянских рабов – и вот уже они предали своих братьев по классу и визжат от восторга, исходя слюной, точно псы. И опять я твои слова вспомнил. О том, что люди готовы верить удобной для них лжи из страха перед правдой. Так они и перестают быть людьми и превращаются из братьев в смертельных врагов. Ну вот и выходит, что нет у нас выбора: только уничтожать их! Потому что или мы их, или они нас…

Наутро Виктор снова провожал отца. Теперь он отчего-то был спокоен. Необъяснимая уверенность вселилась в его сердце, и оно знало: с отцом ничего плохого не случится.

Предчувствие беды

Опасность была где-то совсем близко, угроза висела в воздухе. Много раз потом Виктор вспоминал это тяжёлое предчувствие. Ведь он как будто знал уже тогда, что следующее задание командира станет для него последним заданием в отряде. И когда Иван Михайлович стал посылать его с листовками в город, Виктор не удержался, чтобы не высказать горькой мысли:

– Вы меня нарочно отсылаете, товарищ Яковенко!

– Отставить эти разговоры! – строго взглянул на него командир. – Пойдёшь сегодня в город, и точка. Ты поступаешь в распоряжение Надежды Фесенко. Ясно?

– Так точно, товарищ командир, – подавив вздох, ответил Виктор.

– Ещё вопросы есть? Свободен!

А что ещё он мог ответить? Не мог же Виктор сказать: я чувствую, товарищ Яковенко, что если теперь уйду, то больше уже вас не увижу!

Накануне ему всю ночь снились кошмары, но он мало что из них запомнил и вынес лишь тяжёлое, тягучее чувство тревоги. Только под утро, в самом последнем сне, Виктор как будто уже не спал, а встал и бесшумно направился из лагеря, как в то утро, когда ходил провожать отца. Он шёл через редкий перелесок, нарочно касаясь неподвижно застывших в утренней тишине ветвей, и вдруг прямо над его головой резко и громко прокричал ворон. Виктор стал искать его, но увидел над собой лишь качающиеся ветви. Ему захотелось поскорее миновать это место, словно здесь его подстерегала опасность провалиться сквозь землю. Он повернулся и бросился бежать от этих деревьев в голую степь. Но взгляд его вдруг упал на землю. Среди травы он увидел бурые прошлогодние листья и обломанные сухие ветви, и в какой-то миг из них сложились очертания живых существ. Маленькие лесные человечки из его детства появились перед ним отчётливо, как много лет назад. И точно так же, как тогда, когда он видел их в последний раз, они делали ему предостерегающие жесты, давая понять, что впереди беда. Вид у них был жалкий и несчастный, они казались измученными, едва живыми. Виктору стало жутко. Он шарахнулся в сторону и бросился бежать во весь дух куда глаза глядят. И вот уже далеко от деревьев, посреди степи, прямо перед ним откуда ни возьмись вырастает на земле лицо из опавших листьев. Оно зеленовато-коричневое, как лица древесных человечков. Но Виктор внезапно узнаёт в нём черты Яковенко и в тот же миг понимает, что лицо это мёртвое. Он понимает это, когда его нога с разбегу опускается на листья и они рассыпаются. Лицо проваливается и рассеивается в прах, в бурую пыль, и она разлетается по степи. И тогда Виктор застывает от ужаса.

Но всё это только сон. И он просыпается.

В первые мгновения после пробуждения он ещё помнил, что произошло. Но вскоре сон улетучился, словно та пыль над степью. О нём не осталось памяти, только мутный осадок в душе.

Как всегда, большую часть листовок Надежда и Виктор передали связной Светлане, а оставшуюся часть расклеили по городу сами. Остаток ночи провели в квартире на улице Коцюбинского, куда вернулись, закончив свою работу.

Это была первая из ворошиловградских явок, которую Виктор узнал от Надежды Фесенко. Теперь она дала ему ещё с десяток адресов и паролей, и он старательно повторял их в уме. Виктору было бы легче, если бы он знал Ворошиловград так же хорошо, как Краснодон. И всё же память никогда прежде его не подводила, и он привык на неё рассчитывать.

Они сидели на кухне у занавешенного окна, за которым ночная тьма уже начинала редеть. Надежда снова завела речь о Гайдученко.

– Пора тебе, Виктор, наведаться в гости к своим прежним школьным товарищам, – напутствовала она. – Главное, будь осторожен. Выясняй настроения тех, с кем будешь вступать в контакт. Помни, что у тебя теперь фактически все ключи от ворошиловградского подполья.

Виктор пообещал ей, что вернётся скоро.

А у самого кошки скребли на душе, и он боролся с необъяснимым желанием сейчас же, немедленно вернуться в Паньковский лес. Доброе лицо, живые карие глаза командира Яковенко стояли перед ним; а ещё ему почему-то не давала покоя мысль о Юре Алексенцеве: так случилось, что он не попрощался с другом, которого командир послал на задание днём раньше. Виктору думалось, что теперь Юрка уже вернулся назад, и он даже мысленно разговаривал с ним, прося прощения и повторяя обещание, данное Надежде. О брате Мише он и вовсе боялся думать.

Краснодонское задание

Однако стоило ему двинуться в путь, как мысли его устремились навстречу дорогим сердцу местам и ребятам, прежним друзьям и соседям, с которыми он не виделся целый долгий год. И как Виктор умудрился прожить его, почти не вспоминая тех, без кого прежде не мог помыслить своей жизни?

Правда, если не считать нескольких снов, в которых он будто продолжал жить в шанхайской землянке и никуда не уезжал. А ещё ему несколько раз снилась Анечка Сопова, о которой он много думал, возвращаясь из своей несостоявшейся эвакуации. Почему-то ему было особенно стыдно именно перед ней.

Горячий ветер носил над степью волны летучей пыли. Кузнечики сливали свои песни в могучий хор, не смолкавший до самого заката. После захода солнца их сменили цикады. Вот сейчас Виктор услышит, как они поют возле его хаты.

Уже стемнело. И как только этот глазастый Володька разглядел его в темноте, когда Виктор проходил мимо его окон?

– Виктор, это ты? – раздался чуть приглушённый голос Лукьянченко, и окошко над головой Виктора распахнулось.

– Володя! Ты один?

– Мои сегодня у тётки в Первомайске, – радостно сообщил Володя.

– Значит, у тебя можно переночевать? Только чтобы никто из посторонних не узнал!

– Можно! – ещё больше обрадовался Володя и бросился отпирать дверь. – Айда!

В хате у Лукьянченко было темно. В одиночестве Володя, видимо, жалел керосин, а теперь бросился к керосиновой лампе, но Виктор остановил его:

– Не зажигай свет. Давай лучше так посидим. А то ещё соседи догадаются, что у тебя гости.

– Ладно, – легко согласился Володя, усаживаясь на лавку за столом. – А ты, небось, от партизан пришёл?

– С чего ты это взял? – быстро спросил Виктор, стараясь скрыть удивление. – Ты что-то знаешь о партизанах?

– Я? – в свою очередь изумился Володя. – Да откуда? Просто подумал, что уж ты-то о них точно что-нибудь знаешь. Оттого и не хочешь, чтобы тебя соседи видели, а то мало ли… Ты же год дома не был!

Виктор добродушно усмехнулся:

– Молодец, резонно рассуждаешь! – И прибавил, хотя в темноте толком и не разглядел своего юного друга: – Да и вырос ты здорово за этот год.

Пятнадцатилетний Володя почувствовал распирающую грудь гордость от этих слов старшего товарища. Недаром соседи, чьих любопытных глаз так старательно избегал сейчас Виктор, прозвали Володю его адъютантом, посмеиваясь над его безотказной преданностью другу.

– Я, Володя, из Ворошиловграда пришёл узнать, как тут у вас дела, – сказал Виктор. – Вот ты мне и расскажи, что знаешь. А больше ничего пока и не надо. Только водички мне налей, а то в горле пересохло.

– Сейчас! – снова встрепенулся Володя и бросился с кружкой в сени, где стояло ведро. – Как раз я только что воды принёс. Только ты пей не спеша, а то она ещё студёная. И как же ты по степи пешком шёл из самого Ворошиловграда? – сочувственно воскликнул он. – Ведь жара-то такая!

– Что жара, это да, – согласился Виктор, жадно глотая воду. – Да только в июле ещё жарче было. Разве нет?

Он произнёс эти слова с многозначительной интонацией, и Володя прекрасно понял смысл вопроса.

– Уж это точно, – понизил голос Лукьянченко. Как и Виктор, он умел скрывать глубоко в душе гнев и горечь. Но ему потребовалось сделать паузу, чтобы продолжать.

– Я тот день до смерти не забуду, – произнес Володя глуховато, – когда они пришли сюда, эти нелюди. Жара тогда стояла страшная. А где-то ещё и степь горела. Из-за них, гадов проклятых, с их бомбёжками. А ведь ещё и засуха. И вот они заявились сюда как к себе домой, на своих мотоциклах. Знаешь, что они сразу сделали? Присвоили себе нашу воду. Повесили на все колонки и колодцы таблички, что вода только для них, а нам, местным, пить её нельзя. И караулы выставили, чтобы не подпускать людей к колонкам. «Вода только для солдат вермахта!» Вот так! И дома наши – тоже для них. У кого дом хороший был, те теперь в сараях всё больше ютятся. Только наши шанхайские землянки фашистам не глянутся. К нам на Шанхай они, считай, и не суются. Мы для них грязные дикари. Нет худа без добра. Хорошо, что хоть у нас тут есть своя вода. По крайней мере, от жажды не помрём. А вот те, кто ближе к центру, натерпелись уже в самый первый день, когда солдатня фашистская кур по дворам вылавливала и в дома врывалась. У бабки Мануйлихи Трезора гады застрелили, за то что лаял и кидался на них. Помнишь её Трезора?

– Помню, – отозвался Виктор со вздохом. – Хороший был пёс, смешной такой, лохматый. Жалко.

Помолчали, думая в темноте об одном и том же. О том, как нестерпимо жалко родную степь, что топчут, жгут и грабят фашистские выродки. Виктор ощутил эту горечь в то утро, когда ходил с Надеждой Фесенко на первое задание и по дороге в город, хоронясь в перелеске, слушал нескончаемый наглый рёв моторов вражеских мотоциклистов. У Володи, вспоминавшего первый день оккупации здесь, в Краснодоне, было то же чувство. Все наши люди, наверное, переживали этот стыд даже перед зверями и птицами, перед самой землёй за то, что враг, грабитель и убийца, хозяйничает на ней.

– А что же наши шанхайские ребята? – спросил Виктор.

И снова по его голосу Володя понял, какого он ждёт ответа.

– За шанхайских точно не скажу, но в первую же ночь в центре кто-то поджёг несколько домов с фрицами, – сообщил Лукьянченко шёпотом. – Те, в которых они свои казармы устроили. Вот молодцы, кто это сделал! Узнать бы, кто они!

– Узнать нужно непременно! – горячо воскликнул Виктор, даже не пытаясь скрыть волнение. – Ведь если они начали с первого же дня, то уж точно на этом не остановятся!

– А они и не остановились! – отозвался Володя с гордостью за отчаянных земляков. – Сам я, правда, не видел, но слышал в городе про какие-то листовки против фашистов. Я думаю, это те же хлопцы. Хотя, конечно, может, то и партизаны к нам сюда наведывались.

– Если есть партизаны, должно быть и городское подполье. У партизан без него возможности ограничены, – заметил Виктор, как бы рассуждая вслух. – А если есть в городе подпольная группа, то она обязательно себя ещё проявит.

– Я думаю, Виктор, что если есть такая группа, то в ней уж точно должны быть наши, шанхайские! – убеждённо воскликнул Володя. – Вот и соседи, кто листовки своими глазами видел, говорят, что написаны они были от руки и почерк как будто не взрослый. Получается, что писали их какие-то ребята вроде нас.

– Если так, то тебе, Володя, и карты в руки. Ребят наших шанхайских ты всех знаешь хорошо. Только смотри, будь начеку. В общем, выясни, что сможешь. Заодно и будет ясно, кому можно верить, а кому не очень. Такое будет тебе моё поручение.

– Да я бы и без поручения покоя не знал, пока не выясню! – заверил Володя. – Листовки те дня три назад появились и быстро исчезли. Полицаи все посрывали, а их и было немного. Словом, не успел я ещё…

– Не сомневаюсь, что ты справишься, – ободрил товарища Виктор. – А что, много полицаев фрицы у нас уже набрали?

– Как раз вовсю набирают! – воскликнул Володя. – Довольствие обещают хорошее, одна немецкая тушёнка чего стоит! Говорят, такая вкусная, что иные шкуры за неё мать родную продадут. Но пока, видно, ещё слишком мало тех, кто её пробовал.

– Вот как? – усмехнулся Виктор. – А может, фрицы слишком много хотят от них за свою тушёнку?

– Я слышал, что они набирают таких, которые покрепче, – сообщил Володя.

– Ясно. Сила есть – ума не надо! – Виктор вдруг замолчал. На ум ему пришла внезапная мысль, но он не стал делиться ею с младшим товарищем.

Наутро Виктор наведался на Шанхае к Толе Ковалёву. Анатолий сначала его не узнал, а потом бросился товарищу на шею и чуть не задушил в объятиях.

– Виктор! Неужели это ты? – простодушно изумился Ковалёв, сжимая его плечи могучими ручищами.

Анатолий и прежде был первым силачом среди шанхайских ребят, а за последний год превратился в настоящего богатыря. Они тискали один другого, вглядываясь в лица друг друга и широко улыбались.

– Где же это ты так долго пропадал? – удивлялся Анатолий.

И Виктору снова пришлось признаться, что он пришёл из Ворошиловграда через горячие степи, что ему предстоит возвращаться назад тем же путём. В ответ на расспросы Виктора Анатолий сказал, что общается в основном только со своим другом Мишей Григорьевым, с которым они ещё до войны вместе занимались вольной борьбой.

– Листовки? – переспросил Толя. – Слышал краем уха. Конечно, это дело рук партизан! Да нет, ничего я про них не знаю, просто думаю, что это они.

Виктор с минуту помолчал, соображая, как лучше донести свою мысль, и вдруг спросил вкрадчивым голосом:

– А что бы ты ответил, Толя, если бы те партизаны пришли к тебе и сказали, что им нужен свой человек в полиции?

– Я? – изумился и одновременно испугался Анатолий.

– Да, ты. Ты же ведь первый силач на Шанхае. А фрицы хотят, чтобы в полицаях служили крепкие парни. Такие, как ты. Поэтому тебя возьмут.

– Да ты что, смеёшься надо мной? – обиделся было Ковалёв.

– Мне не до смеха, Толя. Разве ты не понимаешь, как важно знать, что известно полицаям?

– Важно для кого? – уточнил Анатолий, с сомнением глядя на друга. – И о ком им должно быть известно?

– Брось! Ты всё отлично понял! В городе, возможно, есть подпольная группа. Если мы будем знать, что известно об этом полицаям, у нас будет преимущество.

– Ага! Вот, значит, как! – воскликнул Ковалёв. – Только не говори мне теперь, что не имеешь к этой группе никакого отношения!

– То-то и оно, что не имею! Меня же год в городе не было! Но на группу эту выйти надо. К тому же ей может потребоваться помощь своего человека, который будет знать всю полицейскую кухню изнутри. Вернее, канцелярию. То есть все новости о том, кто арестован в городе и в посёлках и какие у оккупационных властей планы на этот счёт.

Анатолий помолчал. Сомнение в его взгляде перерастало в тревогу. Видно, он сейчас представлял себя в роли, о которой говорил Виктор, во всей красе.

– Нет, я в полицаи не пойду! – заявил Ковалёв. – Да как я людям в глаза смотреть тогда буду? Весь Шанхай же плевать будет в мою сторону! Меня мать родная из дома прогонит! А ты-то обратно уйдёшь в свой Ворошиловград…

– Я потом ещё вернусь! – заверил Виктор. – А ты с Мишей Григорьевым иди. Вдвоём вам легче будет.

– Эх! – в сердцах махнул рукой Ковалёв. – Да ты сам-то в полицаи пошёл бы? Что-то я сомневаюсь, уж прости! А если в карательной акции какой-нибудь участвовать заставят?

– Давай так: уйдёшь, если станет невмоготу, – примирительно обратился к нему Виктор. – Хорошо? Подумай. Ты можешь очень помочь нашему общему делу. Главное, запоминай хорошенько всё, что узнаешь. Я очень на тебя надеюсь, Анатолий.

Прощаясь с Ковалёвым, Виктор видел, что сумел убедить друга. Впрочем, нет, не своему красноречию и не силе внушения он был обязан. Во взгляде ясных глаз отчётливо светилось безграничное доверие и такая любовь, что Виктору было даже совестно. Он легко читал эту бесхитростную душу и сразу понял: Анатолий не поверил, что он не имеет к загадочным местным подпольщикам никакого отношения, и не только простил Виктору его скрытность, но и согласился на его уговоры только лишь ради него самого. Когда Виктор заговорил о помощи, которая может потребоваться от своего человека в полиции, Анатолий, конечно, сразу же представил, как он устраивает побег арестованному другу. Только подобная мысль и могла заставить его согласиться стать предателем в глазах людей.

Виктор вдруг понял: когда он шёл к Ковалеву, то в глубине души не верил, что тот согласится. «Да ты сам-то в полицаи пошёл бы?» – звучали теперь у него в ушах Толины слова.

Он не ответил на этот вопрос; он уходил от ответа в Ворошиловград. Мысль о командире Яковенко, о брате Мише, о Наде Фесенко и Юре Алексенцеве тревожила его и гнала вперёд.

«Может быть, до моего возвращения Толя успеет что-нибудь узнать о Гайдученко!» – подбадривал себя Виктор. Представлялось самым вероятным и логичным, что если Гайдученко в Краснодоне, то он тоже должен искать связи с местной подпольной группой, если уже не вышел на неё. Оставалось надеяться, что он опередит полицейских ищеек. Судя по тому, что рассказал Володя, авторы листовок – молодые ребята, и они нуждаются в помощи опытного наставника, в том самом руководстве, ради которого Гайдученко и был оставлен в Краснодоне. Единственное, что может помешать ему, это арест.

Виктор от души надеялся, что к тому моменту, когда он снова наведается в Краснодон, у его друзей уже будет нужная информация. А пока он спешил в отряд, и сердце его билось тревожно. Он даже перестал замечать зной жестокого степного солнца. Впрочем, день выдался ветреный, и идти было легче, чем вчера.

По следу призрака отряда

Виктор добрался до Паньковского леса к вечеру. На землю уже спускались сумерки, когда он вышел на опушку, где ещё два дня назад располагался штаб отряда. Только пустой шалаш и кострище свидетельствовали о том, что Виктор не заблудился и это то самое место. Но партизанский лагерь исчез, его обитатели словно сквозь землю провалились! Зловещая тишина встретила Виктора вместо привычного негромкого говора, который всегда слышался возле партизанского костра в этот час.

У него оборвалась сердце и подкосились ноги. Идти дальше не было сил, да и темнело быстро. Виктор забрался в шалаш и лёг, закрыв глаза и пытаясь представить, что же здесь произошло. Уже в тот вечер, когда в лагерь во второй раз приходил отец, сюда стягивались каратели. И когда он сам уходил в город, подчинившись приказу Яковенко, то понимал, что над отрядом сгущаются тучи. Это было ясно всем. Надо полагать, отослав всю молодёжь на задания в город, командир и сам не стал дожидаться, когда его окружат. Конечно, они должны были отойти вниз по реке, стараясь избежать боя.

Надо будет завтра хорошенько осмотреть тут всё. Но Виктор и так почти не сомневался, что его старшие товарищи снялись быстро, без паники и не оставили после себя следов, кроме шалаша и кострища. Эх, где-то сейчас Юра Алексенцев? А Надя Фесенко? Виктор не заметил, как на него навалилась усталость и он погрузился в страшный тревожный сон.

Вот Виктор спит, тело его отяжелело, он не может пошевелиться, но, будто со стороны, слышит своё собственное глубокое дыхание. И ещё слышит, будто кто-то зовёт его.

– Витя! Витя, проснись! – звучит где-то рядом голос Юры Алексенцева.

– Юра, – шепчет Виктор и хочет встать, но не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

И тут же он чувствует, как цепкие Юркины руки в темноте хватают его за плечи и начинают трясти, всё сильнее и сильнее, до тех пор, пока не вытряхивают его из этого отяжелевшего спящего тела. И Виктор вдруг оказывается снаружи шалаша, и не в ночной темноте, а в каком-то странном синеватом свете. Он оглядывает траву вокруг и видит, что она высокая, не только не вытоптанная множеством ног, но даже нигде не примятая. Во всём лагере нет никаких следов недавнего присутствия людей: даже кострище заросло травой. Сколько же времени прошло с тех пор, как ушли партизаны? Виктор ищет Юру Алексенцева, чей голос он только что слышал и чьи прикосновения ощущал, но Юры нигде нет. Виктор громко зовёт его по имени и тогда вновь начинает слышать его голос. Виктор идёт на этот голос и через несколько шагов оказывается на хуторе Паньковка, только не у Матрёниной хаты, куда они с Юрой не раз вместе ходили за хлебом, а во дворе у соседа, бородатого деда Макара. Этот дед Макар как брат-близнец похож на пасечника из колхоза, в котором Виктор с ребятами убирал хлеб в прошлом году. Старик выходит ему навстречу на крыльцо своей хаты, а за его спиной словно тень вырастает высокий полицай.

Дед Макар щурит глаза, как бы делая Виктору знак. Виктор озирается вокруг и видит, что полицаи со всех сторон окружают его. Дед Макар незаметно кивает ему, показывая взглядом на доску у себя под ногами. Крыльцо у него точь-в-точь такое, как у Матрёны, и Виктор, нагибаясь, в отчаянии бросается под крыльцо. Там, под широкой верхней ступенькой, ждёт его Юра Алексенцев. «Ну вот ты и вернулся! – говорит он, хлопая его по плечу. – И обратной дороги тебе больше нет. Идём, я тебе кое-что покажу!» – И тянет Виктора за руку. Они вдруг оказываются под полом, и там так просторно, что кажется, это целый подземный мир.

Первой попадается им навстречу Матрёнина пеструшка, только или она увеличилась до человеческого роста, или они с Юрой уменьшились до размеров курицы, и подпол хаты кажется им целым миром. «Что ты здесь делаешь? Ты же в суп попала!» – спрашивает Виктор. «Мы все попали в этот суп, но никто не хочет стать предателем», – отвечает пеструшка очень знакомым голосом. Это голос Толи Ковалёва! Как только Виктор его узнаёт, курица превращается в Анатолия, одетого в форму полицая. «Я вас выведу, хлопцы, – говорит Ковалёв шёпотом. – Идите за мной». И тут Виктор замечает, что уже не чувствует влажную ладонь Юры Алексенцева в своей руке. Он вздрагивает, как от удара. «Не оглядывайся!» – предупреждает Ковалёв, но поздно: холод бежит у Виктора по спине, он оборачивается и видит щуплого маленького Юрку с телом командира Яковенко на руках, а вокруг со всех сторон наступают полицаи. Мёртвое тело командира должно быть тяжёлым, но Юра держит его будто младенца, на удивление легко, и, глядя прямо в глаза Виктору, говорит: «Уходи! Я задержу их». И Виктор видит, как тёмные силуэты обступают Юру. Виктор хочет отвлечь полицаев на себя, он кричит, но голос его не слышен никому, кроме него самого. Виктору становится страшно, но не оттого, что враги так близко и их так много, а оттого, что он не может прийти на помощь другу. «Никто не хочет стать предателем», – глубоко отдаются в нём слова, смысл которых только начинает раскрываться, и обратной дороги уже нет. Виктор смотрит на свои руки и ноги и видит, что на нём форма полицая, какая только что была на Ковалёве, словно они поменялись одеждой. Но когда? Виктора трясёт от этой формы, он чувствует её, как если бы вместо кожи его тело покрывала холодная и скользкая рыбья чешуя. Одежда полицая пятнает его как клеймо, которым метят предателей. Виктора охватывает неодолимо жгучее желание избавиться от этого проклятия. Он пытается содрать с себя ненавистную форму, но она намертво приросла к телу и снять её можно лишь вместе с кожей. Виктор не сдаётся, дёргает изо всех сил, чтобы вырвать руки из рукавов и… просыпается. Но проклятая полицейская форма до сих пор на нём, точно вторая кожа. Это засохшая кровь приклеила её к нему: Виктор чувствует толстый слой коросты. Какой же он противный! Просто невыносимый! Словно одержимый, готовый выпрыгнуть из собственной шкуры, Виктор бросается бежать. Он мчится как ветер. Все расступаются у него на пути: и призраки, и тени людей, и травы. Неуловимый и стремительный, он оказывается один посреди степи и с новой силой осознаёт, что это бегство – петля, наброшенная на шею, и он затягивает её собственными усилиями. Он оборачивается, чтобы увидеть Юру или Толю, но уже знает, что это бегство необратимо, отныне ему не оправдаться и не отмыться.

Много раз в эту ночь он просыпался, но снова и снова оказывалось, что очередное пробуждение – это часть сна и его беспорядочного бегства в этом сне. Он бежал по степи, по берегу Донца, по перелескам, от опушки к опушке, прочёсывая снова и снова все знакомые места в поисках отряда. И продолжал ощущать себя в роковой ловушке. Время как будто остановилось.

Виктор не помнил, как он проснулся наяву. Засыпал он в оставленном партизанами лагере, в шалаше, а значит, там же должен был и очнуться. Но в памяти у него не отпечаталось, чтобы он видел опустевший лагерь при свете дня. Нет, Виктор так его больше и не видел. Как ни искал потом, блуждая между степью и берегом реки, не нашёл никаких признаков партизанской стоянки. И никаких следов, которые могли бы подсказать, что сталось с отрядом. Люди исчезли бесследно. Сколько времени он искал их, забыв о еде, не помня самого себя?

Ему казалось, брат Миша и командир Яковенко зовут его, и он никак не может уловить, откуда исходит зов.

Очнулся Виктор на хуторе Паньковка, в сарае деда Макара, Матрёниного соседа.

– Матрёна-то? Да вроде к родне подалась в город, – ответил старик на расспросы Виктора. – А может, и не в город, а на другой хутор. Точно уж не скажу. – Дед Макар был словоохотлив и при всех тревогах и заботах радовался случаю поговорить. – Она сразу, как каратели эти беспокоить нас взялись, так собралась и с утра пораньше куда-то отправилась. Да уж с неделю, а то и больше. И в лесу тишина. Как они тогда весь лес стрельбой орудийной всполошили, так с тех пор и молчок. Да и на хуторе у нас поуспокоилось. Полицаи? Что полицаи? Ну, есть у нас полицаи. Так это ж свои, хуторские. Ты, хлопец, им скажи, что работу ищешь, они тебе ещё и помогут устроиться. Да нет, ничего я не слыхал. Хлеба на вот, держи, а большего не проси. Отдохни пока тут, на сеновале. Ежели ночевать хочешь, так заройся в сено и сиди тихо, и никто тебя тут не найдёт.

Но ночевать у деда Макара на сеновале Виктор вовсе не собирался. Теперь он, по крайней мере, знал, что после карательной операции против отряда с орудийной стрельбой прошло уже больше недели. Значит, и его безрезультатным поискам и блужданиям тоже не меньше недели. Эта мысль стучала в висках: «Не может быть! Целая неделя! И всё напрасно! Немедленно в город! Нужно найти Надю Фесенко. Если она жива, то найти её будет легче в городе, через её связных. Там, в Ворошиловграде, что-нибудь да знают! Эх, только бы Надя была жива…»

– Спасибо, дедушка Макар, – поблагодарил Виктор. – Я лучше пойду.

– Ну гляди, как знаешь.

Дед Макар только подивился, куда это хлопец собрался на ночь глядя. Виктор не то чтобы не доверял ему – не доверял он местным полицаям. Но главное для него теперь было как можно быстрее добраться до Ворошиловграда. Решив так, он уже не раздумывал, а зашагал вперёд с такой живостью, что сначала ему даже поверилось, будто до заката можно осилить половину дороги.

Однако было ещё слишком жарко, чтобы долго идти, не сбавляя темпа. Пот застилал ему глаза. Виктор думал о Матрёне Удовиченко. Куда она могла уйти из Паньковки? И мог ли всё-таки её сосед дед Макар оказаться предателем? Чутьё подсказывало Виктору, что дед свой и Матрёну не выдавал, даже если что-то заметил и понял. Однако ночевать у деда на сеновале в эту ночь Виктору точно не стоило.

Сумерки застали его посреди степи. Нагретая за день земля отдавала тепло долго и щедро. Его как раз хватило для того, чтобы уснуть среди терпко пахнущей степной полыни и проспать до той поры, когда на небо поднимется растущая луна, уже достаточно яркая, чтобы различать дорогу и к утру добраться до города.

Когда Виктор подошёл к знакомому подъезду дома на улице Коцюбинского, ему показалось, что какие-то подозрительные типы наблюдают за ним из подворотни. Виктор повернул назад и перешёл на другую сторону улицы. Он прогуливался не меньше получаса, прежде чем снова решился наведаться в квартиру на Коцюбинского.

Светлана ответила на пароль и отворила дверь.

– Сестрица Оксана тебя обыскалась, – сообщила она, называя Надежду Фесенко подпольной кличкой, и вопросительно воззрилась на него: – Где же это тебя носит?

– Куда мне прийти? – вместо ответа спросил Виктор связную. – Пусть Сестрица укажет место и время. Я приду за ответом вечером.

Светлана внимательно посмотрела на него.

– Куда же ты собираешься сейчас? – спросила она, ясно давая понять, что знает: идти ему некуда. Правда, у Виктора крутилась в голове искушающая мысль зайти к родителям – уж очень хотелось повидать мать, – но он понимал, что делать этого не стоит, и не только потому, что придётся отвечать на вопросы о брате Мише.

– Ты будто неделю не ел и не спал, – пояснила Светлана, сочувственно глядя на него. – Оставайся здесь, отдохни. Если Сестрица сегодня объявится до вечера, у нас, скорее всего, будет ночная работа. А я пока раздобуду чего-нибудь поесть.

Виктор действительно чувствовал себя обессиленным и позволил Светлане уложить его на диване в комнате. Он провалился в тяжёлый сон, словно камень в омут, едва сомкнул веки.

– Я думала, ты заболел, – услышал Виктор над собой встревоженный голос и, открыв глаза, увидел лицо Светланы, как будто уже в сумерках. Он приподнялся на локте и сел, удивлённо глядя на девушку и недоумевая, неужели уже вечер. Впрочем, голова у него была такая тяжёлая! Похоже, он действительно проспал целый день.

– Ты бредил во сне, – пояснила Светлана. – То товарища Яковенко звал, то Мишу. Кричал временами так громко, что я боялась, соседи услышат, даже разбудить тебя хотела.

– И надо было! – решительно воскликнул Виктор, спуская ноги на пол. – Зря не разбудила!

– Совсем не зря, – возразила Светлана. – Ты такой замученный пришёл, тебе надо было отдохнуть! Но, видно, тебе и во сне покоя нет. Так же, как и Наде. То есть я хочу сказать, Сестрице. Она у меня тоже на днях ночевала.

– Она не заходила, пока я спал? – подозрительно спросил Виктор.

Тонкие белые брови Светланы слегка поднялись. Она была такая же худенькая и хрупкая на вид, как Надя, разве что повыше ростом.

– Нет. Только Галя заглядывала, – призналась Светлана.

– Надо тебе было всё же меня растолкать! – сокрушенно покачал головой Виктор.

– Зачем? – чуть улыбнулась Светлана. – Она сама же и не велела тебя будить, когда я ей про тебя сказала. Велела только передать на словах от неё и от Сестрицы, чтобы ты пока домой к родным возвращался и оставался в городе. Немцы опять облавы начали на молодёжь. Нужны ещё листовки против угона в Германию. Много и срочно.

Глаза у Светланы серые, смотрят они строго и ясно.

– Сейчас это самое важное. Остальное пока терпит. А самой Сестрице в городе появляться теперь опасно. Понимаешь? – говорит она.

Виктор наклонил голову.

– Ну вот и хорошо. С завтрашнего дня можешь приступать. Связь будешь поддерживать через меня.

В Ворошиловграде у родителей

Теперь, получив разрешение, а вернее приказ отправляться домой к родителям, Виктор взглянул на свои опасения по-новому. В самом деле, он ведь и вправду ходил на задание в Краснодон, а теперь у него новое задание, так что нет ничего удивительного, что он давно не видел старшего брата. Просто нужно держать свои страхи при себе и не пугать ими мать. Тем более что отец был в отряде совсем недавно и видел Мишу своими глазами.

Чем ближе Виктор подходил, тем отчётливей у него складывалось впечатление, будто за ним кто-то следит. Он убеждал себя, что это просто его страх, и в то же время демонстративно хромал на правую ногу. Ему казалось, что, хромающий, он совсем не похож на себя, и старательно входил в образ инвалида. Только уже в подъезде, поднимаясь по лестнице, он перестал волочить ногу.

Мать распахнула перед ним дверь прежде, чем он успел постучать, испуганно охнула, всплеснула руками:

– Что с тобой, сынок? Ты что, ранен?

Взволнованный материнский голос гулко отозвался у него в душе, и Виктору стало совестно перед ней.

– Нет, мамочка, – поспешил признаться он, затворяя за собой дверь. – Нога цела. Это я для конспирации.

Мать укоризненно покачала головой, всхлипнула и крепко обняла сына.

– Ты надолго? – спросила она, тревожно заглядывая ему в глаза.

– Я, мама, в город пока вернулся, – ответил Виктор, беря её руки в свои и ласково поглаживая. – Так надо. Как там дальше будет, этого никто не знает. А сейчас у меня тут дело есть.

– Вот и хорошо! – обрадовалась мать. – Ты, сынок, не волнуйся, лишнего расспрашивать не стану. Вернулся – и ладно! А я уж счастья такого и не чаяла. Значит, будем жить вместе, как раньше!

Виктор расцеловал мать. И она ни словом не обмолвилась о старшем брате.

Текст листовки, составленный в штабе отряда, Виктор помнил наизусть. Ведь он собственноручно переписал его не один десяток раз. В комнате, в ящике письменного стола, нашлась и чистая бумага, правда, не такая плотная, как та, что по распоряжению командира была доставлена в Паньковский лес едва ли не раньше, чем ящики с патронами. Товарищ Хмаренко постарался на совесть. Он даже пошутил как-то раз, что подпольному горкому нет надобности подписываться под текстом листовок – качество бумаги говорит само за себя.

Он уселся за работу, как только остался в комнате один, и, не отрываясь ни на миг, переписывал текст, страницу за страницей. Виктор даже не заметил за этим занятием, как прошёл день.

Уже садилось солнце, заливая комнату нежным розово-золотистым светом, когда вошла мать. Он не ожидал её появления и не успел прикрыть от неё текст. Крупными печатными буквами Виктор терпеливо выводил на каждой листовке слова, которые, конечно, сразу привлекли внимание матери: «Смерть фашистским оккупантам!»

– Что ты делаешь?! – невольно вырвалось у неё.

Он оторвался от листовки и посмотрел на неё ясно и спокойно:

– Ты, мама, разве не слышала? Немцы наших ребят и девчат в Германию угоняют. И не одной только силой. Обещают им там хорошую, сытую жизнь! И есть ведь такие, которые этому верят. Надо предупреждать молодёжь об опасности и убеждать не ехать.

Мать испуганно всплеснула руками:

– Да у нас ведь в соседней квартире немецкий следователь живёт, и к нему немецкие офицеры и полицаи ходят! А ну как и к нам сюда заглянуть им вздумается?!

– Чего бы им тут делать? – ласково отозвался Виктор, касаясь её руки. – Ты, мамочка, главное не бойся, пожалуйста. Они тогда ни за что не догадаются заглянуть сюда, поверь мне.

Чутьё подсказывало ему нужные слова, и его спокойный открытый взгляд и ласковый приветливый голос успокоили мать. Объяснив ей так честно и просто суть своей задачи, Виктор знал, что она оценит его доверие, а к мысли об опасности привыкнет.

– Хорошо-хорошо, Витенька! – согласилась Анна Иосифовна. – Я не буду бояться. Но и ты будь осторожен.

Наверное, она не догадывалась о том, что он боится за неё, быть может, больше, чем она за него. Виктор предпочёл бы по-прежнему ночевать в лесу или в голой степи, чем превращать в явку квартиру, в которой жили его родители. Но, вернувшись к ним, он уже фактически сделал это…

Ночь и следующие сутки прошли в лихорадочной работе. Он расклеил почти всё, что успел написать, до рассвета, а на другой день снова сел за письменный стол. Мать не заметила, что Виктор исчезал из дома ночью, и он был доволен, что на этот раз сумел обмануть её. Чем меньше она знала о его делах, тем спокойнее было обоим. Виктор ещё успел наведаться на явку к Светлане.

Вестей от Надежды Фесенко не было. Однако из прежних разговоров с ней Виктор твёрдо усвоил, что одна из важных задач комсомольской ячейки отряда – расширять городскую подпольную сеть. Поэтому он решил повидаться кое с кем из одноклассников. Конечно, Виктор учился вместе с ними всего один учебный год и не знал этих ребят так хорошо, как краснодонских, но, по крайней мере, была пара человек, которым он мог доверить хотя бы написание листовок.

Он решил рискнуть прогуляться в центр города средь бела дня и чуть не угодил в облаву. Немцы в эти дни особенно свирепствовали, вылавливая молодёжь для отправки в Германию, поэтому юношам и девушкам ходить по городу днём было даже опаснее, чем ночью, несмотря на комендантский час. Ему посчастливилось не только чудом уйти, но и получить подтверждение своим надеждам: Наталья и Вера, девушки из его класса, с готовностью согласились помогать ему в работе с листовками. Теперь оставалось ещё раздобыть радиоприёмник, чтобы слушать сводки и опровергать фашистскую ложь, которая льётся из громкоговорителей.

– Нет, от Нади по-прежнему ни слова. И Галя больше не заходила, – услышал Виктор от Светланы, в очередной раз заглянув в квартиру на улице Коцюбинского. – Рация у нас в городе есть, и не одна, нужно только на неё выйти. Это всё Надя с Галей придумали, чтобы члены разных групп друг друга не знали.

– И это правильно! – заметил Виктор. – Так мы все лучше застрахованы от провала. А на рацию в городе нам выйти надо во что бы то ни стало. И мы на неё обязательно выйдем.

Он подумал о том, что ради такой цели готов обойти одну за другой все городские явки, адреса которых дала ему Надежда. Но не высказал этой идеи вслух.

А Светлана, будто прочитав его мысли, вдруг сощурила свои ясные серо-голубые глаза, в упор глядя на Виктора. Как и Надежда Фесенко, она была хрупкая девушка, старше него года на четыре, не меньше.

– Я, конечно, понимаю, что раз с отрядом связь потеряна, листовки со сводками придётся писать самим, а значит, без приёмника не обойтись, – заметила она. – Но твоя смелость граничит с глупостью! Как тебя угораздило угодить сегодня в облаву? Ведь это счастливая случайность, что Лиля оказалось рядом!

Удивлённый взгляд Виктора подлил масла в огонь.

– Значит, ты даже не заметил, кто помог тебе уйти? – воскликнула Светлана. – Впрочем, это простительно: уж кто-кто, а Лиля умеет быть незаметной. Вот только уверен ли ты в своих новых помощницах?

Виктор невольно вздрогнул от этих слов. Неужели Лиля проследила за ним до самого дома на площади Ленина, где живут Наталья и Вера?

– Уверен, – твёрдо ответил он тем не менее. – Девчата эти из моего класса. Я за них ручаюсь.

– Хорошо, если так, – смягчилась Светлана. – Очень надеюсь, что ты в них не ошибся. А главное, не дал им никакой лишней информации.

– Они получили от меня только текст листовки, – заверил её Виктор. – Я поручил им всего лишь переписать его. Пообещал, что на днях зайду и заберу готовые экземпляры. Расклеивать по городу буду сам. Девчата первые спросили, что можно делать, чтобы сопротивляться немцам. Они ненавидят фашистов и хотят бороться. Искренне хотят. А я если и рискую, то только своей головой. Но я верю им. Они не подведут.

– Твоя голова, Витя, представляет для нас особую ценность, – понижая голос, произнесла Светлана. – Надя меня об этом предупредила и велела следить за тобой. Никто не выполнит за тебя твоё краснодонское задание. Поэтому тебе нельзя ошибаться. Да и всем нам нельзя. Кажется, мы уже и так наделали слишком много ошибок, и они дорого нам обходятся. Хватит того, что случилось с отрядом. Надежде теперь приходится скрываться. Возможно, она тоже ошиблась в том, кому верила и за кого ручалась. Говорю тебе это, чтобы ты понимал наше положение.

– Я его понимаю, – наклонил голову Виктор. – Очень хорошо понимаю. И в облавы попадать больше не буду, обещаю.

Выйдя от Светланы, Виктор почувствовал, что ему трудно дышать. Как душно! Наверное, будет гроза, хотя пока туч на небе не видно. Но такая духота не может длиться долго, она всегда кончается грозой.

Странно, но когда Виктор шёл к Светлане, он не ощущал этого пекла. Или так нестерпимо парить начало только сейчас? Вот и люди на улице вокруг него выглядят измождёнными, обессиленными от жары, их движения кажутся замедленными.

Пот заливает глаза, и улица вместе с прохожими расплывается, тротуар под ногами покачивается. Ещё не хватало, чтобы на соседней улице завопил громкоговоритель и картавый голос прокаркал очередную наглую ложь, будто бы фашистские мрази взяли Москву, захватили Кавказ, дошли до Урала… Когда Виктор в прошлый раз ходил на улицу Коцюбинского, они заводили свою шарманку, а он только скрипел зубами при мысли о том, что кто-то верит этой бесстыдной брехне.

Эх, поскорее бы раздобыть приёмник! Но сейчас у него нет сил идти куда-то ещё. Как кружится голова!

«Надо выспаться!» – звучит у него внутри голос здравого смысла, и Виктор уже не может с ним спорить.

В самом деле, в последнее время он совсем плохо различал, во сне или наяву происходят те или иные события. Ведь это было так на него не похоже: угодить в облаву; едва успев понять, что случилось, и даже не успев испугаться, уйти из неё и не заметить, кто ему помог. И что самое странное, он не помнил ни одного лица в толпе, в памяти остались лишь какие-то тени, окружённые туманом, будто бы всё это было во сне, от которого кто-то вдруг разбудил его.

Нет, он не имел права доводить себя до такого состояния! Когда от недосыпа со всех сторон мерещатся какие-то призрачные тени и голоса, выходить на улицу оккупированного врагом города это игра с огнём.

Едва добравшись до кровати, Виктор провалился в сон как в бездну. Кажется, был вечер, но ещё не стемнело и жара не успела спасть, но ему было уже всё равно.

Каким тяжёлым становится тело, скованное сном! Эти каменная тяжесть и оцепенение похожи на смерть. Виктор лежит на кровати одетый, на нём те же штаны и майка, в которых он ходил к Светлане на улицу Коцюбинского. Под головой у него подушка в вышитой наволочке, в ногах – скомканное одеяло. Окно раскрыто настежь. Жарко. Слышно, как стрекочут цикады. Точно как на поляне возле прежней партизанской стоянки. Вдруг знакомый голос зовёт его по имени, заглушая хор цикад: «Витя! Вить! Ты слышишь? Где ты?»

Это голос Юры Алексенцева, и звучит он как-то глухо и тоскливо.

«Я здесь!» – хочет ответить Виктор, но голос его вязнет в гортани. Он пытается встать на ноги, но сначала это ему не удаётся. Потом Виктор вдруг вспоминает, как это делается во сне, и тотчас оказывается стоящим, и, оставив позади другого себя, лежащего на кровати, встаёт на подоконник и выходит в распахнутое окно. За окном нет никакой улицы и никакого намёка на город – Виктор видит какой-то овраг, поросший кустами так густо, что сквозь них, кажется, не продраться. И оттуда, со дна оврага, Юрин голос стонет и зовёт его. Виктор идёт вдоль оврага и видит босую девушку с усыпанным веснушками носом. Она из Паньковки, он видел её там, когда ходил на хутор вместе с Юрой к Матрёне за хлебом. Ему кажется, он даже знает её имя.

«Я своя, не бойся, – говорит девушка. – С отрядом беда. Измена. Командира вашего убили. И друг твой раненый лежит. Идём скорее!»

Девушка протягивает ему руку, а голос Юры зовёт из оврага, как будто из-под земли, с мольбой и мукой: «Витя! Где ты, Витя?»

Новая подпольная группа

– Здравствуйте. Витя Третьякевич здесь живёт? – слышит вдруг Виктор другой голос; он звучит где-то близко и пересиливает зов бездны.

– Приходите завтра, – отвечает голос матери, и Виктор понимает, что это Вера отыскала его квартиру и стоит сейчас перед входной дверью. – Он спит.

– Нет, не сплю! – кричит Виктор, вскакивает с постели и выбегает босиком в прихожую. – Мамочка, не волнуйся, это Вера из нашего класса. Проходи, Вера. Сюда.

Затворив за ней дверь в комнату, он подумал о том, что этот неожиданный визит, конечно, обеспокоил мать, но ни единым жестом не выказал досады. А за окном было уже светло.

– Который час? – спросил Виктор, глядя в большие синие глаза Веры, отчего та слегка смутилась.

– Уже седьмой. А может, и все семь, – заговорила девушка звонко и торопливо, но тотчас понизила голос: – Ты прости, пожалуйста, что так рано тебя разбудила и что без предупреждения. Это Колька из первого подъезда мне твой адрес дал. Николай, сосед наш. Ты не сердишься? Просто ждать никак нельзя! Представляешь, Витя, у нас есть радиоприёмник! То есть он у нас будет, если мы его заберём сейчас же, немедленно! А иначе он может нам не достаться, потому что эти трусы, Борькина родня, от него избавятся. – Вера понизила голос до шёпота: – Борька – это Колькин брат двоюродный, он приёмник на чердаке прятал, а теперь Борьке мать за тот приёмник голову снять грозится.

– Ну, голову-то не снимет, – улыбнулся Виктор, застёгивая рубашку.

– Ты её не знаешь! – горячо возразила Вера. – У Борьки шесть сестёр, младшая ещё грудь сосёт. Мать за неё любого на куски разорвёт. Вот Борька и отдаёт свой приёмник. Говорит, кому он нужнее, тот пусть и забирает, пока мать его об стенку не расколотила. Говорит: спрячешь – а ну как опять найдёт? А так людям польза будет.

– Значит, там у них из-за приёмника с утра пораньше баталия разыгралась? Если так, пойдём прямо сейчас. – В прихожей Виктор обратился к матери: – Если кто-нибудь будет меня спрашивать, вернусь днём. Постараюсь поскорее.

Что-то подсказывало ему, что если с утра пораньше сюда пожаловала Вера, то впредь не стоит удивляться визитам и других одноклассников, тем более что для многих из них его адрес вовсе не секрет. Конечно, это против всех законов конспирации, и Светлана, а уж тем более Надежда Фесенко его бы не одобрили. Но Виктор знал, что так будет, знал с первого дня, когда вернулся из леса на городскую квартиру.

Улица была лишь чуть сбрызнута дождевыми каплями, и свежести уже почти не ощущалось в быстро нагревающемся воздухе.

Николаю недавно исполнилось семнадцать, он окончил девятый класс. Виктор знал его не так хорошо, как своих одноклассников, но теперь ему ничего не оставалось, как довериться девчатам.

– Сейчас только за Колькой зайдём, – пояснила Вера, когда они вошли в первый подъезд дома на площади Ленина, и позвонила в квартиру на первом этаже. Когда из-за двери отозвался голос Николая, Вера отстучала костяшками пальцев по металлической ручке условный сигнал. Щёлкнул замок, и дверь перед ними отворилась.

– Вера, Виктор! – воскликнул Николай и посторонился, пропуская гостей. – Входите! Он уже у меня.

Глаза его озорно сверкнули на загорелом лице.

– Борька? – поспешила уточнить Вера, входя в прихожую.

– Приёмник! Наталка вас опередила.

– А не то мы бы его заново не собрали, – подала голос из-за спины Николая Наталья.

– Она бы его с чердака на улицу скинула, – живо подтвердил Николай. – Скаженная эта, тётка Аграфена! Успела-таки долбануть его об стенку! Но я починю, обещаю. Нужно только кое-что раздобыть. Это недолго! Да и Борька, если надо, поможет.

– Он сделает! – горячо заверила Виктора Вера. – Он радиотехникой с шестого класса занимается! Знаешь сколько он уже этих приёмников починил? Коля молодчина!

– Приёмник это не беда, – делая вид, что не обращает внимания на Верины восторги, смущённо протянул Николай и прибавил озабоченно: – А вот Борьке за то, что его отбил от матери, досталось знатно и ещё достанется. Шальная она, и притом немцев боится пуще смерти. Так что сама с Борьки шкуру спустить готова не хуже полицаев.

– Надо было и Борьку твоего оттуда забрать вместе с приёмником! – сокрушенно вздохнув, в сердцах высказалась Вера.

– Так она тогда бы сюда за ним примчалась, да хай подняла на весь дом. А тут первый этаж, – возразил Николай. – Но так-то у меня безопасно, и приёмник есть куда спрятать.

– У тебя правда безопасно? – пристально глядя в бесстрашные чёрные глаза, живо напомнившие ему глаза Юры Алексенцева, переспросил Виктор. – И ты действительно готов пока оставить приёмник у себя?

– Говорю же, и место для него есть, и сводки скоро можно будет слушать! – горячо отозвался Николай. – У меня отец и брат на фронте, а мать немцев знаешь как ненавидит! Ты, Виктор, погоди улыбаться. Уж за мать свою я ручаюсь, она у меня советский человек, не то что эта… Она ещё с нами вместе сводки слушать станет и листовки составлять. Вот увидишь! Ей можно доверять. Она сейчас у отцовой родни, вечером вернётся.

– Тебе виднее, – чуть помедлив и не сводя с Николая проницательного взгляда, согласился Виктор. – Если так, значит, тебе нужно быть вдвойне осторожным. Это счастье, когда мать – настоящий друг. Береги её.

Николай снова слегка смутился и отвёл глаза. И Виктор опять невольно вспомнил своего товарища по отряду. Дело не только в том, что Юра не шёл у него из головы ни днём ни ночью, и не в том, что Николай был Юрин ровесник. Эти жгучие чёрные глаза выдавали столь же отважную натуру, способную на искренние душевные порывы.

Виктор неожиданно остро осознал, как любил он в Юрке и его порывистость, и его застенчивость.

– Витя, – осторожно подала голос Наталья, заговорщически переглядываясь то с Верой, то с Николаем. – Мы задание твоё выполнили, сделали по сто штук. Сегодня до вечера ещё столько же сделать успеем. Этой ночью пойдём?

Виктора невольно бросило в холодный пот. Он никак не ожидал сейчас такого вопроса.

– Всем ходить не обязательно. Я сам всё сделаю, – ответил он с каким-то отстраненным видом, как будто давая понять, что не считает возможным дальнейший разговор в присутствии, как ни крути, постороннего. Вера безошибочно уловила подтекст.

– Можешь не шифроваться, Коля всё знает, – заявила она, прямо взглянув ему в глаза. – Он тоже написал свою сотню.

– Ты про девчат плохо не думай, – вступился Николай. – Они не виноваты. Просто так вышло. Ты же видишь, мы соседи, друг к другу, бывает, заходим. Вот Вера вчера заглянула, мы с ней про облавы говорили. Я ведь на днях чуть было не угодил с потрохами, что петух во щи. А тут у нас напротив дома сволота фашистская плакатик свой наклеила. Видал ты, Виктор, эти плакатики, где колбаса и сыр, и хлеб с маслом на столе, и надпись про то, что такая жратва ждёт тех, кто поедет в Германию? Они ведь по всему городу висят! Чуть только эта дрянь у нас появилась, я её в тот же день содрал. А вчера Вера пришла и говорит, мол, молодец, кто это сделал. Ну, я не выдержал и намекнул. И сказал ещё, что этого мало – вражескую агитацию уничтожать, надо ещё и свою распространять, чтобы толку было больше. Похвастался, что клей у меня хороший есть, куда лучше, чем у фашистских прихвостней: они бы мою агитацию от столбов отдирать умаялись. Только жаль, мол, что нечего клеить. Тут мне Вера твои листовки и показала. Скажешь, зря? А я думаю, правильно. Хорошо написано, сильно! Вечером мы этими листовками весь город обклеим. То-то взвоет фашистская нечисть! Не видать им наших ребят и девчат как своих ушей! Разве не так?

И Николай, переведя дух, решительно взглянул на Виктора.

– Так, – мягко улыбнулся тот. – Убедил. Готовь свой клей. Если успеешь до ночи починить приёмник, пойдём сегодня вчетвером.

Когда на следующий день после проделанной на совесть ночной работы Виктор шёл по городу, сердце его замирало от гордости. Правду сказал Николай про свой клей! Это была настоящая находка для подпольного агитатора.

Листовки вызывающе белели на стенах и дверях домов, на столбах и афишных тумбах. И чем дальше продвигался Виктор в сторону центра, тем чаще попадались ему навстречу полицаи, остервенело скоблящие поверхности с приклеенным к ним обращением к молодёжи. Виктор в первый раз имел возможность насладиться зрелищем плодов своего труда: ведь после прежних ночных вылазок в город с листовками они с ребятами сразу уходили в лес. Теперь он чувствовал себя сторицей вознаграждённым за все труды.

Светлана, однако, взглянула на это дело с другой стороны.

– Весь город гудит как улей. Ох и разворошили же вы осиный рой, как сказала бы Надя! – выслушав рассказ Виктора, заметила она.

– Надежда никогда не упускала случая поворошить его хорошенько! – отозвался Виктор.

– Вот ей и приходится теперь прятаться. И тебе, Витя, тоже стоит исчезнуть из города хотя бы дня на три. Твоя тройка свеженькая, ещё не засветилась. Надеюсь на это, по крайней мере. Но ты должен иметь в виду, что в отряде был предатель. И предатель этот знает и про тебя тоже. Ты молодец, что действуешь. Лиля выйдет на связь с твоей тройкой через Веру. Передай ей пароль. А самому тебе пора вернуться к другому заданию.

Виктор невольно подался вперёд всем телом:

– Это тебе Надежда велела передать? Ты видела её? Или она передала через Галю?

– Она действительно кое-что мне говорила и кое-что передавала через Галю. Но это было не вчера. Я ведь знаю о твоём краснодонском задании. О Гайдученко. В последний раз, когда Надя выходила на связь, она дала понять, что есть основания для определённых подозрений…

Виктор глубоко вздохнул:

– Хорошо. Я понял. Пойду этой же ночью. Только пароль своим передам. – Он решительно вытащил из-за пазухи тетрадный лист, исписанный мелким, но разборчивым почерком. – Вот здесь сводка Совинформбюро. Свежая, сегодняшняя. Приёмник есть. Работы будет много. Подключай своих. Хватит уже этим гадам врать. Нас товарищ Яковенко для того в город и отправил, чтобы враньё их разоблачать.

Светлана впилась взглядом в текст и пробежала его, строку за строкой, с жадностью, с какой голодный впивается зубами в краюху хлеба. Это было сейчас важно знать всем и каждому: враг лжёт, выдаёт желаемое за действительное! Сталинград не сдаётся, держится; фашисты обламывают об него зубы, тужатся, но продвинуться не могут ни на шаг! Там, на Волге, идёт сейчас Великая битва.

– Конечно, Витя! Мы всё сделаем! – горячо прошептала Светлана. – Твои ребята молодцы! Передай им это.

– Обязательно передам, – заверил её Виктор.

За мягкой приветливой улыбкой он скрывал тревогу за ребят: не успел он создать свою тройку, как приходится её бросать. После того что случилось с отрядом, Виктор испытывал почти суеверный страх перед этим новым расставанием и ничего не мог с собой поделать.

В Краснодоне у Толи Ковалёва

Уже стоял сентябрь, а жара всё никак не спадала. Солнце жарило по-июльски беспощадно. Совершив дневной переход через степь по солнцепеку и к вечеру добравшись до Краснодона, Виктор поймал себя на том, что не помнит такой жары не то что осенью, но даже в августе. А ему уже минуло 18 лет.

За напряженными буднями подпольной работы он забыл о своём дне рождения и не заметил, как пролетело время. В прежние годы в этот день обычно стояла мягкая тёплая погода, а иногда шёл дождь и было приятно свежо.

И вот, изнемогая от жары, он добрался наконец до Шанхая к ранним сумеркам. Только теперь, когда село солнце, стало легче дышать, но назвать воздух свежим было бы преувеличением. Цикады в траве уже бурно ликовали, приветствуя наступление долгожданной ночи.

Виктор шёл мимо знакомых хат и огородов. Собаки из подворотен брехали лениво, как бы нехотя – они тоже умаялись за день от зноя. Как же милы его сердцу были даже эти собачьи голоса! Он узнавал на слух каждый и невольно радовался, что животина жива. А ведь некоторых из них он знал с самого своего приезда сюда, и тогда, в детстве, честно сказать, не на шутку боялся их подстерегающих под заборами клыков, хотя, конечно, и не подавал вида.

И снова Виктор удивлялся тому, как быстро пролетело время – ведь он прожил в Ворошиловграде уже целый год! Однако как же это всё-таки хорошо, что немцы считают Шанхай логовом грязных дикарей и не суются сюда, как сообщил Виктору в прошлый его визит Володя Лукьянченко. Да и полицаи, видимо, заглядывают редко.

Виктор чувствовал себя несравнимо свободнее, чем в Ворошиловграде, где его не покидало ощущение, будто он постоянно ходит по острию.

На этот раз он решил сначала заглянуть к Толе Ковалёву, если только тот не на службе. На Толины успехи он возлагал определённые надежды.

У Ковалёвых собаки во дворе не было, а калитка открывалась легко, стоило просто просунуть руку между досками и отодвинуть щеколду. Виктор тихонько постучал в стекло приоткрытого окна и позвал Анатолия по имени. И вот окошко распахнулось шире, и в нём показалось знакомое круглое лицо.

– Это я, Виктор, – подсказал он, чтобы другу не пришлось долго разглядывать его в сумерках.

– Я сейчас! – живо отозвался Ковалёв.

Они сидели на скамейке между двух абрикосовых деревьев и разговаривали вполголоса, так, чтобы ни слова нельзя было расслышать из соседнего огорода. Впрочем, спасибо цикадам, чьё пение было сейчас очень кстати.

– В полицаях мы с Мишей недолго продержались, ты уж извини, – тяжело вздохнув, сообщил Анатолий. – Выгнали нас оттуда. За прогул. Но по правде-то мы сами ушли. То есть не вышли на работу. Ты сказал, что нужно продержаться, сколько сможем. Вот мы и держались. Надолго нас не хватило. Участвовать в таких гнусностях, знаешь ли…

Анатолий замолчал и отвернулся. Виктор терпеливо ждал.

– Они шахту запустить вздумали, твари, – снова заговорил Ковалёв с болью в голосе. – Наши перед оккупацией все шахты, конечно, взорвали, вывели из строя. А в городе шахтёры остались. И вот, представь, у начальника полиции с утра на столе полный список фамилий всех коммунистов и передовиков, а к вечеру все они уже арестованы за отказ работать на немцев, и вся эта полицейская сволочь над ними измывается. И спасти их нельзя, понимаешь? А нам с Мишей и так доверия не было, с первого дня смотрели на нас косо. Словом, тут как бы самим не загреметь. А ведь зазря было бы вдвойне обидно. Вот и получается, что опозориться опозорились на весь Краснодон, а толку…

Анатолий опять тяжело замолчал и ссутулил свои широкие плечи.

– Это моя вина, – отозвался Виктор, не поднимая на него глаз. – Будто я не знал, что ты не умеешь притворяться! Понимаю, как вам с Мишей было тяжело оттого, что вы помочь арестованным не можете. Но уж очень нужен был мне там свой человек, кто мог бы хоть краем глаза заглянуть в их канцелярию. Особенно в папки регистраций. Скажи, ты совсем ничего не успел выяснить о коммунистах, добровольно вставших на учёт в Краснодоне и Первомайске? Может быть, ты что-то слышал о Гайдученко?

Ковалёв молчал, и молчание его становилось всё напряжённее. Казалось, он мучительно пытается вспомнить что-то, что остаётся смутным и ускользает.

– Гайдученко, – произнес он наконец задумчиво, слегка растягивая гласные и словно пытаясь взвесить каждый слог на невидимых весах. – Подожди-подожди! Вроде слышал я в полиции эту фамилию. Не читал, а именно слышал. Вроде как из завербованных, что на них работают.

– Толя! – Виктор стиснул руки в замок. – Толя, пожалуйста, вспомни точно! Это очень, очень важно. Понимаешь?

– Конечно, понимаю, – отозвался Анатолий уже уверенно. – Ведь этого Гайдученко наши работать в подполье оставили, а его на испуг взяли – и готово! Я, Виктор, своими ушами это слышал. Видно, всё же не совсем зря репутацию испортил, в полицаях побывал, раз это для тебя так важно! Как раз в первый день нашей с Мишей службы из Первомайска заявился к ним сюда один хлыщ, и был разговор про этого самого Гайдученко. Хлыщ тот, такой противный, пижонистый типчик, раньше был начальником РОНО, а теперь вот в полицию подался. Он Гайдученко этого хорошо знает и, как только того к нему привели, сразу ему расстрелом пригрозил, если тот не расскажет всё, что знает. Ну и подписал Гайдученко бумагу о сотрудничестве с фрицами. «Все бы такие коммунисты были!» – хохотал начальник полиции. Я это хорошо помню, как ржали полицаи. А мы только отворачивались. И думали, как бы никто не заметил, что нам не смешно. Хотелось их всех передушить, но мы только губы кусали.

Виктор, не мигая, вглядывался в черноту древесных крон и с ужасом понимал, что совсем не удивлён. Он как будто уже знал это. Откуда? Необъяснимо, но факт. А теперь он может с чистой совестью озвучить своё знание. Разве не за этим посылала его в Краснодон Надежда Фесенко? Тот случай, когда выполненное задание не приносит удовлетворения. Ведь с этим теперь надо жить и что-то делать.

– Спасибо, Толя. Ты даже не представляешь, как важно то, что ты мне рассказал.

Анатолий стал звать Виктора к себе в хату ночевать, но тот наотрез отказался. Попросил только напиться воды и спросил, дома ли мать Ковалёва.

– Дома. Спит, – ответил Анатолий. – Она сегодня рано легла.

– Вот и хорошо. А я тут, на улице, чуток вздремну да обратно пойду, пока солнце не встало. Ты только никому не говори, что я заходил, ни матери своей, ни Мише. Никому. Никто не должен знать, что я был в Краснодоне.

Заботливый Толя немного смутился:

– Ну ладно, не скажу. Вот только ночевать на земле – это ты зря. Погоди, я тебе хоть плащ вынесу подстелить.

Оставшись один под звёздным небом у Анатолия в огороде, измождённый дневным переходом, Виктор провалился в сон, а когда очнулся, было уже совсем свежо, в небе ярко сияла луна. При её свете вполне можно было различить дорогу. Ему хотелось идти, не теряя времени.

Идти было лучше, чем лежать, смотреть на луну и думать. Но и на ходу мысли догоняли его, не давали покоя.

Как же так? И в отряд, по словам Светланы, затесался предатель, и этот Гайдученко оказался подлецом и трусом. Откуда их столько берётся, этих продажных ничтожеств?

Впрочем, важнее было то, что Гайдученко имел список тех, кого обком комсомола оставил для работы в оккупированном городе и области…

Даша

Когда Виктор сообщил свою новость Светлане, она побелела как полотно и долго молчала.

– Есть что-нибудь от Сестрицы? – спросил он.

Светлана покачала головой.

– Ты сказала, мне из города исчезнуть надо дня на три, а я так быстро обернулся. Схожу, пожалуй, ещё раз в сторону Паньковки. Может, хоть что-нибудь узнаю об отряде.

Светлана видела, что отговаривать его бесполезно. Наверное, она и сама на его месте не стала бы поддаваться ни на какие уговоры.

– Будь осторожен, – только и могла сказать она.

Ноги снова понесли Виктора на место последней стоянки группы Рыбалко. Поначалу по небу гуляли облачка и казалось даже, ветер готов разыграться и нагнать дождевых туч. Но к тому времени, когда Виктор добрался до места, облака разлетелись и снова стояла жара, почти такая же, как в первые дни его партизанской жизни. Даже мухи надоедливо жужжали точь-в-точь как тогда, совсем не по сезону, видно, перепутав сентябрь с июлем. Только шалаша на этот раз Виктор не обнаружил: кто-то растащил ветки, из которых он был сложен, и раскидал их по поляне. Кто мог это сделать? Когда Виктор был здесь в последний раз, шалаш оставался целым. Стоп! Или это ему приснилось? Он вдруг поймал себя на том, что, очутившись здесь, на этом как будто заколдованном месте, не может поручиться, действительно ли видел шалаш целым и невредимым наяву.

Виктор опять напряжённо огляделся вокруг, шаря глазами по уже желтеющей траве. Ветер шелестел листвой высоких раскидистых ив. Виктору вдруг почудился вдалеке какой-то призрачный звук.

Сначала он не мог понять, что это, а потом звук послышался ближе и отчётливей, звонче. Колокольчик! Не иначе как где-то пасётся корова! Звук приближался. Он пошёл в ту сторону, а потом притаился за деревьями и стал наблюдать. Вот и корова замычала, a затем до Виктора долетел звонкий женский голос, но слов было не разобрать, помешал порыв ветра.

Вскоре из овражка показалась и бурая корова с белым пятном на боку, и её хозяйка в ситцевом платочке и домотканой юбке. Они поднялись на пригорок и теперь направлялись прямиком к ивам, где прятался Виктор. Впрочем, как только он их увидел, у него возникло необъяснимое желание показаться, выйти навстречу. Ветер играл ветвями, расплёскивая листву, колыхал кружево сквозных теней, и Виктора вдруг охватили спокойствие и доверие.

Он подался вперёд и выглянул из-за древесного ствола прежде, чем рассудок напомнил ему об осторожности.

– Эй! Я тебя не выдам, не бойся! Только не стреляй! – услышал он.

– Я не боюсь, – отозвался Виктор спокойно и твердо. – И ты не бойся. Стрелять не буду.

– Ты один?

– Один.

Девушка нерешительно сделала пару шагов в сторону Виктора, слегка подгоняя корову хворостиной.

– Да не бойся же! – снова воскликнул он. – Я без оружия.

– Это хорошо! – Девушка явно испытала облегчение от его признания. – А что ты здесь делаешь?

– Так, ничего, – ответил он. – А ты?

– И я ничего. Корову вот пасу.

– Ты не из Паньковки? Я тебя там не видел.

Она остановилась перед ним в тени раскидистой ивы и внимательно смотрела из-под низко повязанного белого платка, закрывавшего ей лоб до самых бровей, острыми, как буравчики, тёмно-карими глазами.

– А я вот тебя в Паньковке видела, – выдала она вдруг. – Вместе с хлопчиком чернявым. Вы, видать, партизаны. А я с Христового, это тётка у меня в Паньковке.

– Откуда про партизан знаешь?

Она усмехнулась и облизнула пересохшие губы:

– Чего там знать? Ясное дело!

– Вот оно как, значит! – ласково улыбнулся ей Виктор, пуская в ход свое обаяние, действовавшее на девчат почти безотказно. – А звать тебя как?

На вид она была примерно его ровесницей.

– Хочешь – зови Дашей. А твоё имя и спрашивать не стану: партизану ведь нельзя раскрывать себя.

Она вдруг перестала улыбаться, взгляд её потемнел, стал тяжёлым.

– Даша! Ты что-то знаешь про отряд, который здесь стоял? – воскликнул Виктор.

– Где ж ты сам был, что этого не знаешь? – Даша сощурила глаза. – Вся Паньковка знает… Столько карателей сюда нагнали, аж земля дрожала! Мокрое место от партизан твоих осталось! А от кого не осталось, те разбежались. Может, кто из них по дальним хуторам прячется. Теперь тут уж не больно повоюешь, даже если кто и остался. Кругом на хуторах полицаи, не дадут и головы поднять. Это дед мой так говорит. А дед у меня в войне понимает, он сам в трёх войнах воевал. И против белых тоже…

– Вот как? А что он ещё говорит, твой дед?

– Говорит, что жалко вас, дурней! – с внезапной злостью бросила ему в лицо Даша. – Партии вашей вас, дурней, не жалко, потому что правят ею тоже дурни! Ты уж не пеняй на правду, дед так говорит. Потому, говорит, что только дурень мог выдумать, чтобы в степи партизанить да мосты взрывать! И того, кто это выдумал, ни фрицы, ни каратели не достанут. Место у него тёплое, кресло мягкое…

– Да как ты смеешь так говорить! – невольно возмутился Виктор.

– А я что? Это всё дед! – пожимая плечами, ответила Даша. – Ты же сам спросил, что он говорит. И гляди, не подумай, будто он против советской власти! Кто против, тот злорадствует, а ему обидно, что людей погробили зазря!

Виктор почувствовал, что земля под ним вот-вот опрокинется.

«Зазря!» – это было самое страшное слово.

Тут замычала Дашина корова, нетерпеливо тряхнула головой, зазвенев колокольчиком, и зашагала вперед, как будто не желая больше слушать людские разговоры.

– Ты не думай, я никому не скажу, что тебя здесь видела. Даже деду, – пообещала Даша и прибавила: – Главное, сам не попадись. И оружие себе добудь. Партизану нельзя без оружия. Ну, прощай.

И снова ветер шелестел листвой, и колокольчик звенел всё дальше и дальше, пока не стих совсем.

У Виктора опять было то же чувство: он знал всё, что только что услышал, просто какая-то часть его противилась этой правде. В самом деле, совсем не обязательно быть участником трёх войн, чтобы понимать, чем может закончиться рейд карателей против горстки партизан, которых они многократно превосходят и численностью, и вооружением, да ещё в этом степном краю, где толком негде укрыться, где редкие лесочки и перелески просматриваются и простреливаются. Тут группе в десять человек остаться незамеченной невозможно, и если отступать и прятаться, то по трое-четверо, тогда есть хоть какой-то шанс уйти от погони и уцелеть. Конечно, унизительно спасаться бегством, как затравленные зайцы, но когда на одного нашего два десятка карателей, принять бой – значит погибнуть, а оставшись в живых, есть шанс продолжить борьбу с врагом. Такой логикой должны были руководствоваться и Яковенко, и Рыбалко, и брат Миша. Но если кому-то и удалось уйти, то на какой-нибудь дальний хутор. А на всех хуторах полицаи. Уцелевшим членам отряда теперь придётся действовать осторожнее, а на первое время и вовсе затаиться. К тому же после столкновения с карателями они слишком глубоко осознают свою уязвимость. Да, как бы ни было горько признать, прав Дашин дед: им теперь и головы поднять не дадут.

Виктор спрашивал себя, что бы сам он делал на месте тех, что уцелели. Очевидно, что нужно уходить как можно дальше от места, где с отрядом случилась беда, и искать новых людей. Более надёжных, чем те, которые согласились пойти в партизаны до оккупации, но, как только запахло жареным, оказались трусами.

Сейчас, когда враги показали своё истинное лицо, многие наши люди испытывают к ним растущую ненависть и готовы сопротивляться. Правда, среди хуторян хватает и таких, которые живут по принципу «моя хата с краю» и надеются, что фашисты не причинят им вреда. Такие готовы доносить на всех и каждого подозрительного человека. Вот из-за таких партизанам трудно поднимать голову.

Виктор старался пресекать на корню все мысли о том, что могло и что ещё может случиться с братом Мишей. Но в глубине души у него было чувство, что Михаил жив.

Он сидел, прислонившись спиной к стволу высокой развесистой ивы, мало-помалу успокаиваясь и приходя в себя. Кровь уже не стучала в висках, земля под ним не опрокидывалась. Теперь Дашины слова, произнесённые от имени её деда, о партии и дурнях, что ею правят, уже не вызывали в нём прежнего возмущения, как и слова о тёплом месте и мягком кресле. Он думал о Гайдученко и мысленно клялся себе, что позаботится о том, чтобы, по крайней мере, этот давний обитатель мягкого кресла не избежал возмездия.

Конечно, дед прав. Партизанить в степи – идея не из лучших. Видно, понимал это и Иван Яковенко, отсылая в город его, Надежду и Галину. На городское молодёжное подполье возлагалась задача продолжить дело отряда в случае его разгрома. Ведь об этом командир говорил не раз. И Миша тоже.

Виктор как будто снова слышал их голоса. Ему вдруг стало стыдно перед ними за то, что он потерял столько времени в бесплодных блужданиях, хотя сердце его знало о тщете всех поисков.

«Хорошо, я всё понял, – мысленно ответил он на приказ, который, казалось, исходил теперь от деревьев, от солнечных лучей, проникавших сквозь их листву, от самой земли. – Мы с ребятами постараемся не подвести. Обещаю!»

Борькина семейка

Когда к вечеру он добрался до дома, мать посмотрела на него и покачала головой.

– Ох, сынок! Ты в зеркало-то себя видел? – не выдержала она. – Нет? А ты погляди!

– Да чего там глядеть? И так знаю, что похож на привидение! – попробовал отшутиться Виктор.

– Тебе всё бы веселиться! – упрекнула его мать и прибавила строго: – Ты это с девчатами своими шутки шути, а я тебе мать, и мне не до смеха, когда ты невесть где шатаешься и дни и ночи, а потом заявляешься вот такой…

– Да какой «такой», мамочка? – примирительно глядя на неё, притворился непонимающим Виктор.

– На ногах не стоишь, качаешься будто пьяный, а глаза горят! Увидишь ночью – испугаешься! Да на тебя на улице, небось, люди оборачиваются! Ты когда ел в последний раз? А спал когда? – мешала мать вопросы с упреками.

Но Виктор упрямо гнул свою дипломатическую линию:

– Мне кажется, мама, ты немного преувеличиваешь. Сейчас война, немцы наших людей грабят. Многие недоедают, а кто-то и вовсе голодает. Так что измождённым видом да синяками под глазами нынче никого не удивишь.

При этом, однако, Виктор украдкой покосился в круглое зеркало, висевшее в прихожей. Действительно, мать можно было понять!

– Хорошо, если так! – вздохнула она. – Потому что тебе, Витя, не стоит привлекать внимание. Я же тебе говорила, что у нас сосед следователь и к нему полицаи толпами ходят. А пока тебя не было, какие-то хлопцы да девчата всё тебя добивались, покоя не давали.

– Кто заходил? – мигом встрепенулся Виктор. – Вера? Наталья?

– Вера, точно! Вера! – подхватила мать. – А ещё какой-то хлопец, смуглый такой, щупленький.

– Николай! – понял Виктор.

– И ещё какой-то Борис. Он сам представился. Тоже худенький, только светленький.

– Наверное, брат Николая. Двоюродный. Странно…

– Видать, без тебя твои ребята как без головы, а ты их бросил, – укорила его мать. – И вот думай что хочешь, но у меня такое чувство, что за нашей квартирой следят. Ты бы ребятам своим разъяснил, что ходить сюда небезопасно.

– Да что ты, мама! Тебе, наверное, показалось! – воскликнул Виктор, стараясь скрыть беспокойство. – А ребятам я, конечно, скажу.

А сам уже знал: что-то случилось!

Однако усталость была так велика, что даже тревожные мысли не могли заставить его отправиться сию же минуту за разгадкой происшедшего. У него даже не было сил проглотить больше пары кусков. Только воду он пил так жадно, что мать лишь качала головой. Ей ничего не оставалось, как уложить его в кровать. Она хотела помочь ему раздеться.

– Не надо, – остановил её Виктор.

– Это зачем же ты опять одетым ложишься? Чтобы сразу вскочить и побежать как ошпаренный, чуть только кто из твоей компании свистнет?

– Конечно, мамочка, – отозвался Виктор с самым невинным видом. – Ты, главное, разбуди меня, пожалуйста, если кто ко мне придёт.

– Вот этого делать бы не стоило! – проворчала мать. Но Виктор знал, что она исполнит его просьбу.

Он благополучно проспал до тех пор, пока Вера не принесла новости прямо к его кровати. Открыв глаза, Виктор увидел над собой её взволнованное лицо. Под его прямым взглядом она сразу смутилась.

– Извини, что опять я тебя в такую рань бужу и маму твою беспокою. Наконец-то ты вернулся, а то тебя так долго не было, что мы с ребятами уже перепугались. А у нас Наталья в историю угодила. Представляешь, она Борьке, Колиному брату, который нам приёмник отдал, листовку принесла. Новую, со сводкой, которую мы по тому приёмнику слышали. Он и Кольку просил, да тот отказал, потому что понимает, чем это может кончиться. А Наташка, видишь, пожалела его. Борька тоже с нами по ночам листовки клеить хочет. И текст переписывать готов. А у него дома, Витя, чтобы ты понимал, ничего спрятать невозможно, так чтобы кто-нибудь из оравы его сестриц не нашёл. И вот Олька и Ленка, самые старшие и самые сознательные, по их собственному мнению, сразу решили эту листовку переписать тайком от брата. Эти две малолетки, представляешь, хотят создать свою подпольную группу! А Борис как хватился пропажи – так всех нас на ноги поднял. Он Николая заподозрил и Наталью – в том, что Николаю проболталась. Мы чуть было все не перессорились. К тебе по очереди бегали, но тебя не было. А пока мы так бегали, у Борьки на квартире тётка Аграфена застала Ольку и Ленку с поличным. Ух и шуму там было! И тут выясняется, что эта Аграфена днём раньше устроилась мыть полы к тому самому немецкому следователю, что тут возле тебя живёт. Так она от страха, что тот про её детей-«партизан» прознает, совсем умом тронулась. Наталья сто раз раскаялась, что поддалась на Борькины уговоры. Мне кажется, и Николай со мной согласен, что весь этот шум мог просочиться куда не надо, и поэтому нам, наверное, придётся пока затаиться. Коля и Наташа считают, что таково будет твоё решение.

Завершив свой рассказ, Вера с облегчением выдохнула и вопросительно воззрилась на Виктора.

– Да-а-а, – протянул Виктор, садясь на кровати. – Ну что тут скажешь? Затаиться действительно стоит. Но сводки слушать и записывать всё равно нужно. Это тот минимум работы, который необходимо выполнять, несмотря ни на что. Раз у нас есть приёмник, он должен работать против фашистской пропаганды. Ты не сказала, встречалась ли с нашей связной, пока меня не было.

– Мы должны были встретиться, но она не пришла, – помявшись, призналась Вера. – Это было в тот самый злополучный день, когда разыгрался скандал.

– Ясно. – Виктор поднялся на ноги. – Видно, она что-то знает. А что знает больше вас, в этом можно не сомневаться. Если не пришла на встречу, значит, были основания. Ей нельзя рисковать. Но я должен с ней встретиться. Ты, Вера, иди пока домой. И сюда больше не приходи. Ты ведь должна понимать…

– Я понимаю, Витя, – закивала Вера. – Ты прости, но я должна была рассказать тебе всё. Больше ходить сюда не буду. И ребятам строго накажу, чтобы не ходили. Если нам надо залечь на дно, то тебя это касается в первую очередь.

Выпроводив Веру за порог и велев следить в оба, не увяжется ли за ней на улице «хвост», Виктор затворил дверь и перевёл дух.

Он вынужден был признать, что даже не представлял, с каким детским садом связался курам на смех. А ведь он всего лишь попросил Веру с Натальей переписать для него текст листовки, которую намеревался распространять по городу сам, категорически отказавшись от дальнейшей помощи одноклассниц. Теперь ему пригодились вся его выдержка и самообладание. Он видел, что Вера действительно всё понимает и готова сквозь землю провалиться. Но стыдом беде не поможешь. Похоже, новая подпольная тройка, едва начав действовать, уже успела засветиться.

На Коцюбинского Виктор отправился ближе к вечеру. К тому времени он уже успел убедиться, что ошибки быть не может, за квартирой действительно следят. Виктор дважды выходил из дома, чтобы это выяснить. В первый раз он перешёл улицу и сразу же заметил какого-то мерзкого типа в кепке, надвинутой на самые глаза. Тип был одет не по сезону, слишком тепло. Он не только закрывал свою физиономию козырьком, но ещё и поднял воротник, как будто опасаясь простудиться. Виктору удалось отвязаться от назойливого провожатого только через три квартала, да и то благодаря вовремя подъехавшей машине, которая вдруг встала посреди улицы, ровно так, чтобы дать Виктору уйти. И хотя это была немецкая машина, у него даже мелькнула мысль: а что, если за рулём сидит кто-то из своих, может быть, уцелевший боец из отряда Яковенко! Но он тотчас одернул себя. Конечно, это было просто удачное стечение обстоятельств.

Во второй раз Виктор прогулялся через два квартала до обувной мастерской и обратно. Пока он выяснял у мастера цены на ремонт, мерзкий хмырь околачивался на улице у входа, даже не пытаясь быть незаметным. И тогда Виктору подумалось: этот мерзавец нарочно провоцирует его в надежде, что у него сдадут нервы и он выкинет какую-нибудь глупость. Обувная мастерская – одно из мест, где Виктор встречался с Лилей. Это было пару раз, ещё в июле, когда он после каждой вылазки в город возвращался в лес.

Виктор громко и с чувством посетовал на дороговизну, из-за которой ему, видимо, придётся носить дырявые ботинки всю осень.

Но сходить на Коцюбинского он намеревался твёрдо. И так же твёрдо решил отвязаться от «хвоста» по дороге. Для этого Виктор отправился на рынок и свернул в самую людную его часть, на толкучку, где продавали или меняли на еду всякую всячину. Там было относительно легко затеряться, и его старательные манёвры увенчались успехом. На следующей за рынком улице он очутился без «хвоста», и через квартал, и через два квартала «хвост» его так и не нагнал.

Виктор вздохнул с облегчением, но в то же время он понимал, что, пожалуй, это его последний визит на Коцюбинского: ведь он не имеет права рисковать явочной квартирой и связной.

Светлана подтвердила его мысли.

– Тебе нужно уходить из города, – заявила она самым категоричным тоном. – И как можно быстрее. Здесь тебя выследят, тебе не развернуться. В своём Краснодоне ты сможешь принести куда больше пользы. Так считает Надя.

– Ты передала ей мои новости из Краснодона, и она решила отправить меня туда насовсем? – скрывая волнение, спросил Виктор.

– Именно так. Надя говорит, этот Гайдученко знает, что тебя райком комсомола оставил для работы здесь, в Ворошиловграде. А раз знает Гайдученко, знают и немцы. Они о нас столько знают, что остаётся лишь сидеть тихо как мыши.

Светлана горько улыбнулась.

– За моей квартирой следят, – сообщил Виктор.

– Это подтверждает Надины слова, – кивнула Светлана.

– Может быть, это связано с моей тройкой, – заметил Виктор. – Ребята засветились сами и засветили мне квартиру.

– Надя знает про немецкого следователя, который живёт возле тебя. Тебе нельзя терять время.

– Я сам это знаю. А раз есть такой приказ, то и обсуждать больше ничего. В Краснодоне ребят смелых много. Вы тут только с моей тройкой связь не теряйте. У них приёмник, с них сводки причитаются. Главное, чтобы без задержек…

– Не беспокойся, мы твоих ребят не бросим, – заверила его Светлана. – Так им и передай. И чтобы сводки получали вовремя!

Возвращение в Краснодон

Домой Виктор вернулся поздно. Нарочно побродил по городу, чтобы убедиться, что за ним не следят, заглянул в дом на площади Ленина – к Николаю:

– Передай Вере: связь через Лилю. Меня в городе больше не будет.

На всякий случай он ещё покружил по городу и вернулся к себе окольными путями.

– Витя, сынок, что-то мне не по себе, – призналась мать, встревоженно заглядывая ему в глаза.

– Да что ты, мамочка! – удивился Виктор, едва скрывая собственное волнение. – Ты скажи лучше, за квартирой нашей по-прежнему следят, как тебе кажется?

– Вот то-то и оно, что уж и не знаю. Может, мне и показалось! А всё равно боязно! – воскликнула мать дрогнувшим голосом. – За тебя, сынок, боязно. Если и вправду следили за квартирой и вдруг перестали, так может, это игра у них такая, вроде как кошка с мышью?

– Ну мамочка! – взмолился Виктор, боясь, что мать вот-вот заплачет. – Ты только успокойся! Я как раз хотел тебе сказать: а что, если нам вернуться в Краснодон, в нашу хату на Шанхае?

Услышав эти слова, мать мигом преобразилась: лицо её просияло надеждой, взгляд, обращённый на сына, потеплел:

– Да, Витенька, в нашу хату на Шанхае! Как ты хорошо это придумал! – радостно ухватилась она за спасительную мысль, и даже в голосе её вдруг зазвенели молодые нотки. – Ты знаешь, мне уже второй раз наш садик снился, и калиточка, и скамеечка возле хаты, как ты сидишь на ней и на мандолине своей играешь. И деревце твоё, что ты шесть лет назад посадил, акация белая. Как она там без нас, всё думаю. Душа болит! Отцу твоему жаловалась, он согласен. Сама хотела с тобой поговорить, да не решалась. Только вот вещи! Зря мы оттуда их сюда забрали, даже посуду. Миша тогда с машиной помог, а теперь на своём-то горбу сколько утащишь?

Радость матери сменилась озабоченностью, но Виктор поспешил успокоить её:

– Ничего, мама, мы с отцом что-нибудь придумаем. И вправду набрали тогда, будто насовсем. А сейчас война, лишнего не надо. Ты погляди, что не очень нужное, мы продадим на базаре и тачку купим!

– Конечно! У нас есть что продать! – оживилась она. – Мы здесь вещи на хлеб почти не меняли, спасибо отцу твоему. Он ведь мастер на все руки, а по соседям работа бывает часто: мужики-то на фронте, во многих квартирах одни женщины и дети, а у них родня на хуторах, еда пока есть и есть чем поделиться, не всё фашист проклятый отобрал! Ну это пока лето, да ещё осень. А дальше? В городе зимой при немцах не жизнь. Эх, а у нас на Шанхае земля в огороде пустая всё лето простояла! Ну ничего, всё одно там легче будет прокормиться. И люди там хорошие. Они, конечно, и тут неплохие, но с шанхайскими мы уже сроднились. Шутка ли, девять лет прожили!

Мать давно уже не была такой разговорчивой. Пожалуй, с самого переезда в Ворошиловград. Всё это время в ней копилось напряжение, настороженность, ощущение угрозы. И в этой квартире она не чувствовала себя хозяйкой. Как будто часть души оставила она в своей шанхайской хате. А тут словно пружина внутри неё распрямилась – с таким энтузиазмом бросилась она перебирать вещи.

И самому Виктору вдруг тоже стало легко на сердце от мысли о возвращении домой. Он сразу подумал о ребятах, с которыми не виделся с прошлого года, и принялся помогать матери. Он даже согласился пожертвовать парой пластинок с любимыми вальсами, которые могли осчастливить участников любого танцевального вечера. В конце концов, он и сам мог сыграть любой из этих вальсов! Когда по случаю он раздобыл их на пластинках, его душу грела мечта о танцах с краснодонскими девчатами: ведь играть и дирижировать ему приходилось гораздо чаще, чем танцевать. На одной из пластинок были те самые «Амурские волны», которые он ещё маленьким мальчиком подобрал на слух на балалайке.

Виктор вздохнул, вертя в руках конверт с заветным диском. Ему так ни разу и не удалось насладиться этим волшебством просто потому, что в квартире не было ящика с чудо-иглой.

А слежку, похоже, и в самом деле сняли. Виктор всерьёз прокрутил в уме мысль, что она ему померещилась, да ещё мать подлила масла в огонь своими страхами.

Он почти убедил себя, что так оно и есть, и немного успокоился. Все равно что смазал маслом глубоко сидящую и нарывающую занозу. Но стоит случайно задеть такую занозу, и та вмиг напомнит о себе. Ведь временная передышка не отменяет того, что тучи над его головой сгущаются.

А тучи на небе он увидел, как только вышел на улицу, прижимая к груди заветные пластинки. «Наверное, будет дождь», – подумал Виктор.

Настоящего дождя не было уже давно, и всё живое по нему истосковалось. Вон как сухо шуршат под ногами опавшие листья, и опадать они начали ещё в августе. Виктор видел во время своих вылазок из леса в город: и тополя, и белые акации, и каштаны сгорели от жестокого зноя, листья их сворачивались и осыпались. Ему казалось, такого жаркого и сухого лета на его памяти ещё не было. Поэтому мысль о дожде радовала. Но, однако, лучше бы не сейчас, а к вечеру, когда он уже благополучно продаст на барахолке свои пластинки.

Он спешил и старался срезать дорогу где только можно. Проходя в двух кварталах от площади Ленина, Виктор услышал, как кто-то негромко зовёт его по имени. Голос узнать он не смог и сделал вид, что не слышит. Но зов тотчас же раздался прямо у него над ухом, и чья-то рука коснулась его плеча:

– Виктор, я Борис, брат Николая.

Виктор обернулся и увидел белобрысого хлопца в клетчатой рубахе. Он, кажется, не видел Бориса раньше, а только слышал о нём.

– Борис? – переспросил Виктор, смерив хлопца взглядом с головы до ног. Тот на вид был его ровесником, хотя, может, и помладше, невысокий, худенький, но довольно жилистый. И в тот же миг Виктор быстро огляделся по сторонам, не видит ли их кто-нибудь. Но поблизости не было ни души, разве что кто-то мог наблюдать за ними из окна.

– Да, Борис, брат Николая, – торопливо повторил хлопец. – Это из-за меня весь переполох вышел. Получается, что я тебя подвёл и из-за меня тебе из города уходить приходится…

– Нет, ты тут ни при чём, – поспешно заверил его Виктор. – Просто у меня теперь другие дела. А ты не расстраивайся, ребята и сами справятся. Да пойдём уже, пока нас не заметили.

Он живо зашагал вверх по улице, а Борис – следом. Тут с неба упали первые тяжёлые капли, и одна из них – прямо Виктору на нос.

– Ах ты, чёрт! – воскликнул он, поднимая глаза и видя, как плотно затянуто небо тяжёлыми дождевыми тучами. – Кажется, сейчас ливанёт. А у меня пластинки…

А дождь не шутил, капли падали всё чаще и чаще. Ребята бросились в ближайшую открытую парадную. Едва они успели укрыться, ливень забарабанил тысячью дробей, сливавшихся в сплошную лавину воды.

– Чёрт! – повторил Виктор, при этом, однако, улыбаясь. После такой засухи дождь не мог не радовать.

– А что у тебя за пластинки? – поинтересовался Борис.

– Да вот, вальсы, – пояснил Виктор, показывая конверт. – Тут «Амурские волны». Я их так ни разу и не послушал. А теперь вот деньги нужны позарез.

– Так ты их на барахолку нёс! – всплеснул руками Борис. – И верно, «Амурские волны»! Слушай, а я знаю, кто у тебя их купит, и, может быть, подороже, чем на барахолке. Да и барахолку ту уже дождём смыло. А это здесь недалеко, за Красной площадью.

– Переждём дождь, а там видно будет, – уклончиво ответил Виктор.

Пока ему было не очень ясно, что движет этим хлопцем. А главное, стоит ли с ним связываться.

– Я про тебя, Виктор, ещё до оккупации от Веры наслышан. И на школьной фотокарточке тебя видел, – заговорил Борис шёпотом. – А теперь выходит, это из-за меня ты из города уходить собрался. Да ты не отнекивайся, дай хоть помогу тебе, чем могу. Тем более что у меня и свой интерес есть. Знакомый у меня за Красной площадью живёт. Живёт, не бедствует, потому как на купле-продаже такие, как он, сейчас подниматься начинают. А кое-кто из родни у него на фрицев работает. И патефончик у него есть. Он пластинки твои возьмёт и заплатит лучше, чем спекулянты на базаре, и мне ещё спасибо скажет. А мне этот фрукт, понимаешь, нужен. Без него Колька тот приёмник, что мать моя расколотила, ни за что бы не починил, а с ним, может, у нас и ещё приёмник будет. Там нужное барахло бывает, радиодетали… А этот фрукт любит вальсы, очень любит. И пластинки собирает. Ну, что думаешь? – И, видимо, ощутив некоторое внутреннее напряжение собеседника, Борис отвернулся и прибавил со вздохом: – Ясно. Не доверяешь мне, значит. Оно и понятно, от меня одни неприятности. Ну, не считая приёмника… Только я помочь тебе хочу, тем более что виноват. Честное комсомольское! Хоть сам бы на твоём месте, может, и послал меня подальше.

Они всё ещё стояли и слушали, как шумит на улице дождь. В голосе Бориса Виктор отчётливо различил горечь и обиду, вопреки смыслу его слов. В самом деле, разве парень виноват, что с такой шальной матерью и отчаянной оравой сестёр он у себя дома как на пороховой бочке? И разве не обидно, когда тебе не доверяют только из-за твоей родни? Впрочем, судя по только что сделанному признанию, странные субъекты есть и среди знакомых Бориса. Хотя такие знакомые и могут быть полезны для дела, но это всегда палка о двух концах. И при всём при том Виктор чувствовал искренность Бориса, его горячее желание искупить свою невольную вину.

Это желание было Виктору особенно близко и понятно. Нет, он не мог оттолкнуть Бориса. При всей осторожности нельзя обижать недоверием того, кто сам протягивает руку. Виктор верил своему чутью.

– Дождь скоро пройдёт, – сказал он тихо, с теплотой в голосе, осторожно трогая Бориса за плечо. – Пойдём прогуляемся в сторону Красной площади, я не против. – И прибавил ещё тише: – А ты давно комсомолец?

– С апреля, считай, полгода уже! – с гордостью ответил сразу приободрившийся Борис.

– Шестнадцать уже есть?

– Недавно исполнилось. – И даже по голосу Бориса было слышно, что грудь его распирает тёплое, светлое чувство, от которого расправляются ещё миг назад ссутуленные плечи.

– И мне восемнадцать – тоже недавно, – ещё больше ободрил его Виктор доверительным признанием. – А я и забыл про свой день рождения. Теперь не до того. Гулять будем, когда фашистов выгоним.

– И поэтому тебе сейчас даже этих пластинок не жалко! – понимающе подхватил Борис. – И мне бы тоже было не жалко! Что там пластинки! Я бы всё отдал, только бы поскорее эту нечисть с нашей земли прогнать! За это и жизнь отдать не жалко, если надо. Только бы всё снова стало, как было до войны: и сёстры чтобы в школу ходили, и мать – на завод…

Больно отозвались в сердце Виктора эти слова.

– А мать у тебя из рабочих? – спросил он участливо.

Виктор сразу вспомнил своего шанхайского друга Серёжу Тюленина, который один, будучи самым младшим в семье, воевал с деспотом-отцом, шахтёром, огрубевшим от тяжёлого труда, да ещё и получившим инвалидность, после того как его однажды завалило в шахте.

– Мать у меня необразованная, – замявшись, ответил Борис. – Она цеха на заводе мыла. На станкостроительном. Отец у нас инженер. Он нас бросил, ушёл к другой женщине перед самой войной, в мае сорок первого. Уехал вместе с заводом в эвакуацию. А она теперь за фрицами моет… И жалко её, и стыдно. Она дурная, все про неё так говорят. Но отец-то на ней женился! А теперь вот она на мне злобу свою вымещает. И всё равно жаль её, дурную. А что ты с ней сделаешь? Пусть уж лучше так…

Борис совсем смутился и неловко замолчал. Оба слушали гул дождевых капель. Казалось, он начинает стихать.

– Я хотел ещё тебе сказать, – снова заговорил Борис, понижая голос и приближая губы к уху Виктора, – что это больше не повторится. Никогда. Я имею в виду случай с листовкой. Никогда больше они ничего не узнают. Ни мать, не сёстры. Я знаю, что очень виноват. Но я исправлюсь. Ребятам помогать буду, но так, чтобы без шума. И знай: если что, я никого не выдам. Клянусь.

– Я принимаю твою клятву, – тихо и торжественно ответил Виктор, пожимая Борису руку. – А дождь, кажется, кончился. Пойдём?

Выйдя на улицу, ребята подивились огромным глубоким лужам. Оба сразу промочили ноги, но это лишь взбодрило их, заставив шагать живей. Виктор подумал, что сейчас они с Борисом похожи на ребятишек, оставленных без присмотра и радостно шлёпающих по лужам, а не на подпольщиков в оккупированном городе. И когда Виктор поджидал Бориса у дома его знакомого, насвистывая всё те же «Амурские волны», он был сама беспечность. Свежесть, разлитая в воздухе после дождя, окрыляла настолько, что казалось, ничего плохого в этот волшебный час случиться просто не может.

Борис пропадал у своего знакомого, которого лаконично именовал «фруктом», недолго.

– Вот жмот! Я думал, даст больше! – возмущался он, передавая Виктору вырученные деньги. – Но это всё равно больше, чем дали бы на барахолке!

– Да ладно! И это тоже неплохо, – утешил его Виктор. – Я тебе верю. Спасибо, что выручил.

Борис, похоже, был искренне расстроен скупостью «фрукта», но Виктор на большее и не рассчитывал.

Тачку удалось раздобыть достаточно большую, чтобы в ней поместилось всё добро, расставаться с которым матери было жаль. Собрались быстро. Самого Виктора очень заботили его мандолина и балалайка – уж слишком хорошо знал он, какой путь предстоит проделать через степь до Краснодона. Мать, догадываясь о его заботе, сразу вручила ему два покрывала с кроватей, чтобы он завернул музыкальные инструменты, а отец, улыбнувшись в усы, заверил успокаивающе:

– Ничего, Витя, довезём твою музыку целёхонькой!

И Виктор почувствовал к отцу благодарность за эту чуткую поддержку.

Тронулись в путь ещё до восхода солнца. И когда рассвело, небо оказалось затянуто облаками. Пока шли через город, накрапывал дождик. Виктора мучило чувство, будто он когда-то уже видел это или просто знал, что будет переселяться назад в Краснодон под дождём. Мысль Виктора упорно возвращалась к музыкальным инструментам, которым дождь не сулил ничего хорошего.

– Ничего, сейчас, глядишь, и разгуляется, – снова подбодрил его отец.

И предсказание это исполнилось, едва город остался позади, а степь раскинулась до самого горизонта. Зато теперь степной ветер нёс свежесть и вселял надежду, что день не будет жарким.

Наконец-то тяжёлая, густая жара начала отступать. Виктор совсем недавно проделал этот же путь и чувствовал разницу, хотя сейчас ему приходилось катить перед собой тяжёлую тачку. Отец нёс на спине рюкзак, а мать плотный тюк. Виктор видел, что ей тяжело. Наверное, она не ходила пешком такие большие расстояния со времён своего отрочества, когда храбро отправилась из глухой белорусской деревни в далёкий Петербург попытать счастья. Мать рассказывала Виктору об этом своём путешествии и о том, как добрые люди подвозили её на своих телегах. С тех пор прошло много лет, да и подвозить её теперь было некому, кроме родного сына. Виктор замечал, как с висков матери струится пот, и всякий раз, когда дорога спускалась под гору, он останавливал перед ней тачку и говорил: «А теперь садись, мама, отдыхай, я тебя повезу». И мать с благодарностью принимала его заботу и бережно придерживала завёрнутые в покрывала мандолину с балалайкой, чтобы никакие толчки и подпрыгивания на ухабах не причинили им вреда.

Мать совершенно разделяла заботу сына. Она гордилась его музыкальным даром и любила, когда он берётся за струны. Вот и в самый последний вечер в Ворошиловграде после продажи пластинок он не мог удержаться, чтобы не отвести душу на своей мандолине. Мысли о Надежде Фесенко, которую он не видел так много дней, что его начали терзать сомнения, перекликались тревогой за свою новую группу, брошенную на произвол судьбы. Виктор постарался взять себя в руки, и ничто не могло помочь ему лучше, чем пение струн под его пальцами. В конце концов, ребята не маленькие, Вера так вообще старше его на целых полтора месяца, да и Борису он теперь тоже верил. Виктор чувствовал, что это очень хороший парень и верный друг, готовый идти до конца, быть может, даже в большей мере, чем другие.

Теперь Виктор оставил их в Ворошиловграде, и сердце его устремлялось навстречу ребятам, с которыми он рос и по которым соскучился.

Мать тоже переносилась в Краснодон и мыслями, и душой.

– Как-то там наш Шанхай? – вздыхала она. – Что там с хатой нашей? Вот если бы знать…

– Всё на месте, мамочка. Стоят, как стояли, и Шанхай, и хата наша, – заверил её Виктор. – И фрицев на Шанхае нет. Они туда нос совать боятся. Не то что в Ворошиловграде. У нас на Шанхае делать им нечего.

– Хорошо, если так, сынок, – ответила мать с надеждой в голосе.

Далеко за полдень свернули с дороги в перелесок и устроили привал в тени. Мать развязала узелок с хлебом и яблоками, расстелила на земле платочек. Пришла пора отдохнуть и подкрепиться. Прикидывая пройденное расстояние, Виктор был уверен: если не сбавлять скорости, ужинать они будут уже в своей шанхайской хате.

Здесь, в тени, было прохладно, ветер шелестел сухой прошлогодней листвой. Этот звук мигом перенёс Виктора в ту минуту, когда он стоял над разгромленной базой литвиновской группы вместе с командиром Яковенко. Тотчас же Виктор подумал о Мише. Наверное, отец с матерью не задавали ему вопросов о старшем брате из какого-то суеверного страха, а может быть, догадывались, что младший сын знает не многим больше них.

Глядя на родителей, Виктор сомневался даже, нуждаются ли они в том, чтобы проговаривать друг другу свои мысли. Казалось, им достаточно одного взгляда, даже неуловимого жеста. Недаром отец с матерью порой делались похожими в его глазах.

Виктор замечал это неуловимое сходство, в какие-то моменты более явное, чем обычно, и между братом Мишей и его женой Марусей. Сходство во взглядах и жестах, в движениях, даже в том, как они жуют хлеб. Смотришь на них и кажется, что эти люди знают мысли друг друга, не могут не знать.

Следующая мысль, поднявшаяся вдруг с какой-то другой глубины, из-под спуда, была об Анечке. Виктору оставалось лишь надеяться, что она в Краснодоне и что он её увидит. Хотелось просто посмотреть в её спокойные глубокие глаза. И это желание пришло вместе с резким порывом ветра, что поднял в воздух целый ворох прошлогодних листьев. А ветер вдруг подул совсем с другой стороны и принёс с собой кислый, прелый запах сырой земли. Впервые в этом году осенью повеяло так явственно и сильно.

Мать собрала с платка на ладонь хлебные крошки.

– Ты отдохнула, мама? – спросил Виктор участливо, не замечая в её движениях той бодрости, что была утром. – А то здесь прохладно, а на солнцепёке мигом жарко опять станет.

– Да уж как-нибудь! – отозвалась мать. – Дорога впереди ещё долгая, некогда рассиживаться! Я вон и так полпути как королевна еду.

– Верно, мать, лучше уж мы до дому потерпим, а там и отдохнём, – поддержал её отец.

– Ладно, – с улыбкой согласился Виктор. – Всё равно скоро опять под горку покатимся, поедешь, мама, и дальше как королевна!

Мать ласково погладила его по голове. Он улыбнулся ещё шире.

– Хороший ты у меня, Витя, – вздохнула мать. – И волосы у тебя мягкие. Володя – того не тронь, прямо как кот Тимка. Ты помнишь, кот Тимка у нас был, недотрога: не приласкай его, ни на руки не возьми? А Маруся – та маленькая ласковая была, только потом что-то с ней сделалось. Уж и не знаю, чем я её обидела. Одному Мише от меня досталось за всех вас наперёд. Это он как в люди вышел, такой серьёзный стал да солидный! А с мальчишкой – знаешь как я с ним воевала? Никогда не угадаешь, чего от него, сорванца, ждать! Бывало, поколочу его, и самой совестно: никогда он на меня не сердился, добрая душа! Разве можно такого бить? А озорничать ребятам тоже надо, как же без того? Это я теперь знаю, а тогда мне жалко было и ниток, что он у меня таскал на своих воздушных змеев, и прочего добра. А нынче вот иной раз вспомню про те нитки, и аж слёзы на глазах.

И Виктор принял это неожиданное откровение матери глубоко в сердце. Сейчас главное было даже не то, что потрясение его от услышанного сразу всколыхнуло в памяти слова Бориса о его матери, полные неистребимой любви и сострадания. Конечно, Виктор и представить не мог, что его мама, такая спокойная и сдержанно участливая, с Мишей была совсем другой, так мало похожей на себя теперешнюю. Признание матери звучало так, будто мысли, которые она так долго таила в себе, все – о Мише, и она просит у старшего сына прощения и благословляет его.

Хорошо, что дорога с её частыми подъёмами и спусками выматывала силы и быстро увела Виктора от этих мыслей. Тачка была тяжёлая, а солнце – почти по-летнему жаркое. И Краснодон-Сорокино – всё ближе и ближе…

В эту ночь Виктор засыпал на Шанхае, в родной хате. И листва посаженной им шесть лет назад белой акации шелестела возле распахнутого окошка, и заливались в траве цикады. И неуловимо другим был сам воздух.

Часть III

Дома

Наутро Виктор проснулся с твёрдым намерением немедленно приступить к делу.

Для начала он решил навестить кое-кого из ребят, и первым – Ивана Земнухова из школы имени Горького, которую тот окончил год назад, но, как было известно Виктору, остался работать в ней старшим пионервожатым. Ему уже исполнилось девятнадцать лет, но из-за плохого зрения в военкомате ему дали от ворот поворот.

Ваня носил очки, за что его прозвали профессором. Коньком его была литература, особенно поэзия. Иван мог часами читать наизусть стихи Пушкина и Лермонтова, а также своего собственного сочинения. У него был яркий и весьма независимый характер. Виктор познакомился с ним ещё до того, как стал членом райкома комсомола. Нравились ему в Иване и обострённое чувство справедливости, и гордость. И они, конечно же, ни за что не позволят Ване покорно жить под немцами, терпеть все унижения, на которые обречены жители оккупированных территорий. Виктор был абсолютно уверен, что отсидеться – это точно не про Ивана, который вместе со своими одноклассниками получил аттестат зрелости за день до начала войны. Вот почему Виктор, не раздумывая долго, направился с утра пораньше именно к нему.

Он застал Ивана только-только поднявшимся с постели. Дверь открыла его мама, худенькая женщина с печальными глазами, и, ответив на приветствие Виктора, пропустила его к сыну. Увидев Виктора, Иван даже слегка вскрикнул от изумления:

– Третьякевич?! Витя! Ты откуда взялся?

– Из Ворошиловграда. Только вчера оттуда.

– Из Ворошиловграда? – переспросил Иван. – Долго же ты там пропадал! Поглядеть на тебя – будто на солнце тебя коптили да на ветру сушили в твоём Ворошиловграде! – Иван многозначительно улыбнулся и, встретив такой же многозначительный взгляд Виктора, одобрительно кивнул: – Понимаю. Можешь не рассказывать, это твоё дело. А сюда какими судьбами? Насовсем?

– Нельзя было там больше оставаться, – ответил Виктор, и Иван снова кивнул.

– Видно, сложа руки ты там не сидел, – заметил он, глядя на Виктора и вопросительно, и озорно.

– Конечно! – улыбнулся Виктор. – И здесь сидеть не собираюсь тем более. Потому и решил первым делом заглянуть к тебе. Ты знаешь много ребят. Что думаешь делать? А может быть, кто-то уже не только думает, но и делает? Что слышно в городе?

– Слышно-то много чего, – ответил Иван, и его близорукие глаза ещё пристальней воззрились на товарища сквозь круглые стёкла очков. – Вон полицаи мародерствуют, грабят народ, а ночью пьянствуют. Людям и так туго приходится, а эти выродки затем в фашистские холуи и пошли. Сосед у меня из таких вот. Мельников, знаешь? По ночам его на всю улицу слышно. А что до ребят… Есть ребята. Смотреть на это просто так мы не собираемся. Но пока что до дела ещё не дошли. Как раз сегодня опять встречаться будем. Надо же понять, кто из ребят что думает и кто на что готов.

– И какие уже есть мнения? – спросил Виктор.

– А мнения, Витя, разные. – Иван понизил голос: – Первое: что надо через линию фронта двигать и бить фашистов вместе с нашей Красной армией. И винтовки, и патроны в степи нетрудно отыскать, тут оружия много осталось. А будет у нас оружие, так можно и отряд партизанский создать. И это второе мнение.

– То есть опять же покинуть город? – уточнил Виктор, вопросительно глядя на Ивана.

Тот усмехнулся:

– Видишь, многим не терпится поскорее взять в руки винтовку, а лучше автомат!

– И оставить город оккупантам на растерзание, – подхватил Виктор. – И вот таким, как твой сосед Мельников. Пусть грабят наши хаты безнаказанно, пусть над нашими матерями измываются? Так, выходит?

– Вот и я о том же! – воскликнул Иван. – Поэтому есть третье мнение, и я сам его разделяю: надо действовать здесь, в городе. Тем более ходят слухи, что кто-то уже начал. Мне пока не удалось найти этих ребят.

– Думаю, надо собрать вместе тех, кто готов бороться в городе и создать организацию, – произнёс Виктор вполголоса. – А тем, кто хочет уходить в степь, следует объяснить, что в степи и осенью спрятаться непросто, а зимой и подавно. Всё равно придётся возвращаться.

– Верно! – снова горячо поддержал его Иван. – Удивляюсь только, как можно этого не понимать! Как ты вовремя, Витя, появился! Я как раз думал о том, чтобы завтра собрать всех, кто считает так же. А то мы всё спорим да рассуждаем, а время идёт. Ты ведь знаешь, где Жора Арутюнянц живёт? Приходи завтра к полудню к нему. Мы с ним уже договорились.

– Хорошо, – кивнул Виктор. – Значит, у меня есть время поискать среди наших, шанхайских, тех, которые думают так же, как мы с тобой.

– Я тоже ещё посмотрю, кого можно позвать, – пообещал Иван.

Когда они прощались, Виктор отметил живость и воодушевление товарища и с удовольствием подумал, что появился в Краснодоне и в самом деле очень вовремя.

Виктор ещё перебирал в уме всё сказанное между ним и Иваном и всё, что оба они понимали без слов, а ноги уже несли его к дому Васи Левашова.

Виктор хорошо помнил случайную встречу весной в Ворошиловграде с Васей и его братом Сергеем. Василий тогда делал многозначительные намёки. На вопрос, какими судьбами они с братом оказались в Ворошиловграде, Вася дал понять, что не имеет права об этом рассказывать. Виктор почти не сомневался, что причиной могла быть только клятва, обязывающая хранить строжайшую секретность. Василий ведь знал Виктора столько лет и имел возможность не раз убедиться в том, что хранить чужие тайны он умеет.

Вот он, этот дом, в который Виктор в детстве наведывался частенько, как и Василий – в его хату. На окошке занавесочки белые, чистые – значит, в доме точно живут! Виктор постучал в дверь. Открыл ему сам Василий. Увидев его обветренное потемневшее лицо, Виктор вспомнил слова Вани Земнухова: «Как будто на солнце тебя коптили да на ветру сушили!»

– Виктор! – в свою очередь изумился Василий, оглядывая его с головы до ног.

– Ну, здравствуй, Вася! – улыбнулся Виктор.

– Здравствуй, здравствуй! Вот чудеса! Проходи скорей!

Вася весь светился от радости, и тут же в его глазах вспыхнули искорки любопытства.

– Так ты вернулся в Краснодон? И давно?

– Только вчера, – ответил Виктор.

– И я тоже только-только вернулся! – воскликнул Василий, не в силах скрывать свою радость. – И Сергей, брат мой. Помнишь его? Я уже думал, он погиб. Глазам своим не поверил!

Василия переполняли чувства. Было видно, что желание поделиться с другом детства всем пережитым завладело им, как только Виктор появился на его пороге.

И вот они сидели за столом, и Василий рассказывал, а Виктор внимательно слушал.

– Мы с Сергеем курсы радистов окончили при разведшколе, – признался Василий, почти не удивив Виктора, который как раз предполагал нечто подобное. – Райком комсомола нас направил, – не без гордости пояснил Вася, и Виктор, получивший от райкома комсомола такую же рекомендацию и прошедший краткий курс партизанской школы, понимающе улыбнулся. – В общем, обучили нас и забросили в составе разведгруппы в тыл врага. Спрыгнули мы с парашютами. При себе группа имела рацию, мы должны были в условленное время выходить на связь, передавать в Центр добытые сведения и получать новые задания. Вот только приземлились мы неудачно: нас сразу обнаружили и начали обстреливать. Спасло нас только то, что рядом было подсолнуховое поле. Мы затаились там и дотянули до темноты. К нам подобрались близко. Там были полицаи, русские, которые перешли на службу к фашистам. Мы слышали, как они перебрасываются словами между собой. Один из них стал уговаривать нас сдаться. То есть стать такими же предателями, как они! Ты представляешь, Витя? Меня такая злость взяла тогда! «Да лучше пустить себе пулю в лоб, – думаю, – чем такой позор!» Их ведь много было, они могли нас окружить, поэтому я и подумал сразу о смерти. Но командир нашей группы приказал: как только стемнеет, прорываться по одному в разные стороны, а пока они нас не обнаружили, подсолнухи – наше прикрытие. Мы только одну радиограмму передать и успели, сообщили в Центр о сложившейся обстановке и взорвали рацию. А дальше я из тех подсолнухов в лес утёк, там ночью хоронился, а к утру на хутор какой-то вышел. Там мне женщина добрая хлеба дала да велела уходить скорей. Не буду тебе расписывать все мои мытарства да про полицаев на хуторах рассказывать. Больно, Витя, это видеть: сколько народу к фрицам в услужение подалось холуйствовать, соседей своих стращать! Пока шёл, насмотрелся на таких досыта. И всё о Серёже думал, жив ли он. Той ночью, когда мы в подсолнухах залегли, перестрелка жаркая была. Показалось даже, что из всей группы я один в живых остался. От этой мысли у меня кровь в жилах стыла. Всю дорогу до Краснодона она меня червём точила. А когда в город вошёл, на душе ещё чернее стало: люди ходят мрачные, друг от друга шарахаются! Разве можно было представить, что мы доживём до такого? А вот дома ждала меня радость, какой уж и не чаял: Серёжа жив-здоров, на три дня раньше меня в Краснодон вернулся! Он, конечно, тоже меня уже похоронил и только голову ломал, чего бы ещё наврать про меня родителям, как их успокоить. Он придумал, будто бы меня на новое срочное задание отправили, особо секретное, но мою маму, ты знаешь, Витя, так просто не обманешь. Так что мы с Серёжей от радости себя не помнили, когда друг друга увидели. Вчера только это было. Второй день всего я в Краснодоне, так же, как и ты, оглядеться ещё не успел. Ну а ты где пропадал всё лето? Тоже, видно, за печкой не отсиживался? Давай рассказывай, откуда ты весь такой копчёный взялся!

– Нынче прокоптиться недолго, если, как ты говоришь, за печкой не сидеть, – улыбнулся Виктор, но откровенный рассказ Василия побуждал к ответной откровенности, тем более что Виктор тоже испытывал потребность поделиться накипевшим на душе. – А что за печкой я не прятался, это правда, – продолжал он, постепенно отпуская с лица улыбку. – У меня, Вася, тоже за плечами и рекомендация райкома комсомола, и партизанская школа. А дальше – партизанский отряд. Мой старший брат Михаил в том отряде комиссаром был, я к нему сначала пошёл проситься, но он меня за дверь выставил. Тогда я прямиком к командиру Ивану Михайловичу Яковенко, секретарю Ворошиловградского горкома партии. Меня, говорю, райком комсомола оставляет для подпольной работы. И взял меня товарищ Яковенко к себе в отряд связным. Так что я с начала оккупации в партизанах. Ушли мы в лес за три дня до того, как Ворошиловград фашисты заняли. Ходили в город, листовки расклеивали там по ночам, с ворошиловградскими ребятами связь держали. Пришлось мне и в полицаев стрелять во время стычек, и гранаты в них бросать, и взрывчатку под переправу закладывать. Повоевал я, Вася, и убитые враги на моём счету имеются, четверых полицаев положил. Только командир Яковенко меня поберечь решил и в город отослал из леса, перед тем как каратели отряд окружили. Он, конечно, знал, что туго отряду придётся, и нас, молодёжь, всех с заданиями разослал. Наказывал нам товарищ Яковенко, чтобы, если что с ними, старшими товарищами нашими, случится, мы подполье в городе на себя брали. И вот вернулся я с задания и не нашёл отряда. Сколько ни искал – никаких следов. Знаю, что обстреливали их каратели, что отступали они, но кто погиб, а кто в живых остался, не знаю. Может быть, и Ивана Михайловича, и брата моего нет в живых. Об отряде ничего не слышно. Я долго по следам его ходить пытался. Секретарь подпольного обкома комсомола Надежда Фесенко, я это знаю точно, тоже след его искала, может быть, ищет до сих пор. Знаешь, нелегко это принять, что твои товарищи погибли. А мне Надежда, как и командир Яковенко, в Ворошиловграде работать задание дала. Но недолго я там оставался: наша ворошиловградская квартира вскоре под наблюдение гестапо попала. Тогда меня Ворошиловградский обком комсомола сюда, в Краснодон, и отправил. Разговор об этом давно уже шёл, ещё когда мы в лесу были. Я ведь в Краснодоне многих ребят знаю, вот Надежда Фесенко и решила, что здесь я смогу принести больше пользы. А теперь и выбора у меня нет. Прибыл, чтобы действовать здесь. И намерен действовать решительно. За себя и за товарищей своих погибших. Хотя и надеюсь, что многие из них живы. О Мише вот всё время думаю. И тоже не знаю, что родителям говорить. Спасибо, что сами не расспрашивают, молчат, будто о чём-то догадываются. Ты, Вася, меня сейчас, наверное, поймёшь, как никто другой.

Виктор никогда ещё не был с другом настолько откровенным. Виктор вообще редко открывал свою душу. Друзьям казалось, что у него нет потребности делиться своими тревогами, он всегда больше вникал в боль и заботы других людей и не требовал взаимности. А сейчас настала такая минута, когда он словно бы попросил о ней. И именно его, Васю.

– Я думаю, твой брат жив, – тихо сказал Левашов. – Да ты ведь и сам это знаешь. И я тоже знал про Серёжу. Хочешь верь, хочешь нет. Всю дорогу сам себя пугал и мучил страхом за него, а глубоко в душе знал, что мы скоро встретимся.

– А я не знаю, встретимся ли мы с ним, – загадочно улыбаясь, ответил Виктор. – Но что Миша жив, я почему-то тоже знаю. Да, это так… Ты представь, ведь он же меня осенью в эвакуацию уговорил ехать и даже на поезд посадил, а я назад вернулся. Потому что знал, что моё место здесь. И если я буду здесь, с Мишей ничего не случится.

Василий, казалось, не успел осмыслить эти странные слова, а Виктор, будто вдруг смутившись своей откровенности, уже перевёл разговор на другую тему, ради которой он и пришёл к другу детства.

– Так ты говоришь, тоже только со вчерашнего дня в Краснодоне и ещё не успел оглядеться? – спросил он многозначительно. – И совсем ничего не знаешь, что думают наши ребята об этих тварях, которые хозяйничают в городе?

– Я знаю только, что ребята не собираются позволять им хозяйничать безнаказанно, – ответил Василий. – Мы уже говорили об этом кое с кем. Я виделся с Ваней Земнуховым.

– А я как раз только что от него! – ошарашил друга Виктор. – Мы договорились встретиться завтра. Завтра в полдень на квартире у Жоры Арутюнянца. Придёшь?

– Конечно! – встрепенулся Василий.

Решительный тон Виктора говорил сам за себя: время раздумий закончилось, настала пора действовать.

Виктор сидел у себя в хате в полутьме. Был уже вечер, садилось солнце, на землю опускались сумерки. Уже запели цикады.

Вот и сентябрь почти пролетел, а природа как будто жила своей, отдельной от календаря жизнью, и знать не хотела ни о какой осени. Казалось, время остановилось, и лето теперь не кончится никогда: так и будут заливаться за окном беззаботные цикады, пока не выпадет снег, если он всё-таки выпадет в этом году. Ни цикадам, ни властвующему над степью солнцу не было никакого дела до оккупации, хотя затянувшееся лето – это шанс спрятаться от полицаев и карателей для партизан, ищущих в перелесках новые безопасные стоянки. Виктор опять подумал о командире Яковенко и его отряде, о брате Мише.

И тут через приотворённое окно послышался чей-то знакомый голос, спрашивающий о нём, Викторе.

– Серёжа! Это ты? Здравствуй, Серёжа! Проходи, он в хате, – отозвалась мать.

– Нет, Анна Иосифовна, пожалуйста, позовите Витю сюда, пусть он выйдет, – попросил голос.

Не дожидаясь, когда мать придёт звать его, Виктор встал и вышел навстречу Серёже.

Хлопец, что стоял перед ним, оказался Сергеем Тюлениным, но Виктор даже не узнал его с первого взгляда, так он изменился за этот год. Когда они виделись в последний раз, Серёжа был типичным подростком, худощавым и нескладным, правда, очень жилистым, и с первого взгляда становилось ясно, что лучше иметь его другом, чем врагом. Теперь он вытянулся, раздался в плечах, во взгляде его светилась такая решительность, что Виктор сразу догадался, о чём пойдёт речь.

Серёжа, в свою очередь, одобрил изменения, произошедшие за этот год с товарищем.

– Ух ты какой стал! – воскликнул он, пожимая Виктору руку и хлопая его по плечу. – Значит, правду мне моя разведка доложила: ты вернулся!

– Это тебе Володя сказал? – догадался Виктор, имея в виду своего соседа Лукьянченко. – То-то я дома его не застал, когда заходил! Видно, он как раз к тебе бегал.

– От тебя, Витя, ничего не утаишь, – улыбнулся Сергей, но тотчас посерьёзнел и, взяв Виктора за плечо, отвёл его на несколько шагов от двери и, понизив голос, спросил напрямик:

– Скажи честно, у тебя есть связь с партизанами?

Виктор внимательно посмотрел на Сергея. Пока он думал, как ответить на первый вопрос, прозвучал второй:

– А ты хотел бы действовать вместе с партизанами? – приблизив губы к уху Виктора, прошептал Сергей.

– Да, хотел бы, – отозвался Виктор тоже шёпотом.

– У меня, Витя, есть надёжные ребята, – признался тогда Тюленин. – Присоединяйся к нам!

Горячий шёпот, горячий блеск глаз… Горячая голова! Можно ли было ожидать от Серёжки Тюленина подобного? Да от кого же ещё и ожидать!

– Что за ребята? – спросил Виктор.

– Наши, шанхайские. Ну и не только…

– Значит, и Володя Лукьянченко тоже с вами! – понял Виктор.

– Говорю же, ничего от тебя не скроешь, Третьякевич! – усмехнулся Сергей. – Когда ты соседу своему задание дал нас разыскивать, он живо на наших ребят вышел. – Сергей покосился на приоткрытое окно хаты и предложил: – Пойдём прогуляемся немного.

Они брели по тихим безлюдным улочкам, окутанные теплом и сумерками, и Серёжа Тюленин рассказывал. В его приглушённом голосе отчетливо звучали гордость и сдерживаемая страсть:

– Мы, Витя, кое с кем из ребят ещё до оккупации уговорились: придут фрицы – мы им тут спокойного житья не дадим. И по степи оружие собирали, патроны, гранаты. У нас уже неплохой запас припрятан, и места мы знаем, где ещё найти можно. Продолжаем собирать потихоньку. Это добро пригодится. А про поджоги домов, где фрицы казармы себе устроили в первую ночь, слышал ведь? Так это мы с ребятами. И листовки по городу – тоже наших рук дело. Правда, маловато нас пока. Потому тебя к нам и зову. И ты не гляди, что ребята у нас совсем молодые! Они себя уже хорошо показали и ещё покажут!

– Не сомневаюсь. Если ты этих ребят набирал, то трусов среди них быть не может.

– У нас даже девчонки знаешь какие смелые! – гордо сообщил Сергей.

– А много девчонок? – скрывая удивление, спросил Виктор, припоминая отношение Сергея к девчатам всего каких-то пару лет назад. Очевидно, Тюленин изменился не только внешне – изменились и его взгляды на многие вещи.

– Знаешь Тоню Мащенко и Валю Борц? Вот они со мной дома поджигали!

Сергей замолчал, может быть, на миг засомневавшись, не много ли информации он выдаёт для первой встречи. Однако Виктор чувствовал его доверие и не преминул ответить взаимностью:

– Вот что, Серёжа. У меня на завтра назначена встреча кое с кем из ребят. Будем решать, как нам объединить усилия в борьбе с оккупантами. Я должен быть там в полдень. А в три часа буду ждать тебя на Базарной площади, чтобы рассказать, что мы решили. Придёшь?

– Конечно! – сглотнув, ответил опешивший от неожиданности Серёжа.

– Я ребятам о тебе расскажу, чтобы на следующую встречу мы пришли с тобой вместе. А будет это очень скоро. Ребята почти все тебя знают, так что возражений, думаю, не будет. Ты сам-то как на это смотришь?

– Спрашиваешь! – Серёжины глаза ярко сверкнули в сумеречном свете. – А я знал, что не просто так ты вернулся! – воскликнул он. – Так и знал…

Они дошли до Серёжиной хаты и простились крепким рукопожатием. Когда Виктор вернулся домой, уже стемнело. «Что ж, очень даже неплохо!» – мысленно поздравил он себя.

Так прошли его первые сутки в Краснодоне после возвращения.

Создание штаба

К Георгию Арутюнянцу Виктор явился самым первым. Ходики в прихожей показывали без десяти минут двенадцать. Родителей Жоры дома не было. Он открыл дверь и, поздоровавшись с Виктором, сразу провёл его в комнату. И уже за закрытыми дверями ещё раз оглядел гостя, которого не видел с начала войны, но в его больших тёмных глазах не отразилось особого удивления.

– Верно, значит, Ваня про тебя сказал, – произнёс Жора, удовлетворенно кивнув и растянув в улыбке свои тонко очерченные губы. – Сразу видно, что и пороха ты понюхал, и прокоптиться успел изрядно! А ждать ты себя не заставляешь, как всегда первый!

Виктор до войны бывал у Арутюнянца несколько раз. В комнате у Жоры стоял патефон, и гостеприимный хозяин иногда устраивал дома танцевальные вечера. Его родители были искренне рады тому, что сын принимает друзей у себя и не пропадает до ночи неизвестно где. Мама Жоры, Татьяна Никитична, всегда старалась приготовить для ребят какое-нибудь угощение. Виктор хорошо помнил её чудесные пирожки с абрикосовой начинкой. А Жорин патефон не раз занимал его мысли в Ворошиловграде, с тех пор как ему посчастливилось завладеть парой заветных пластинок, которые в итоге пришлось продать, так ни разу и не послушав.

И вот он, патефон, стоит на прежнем месте, на столе. А вот и пластинки; их тут целая коллекция, и она заслуживает того, чтобы явиться не то что за десять минут до назначенного времени, а за час как минимум.

Впрочем, подумал Виктор, краснодонские ребята ещё не выработали мер конспирации, да он и сам о них забыл.

– А Ваня с Васей оба к полудню придут? – спросил он.

– Должны прийти, – подтвердил Георгий. – Мы ведь договорились на двенадцать.

– Вот это мы не продумали! – воскликнул Виктор. – Если мы хотим в подполье работать и не попасться как дети, нельзя всем приходить к одному времени минута в минуту. Даже вдвоём. Мне вот в Ворошиловграде мои ребята квартиру засветили, потому и уходить пришлось. А тут у нас городок маленький, всё как на ладони.

– Пожалуй, – согласился Георгий. – В следующий раз мы это учтём. А сегодня у меня просто музыкальные посиделки с друзьями. Пусть соседи так и знают.

С этими словами Георгий достал из конверта одну из пластинок и завёл патефон. Чарующий голос Любови Орловой наполнил комнату, полился из окон на улицу, давая понять соседям, что именно он влечёт молодых ребят, которые направляются в гости к своему другу, счастливому обладателю такого редкого сокровища.

Однако Виктор недооценил своих друзей. Вася Левашов явился ровно в полдень, минута в минуту, а вот Иван подтянулся через десять минут. Когда стали выяснять, оказалось, что заранее ребята не договаривались, но Ивану тоже пришла в голову мысль о конспирации, и он решил слегка припоздниться.

Ребята ещё немного послушали музыку. Наконец все расселись вокруг стола. Жора остановил патефон. Воцарилась тишина, и взгляды собравшихся устремились на Виктора. И он, оглядев ребят с мягкой улыбкой, обратился к ним со словами, которые, он чувствовал, выражали мысли и чаяния каждого из них:

– Вы, конечно, знаете, что нашей армии сейчас приходится нелегко, битва с фашистами идёт жестокая. И нам, молодым и сильным, стыдно оставаться в стороне. Пора включаться в борьбу. Мы с Ваней посоветовались и решили, что для этой цели необходимо создать в нашем городе подпольную организацию. – Он переглянулся с Иваном и продолжал: – Для руководства организацией нам будет необходим штаб. Поскольку избирать нас некому, мы изберём себя сами. Предлагаю с этого дня считать всех присутствующих членами штаба. А вот начальником штаба, если никто не возражает, я бы предложил избрать Ивана Земнухова.

Виктор помолчал, давая ребятам время высказаться. Возражений не последовало.

– Значит, единогласно. Теперь нам нужно ещё выбрать политического руководителя организации, комиссара.

– Тебя, Витя! – решительно высказался Иван. И Вася с Жорой с готовностью его поддержали.

Виктор привык к доверию своих друзей, но всё равно испытал радость оттого, что, хоть он и не жил в Краснодоне последний год, его авторитет среди них только вырос. Ребята смотрели на него как на человека, уже имеющего опыт подпольной работы, и были готовы поддержать любое его предложение. И он продолжал:

– Одна из важнейших задач подпольной организации – это агитация и антифашистская пропаганда. Необходимо наладить в городе выпуск листовок. Ответственным за агитационную работу предлагаю выбрать Жору Арутюнянца.

И снова предложение Виктора было принято единогласно. Ребята продолжали смотреть на него с ожиданием.

– Теперь нам нужно составить текст клятвы, – решительно заявил он, и память перенесла его в Паньковский лес, на ту самую поляну, где он повторял вместе с другими бойцами заветные слова вслед за старшим братом, комиссаром Михаилом Третьякевичем. – Все партизаны дают партизанскую клятву, – пояснил Виктор. – Это то же самое, что присяга в армии. А в партизанской клятве особое место занимает обещание хранить тайну организации. Давайте и мы введём в нашей подпольной организации такое правило: каждый новый её член должен будет давать клятву верности нашему делу. А текст клятвы мы с вами составим прямо сейчас.

Когда принялись за дело, Вася Левашов участвовал активнее других. Виктор убедился в том, что его товарищ тоже давал партизанскую клятву, знает её текст назубок и считает уместным взять его за основу. Виктор был вполне с ним согласен. Совместными усилиями и без особых споров слова клятвы родились легко и быстро, ведь всем было ясно, каковы основные требования подпольной дисциплины к каждому бойцу: выполнять приказы руководителей организации, сохранять её тайну любой ценой, решительно бороться с врагом и быть готовым отдать жизнь за свою Советскую Родину. Жора Арутюнянц схватился за карандаш и записывал. Последние слова клятвы, самые весомые и грозные, придавали ей особую силу: «Если же я нарушу эту священную клятву под пытками или из-за трусости, пусть меня покарает суровая рука моих товарищей. Кровь за кровь, смерть за смерть!»

Глаза у ребят горели огнём общего вдохновения, когда Жора выводил эти слова на бумаге.

– А теперь предлагаю каждому подумать о том, кого из своих друзей и знакомых он считает достойным доверия настолько, чтобы привлечь его к нашей подпольной работе, – поставил перед товарищами следующую задачу Виктор.

Вася Левашов, конечно же, назвал в первую очередь своего брата Сергея. Прозвучали имена нескольких общих школьных товарищей.

– А девушек тоже будем привлекать? – решил уточнить Ваня Земнухов.

– Конечно! – кивнул Виктор. – А почему нет? Разве нет у нас в Краснодоне боевых девчат?

С этим тоже все согласились. Затем Ваня Земнухов предложил следующее собрание штаба провести у него дома. Василий Левашов высказал надежду, что благодаря его брату Сергею, возможно, удастся решить вопрос с радиоприёмником, который так необходим организации.

Виктор, нарочно дотянув до момента, когда все уже были готовы расходиться, с заговорщическим видом оглядел товарищей и произнёс загадочно:

– Ещё один вопрос. Хочу спросить, знаете ли вы, кто у нас в городе распространял листовки, о которых все вы слышали, и кто поджёг дома с немцами в первую же ночь после оккупации города?

Повисла тишина. Все взгляды в ожидании устремились на Виктора, но он продолжал загадочно улыбаться и молчать.

– Не томи, Витя, говори уже! – взмолился Жора Арутюнянц.

– Эти ребята – команда Сергея Тюленина!

– Серёжка! – воскликнул Жора. – Вот это новость!

– Я вижу, вы удивлены, – заметил Виктор, вполне удовлетворённый произведенным впечатлением, и прибавил: – Если никто не возражает, на следующее собрание штаба я приду вместе с ним.

Конечно, возражений не прозвучало. Все были рады, что в только что созданную организацию сразу вольётся целая боевая группа, уже действующая в городе.

Попрощались до завтрашней встречи у Вани Земнухова, который снова решил выйти на улицу последним. Василий и Виктор отправились к себе на Шанхай вместе.

Было уже около трёх часов.

– У меня сейчас встреча с Тюлениным, – сообщил вдруг Виктор. – Хочешь пойти со мной?

Василий кивнул. Ещё бы он не хотел! Виктор видел в его глазах жадное любопытство. Тут они как раз свернули на Базарную площадь, и Виктор сразу приметил высокую фигуру Тюленина. Она появилась из-за киоска.

Сергей как будто бы бесцельно прогуливался, поглядывая по сторонам, и, заметив, что Виктор идёт к нему навстречу, но не один, попытался скрыться, однако было поздно: ребята ускорили шаг и живо его нагнали.

– Привет, Серёжа, – обратился к нему Виктор, когда они поравнялись. – Не беги, всё в порядке. Это Вася Левашов, наш товарищ. Мы с ним вместе были на встрече.

Сергей и Василий взглянули друг на друга с любопытством. Они, конечно, виделись не раз, но им никогда не приходилось разговаривать, да ещё на такие серьёзные темы. Это Виктор одинаково хорошо знал обоих: с Василием он учился в одном классе в школе имени МЮДа (Международного юношеского дня), а с Сергеем – в школе имени Ворошилова. Сейчас он ещё раз осознал, что испытывает к каждому из этих двоих такое доверие, что готов поручиться за обоих. Сергей и Василий воззрились друг на друга с интересом. Вася, конечно, был наслышан о Тюленине, но по большей части о его довоенных подвигах, порой весьма сомнительного свойства. Поэтому он искренне удивился, когда Сергей заявил, что его любимый герой – Павка Корчагин. «Я, когда эту книгу прочитал, слово себе дал, что буду пример с него брать!» – признался Тюленин с огнём в глазах. И Василий, очевидно, понял, что его представления об этой живой легенде Шанхая устарели: тот мальчишка, что прославился отчаянными драками и ходил в первых хулиганах округи, вырос в отважного юношу, кто не просто восхищается героями любимых книг, но и действует.

Заговорили о войне, о трудном положении на фронте. Всех троих мучительно волновало, что фашисты дошли до Волги и Кавказа, и это суровое испытание для многих, проверка на прочность их веры во всё то, что поставлено сейчас на карту.

– Я убеждён: наша задача сделать всё возможное, чтобы наши советские люди ни на миг не сомневались, что советская власть будет восстановлена, и в очень скором времени, куда скорее, чем может показаться из-за того, что фашисты нагло врут! – выразил своё видение цели предстоящей работы Василий.

Виктор хорошо понимал, мысли и чувства друга. «Больно, Витя, это видеть: сколько народу к фрицам в услужение подалось холуйствовать, своих соседей стращать!» – отчётливо вспомнились ему Васины недавние слова. Остро врезались они в память, потому что Виктор всем сердцем разделял их гнев и горечь.

– Это ты верно говоришь! Согласен! – поддержал Тюленин. – Мы должны показать всякой продажной сволочи, что есть в городе советская власть, и от имени советской власти дать понять, что будет с предателями! – Неожиданно развернул он мысль, и гневно сверкнув глазами, прибавил: – Та мразь, которая казнила наших шахтёров, должна болтаться в петле!

Виктор вспомнил рассказ Толи Ковалёва о причине, по которой он со своим другом Мишей Григорьевым так быстро закончил службу в полиции. Василий же, похоже, вовсе ничего об этом не слышал.

Тюленин понял по их лицам, что оба не в курсе последней новости, которая потрясла весь Краснодон.

– Да вы что, хлопцы, разве не знаете? Их заживо в землю закопали в парке! За то, что они на фрицев работать отказались, эти холуи продажные над ними глумились и в яму сбросили! Разве можно это просто так оставить? Разве не должны мы отомстить фашистским прихвостням за наших советских людей?!

– Я уверен, что ребята тебя поддержат, – тихо произнёс Виктор. – Не знал этих подробностей, – тяжело прибавил он после паузы. – Закопать людей заживо – это чудовищно. Тем более что исполнители – бывшие наши, советские… Им не может быть прощения. Мы этого не забудем.

Они уже шли по тихой улочке в двух шагах от Серёжиной хаты.

– Завтра в три часа дня встречаемся у Ивана Земнухова, – прощаясь с Сергеем, сообщил ему Виктор. – Только ты приходи в пятнадцать минут четвертого, чтобы не устраивать столпотворения. Мы на собрания штаба приходим по одному. Не волнуйся, без тебя не начнём.

Клятва

Едва перешагнув порог, Виктор услышал уже от своей собственной матери:

– А ты, сынок, знаешь, что случилось-то? Ведь только вчера злодейство это с нашими людьми сотворили! Сегодня весь Краснодон о том лишь и говорит, и на базаре и на улице. Их было тридцать два человека. В полиции всех держали, мучили, били, издевались не один день. Хотели заставить работать на немцев. Немцам ведь наш уголь нужен. Говорят, Андрея Валько вместе с ними казнили, директора двадцать второй школы. Их всех до вчерашнего дня в полиции терзали. А вчера вечером вывезли в Центральный парк, связали им руки за спиной колючей проволокой и заживо закопали. Люди слышали, какой стон стоял из-под земли. Говорят, его чуть не до полуночи было слышно, будто сама земля стонала! Кто это слышал, до сих пор в себя прийти не может. Страшно, Витенька, что эти выродки проклятые творят с нашими людьми…

Мать горестно качала головой, до глубины души потрясённая случившимся. Казалось, она сама не верила, что такое могло произойти в Краснодоне, где прожито столько лет с людьми, многих из которых она знала в лицо.

– Они за это ответят, – тихо произнёс Виктор.

Слова его прозвучали так тяжело и мрачно, что мать не решилась ни поддержать его, ни возразить, а лишь вздохнула глубоко и протяжно. Сердце её знало, что это клятва мести.

Засыпая в эту ночь, Виктор чувствовал, как будто жёсткая угольная пыль забивается ему в нос, и он не может дышать. Сколько времени нужно, чтобы зарытый заживо человек задохнулся, чтобы сердце его перестало биться? Вопрос мучил Виктора и по ту, и по эту сторону сна.

И на новом заседании штаба, собравшегося дома у Вани Земнухова, все говорили о погибших шахтёрах с болью и гневом, как говорили бы о своих отцах и братьях.

– Давайте добавим к нашей клятве слова о мести за их смерть, – предложил Иван, и все единодушно согласились.

Жора Арутюнянц дописал нужные слова и прочитал собравшимся полный текст клятвы.

Серёжа Тюленин, который слышал его впервые, сразу заметил:

– Это всё, хлопцы, хорошо, одного только не хватает: названия нашей организации. Должны же мы как-то её назвать!

Иван Земнухов был озадачен:

– Смотри-ка, а мы об этом и не подумали! Какие будут предложения?

Пока члены штаба чувствовали себя застигнутыми врасплох, Сергей Тюленин взял инициативу в свои руки:

– Мы с ребятами из моей группы листовки наши подписывали двумя буквами: «МГ». Это мы нарочно так сократили, чтобы полицаи голову сломали. «МГ» значит «Молодая гвардия». Моим ребятам нравится это название. Так мы назвали нашу подпольную группу. Ведь это слова из песни!

– А что? Здорово! – одобрил Виктор. – Название очень подходящее. Предлагаю взять его для всей нашей подпольной организации, частью которой с сегодняшнего дня становится группа Сергея.

– Пожалуй, лучше и не придумаешь, – вынужден был признать Иван, поправляя очки на носу. – Обошёл ты меня, Серёжка, – прибавил он притворно обиженным тоном.

– Если все согласны, давайте внесём название нашей организации в текст клятвы, – предложил Жора.

– Ну что ж, – подытожил Виктор. – Вчера мы с вами создали штаб будущей организации, а сегодня, когда в неё влилась первая боевая группа, можно смело сказать, что подполье наше реально существует. И поскольку мы постановили, что каждый член организации должен дать клятву, давайте сделаем это сейчас.

Виктор встал и произнёс грозные слова верности и мести, рождённые из глубины сердец и призванные скрепить их союз в общей борьбе, суровой и беспощадной. Вслед за Виктором все ребята вставали и давали клятву перед лицом своих товарищей, призывая на себя их кару в случае нарушения этой клятвы.

Так завершилось второе собрание штаба. Третье наметили провести в хате у Виктора. Василий Левашов снова обнадёжил: радиоприёмник, если повезёт, будет в распоряжении организации уже к следующему собранию благодаря его брату Сергею.

Вечером, едва Виктор вернулся домой, прибежал Володя Лукьянченко.

– Значит, ты насовсем в Краснодон вернулся! – радостно воскликнул он. – И мы теперь будем действовать вместе! Это очень хорошо! Ты ведь не сердишься на меня, Виктор?

– За то, что ты так быстро нашёл тех, кто поджигал дома с немцами и клеил листовки, да и вступил тотчас же в их ряды, до сих пор не сообщив мне о том, что выполнил моё поручение? – уточнил Виктор.

– Не совсем так. А вернее, совсем не так, – честно сознался Володя. – Я тебе не признался тогда, что с самого начала оккупации действую с ними и один из тех домов ночью поджигать ходил вместе с Тоней Мащенко. Я хочу извиниться за то, что скрыл это от тебя, то есть получается, обманул. Но только потому, что не мог сказать правду, ведь я давал клятву хранить тайну группы, а значит, никому о ней не рассказывать.

– Клятву? – удивлённо переспросил Виктор.

– Ну да, – кивнул Володя. – Мы всей группой давали клятву, все девять человек.

– Ай да Тюленин! – восхищённо вырвалось у Виктора. – Вот тебе и Серёжка! И что же за клятву ты давал, Володя? Какие в ней были слова?

– Да она короткая! Не то что новая, которую вы теперь составили, – смущённо ответил Володя. – Мы просто все поклялись друг перед другом никому не рассказывать о нашей «Молодой гвардии». Вот поэтому я тогда и промолчал. Но на другой же день Сергею сообщил, и он разрешил рассказать тебе о нас. А ты ушёл в Ворошиловград. Сергей тогда сказал, что сам с тобой поговорит, как только ты снова появишься.

– Так вот почему он разговор о партизанах завёл чуть не с порога! – воскликнул Виктор.

– А теперь, я знаю, мы с тобой в одной организации, и ты – наш комиссар! – произнёс Володя так, будто сбылась его самая заветная мечта, но тотчас же прибавил: – Ты, Виктор, не думай, я и теперь слова лишнего не скажу, даже своим. Могила!

– Ни на миг в тебе не сомневаюсь, Володя, – заверил его Виктор, ободряюще хлопнув по плечу. – Я тоже рад, что мы с тобой будем бороться вместе.

Володя почувствовал искренность этих слов и просиял. Но он понял, что его старший товарищ занят какими-то своими мыслями. Поэтому он попрощался с Виктором и исчез за дверью так же стремительно, как и появился.

Оставшись в хате один, Виктор вдруг удивился отсутствию в этот час не только отца, но и матери. Впрочем, это в Ворошиловграде он привык, что мать всегда дома, а здесь, в Краснодоне, где все вокруг свои, ей, конечно, есть куда пойти. Виктор кстати вспомнил и о том, что его мать имела какие-то свои дела с матерью Серёжи Тюленина.

За минувшие сутки Сергей сильно вырос в его глазах. И ещё сильнее впечатлила верность Лукьянченко своей клятве. Значит, и мать Володи ничего не знает. И не узнает. А вот мать самого Сергея, тётя Шура? Виктор знал, что скрыть что-либо от неё, это надо постараться, а Серёжа до войны не особо и старался. С отцом своим он воевал с детских лет, а мать вместе с сестрой Надей всегда были его тайными союзницами. Прямо подпольная группа внутри семьи! Поэтому Виктор не удивился бы, если бы узнал, что тёте Шуре кое-что известно о делах сына. А что до Серёжиной сестры Нади, то Виктор был почти уверен, что она или уже помогает брату, или встанет на этот путь в самое ближайшее время. Надя комсомолка, хорошая, порядочная девушка. Теперь, когда перед участниками сегодняшнего собрания штаба поставлен вопрос о кандидатурах новых соратников, Сергей наверняка подумает в первую очередь о своей сестре.

Группа Ковалёва

Размышления Виктора прервал стук в окно. Он выглянул и увидел богатырскую фигуру Анатолия Ковалёва.

– Здравствуй, Толя. Входи! – пригласил он.

– Здравствуй, Витя! – воскликнул Ковалёв. – Говорят, ты насовсем вернулся. Ты только скажи теперь честно, как у тебя обстоят дела по части связи с партизанами?

В голосе его слышалось воодушевление. Виктору было совестно с порога разочаровывать Ковалева, а выкладывать всю правду без согласования с другими членами штаба он, комиссар, не чувствовал себя вправе.

– Да понимаешь, Толя, всё непросто, – уклончиво ответил он.

– Значит, нет? – расстроился было Анатолий, но тотчас же нашёлся: – Слушай, а может быть, мы тогда свой собственный отряд организуем?

– Ты да я? Вдвоём? – весело спросил Виктор.

– Почему вдвоём? – возразил Анатолий решительно. – У меня есть ещё ребята!

– Много?

– Да ведь ты сам же говорил, что дело не в количестве, а в качестве. А какого качества наши шанхайские хлопцы ты и сам знаешь. И мой друг Миша Григорьев, и Вася Пирожок, и Вася Борисов!

Анатолий назвал своих друзей, признанных на Шанхае силачей.

– Да, ребята боевые, – кивнул Виктор.

Ободрённый Ковалёв расплылся в широчайшей улыбке.

– Намечается ещё один, – сообщил он и, интригующе помолчав, произнёс: – Иван Туркенич!

– Иван? – удивился Виктор, припоминая, что Туркенич вроде как на фронте с начала войны. – Так он тоже здесь?

– Здесь, – подтвердил Ковалёв. – По слухам, то ли из окружения бежал, то ли из лагеря военнопленных.

– А ты сам с ним говорил? – спросил Виктор.

– Нет ещё.

– И не надо пока, – решительно заявил Виктор. – Я сам. Опыт у него, видимо, и в самом деле что надо – боевой. Это очень кстати. Пригодится.

– Вот и я так думаю, – кивнул Ковалёв.

– Только ты, Толя, обожди немного. Ничего сам не предпринимай. Я всё улажу с Туркеничем. И сам к тебе зайду.

– Ладно, Витя. Договорились, – согласился Ковалёв.

Проводив друга, Виктор подумал о том, о чём не обмолвился с ним ни словом: много ли народу в Краснодоне успело узнать о службе Ковалёва и Григорьева в полиции за те несколько дней, что они на ней продержались?

На следующий день первым к Виктору пожаловал Василий Левашов. Он пришёл почти на полчаса раньше назначенного времени.

– Привет, Виктор. Ты один? – спросил он на всякий случай, оглядывая комнату.

– Родителей дома нет, до вечера не вернутся, – заверил его Виктор. – За улицей придётся следить самим.

– Не думаю, что это так уж необходимо, – заметил Василий. – Кому какое дело, что такие крепкие здоровые хлопцы средь бела дня бездельничают!

Понимая, к чему клонит товарищ, Виктор достал колоду карт и положил перед Василием на стол.

– Вот именно, – усмехнулся тот.

Василию понравилась идея такого способа конспирации, и он с готовностью принялся раскладывать карты на столе, чтобы создать видимость игры.

– Знаешь, Виктор, мой брат Сергей на работу в механические мастерские устроился, – сообщил Левашов. – Через Володю Осьмухина. И Володя тоже хочет быть с нами.

Виктор удивился бы, если бы Володя Осьмухин остался в стороне от борьбы с оккупантами. А если Серёжа Левашов обмолвился о том, что Третьякевич вернулся в Краснодон, то Володе нетрудно догадаться, зачем.

– Я надеюсь, Сергей ведёт себя там осторожно, – сказал всё же Виктор. – Он ведь хлопец рассудительный, недаром в разведчиках побывал.

– Серёжа слова лишнего не скажет, – подтвердил Василий. – И кому какое слово сказать можно, соображает хорошо, будь спокоен. А рабочие на него глядят с надеждой. Думают, что он больше них знает обстановку. Некоторые прямо спрашивают, как там дела на фронте.

– Хорошо, – кивнул Виктор. – Значит, хотят знать правду. Даже те, которые пошли работать при немцах.

– Да. Вот и сам Серёжа пошёл. Говорит, на нём младшие сёстры, иначе не прожить. А ты знаешь, что там Лютиков работает? – вдруг удивил товарища Василий.

– Лютиков? – Виктор даже подумал, что ослышался. Лютиков был честным коммунистом, и казалось просто невероятным, чтобы такой человек пошёл на сделку со своей совестью.

– Ты думаешь, он туда устроился, чтобы помогать немцам громить Красную армию? – испытующе взглянув ему в глаза, прямо спросил Левашов.

– Я думаю, что с противоположной целью, – ответил Виктор.

– Я тоже, – признался Василий. – У Сергея такое впечатление, что там народ подобрался не из тех, кто готов перед фрицами холуйствовать. Скорее наоборот.

– Понятно, – улыбнулся Виктор. Он видел, что Вася обрадовался тому, что мнение о Лютикове у них обоих совпало. Ведь как можно допустить мысль, что такой достойный человек способен стать предателем?!

Когда все члены штаба собрались за столом, Виктор спросил ребят, что они знают об Иване Туркениче и что о нём думают.

– Как он оказался в городе, честно говоря, я толком не знаю, – признался Ваня Земнухов. – А работает он в бывшем клубе Ленина. Вернее, блистает на местной сцене и пользуется немалым успехом.

– Да уж, про успех – это точно! – подтвердил Сергей Тюленин. – Девчонки вокруг него вьются, что пчёлы вокруг банки с мёдом. От такого хоровода как бы у самого голова не закружилась! Ведь сейчас гулять да веселиться самое время! А он, между прочим, лейтенант, артиллерист. Хотел бы я знать, что случилось на самом деле и как он здесь оказался!

– А это мы с вами и должны выяснить, – заметил Виктор. – Если ему нечего от нас скрывать, он сам всё расскажет. Есть идея встретиться с ним, выяснить его настроения и предложить присоединиться к нам. Он офицер Красной армии, успел побывать на фронте. А что умеет строить из себя эдакого звездного принца, так это то, что нужно. В нашей работе такое умение очень пригодится.

– Считаю, что предложение дельное, – поддержал Иван Земнухов.

– Только надо к нему приглядеться повнимательней, прежде чем разговоры заводить, – вставил Василий Левашов.

– Верно, – согласился Иван. – Понаблюдать вечер-другой.

– Мы сходим на его спектакль, – решил Виктор. – Никто не возражает?

Возражать не стал даже Тюленин. Тогда Виктор перешёл ко второму вопросу, который хотел обсудить сегодня, и рассказал ребятам о вчерашнем визите Толи Ковалёва.

– С ним Григорьев, Пирожок и Борисов. Готовая группа из четырёх человек, – заключил Виктор.

– Я против, – сразу заявил Иван.

– Почему? – спросил Виктор.

– Ковалёв и Григорьев служили в полиции! – услышал он то, что опасался услышать.

Виктор помолчал, внимательно оглядев лица всех собравшихся. Он чувствовал напряжение и настороженность. И ему ничего не оставалось, кроме честного признания.

– Хлопцы, – мягко обратился он к товарищам – я должен вам кое-что рассказать. Прошу вас отнестись к моим словам серьёзно. Дело в том, что это я поручил Ковалёву пойти служить в полицию. Это было моё задание. Он, конечно, не хотел, но я его уговорил. И Григорьев пошёл вместе с ним, как настоящий друг. Одному Ковалёву было бы там совсем невмоготу.

Виктор говорил спокойным ровным голосом, его самообладание ни на миг не изменило ему, но в то же время ему казалось, ребята чувствуют, какого усилия стоит ему это признание. Ведь он знал, что сейчас посыплются вопросы, ответов на которые он надеялся избежать до сих пор.

– Но ведь это было в августе, когда тебя не было в Краснодоне! Как же ты мог дать Ковалёву задание? – услышал он один из тех самых вопросов от Ивана.

– Я приходил сюда. Вечером, тайком. Но у меня есть свидетель, который может это подтвердить, и он – член группы Тюленина.

Виктор перевел взгляд на Сергея.

– Это правда, – кивнул тот. – Лукьянченко мне тогда доложил, что Виктор у него ночевал.

Иван видел, что Тюленин не врёт, но на Виктора продолжал смотреть с подозрением.

– Ну, хорошо, положим, что так, – нехотя согласился он. – И как Ковалёв? Выполнил он твоё задание?

– Выполнил, – прямо взглянув Ивану в глаза, ответил Виктор.

Но Земнухов покачал головой:

– Я знаю, что Ковалёва с Григорьевым из полиции выгнали очень быстро! – заявил он веско. – И недели они там не продержались. Вылетели за прогулы. Так?

– Так, Ваня, – подтвердил Виктор. – Полицаи из них не вышли. Хотя, конечно, это было бы для нас большой помощью – иметь своих людей в полиции. Но участвовать в карательных акциях и мучить арестованных… На это наши ребята оказались неспособны. Но задание моё они успели выполнить. Мне нужна была кое-какая информация, и я её получил.

– Значит, ты тайно приходил сюда ещё раз? – предположил Вася Левашов.

– Про второй раз Володя мне ничего не говорил, – тут же заметил Тюленин.

– Я с ним тогда не виделся. Только с Ковалёвым, – пояснил Виктор.

– Витя, послушай, – обратился к нему Иван уже мягче, с видом человека, вдруг понявшего смысл игры и довольного собственной сообразительностью. – Я не знаю, зачем тебе понадобилось выгораживать Ковалёва и Григорьева. Я вполне допускаю, что они ввязались в это дело по недомыслию, но вскоре поняли, что в полицаях им не место. В самом деле, не такие они ребята… Их счастье, что вовремя сбежали. И всё же для комсомольцев это позор. Поэтому мы теперь не можем принять их в организацию так же просто, как других. Я так понимаю, что Ковалёв твой друг, вот ты его и выгораживаешь. Есть у тебя такая привычка – выгораживать своих, я это знаю.

– Погоди! – подорвался Тюленин, вскинув на Ивана быстрый взгляд горячих глаз. – Ты что же, считаешь, что Третьякевич нас обманывает? Да ты, выходит, совсем его не знаешь! Виктор никогда не врёт. Промолчать – это он может, если чего-то говорить не имеет права. Но врать своим товарищам не станет. И если говорит, что было Ковалёву задание, значит, было, а какое – то их с Ковалёвым дела. И Толика ты зря за дурного держишь. Ну не поверю, чтобы они с Мишкой в полицаи по дурости записались! Это надо было постараться – их уговорить! Только Виктор один такое может, он ведь у нас мастер агитировать! Так что ты как хочешь, а я ему верю.

– Спасибо, Серёжа! – произнес Виктор, удивлённый этой внезапной и горячей поддержкой.

– Я Виктору тоже верю, – присоединился к Тюленину Вася Левашов.

– И тебя, Ваня, я понимаю, – примирительно заметил Виктор. – Давайте, хлопцы, договоримся так: если есть сомнение в Ковалёве и его группе, дайте им испытательный срок. О нашей подпольной организации знать они пока не будут. Штаб может передавать для них задания через меня как через связного. Они будут думать, что это мои задания. Мы примем их в организацию после того, как за это проголосует большинство членов нашего штаба. Возражения есть?

Виктор оглядел лица ребят. Возражений не последовало.

– Сдаюсь, – усмехнулся Иван примирительно. – Пусть готовятся к заданиям. Скоро у нас будет приёмник, начнём писать листовки со сводками. Работы будет много, хватит всем.

– Приёмник Серёжа уже нашёл, как раз сегодня вечером за ним пойдёт, – обрадовал товарищей Василий Левашов. – Правда, приёмник тот ещё починить надо, но это пара дней максимум. К воскресенью уж наверняка.

– Ну вот и отлично! – отозвался Виктор. – А в субботу пойдём в клуб Ленина смотреть спектакль.

Туркенич

В субботу в клубе имени Ленина, как выяснилось, не было никакого спектакля или концерта, зато проходила открытая репетиция. Театральная студия клуба по субботним вечерам репетировала при открытых дверях, и желающие имели возможность понаблюдать за творческим процессом.

Виктор, Василий, Иван и Сергей Тюленин встретились у входа в клуб, как договорились, в шесть часов вечера. В клубе оказалось довольно людно. Видно, возможность понаблюдать за актёрами на сцене привлекала ребят и девчат. Тем более что после репетиции иногда устраивали танцы под патефон. Осенним субботним вечером в оккупированном городе это было роскошное развлечение.

Работающий клуб давал оккупантам повод заявлять о возрождении в городе культурной жизни, о которой кричали пропагандистские плакаты, представлявшие фашистов как освободителей украинского народа из-под гнёта «жидо-большевизма». Афиша на тумбе возле клуба извещала на украинском языке о постановке сцен из «Лесной песни» Леси Украинки с Иваном Туркеничем в роли Лукаша. Его имя было напечатано крупными буквами.

Туркенич покинул Сорокино ещё в тридцать восьмом году, чтобы поступить в Севастополе в артиллерийское училище, и на фронт в сорок первом ушёл оттуда. Но стоило ему вернуться в родной город, как он стал местной знаменитостью. Девчата надевали свои лучшие платья, чтобы только постоять с ним рядом в надежде, что он обратит на них внимание. Глядя на эти яркие праздничные наряды и светлые ленты в косах, можно было подумать, что нет ни войны, ни оккупации. Впрочем, портрет Гитлера, висевший и возле входа в клуб, и на стене в актовом зале, рассеивал эту иллюзию.

Иван Туркенич в воображаемом весеннем лесу, одушевлённом, полном таинственной жизни, завороженный его красотой, превращался в простодушного деревенского парня. Может быть, для этой роли он был слишком хорош собой и больше походил на какого-нибудь красавца-королевича, но множество следивших за ним девичьих глаз придавали ему веры в своего героя и в весну, вступившую в свои права, пусть на самом деле в права вступала осень. А когда Лукаш-Туркенич поднёс к губам тростниковую дудочку и заиграл ту самую волшебную песню, чьим чарам оказалось впору разбудить спящую Мавку, в нём действительно появилось что-то чистое, бесхитростное, почти детское.

Мелодия была простая, но в ней звучала настоящая нежность, хотя игру нельзя было назвать уверенной. Характер звучания нот поведал тонкому слуху Виктора, что это, возможно, первая мелодия, выученная и сыгранная исполнителем. Если так, то Иван Туркенич заслуживал всяческих похвал: кроме актёрского дара он обладает ещё и музыкальными способностями. Мавка, чью роль исполняла смуглая девушка, совсем на неё не подходящая, выбранная, должно быть, за свою яркую красоту, слишком яркую и жгучую, едва пробудившись ото сна, заговорила с Лукашем звучным грудным голосом. Она была очень земная, эта Мавка, и Иван Туркенич явно нравился ей так сильно, что играть ей было нечего: каждым стихом, каждой строчкой она делала своему партнёру признание.

Виктору вдруг пришла в голову мысль, что Анечка Сопова сыграла бы Мавку гораздо лучше. Он представил её в этом образе, сам себе удивился и даже смутился.

Но вот Туркенич и красавица-смуглянка доиграли свою цену. Объявили перерыв. Виктор и Иван Земнухов поспешили навстречу Туркеничу, чтобы не позволить поклонницам перехватить его.

– Здравствуй, товарищ лейтенант, – тихо обратился к нему Земнухов, сразу давая понять, что разговор пойдёт не о его актёрском даровании. – Ты не против, если мы пригласим тебя прогуляться в парке?

– Отчего же нет? – улыбнулся Туркенич, глядя на ребят так непроницаемо, что было совершенно невозможно угадать, о чём он думает. – Пойдёмте прогуляемся.

Улыбка его сияла ослепительно и холодно, и лицо напоминало закрытую книгу. Ростом Туркенич был выше всех ребят, стройный, статный, он шёл упругой грациозной походкой истинного артиста.

– Спасибо, что похитили меня из этой оранжереи и вытащили на свежий воздух! – бросил он через плечо с напускной весёлостью.

– Из цветника поклонниц твоего искусства, хочешь ты сказать? – в тон ему переспросил Иван Земнухов.

– А Лукаш из тебя получится, хотя это и не совсем твой типаж, – искренне похвалил Виктор. – Тот случай, когда мастерство сильней природы, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

В ответ на эту похвалу Туркенич пристально взглянул Виктору в глаза, потом перевёл взгляд на Ивана Земнухова.

– Приятно слышать, – усмехнулся он почти непринуждённо, но прибавил значительно: – Однако, догадываюсь, у вас есть что сказать мне кроме комплиментов.

– Правильно догадываешься, – подтвердил Виктор ещё более значительно. – Ты хороший актёр, а это то, что нам нужно. У нас есть для тебя такая роль, которую вряд ли кто ещё тебе предложит.

Виктор видел, что Туркенич прочитал в его взгляде всё, что он не досказал словами.

– Хорошо, – улыбнулся тот уже совсем иначе, и эта улыбка смыла напряжение с его посветлевшего лица. – Куда же мне пожаловать?

– Ко мне на Шанхай, – ответил Виктор. – Завтра к шести часам вечера. Если идти от Базарной площади…

– Погоди! – перебил Иван Земнухов. – Чем ему искать твою хату по всему Шанхаю, пошлём лучше за ним Серёжу Тюленина.

– Правильно! – поддержал сам Тюленин. – Я его приведу.

На том и порешили.

У Виктора в хате на следующий вечер собираться начали в половине шестого. Отец с матерью, предупреждённые о встрече ребят, сидели на кухне, а когда появились Сергей Тюленин с Иваном Туркеничем, Анна Иосифовна под руку с мужем вышла из дома, чтобы, прогуливаясь по улице, наблюдать, что происходит в округе, и предупредить в случае опасности.

Об этом Виктор договорился с родителями ещё вчера, когда сообщил им о предстоящей встрече с товарищами. Он ни словом не обмолвился о том, какого характера эта встреча, но после Ворошиловграда родителям было совершенно ясно, о чём речь, и они охотно согласились последить за улицей. Виктор испытывал огромную благодарность к родителям. Он видел тревогу в их глазах и вместе с тем чувствовал их поддержку.

Ребята, как и в прошлый раз, расселись вокруг стола и для отвода глаз разложили перед собой карты. В этой простой домашней обстановке Иван Туркенич держался совсем иначе. Хотя он был старше Ивана Земнухова на четыре года, а остальных ребят – на все пять и толком их не знал, но во время вчерашней прогулки по парку между ними протянулась незримая ниточка.

Иван Туркенич понял, что эти молодые ребята не смирились с оккупацией и настроены решительно. От его вчерашней холодности не осталось и следа. Сегодня он снова был в центре внимания, но уже не в качестве актёра: эти молодые ребята искренне хотели знать, что случилось с ним на самом деле и какими судьбами он, лейтенант зенитчик, очутился в оккупированном городе.

Конечно, не всё так просто взять и рассказать. Есть вещи, о которых человек предпочёл бы забыть. И плен – как раз такое приключение. Видно, для Ивана Туркенича это было как страшный сон. Облекая пережитое в скупые, тяжело сходящие с языка слова, он уже не мог надеть на лицо вчерашнюю маску холодного блеска: оно было теперь живое, серьёзное и строгое.

– Жарко пришлось нам на Дону, зажали нас немцы с двух сторон так, что не вздохнуть, – говорил Туркенич. – Попали мы в окружение, решили прорываться. Прорывались, отстреливались, как могли. Не прорвались… Полегло наших там много. А дальше – лагерь военнопленных в Миллерово. Там нас таких тысячи, под палящим солнцем за колючей проволокой, без воды. Местные жители приносили нам хлеб, чтобы мы не умерли от голода. Там было много раненых и истощённых. Женщины с окрестных хуторов приходили каждый день. Они искали среди нас своих мужей, сыновей и братьев. Одному моему товарищу повезло: его выкупила у охраны местная женщина. Охраняют военнопленных там не немцы, а бывшие наши, из тех, что стали предателями. Одно хорошо: эти твари жадные, и их можно подкупить. Та женщина, которая спасла моего товарища, была вдова, а товарищ сам из Каменска. Я попросил его по пути домой зайти в Краснодон, к моей матери. Благодаря его помощи моя мать разыскала меня в Миллерово. Не буду утомлять вас длинной историей моего освобождения. Этот лагерь в Миллерово до сих пор снится мне по ночам. Если бы не мой товарищ, я, может быть, остался бы там навсегда. Да ещё думаю о том, что без помощи тех женщин, которые ухитрялись передавать нам за колючую проволоку хлеб, было бы совсем плохо. А ведь у них у самих дети, всем сейчас трудно. Когда я об этом думаю, мне хочется скорее опять оказаться на фронте, чтобы защищать их, всех наших людей, мстить за ребят, которые полегли на Дону. И вот, думы думами, а пока что, видите, обосновался здесь, решил отдохнуть и оглядеться. Мать счастлива, что из-за колючей проволоки меня вызволила, но не могу ведь я всю войну просидеть у неё под юбкой. В клубе к ребятам стал присматриваться. Но меня в Краснодоне не было целых четыре года, в Севастополь уезжал я учиться ещё из Сорокино. Ровесники мои все на фронте, а из тех, кто помоложе, я никого не знаю. Но я сразу понял, как только вы в парк меня позвали: вот они, те ребята, о встрече с которыми я столько думал, – они сами меня отыскали!

С этими словами Иван Туркенич улыбнулся и оглядел собравшихся.

– Ты, значит, слышал про листовки в городе? – прямо спросил Иван Земнухов.

– Кто же в городе про них не слышал? Я даже подумал, что такие отважные ребята наверняка с Шанхая!

– И угадал, – не без удовольствия подтвердил гордый за товарищей Виктор.

– Я знаю, Сергей мне по дороге уже рассказал, – признался Туркенич.

– Листовки – это важная часть работы, но ею ограничиваться мы не собираемся, – продолжал Виктор. – Мы – подпольная комсомольская организация на временно оккупированной территории. Будут у нас и боевые операции. А значит, нам понадобится командир, и лучше всего, если это будет человек с боевым опытом. Ты, Иван, как раз подходящая кандидатура.

Прямой и твердый взгляд Виктора, его спокойные, взвешенные слова смутили Ивана Туркенича своей неожиданностью.

– Так прямо с порога – и сразу в командиры? – спросил он, пытаясь натянуть на лицо вчерашнюю холодную улыбку.

– Говорю же, ты – самая подходящая кандидатура в городе, – невозмутимо повторил Виктор. – Лучшей не имеем.

– Что ж, – перевёл дух Туркенич. – Спасибо за доверие. – Слова эти, сказанные окруженцем, познавшим унижение вражеского плена, прозвучали проникновенно. – Постараюсь не подвести вас, хлопцы.

Другого ответа от Ивана Туркенича никто и не ждал. Все были очень рады и воодушевлены. Ещё больше порадовала ребят новость, которую Василий Левашов припас напоследок:

– Серёжа, мой брат, починил радиоприёмник, который много месяцев пролежал в сарае у одной его знакомой девушки, а теперь послужит нам. Завтра у нас будет первая сводка Совинформбюро!

– Это очень вовремя! – горячо воскликнул Иван Земнухов. – Нам пора наладить регулярный выпуск листовок с фронтовыми новостями. Ведь фашисты нагло врут о своих победах.

– Что верно, то верно, – согласился Туркенич. – Они уже доврались до того, будто Сталинград взяли, сволочи! Но кто же поверит в такую наглую ложь?

– В большую ложь, конечно, поверить наших людей они не заставят, но по мелочам заморочить голову очень даже могут, – заявил вдруг Василий Левашов. – Когда правда умело перемешана с ложью, обычным людям трудно в этом разобраться. Они чувствуют, что их в чём-то обманывают, но не понимают, в чём. Фашисты даже фальшивые советские газеты печатают, чтобы на оккупированные территории забрасывать, – вот до чего доходят! Поэтому так важно, донести до людей настоящую правду.

– Верно! – поддержал Виктор. – И делать это нужно будет оперативно. Нам потребуется много рук. Поэтому пусть каждый из нас ещё раз подумает, кого он может привлечь к этой работе. Завтра будет первая сводка. Мы с Василием позаботимся о том, чтобы доставить текст каждому из вас, как только он будет готов. Ваша задача – переписать как можно больше экземпляров. Давайте сделаем каждый штук по двести. А дальше нужно будет распространить их по городу.

– Значит, завтра днём пишем, а вечером идём распространять, – подчеркнул Иван Земнухов.

Настроение у всех поднялось. Мысль о том, что подполье создано и приступает к реальным действиям, согревала сердца. Когда прощались, у всех на уме было одно: только бы не подвёл Сергей, брат Васи Левашова!

Серёжа Левашов слов на ветер не бросал. Василий примчался к Виктору с утра пораньше, взволнованный, с горящими глазами.

– Ну, как там дела на фронте? – спросил Виктор, едва тот перешагнул порог.

– Бои на Волге тяжёлые, с переменным успехом. Но Сталинград держится! – выпалил Василий и протянул ему листок с текстом. – Вот сводка.

Виктор живо пробежал глазами торопливо выведенные строки: про тяжёлые бои, про нанесённый противнику урон в живой силе и технике, про его остановленное наступление. Какую же цену приходится платить советскому народу, чтобы сорвать вражеские планы по захвату нашей земли, остановить это нашествие гитлеровской нечисти? Сколько пролитой крови стоит за бесстрастными словами «тяжёлые бои»?

– Ну как написано? Нормально? Ничего исправлять не нужно? – спросил Вася Левашов.

– Пойдёт, – одобрил Виктор. – Только погоди, начать надо вот так. – И, воспользовавшись свободным местом, которое Василий предусмотрительно оставил на листе сверху, вывел аккуратным разборчивым почерком: «Прочти и передай товарищу», ниже, на следующей строке: «Дорогие наши краснодонцы!» А внизу, под текстом сводки: «Не верьте фашистской пропаганде! Враг будет разбит. Победа будет за нами», и в самом низу – подпись: «Молодая Гвардия». Рука Виктора сама вывела эти слова, и по азартному блеску Васиных глаз он видел, что его товарищ совершенно с ним солидарен.

Так начались для Виктора трудовые будни подполья теперь уже в Краснодоне: 200–300 экземпляров текста в день, вылазки в город, встречи с ребятами, чьи настроения он считал себя обязанным выяснить как секретарь комсомольской организации на временно оккупированной территории. И опять, как и в Ворошиловграде, ему некогда было толком выспаться. Но в своём городе, среди знакомых с детства ребят, Виктор чувствовал себя куда спокойнее. В них он был абсолютно уверен.

О казачьем параде и предложении для Тони

В Анатолии Ковалёве и его друзьях он не сомневался ни на миг. И твёрдо знал, что эти ребята с нетерпением ждут от него задание.

Забежав к Толе домой, Виктор его не застал. На вопрос, где искать Анатолия, его мать отозвалась охотно:

– Будто ты, Витя, не знаешь! Перво-наперво у Миши, потом у Васи Пирожка. А ещё подруга у него объявилась, дивчина совсем молодая, Тоней зовут.

– Тоня Титова? – догадался Виктор.

– Точно, – кивнула Толина мать, – Титова её фамилия. Знаешь, где она живёт?

– Конечно! – обрадовался Виктор.

Тоню Титову он знал ещё до войны. Она была младше двумя годами и училась в школе имени Горького.

– Вот и ступай до неё, – посоветовала мать Анатолия.

Поблагодарив её и попрощавшись, Виктор побежал к Антонине, которая жила неподалёку. Впрочем, после Ворошиловграда здесь, в Краснодоне, маленьком и уютном, всё было близко.

Толина мама дала ему дельный совет – по пути к дому Тони Титовой встретил он всю компанию: и Анатолия, и Мишу Григорьева, и Васю Пирожка. После взаимных приветствий Виктор дал Анатолию понять, что к нему есть разговор.

– Значит, не вовремя мы к Тоне в гости собрались? – озадачился Ковалёв.

– Ничего страшного, я пойду с вами. Если вы, конечно, не возражаете. А поговорим после гостей, – предложил Виктор.

– Ладно! – охотно согласился Ковалёв. – Мне Тоня знаешь с какой гордостью рассказывала, как ты когда-то перед войной к ней в столовой за один стол обедать сел? Очень она гордится, что с тобой знакома, хотя сама до сих пор не комсомолка. Правда, из-за твоего задания она со мной чуть не разругалась. Всё твердила, что знаться со мной не станет… Наверное, только потому и простила, что это было по твоей просьбе. Ты меня, Виктор, извини, но ей я не мог не сказать, иначе она бы меня и вправду на порог больше не пустила. Ты не волнуйся, Антонина девушка серьёзная, она всё понимает и болтать не станет. Ручаюсь.

Виктору ничего не оставалось, как дружески заверить Ковалёва:

– Я всё понимаю, Толя!

В самом деле, осуждать его Виктор не имел никакого права. Когда он уговаривал Ковалёва поступить в полицию, разве могло ему прийти в голову, что на кону стоят отношения Анатолия с его любимой девушкой? А теперь ещё и Ивану Земнухову надо доказать, что Ковалёв с Григорьевым – честные ребята и настоящие товарищи, а не два дурака, наслушавшиеся фашистской пропаганды. Ведь Толя поддался на его уговоры исключительно ради их дружбы, точно так же, как ради дружбы с Толей не мог оставить его одного в этом деле и Миша Григорьев.

– А ты, Виктор, про парад-то казачий слышал? – поинтересовался вдруг Ковалёв.

– Про какой ещё казачий парад?

– Так ты не знаешь? – хором воскликнули все трое. И они бы начали рассказ тотчас, прямо на улице, если бы не оказались уже у двери дома Тони Титовой, к которой для того и направлялись, чтобы обсудить эту новость.

Тоня открыла дверь прежде, чем Анатолий успел постучать.

– А я вас в окошко увидела! – здороваясь с гостями, пояснила она с порога. – Заходите, я дома одна.

И, едва очутившись за закрытой дверью, ребята дали волю своим чувствам.

– А ты-то про казачий парад знаешь, Тоня? – выпалил Анатолий и, не дожидаясь ответа, возмущенно выкрикнул: – Ведь какой позор для нашего Краснодона!

– Парад, конечно, это громко сказано! – с усмешкой заметил Вася Пирожок, смотревший на дело скорее с юмором в силу своего весёлого характера. – Собралось несколько стариканов, разряженных в папахи да шаровары с лампасами, шашки нацепили и давай хромать строем! Уж как пыжились, чтобы фрицам верность свою показать! Самому фюреру их челобитную накропали! Нашли себе старые шелудивые собаки нового хозяина, кому сапоги лизать, завиляли драными хвостами!

Вася говорил со смехом, совершенно беззлобным тоном.

Миша Григорьев не разделял его благодушия.

– Позорище! И сколько же у нас, оказывается, этой контры недобитой! – возмущался он.

– Жиденько! – возразил Пирожок. – Полтора косых вояки – а туда же, «парад»! Если бы ты, Тоня, видела этих ряженых!

– Да разве в том дело? – воскликнул Ковалёв. – Много или мало – а это предатели. Мы и не подозревали, что среди нас, в нашем Краснодоне, и даже на нашем Шанхае есть такие, которые Гитлеру добровольно присягать будут. Да, их «полтора косых вояки», как ты говоришь. Будь их больше – уж и не знаю даже, как бы я смог с этим жить и не сгореть со стыда оттого, что это мои земляки.

– Да уж, смеяться тут нечему, – гневно сверкнув глазами, поддержала своего друга Антонина Титова. – Если они старые, это тот случай, когда старость не внушает уважения. Я надеюсь, что вы хорошо запомнили всех этих предателей. Когда вернутся наши, их должны поставить к стенке! Таких, которые добровольно присягают на верность Гитлеру, надо уничтожать как тараканов. Мы потом сами не отмоемся от позора, если не уничтожим их.

Виктор молча слушал и внимательно наблюдал за ребятами, а особенно за Тоней. Ох какой искренний гнев горел в её взгляде! Его хватило бы на всех собравшихся. Она даже кулаки сжала.

Виктор не сомневался, что эта худенькая шестнадцатилетняя девушка готова расстрелять предателей своими собственными руками – такую жгучую ненависть они вызвали в её душе. Нет, это были не просто слова! У неё не дрогнула бы рука. Виктор вспоминал, какой скромной и спокойной была Тоня до войны. Кто бы мог предположить, что она способна на такую ярость? А если способна, значит, она боец.

– А тебе, Вася, всё одно веселье! – упрекнула между тем Антонина, расходясь всё больше. – Краснодонцы Гитлеру на верность присягают, а ты смеёшься!

Пирожок расцвёл в простодушнейшей улыбке:

– А как не смеяться, Тонечка? Ты же сама говоришь – тараканы! Тараканы из щелей повылезали, усами зашевелили, парад учинили, да ещё и усатому фюреру в ножки кланяются! Чуют в нём своего тараканьего вождя! Что же, плакать теперь прикажешь из-за этих насекомых? Или ты сомневаешься, что мы их всех повытравим, и очень скоро?

И глядя в доброе открытое Васино лицо, Тоня тоже не могла не улыбнуться.

Как и Толя с Мишей, Вася был могучий широкоплечий хлопец, настоящий богатырь. Виктор подумал о том, что такой силе духа можно лишь позавидовать: вместо того, чтобы возмущаться предателями, он смеётся над их ничтожеством. И он тысячу раз прав, потому что смех – это сокрушительное оружие, способное лишить врага его силы.

Виктор сам никак не мог переступить через своё потрясение тем, сколько людей, которых он считал нашими, советскими, оказались оборотнями и теперь, во время фашистской оккупации, обнажили свою истинную сущность. Он позавидовал Васиной способности смеяться над ними, как над насекомыми, которые хотя и причиняют вред, всё же слишком ничтожны, чтобы вызывать сильные чувства. «А Вася тоже посвящён в тайну Ковалёва и Григорьева, – отчётливо осознал вдруг Виктор. – Иначе и быть не может. И Толя за это даже не извиняется, потому что уверен, что я должен всё понять сам. Конечно, Вася не так держался бы с бывшими полицаями, если бы не знал, что стоит за этой историей. Он не шутил бы с ними о казачьем „параде“, а поступил бы с такими друзьями не хуже Тони».

Толя, Миша и Вася тем временем перешли к обсуждению участников «парада», пытаясь припомнить всех по именам. Виктор снова видел, как в Тонином взгляде всякий раз вспыхивает гнев при упоминании людей, о которых ещё совсем недавно невозможно было подумать, что они окажутся такой гнилью. Он подошёл к Антонине вплотную и, заглянув в глаза, спросил вполголоса:

– Тоня, скажи, а хотела бы ты вступить в комсомол?

Испуг, изумление и любопытство смешались в её взгляде и прозвучали в её голосе, когда, помедлив мгновение, она воскликнула:

– В комсомол? Да кто ж меня теперь примет в комсомол?

Он улыбнулся своей успокаивающей, сдержанной улыбкой и твёрдо заверил её:

– Найдутся люди. – Улыбка и взгляд его стали красноречиво многозначительными. – Подумай. Я к тебе ещё зайду.

Озадачив Тоню таким предложением, Виктор направился к выходу. Ребята тоже стали прощаться с хозяйкой.

Группа Ковалёва действует

Только оставшись с Ковалёвым наедине во дворе его хаты, Виктор достал из кармана текст листовки и протянул ему:

– Перепиши, сколько сможешь. И ребятам своим дай.

Пробежав глазами написанный рукой Виктора текст, Ковалёв спрятал его за пазуху, поближе к сердцу.

– Сделаем! – горячо пообещал он, едва не плача от счастья. – Это именно то, чего ребята от меня ждали! Значит, у тебя есть приёмник? Ты знаешь, Виктор, а я даже не сомневался!

На следующем собрании штаба Серёжа Тюленин изумлённо разводил руками:

– Никогда бы не поверил, что у нас на Шанхае найдутся хлопцы смелее моих! Но мои не признаются! На базаре листовки не они разбрасывали, а значит, и полицаю на спину налепили не они! Но кто же мог такое выдумать?

– Задумка остроумная! – оценил Ваня Земнухов. – Использовать предателя как ходячее средство агитации – это сильно! Сколько же народу сводку прочитать успели, пока он до участка дошёл и получил от начальства всё, что причитается?

Виктор с удовольствием наблюдал за восхищенным недоумением своих товарищей. Он ни на миг не сомневался, чья это работа, – стиль шутки и её смысл были равноценны автографу.

Вася Левашов первый заметил его загадочную улыбку.

– Вы посмотрите на Третьякевича! – воскликнул он. – Виктор знает, но молчит!

– Конечно, знаю, – охотно кивнул Виктор. – На Базарной площади группа Ковалёва поработала, а у этих ребят к полицаям особый счёт. – Он помолчал, оценивая эффект произнесённых слов, и с искренней гордостью за того, о ком говорил, прибавил: – Я не сомневаюсь, что это сделал Вася Пирожок. Он любит такие шутки.

И Виктор почувствовал, что Ваня Земнухов слегка смущён и скоро ему станет совестно за своё недоверие к этим честным и отважным ребятам. Но давить Ивану на чувство вины он вовсе не собирался.

– Я слышал, у нас в организации новое пополнение, – улыбнулся он Земнухову.

Василий Левашов уже успел по секрету сообщить Виктору, что «Ваня, кажется, влюбился по уши». И подтверждая подозрения друзей, Иван, ярко блестя глазами сквозь стёкла очков, охотно ухватился за тему:

– Витя, а ты Ульяну Громову из Первомайска знаешь? Теперь она тоже с нами, и с ней целая группа ребят и девчат. Вот скажи, Виктор, почему я раньше никогда её не видел? Первомайка же совсем рядом, а я до сих пор не знал, что живут на свете такие девушки, и не где-то и когда-то давно, а вот прямо сейчас, и, что удивительно, почти в двух шагах. Я хочу сказать, конечно, не «такие», а «такая», потому что она одна, другой быть не может, даже близко. Ты же понимаешь, дело вовсе не в красоте, хотя, если честно, красивее девушки я не встречал, но это совсем, совсем не главное. Тут даже говорить о красоте как-то неуместно. Это нечто большее…

Такие порывы с Иваном случались нечасто, но именно в них обнажалась его истинная сущность. И друзья ещё больше ценили его за искренность и непосредственность.

– Конечно, я знаю Ульяну Громову, – улыбнулся Виктор. – В Первомайске её любят все. И есть за что. Она может повести за собой других. Вот такие девушки нам сейчас особенно нужны.

Надя и Валя

Пополнение из девяти первомайских комсомольцев во главе с Ульяной Громовой внушало оптимизм. Среди них были к тому же комсорг Майя Пегливанова, неутомимая жизнерадостная девушка с быстрыми карими глазами, и Толя Попов, чья отвага давно стала в Первомайке такой же притчей во языцех, как на Шанхае – подвиги Серёжи Тюленина. И Ульяна, и Майя, и Анатолий, и все ребята, о которых Виктор узнал сегодня как о новых членах организации, конечно же, не могли пассивно наблюдать за тем, как фашисты и их пособники заводят на нашей земле новые подлые порядки, унижающие достоинство советских людей.

Виктор попробовал припомнить знакомых ребят и девчат из Изварино и угадать, в ком из них он найдёт ту же гордость и горячее желание дать отпор ненавистному врагу. Но, положа руку на сердце, ему пришлось согласиться, что изаваринских ребят он знал не так хорошо, как первомайских. Поэтому Виктор решил первым делом зайти к Валентине Угрипнюк и посоветоваться с ней. С такими мыслями с утра пораньше направился он в Изварино, где не был с лета 1941 года.

По сравнению с недавним зноем, всё никак не желавшим уступать свои права осени, погода подходила для прогулки по степи как нельзя лучше: мягкое тепло октябрьского солнца и такой же мягкий, приятно бодрящий ветерок сопровождали Виктора всю дорогу, не мешая его размышлениям.

Как только он вышел из Краснодона, его охватило какое-то радостно-пьянящее чувство крыльев за спиной. Это была и гордость за ребят, с которыми он был теперь связан такими крепкими узами, и удовлетворение успешно положенным началом большой, важной работы, и горячее вдохновенное желание продолжать её, и страстная вера в удачу, которая пока сопутствовала ему на каждом шагу. Виктору хотелось верить, что всё тёмное и роковое, будь то предательство или стечение обстоятельств, осталось в прошлом, в Паньковском лесу, на перевёрнутой странице жизни.

Чувство удачи, когда всё складывается один к одному и задуманное воплощается прямо на глазах, когда каждая новая встреча приносит больше, чем ожидаешь, ответы на вопросы прилетают едва ли не с ветром, а события разворачиваются стремительно, на самом деле чревато головокружением, а от него недалеко и до потери головы. В глубине души Виктор сознавал это слишком хорошо.

Конечно, после Ворошиловграда он в полной мере ощущал верность пословицы «Дома и стены помогают». Здесь друзья и товарищи сами ищут с ним встречи, и мысли их совпадают, вращаясь вокруг одной-единственной цели, которая сейчас общая у всех честных советских людей. Организация растёт с каждым днём и уже заявила о себе в городе.

Виктор чувствовал, какая громадная ответственность ложится на его плечи, какой осторожности и внимания требует теперь каждый его шаг. Но ласковое солнце и бодрящий степной ветер внушали ему веру в удачу и в будущем; удачу, без которой в таком деле невозможно сделать и шага.

Виктор помнил Валентинин адрес, который она дала ему ещё в 1940 году, и легко нашёл её скромный маленький домик с палисадником, окружённый абрикосовыми деревьями. Калитка из редких реечек открывалась наружу. Во дворе Виктор увидел пустую собачью конуру, но, сколько ни оглядывался вокруг, собаки нигде не было. Когда он постучал в дверь, в ответ послышался девичий голос, но не Валин, а другой, как будто совсем ещё детский:

– Вы кто?

– Валентина дома? – ответил он вопросом на вопрос.

– Нет, но она скоро вернётся, – отозвался детский голос, и любопытство взяло верх над осторожностью: дверь отворилась, и Виктор увидел на пороге девочку-подростка в ситцевом платьице, из которого она уже почти выросла. Из-под подола застенчиво выглядывали острые коленки. Девочке было лет пятнадцать, а может быть, и меньше.

– Я её товарищ из Краснодона, – пояснил он, отвечая на озадаченный, полный любопытства взгляд девочки. Её яркие живые карие глаза сразу сказали Виктору, что Вале она кровная родня.

– А я её сестра, – подтвердила девочка его догадку. – Меня Надей зовут.

– А я Виктор, – представился он, приветливо улыбаясь.

– Ну что ж, заходи, – пригласила Надя, глядя на Виктора с ещё большим любопытством, и посторонилась, чтобы пропустить его в дом.

Часы с кукушкой, чистые занавески на окнах, расшитая красными маками скатерть на столе, деревянные стулья с резным орнаментом на спинках – всё было подобрано заботливо, со вкусом. Виктор сразу вспомнил о Валентинином дяде в Ворошиловграде, о котором она рассказывала ещё при первом знакомстве. По крайней мере, некоторые предметы обстановки наверняка перекочевали сюда из городской квартиры. Виктор вдруг поймал себя на том, что, заходя в дома своих друзей, смотрит на всё, что видит вокруг, другими глазами. Наверное, с тех пор, как на хуторе Паньковка Виктору довелось наблюдать охоту денщика фашистского офицера за Матрёниной курицей, в сознании у него глубоко отпечаталось, что всё личное имущество советских людей гитлеровские оккупанты считают своим, а их пособники-полицаи из местных затем и идут к ним в услужение, чтобы иметь случай самим пограбить население. Поэтому, видя в домах у людей добротные вещи, он невольно вспоминал об этих шакалах, большинство из которых ещё и изображали из себя невинных жертв раскулачивания. В приходе фашистов на нашу землю они видели лишь возможность снова набить свои сундуки.

– Это Валя сама вышивала, – пояснила между тем Надя, заметив, что взгляд гостя упал на расшитую маками скатерть.

– Очень красиво! – искренне похвалил Виктор.

– А я вот, посмотри, какого петушка вышила! – решительно вытащила Надя из кармана платья белый платок с красным петушком в уголке. Вышит он был аккуратным мелким крестиком.

– Вот это да! – оценил Виктор. – Работа почти ювелирная!

– Мы с Валей до оккупации знаешь сколько посылок на фронт отправили? – гордо призналась Надя. – И в каждой посылке – тёплые варежки и вышитый платочек. А ещё письмо: «Дорогой товарищ боец! Мы, сёстры Валя и Надя, шлём тебе самый тёплый привет с Донбасса. Будь здоров и помни о нас, всех советских людях, кто остался в тылу, но болеет душой за нашу Победу. Бей проклятых фашистских извергов! Гони их с нашей родной Советской земли! Только ты, боец нашей доблестной Рабоче-Крестьянской Красной Армии, можешь избавить мир от фашистской заразы! Разгроми же врага и возвращайся домой с Победой, к твоей матери, к твоей сестре, к твоей жене и детям!»

Надя прочитала обращение к товарищу бойцу так воодушевлённо и проникновенно, словно он стоял сейчас прямо перед ней.

– Ты помнишь это письмо наизусть, слово в слово? – в очередной раз восхитился Виктор.

– Ещё бы мне его не помнить, когда я столько раз его переписала! – ответила Надя и тут же прибавила со вздохом: – А теперь мы в оккупации, и на фронт писем больше не отправишь! Кому теперь нужны эти платочки с петушками? Я его и вышивала-то только чтобы успокоиться. Собаку жалко! Только-только подросла.

Надя вдруг опустила глаза и всхлипнула:

– Мне её папа перед самой войной подарил… Эльзу.

Две крупные слезы скатились по Надиным щекам.

Виктор вспомнил о пустой будке во дворе и спросил сочувственно:

– Это немцы сделали?

Надя кивнула:

– Застрелили, сволочи! Они знаешь сколько собак постреляли, когда по нашей улице проходили? Только за то, что лаяли!

– У нас в Краснодоне тоже, – сказал Виктор, хотя и понимая, что Наде её Эльза дороже всех собак на свете, но всё же стараясь выразить ей свою поддержку.

– Как я их ненавижу, этих гадов! – вытирая слёзы, сквозь зубы процедила Надя. – Как бы я хотела убивать их своими собственными руками! Ну, или делать против них хоть что-нибудь! Ведь невозможно просто так мириться с их разбоем и ничего не делать!

Виктор внимательно смотрел в Надины горячие чёрные глаза.

– Они нас всех за рабов своих считают! – гневно воскликнула она. – А рабам ни собак, ни скот держать не дозволено! Вон, у людей коров отнимают! Вывесили в управе объявление, чтобы с коровы в день три литра молока сдавали; а кто не сдаст – тому и коровы своей уже не видать, отнимут и угонят в Германию!

– И что, много уже коров у вас в Изварино отняли? – быстро спросил Виктор.

– Говорят, только начали, – ответила Надя. – Сначала молоком брали. Полицаям так интересней, но фрицы теперь свой порядок наводят.

Виктор снова выдержал паузу, испытующе глядя на Надю.

– Ты молодец, – смягчил он улыбкой свой пристальный и строгий взгляд. – Но вот так откровенно разговаривать с первым встречным сейчас очень опасно.

– А с первым встречным я и не стану, – ответила Надя, кажется, не особо смутившись. – У меня и характер неразговорчивый, можешь Валю спросить. Это я только с тобой.

– Но ты же в первый раз меня видишь и совсем не знаешь! – возразил Виктор.

– Знаю, – возразила в свою очередь Надя. – Мне про тебя Валя рассказывала много. И ты сам сказал, что ты из Краснодона и тебя зовут Виктор. Я сразу тебя узнала. Валя говорила, что у тебя глаза летом синие, а зимой голубые. Они у тебя и вправду необычные, я таких ещё не видела.

Не успел Виктор смутиться, а Надя – пояснить, что она имела в виду, как на пороге появилась Валентина. Судя по её серому застиранному платью и повязанному по-деревенски платку, она была там, где предпочтительней оставаться незаметной.

– Витя! – обрадовалась Валя. – Можешь не верить, а мы тебя ждали! Я так и знала, что ты на днях у нас появишься! Будем пить травяной чай с вареньем.

Виктор видел, что между сёстрами Угрипнюк секретов нет. И ему ничего не оставалось, как обрадовать Надю новым текстом, переписывая который, она могла внести свой вклад в дело борьбы с оккупантами. Надиному счастью не было предела, когда она получила из рук Виктора текст и пробежала его глазами.

– Не зря я на письмах бойцам тренировалась! – воскликнула она. – Я умею писать и быстро, и красиво! Штук по двести таких за день могу делать.

– Очень хорошо, – одобрил Виктор. – И всё же с помощниками можно сделать больше. Ты, Валентина, подумай, кому здесь, в Изварино, можно довериться в этом деле. Может быть, со временем удастся достать радиоприёмник, чтобы вы могли слушать сводки. А пока я буду приносить их вам.

– Я поговорю кое с кем из девчат, – пообещала Валентина.

– И я тоже, – подхватила Надя.

– Знаешь, какой вопрос я задавал бы своим подругам и друзьям на твоём месте? – Виктор интригующе посмотрел на Надю и выдержал паузу. – Я бы спрашивал каждого: хотел бы он вступить в комсомол. И если человек хочет, я давал бы ему задание.

– Замечательная идея, – живо согласилась Валентина. – Выполнение поручений по подпольной работе – лучшая рекомендация. Когда кончится оккупация, такие кандидаты будут в приоритете!

– Не вижу смысла ждать конца оккупации, – заявил Виктор. – Те, кто покажет себя достойными, могут дать комсомольскую клятву. Мы выдадим им временные комсомольские билеты. А когда кончится оккупация, райком комсомола заменит их на постоянные.

– Правильно! Зачем ждать конца оккупации? – горячо поддержала его Надя. – Я ведь сама ещё не комсомолка! И именно сейчас горько сожалею об этом.

– Мысль привлекать помощников таким образом поддерживаю, но идею с комсомольскими билетами – категорически нет, – продолжала упорствовать Валентина. – Ты же понимаешь, Виктор, как это опасно. Во время оккупации каждая такая бумажка может стоить жизни. А разве она её стоит?

– Стоит! – убеждённо возразила Надя.

Видя, как с обеих сторон растёт непреклонность и готовность спорить, Виктор предложил пока оставить этот вопрос открытым.

– Я думаю, здесь нужен индивидуальный подход, – произнёс он со своей характерной примирительной интонацией, которая обычно безотказно действовала даже на самых непреклонных спорщиков. – Те из ребят, кто не только не боится иметь сейчас на руках комсомольский билет, но и со всей ответственностью этого желает, имеют такое право, если они фактически принадлежат к комсомольской организации. И мы должны дать им эту возможность.

Надя, повинуясь безмолвному посылу, заданному Виктором, не произнесла ни слова, только посмотрела на него с горячей благодарностью. Но Валентина и тут не отступила:

– Я не сомневаюсь в том, что если ты завёл речь о выдаче комсомольских билетов, значит, имеешь такие полномочия. Но если бы я тебя не знала, то решила бы, что тобой, Витя, движет честолюбие, согласись, совершенно теперь неуместное. Надеюсь, что это не так, и всё же вопрос приходится оставить, как ты говоришь, открытым. Я хотела бы, чтобы ты задал его себе сам и ответил со всей своей честностью, за которую я так тебя уважаю. Ты говоришь о праве и об ответственности. Но ты не можешь не понимать, какая ответственность ляжет на тебя при роковом стечении обстоятельств из-за бумажки, без которой вполне можно обойтись.

Надя гневно сверкнула глазами на старшую сестру, чья осторожность, похоже, казалась ей трусостью.

– Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь, – произнёс Виктор мягко, но с глубокой убежденностью. – И я благодарен тебе за то, что не щадишь моё самолюбие. Это очень правильно. Обещаю, что подумаю над твоими словами.

Валентина посмотрела на него с сомнением.

– Остаётся надеяться, что ты говоришь это не для моего успокоения, – заметила она.

Виктор перевёл разговор на другую тему.

– У меня к тебе будет ещё одно поручение, – обратился он к Наде. – Ты упомянула об отъёме скота у населения. Сможешь разузнать, где держат отнятый скот, как собираются транспортировать и в какие сроки? Узнай об этом как можно больше. Договорились?

– Хорошо, Виктор! – с готовностью согласилась Надя.

Когда стали прощаться, Надя не могла так просто отпустить его и вышла провожать во двор.

– Я считаю, Виктор, ты абсолютно прав насчёт комсомольских билетов! – тотчас же выпалила она. – Если речь идёт о подпольной комсомольской организации, то трусам в ней не место. А каждый, кому хватит смелости в неё вступить, будет хранить свой комсомольский билет как зеницу ока.

– Верно, Надюша! Я же сказал, что ты большая молодец! – похвалил её Виктор. – Но и Валентину понять можно. Ведь она твоя старшая сестра.

– Ты хочешь сказать, что это она из-за меня?

Но Виктор не проронил больше ни слова. Только тепло улыбнулся и крепко пожал Наде руку на прощание.

Всю обратную дорогу Виктор думал о Валентине и Наде. Вернее, не о них самих, а о том, что стояло за отношением каждой из них к предмету спора. На первый взгляд казалось, что Валя действительно боится за свою младшую сестру с её юношеским максимализмом, доходящим до ребячества, который Валентина подозревает и в Викторе. Ведь её слова можно понять так, что она опасается найти в нём ложное честолюбие, а вернее сказать, тщеславие, которое в её глазах одно только и может стоять за готовностью так неоправданно рисковать самому и подвергать риску членов организации.

Валентинины слова задели Виктора. Не значило ли это, что в них была определённая доля истины? Но горячая Надина поддержка, её смелая речь тоже содержали в себе зёрна истины. Да, пусть это игра с огнём, но разве есть лучший способ привлечь молодёжь к подпольной работе, чем пробудить в ней азарт борьбы? Азарт и риск всегда идут рука об руку, а без азарта не будет той отваги, того бесстрашия, с которыми только и можно совершать по-настоящему великие дела.

На Надином примере Виктор видел, что смелые и гордые ребята и девчата, те, кто не способен согнуть спину перед фашистской нечистью и её приспешниками, именно сейчас, как никогда, видят в комсомоле ту единственную организацию, которая сплотит их и поднимет на борьбу. Даже такие, кто до оккупации смирился с тем, что его заслуг не хватает, чтобы кто-нибудь из авторитетных комсомольцев дал ему рекомендацию, теперь жалели об этом, как явствовало из слов той же Нади. И Виктор был уверен, что она – скорее правило, чем исключение. Он чувствовал себя просто обязанным дать таким ребятам шанс здесь и сейчас.

Ведь что далеко ходить, взять хоть Серёжу Тюленина. Его, слишком хорошо известного всему Шанхаю драчуна, до войны многие считали хулиганом, и, как оказалось, до самой оккупации никто за него так и не поручился. Но сейчас Серёжа делом доказал, что достоин стать комсомольцем, куда более достоин, чем многие из тех, которые относились к нему предвзято. И уж конечно Тюленин не понял бы Виктора, если бы тот сообщил ему, что, дескать, хоть Сергей и заслужил комсомольский билет, но из соображений заботы о его же, Сергея, безопасности получит его только после освобождения от оккупации. Во-первых, такая забота будет воспринята не иначе как оскорбление. А во-вторых, до конца оккупации нужно ещё дожить.

Эта мысль, которую Виктор предпочёл бы прогнать подальше, тем не менее была естественна. Готовность к смерти – необходимое условие для участия в подпольной организации. Именно таков был основной смысл клятвы верности, которую Сергей уже дал. Комсомольский билет будет лишь её подтверждением. Всё это так очевидно, что, казалось бы, тут не о чем и раздумывать. Если бы Виктор не пообещал этого Валентине, он вовсе не стал бы мысленно оправдываться перед ней.

Но оправдываться – заведомо проигрышная стратегия: ведь, чтобы оправдываться, нужно чувствовать себя виноватым. И перед глазами Виктора вставало серьёзное лицо Валентины, её пристальный взгляд проникал глубоко в душу, её слова звучали одновременно с укором и сочувствием: «Мне очень бы не хотелось, чтобы однажды ты горько пожалел о том, что не послушал меня». Это была та самая мысль, которую она хотела, но не осмелилась произнести ему в лицо, однако он прочёл её по Валиным глазам.

Только степной ветер овевал его незримыми крыльями, а лучи осеннего солнца касались бережно и ласково, так, что верить в свою удачу было по-прежнему легко.

Новые неотложные задачи

Не прошло и пары дней после посещения Виктором Изварино, как новость понеслась уже и по Краснодону: оккупационные власти приказывают хозяевам домашнего скота сдавать по три литра молока с коровы ежедневно. Так же, как в Изварино, в Краснодоне текст приказа вывесили перед зданием управы, и так же за неуплату этой дани владельцам грозил отъём скота. Первые коровы были отняты уже через сутки после появления приказа. Глухой ропот прокатился по всему Краснодону. Хотя скот держали в основном на окрестных хуторах и окраинах городка, в сердцах жителей закипела глухая ненависть. Ненасытные кровопийцы, мародёры, бандиты с большой дороги – самые безобидные эпитеты, какие можно было слышать в адрес оккупантов и их приспешников полицаев. Именно в эти дни, когда по городу начали активно распространяться листовки со сводками, опровергающие ложь фашистской пропаганды, люди поняли, что власть оккупантов куда менее устойчива, чем кажется. Тем больше возмущали народ эти грабежи.

На первом же заседании штаба Виктор поставил перед своими товарищами вопрос о срыве фашистского плана. Ребята поддержали его.

– Это правильная мысль! – решительно высказался Иван Земнухов. – Что мы будем за подполье, если позволим этим грабителям угнать в Германию отнятый у наших людей скот? Наше население будет голодать, а фрицы – пить молоко и жрать мясо? Ведь по три литра с коровы отдавать добровольно мало кто станет, да и грабительский сбор молока это только начало. Дальше – больше. Думаю, скот они у людей отберут весь подчистую, и очень скоро.

– Предлагаю подключиться всем, у чьих знакомых есть коровы, – подхватил Жора Арутюнянц.

– Верно! – согласился с ним Виктор. – Мы должны узнать, где фашистские холуи будут держать отобранный скот, когда они закончат и по какому маршруту собираются гнать стадо. Пусть они соберут коров со всей округи и сгонят их вместе. Наша задача сделать так, чтобы стадо разбежалось по степи прежде, чем его запрут в товарные вагоны. Ближе к делу обсудим подробно, как будем действовать.

Виктор обвёл собравшихся усталым взглядом:

– Жаль, что сегодня нет никого из Первомайска. Мне показалось, Толя Попов собирался быть?

– Мы с ним разминулись, – признался с досадой вездесущий Серёжа Тюленин. – Я как раз заходил к нему в то время, когда он, представь себе, отлучился к своей родне на хутор, где уж точно держат скот. Сдаётся мне, что Попов как раз тот человек, кто нам нужен. У него на хуторе свои ребята есть, они для него всё разузнают.

– Я сам схожу к нему в Первомайск, – решил Виктор.

Следующим слово взял Георгий Арутюнянц. Он с тем и пришёл сегодня на собрание в хату к Виктору, чтобы поднять эту тему.

– Насколько я вижу, норму по листовкам каждый из нас вроде бы и выполняет, но всё равно их не хватает, – энергично говорил Жора, ярко сверкая карими глазами. – Ведь надо понимать, что клеить листовки на столбы и заборы – только злить полицаев, которые их сразу же сорвут. Вот Ваня Земнухов здорово придумал: листовки в церковь носить, спасибо фрицам, что её открыли. Он их там подкладывает вместо записочек за здравие и за упокой. Что интересно, и батюшке, и прихожанам такая шутка очень даже по душе. Люди уже стали в церковь нарочно ходить, чтобы получить новую сводку. Каждый хочет забрать её домой, чтобы поделиться радостью с родными и соседями. И так же на базаре. Люди готовы прятать наши листовки и передавать друг другу, а у нас уже не хватает рук их писать.

– Если позволишь, я дополню, – не мог остаться в стороне Виктор, который в этот день получил ещё одну тему для размышлений. – У меня сегодня мать с базара пришла и спрашивает, кто это, мол, у вас листовки пишет? Ей почерк знакомым показался, и она прямо спросила, не мои ли одноклассники писали. А листовки ещё и подписаны: «Молодая Гвардия». Я матери пообещал, что впредь подписывать не станем. Но с той минуты сам не могу успокоиться. Ведь это правда – по почерку можно найти того, кто писал. Вот и подумайте, какой отсюда выход.

– Я, Витя, об этом как раз и думал! – воскликнул Жора Арутюнянц. – Нам нужна подпольная типография. Я знаю точно, что редакция нашей газеты «Социалистическая Родина» оборудование не вывезла. Часть здания редакции разрушена, в него попала бомба. Думаю, там можно много чего найти, если поискать хорошенько. Достаточно для того, чтобы собрать печатный станок.

Эта новость необычайно воодушевила всех. Уж слишком много времени занимал рукописный способ размножения листовок, да и от опасений, внушённых Виктору матерью, теперь уже нельзя было отмахнуться.

– Давайте Жоре и доверим это дело: поиск шрифтов и других деталей с последующим монтажом печатного станка, – предложил Ваня Земнухов.

– Как ответственному за агитационную работу ему, конечно, стоит поручить руководящую роль, – согласился Виктор, но тут же уточнил: – При этом мы, разумеется, будем помогать. Это слишком большая работа для одного человека.

Жору слова Виктора и реакция на них остальных ребят вполне удовлетворили. По крайней мере, он теперь знал, что не останется один на один с задачей по монтажу печатного станка. До сих пор ему больше приходилось иметь дело с патефоном, и его друзьям это было хорошо известно.

Не успел Виктор сходить в Первомайск и вернуться от Толи Попова, как у подполья появилась новая задача, уже хорошо знакомая по Ворошиловграду: теперь лживые немецкие агитки, призывающие молодёжь добровольно ехать в Германию, появились и здесь, в Краснодоне. Виктор, как в дурном сне, глазам не поверил, когда увидел в своём родном городке, на базаре, прямо на тумбе киоска, тот самый плакатик с колбасой, сосисками и прочими радостями, призванными заманить дураков, мечтающих вкусно жрать и не способных шевелить мозгами, в добровольное немецкое рабство. Это означало, что сейчас нужно, отложив все прочие дела, немедленно составить текст листовки-обращения к молодёжи и распространить её по Краснодону в максимальном количестве.

Собрались, как договорились, у Жоры Арутюнянца.

Разумеется, все понимали, что встречаться несколько дней подряд в одном месте рискованно. Кроме Виктора, который чаще других принимал ребят у себя в хате на Шанхае, на Овражной улице, Георгий тоже очень выручал своих товарищей. Благодарить за это следовало, конечно же, и его гостеприимных, понимающих родителей, так же, как и родителей Виктора. Иногда собирались у Ивана Земнухова, в его комнате, где за тонкой стенкой лежал его больной отец, и это накладывало отпечаток на всю атмосферу. Хотя сам Ваня был готов звать к себе товарищей как ни в чём не бывало, Виктор и Георгий старались сделать так, чтобы лишний раз не беспокоить прикованного к постели человека и при этом не задеть Ивана.

Ожидая, когда члены штаба соберутся у него за столом, Жора готовился к более подробному и детальному обсуждению плана создания будущей подпольной типографии. У него уже имелись кое-какие находки, много мыслей и ещё больше вопросов. Но Виктор, открывая собрание, сразу заявил о злободневной повестке.

– Если кому-то кажется, что это может обождать, – предупредил он возможные возражения, – то призываю вас осознать всю серьёзность угрозы, нависшей над нашей молодёжью. Если кто из вас ещё не видел лживые фашистские афиши и плакатики, поинтересуйтесь ими на афишных тумбах и столбах и узнаете, как, оказывается, заботится великий рейх о молодёжи Украины, желая спасти её от голода и лишений, неизбежных на оккупированных территориях в военное время, и вывезти в Германию для сытой и достойной жизни, гарантированной всякому, кто честно трудится. Этим басням умные ребята и девчата, конечно же, не поверят. Но найдутся ведь и те, кто поверит и отправится на немецкую каторгу по собственному желанию. Фрицы и их холуи догадываются, что таких найдётся немного. Наша задача добиться, чтобы их было как можно меньше. Ведь вся эта дешёвая комедия нужна, чтобы создать видимость, будто наша молодёжь едет в Германию добровольно, в то время как по фашистскому плану её будут гнать туда насильно. Мы должны объяснить это в нашей листовке как можно доходчивей. Нужно рассказать легковерным и наивным о планах Гитлера в отношении нашего народа о том, что по этому плану часть нашего населения подлежит уничтожению, как это делают с евреями, а те советские люди, кто будет отправлен в Германию, попадут в рабство. Очень важно предупредить нашу молодежь, что немецкие патрули и полицаи будут устраивать облавы, охотиться за нашими хлопцами и девчатами, чтобы силой затолкать их в вагоны для скота и отправить на Запад, как они поступают в других оккупированных городах. Выход здесь лишь один: нужно прятаться, как только начнутся облавы, по возможности уходить из города, скрываться на хуторах. Оккупанты сами ставят молодёжь в такие условия, что ей остаётся одно: уходить в подполье, создавать партизанские отряды. Всё это мы должны донести до каждого юноши и каждой девушки как в городе, так и в посёлках, и чем скорее, тем лучше. Такая задача стоит сейчас перед всей нашей организацией. Фашисты быстро переходят от лжи к насилию, поэтому времени у нас мало.

Виктор замолчал, и воцарившаяся тишина была тяжёлой и тревожной. Ребята чувствовали, что он ничуть не сгущает краски и очень хорошо знает, о чём говорит.

– Ты так ясно всё изложил, что я хоть сейчас готов написать текст листовки, – первым подал голос Василий Левашов. – Разве что добавил бы: пусть поверившие в свою будущую сытую жизнь в фашистской Германии подумают о том, что там их заставят работать на немецких военных заводах, делать оружие, из которого фашистские солдаты будут убивать наших людей. И ещё я бы в конце написал про то, как героически держатся, несмотря на голод, жители блокадного Ленинграда, как отважно бьются с врагом защитники Сталинграда. Пусть тем, кто помыслил сдаться в рабство к фашистам, станет стыдно!

– Здорово! – горячо одобрил Жора Арутюнянц. – И хорошо бы ещё туда для наглядности добавить самые последние новости с фронта, из свежей сводки!

– Точно! – поддержал Иван Земнухов. – Как только твой брат Серёжа сводку снимет – так ты её сразу туда! Вот и готова листовка!

– А я её у тебя заберу и ребятам передам! – подхватил Виктор.

– Договорились, – согласился Левашов. – Значит, готова она будет после вечернего выпуска Совинформбюро, уже начнётся комендантский час. Я выйду тебе навстречу.

День рождения сына бургомистра

Казалось, теперь, когда условились о самом главном и срочном, впору было перейти к обсуждению других намеченных дел, и Жора Арутюнянц по-прежнему имел что сказать своим товарищам. Поэтому, когда слово взял Иван Земнухов и повёл речь о совершенно неожиданном и постороннем на первый взгляд предмете, в горячих карих глазах Георгия засверкали искры гнева и было видно, что он едва держит себя в руках. Ещё бы! Ведь кто мог ожидать от Земнухова именно сейчас такого странного заявления!

– Я должен вас предупредить, что на эту субботу во второй половине дня и до позднего вечера нам придётся отложить наши подпольные дела, потому что все мы приглашены в гости, – ошарашил своих товарищей Иван. Он оглядел опешивших ребят и, напустив на себя самый серьёзный и в то же время загадочный вид, за который в школе его и прозвали «профессором», прибавил: – У Георгия Стеценко день рождения, и он устраивает у себя вечеринку, на которой будет рад нас видеть. Он просил передать вам его приглашение, и я заранее ответил ему согласием за всю нашу компанию.

– Согласием?! – взорвался тут Арутюнянц, нервно взмахнув руками. – А я тебе заранее согласия не давал! Ты слышал, да? Очень вовремя! Вот делать больше нечего, кроме как шляться сейчас по всяким паршивым предателям и их отпрыскам!

Арутюнянц разозлился не на шутку, и его обычно еле заметный армянский акцент зазвучал вдруг в полную силу, так, что его едва можно было понять.

Стеценко, одноклассник Ивана Земнухова, был сыном бургомистра, и сейчас, когда Георгий жалел каждую напрасно потерянную минуту, его особенно задевало, что его тёзка, как и он сам, любит вечеринки с танцами под патефонные пластинки и теперь продолжает веселиться как ни в чём не бывало, точь-в-точь как до войны. Видно, он не только не бедствовал, но и не особенно печалился, будучи истинным сыном своего отца. И ради дня рождения такого субъекта откладывать все дела и терять целый вечер?!

Однако Иван Земнухов невозмутимо поправил очки тем самым характерным «профессорским» жестом и пристально воззрился на Арутюнянца сквозь круглые стёкла.

– Отказываться невежливо, – произнёс он строго и внушительно. – И к тому же глупо. Если мы не дети, которые ничего не смыслят в конспирации, то должны понимать такие вещи. Стеценко знает, что мы собираемся у тебя довольно часто, и соседи слышат музыку из твоих окон. Конечно, он думает, что ты устраиваешь у себя танцы под патефон, тем более что ты и вправду иногда их устраиваешь, и это очень правильно. Остаётся только порадоваться тому, что твоя конспирация работает.

– Да он сам же у меня был тут два раза, этот Стеценко! – признался Арутюнянц с досадой. – Ему Августа Сафонова нравится, это же все знают! Как она приходит, так и его черти несут, как пчелу на мёд! Хочешь не хочешь, а терпи его у себя в доме, будь любезен! Так теперь ещё и к нему пожалуй, в логово фашистских приспешников!

– Именно так, – кивнул Иван. – И Августу Сафонову нужно взять с собой. Если даже она не захочет, наше дело её уговорить. Можно даже кое-что ей рассказать. Она девушка достойная, думаю, всё поймёт правильно. Времени, конечно, сейчас нет на все эти гулянки, но ты пойми, что для маскировки нам Стеценко ой как пригодится! Погуляем у него подольше, засидимся до начала комендантского часа, а потом пусть все полицейские патрули узнают, что мы были в гостях у сына бургомистра. Разве ты не понимаешь, что это наша охранная грамота, которая нам очень кстати – ведь теперь мы как друзья-приятели сына бургомистра сможем ещё не раз пройтись по ночному городу, не рискуя загреметь в полицейский участок!

– Это действительно очень удачный для нас случай! – поддержал Виктор. – А значит, у Стеценко надо быть всем.

Жора Арутюнянц отвернулся и что-то проворчал себе под нос. Никто не сомневался, что это бранное слово. Уж слишком велика была его досада, чтобы никак её не выразить. И все понимающе сделали вид, что ничего не заметили.

– Значит, в субботу пойдём к Стеценко к шести часам вечера, – подвёл итог Иван Земнухов. – Собираться начнём с пяти, будем заходить друг за другом по дороге, пойдём не спеша, привлекая к себе внимание, чтобы все соседи видели. Надеюсь, это понятно. И за Августой зайдём. Разумеется, кто-то из вас должен поговорить с ней заранее.

Иван вопросительно посмотрел на Василия Левашова, потом перевёл взгляд на Виктора, и снова на Василия, ожидая, кто из них возьмёт это поручение на себя. Ведь Августа была их одноклассницей. Василий инициативы не проявил, поэтому вызвался Виктор:

– Хорошо, я с Августой поговорю.

– Если это сделаешь ты, то она сразу согласится! – заверил его Василий Левашов. – Ты же знаешь, как она к тебе относится!

– Это точно! – усмехнулся Арутюнянц. – Сказать «уважает» – значит ничего не сказать. Хотел бы этот ферт Стеценко оказаться на месте Третьякевича! Виктора все девчата любят!

– Девчата плясать любят, – улыбнулся Виктор, ничуть не смущаясь. – Я мандолину с собой возьму.

– Отличная мысль! – одобрил Иван Земнухов. – Значит, договорились!

А мысль была действительно верной: ведь с инструментом в руках Виктор никак не мог выступать в качестве соперника Стеценко во время танцев.

Не откладывая в долгий ящик он зашёл к Сафоновой по дороге от Жоры Арутюнянца. Это было не то чтобы совсем по пути, но и недалеко.

Виктор постучал в окошко и вызвал Августу во двор. Да войны ему случалось бывать у неё в доме несколько раз. Как хороший комсорг Виктор знал, где живёт каждый из его школьных товарищей.

Августа Сафонова тщетно пыталась скрыть свою радость оттого, что он снова пришёл к ней, кажется, впервые с 1940 года, и в то же время она опасалась, не стояла ли какая-то неприятность за столь неожиданным его визитом.

– Виктор? – воскликнула Августа, взволнованно сжимая руки на груди. – Это ты? Как твои дела? Надеюсь, ничего плохого не случилось?

Ему сразу бросились в глаза и остро выпирающие ключицы, и впалые щёки, которые он помнил куда более округлыми и румяными. Впрочем, Виктор тотчас же подумал о том, что и он в её глазах наверняка выглядит не лучше. Во время оккупации отращивали себе щёки разве что такие, как Стеценко, которого, однако, было легко понять: обаяние Августы, естественность и живость в её жестах остались неизменными, так же как и редкие конопушки на переносице.

– Всё хорошо, – успокоил её Виктор. – Я пришёл передать тебе приглашение Георгия Стеценко на его день рождения. Он ждёт нас всех в субботу к шести вечера у себя дома. Георгий устраивает танцы. Я возьму с собой мандолину. Придёшь?

– Приду, – ответила Августа, просияв от радости. – Если ты пришёл, чтобы позвать меня туда, значит, в этом нет ничего худого. А потанцевать иногда хочется даже теперь. Ведь нельзя же всё время сидеть дома и думать только о плохом!

– Конечно, нельзя, – согласился Виктор, вздохнув с облегчением при мысли, что Августа как будто и сама всё правильно понимает или просто чувствует, и ей не надо ничего объяснять. – Так мы с ребятами зайдём к тебе в субботу в начале шестого?

– Я буду готова, – пообещала Августа.

Простившись с ней, Виктор на некоторое время задумался о том, что ей может быть известно. Наверняка какие-то смутные догадки у Сафоновой есть, ведь она девушка наблюдательная и отнюдь не глупая. Но даже если она и догадывается о главном, то будет держать свои догадки при себе.

Вечером, уже во время комендантского часа, Василий Левашов передал Виктору новую листовку. Вернее, их оказалось две.

– Сегодняшняя сводка по Сталинграду слишком подробная, – пояснил Левашов. – И мы с Серёжей решили, что она заслуживает внимания вся целиком. Вот мы и сделали один текст полностью по Сталинграду, а второй – про угон в Германию, и там внизу небольшая приписка, где фронтовые новости буквально в двух словах.

– Согласен, всё правильно сделали! – одобрил Виктор.

На следующий день кроме всего прочего он не забыл заглянуть к Тоне Титовой. После разговора с Толей Ковалёвым, который получил от него для размножения другой текст, ей Виктор решил поручить переписать сталинградскую сводку.

Он зашёл к Антонине и застал её дома одну. Казалось, сначала она немного растерялась.

– А ты что думала, я в прошлый раз пошутил? – напомнил он ей недавний разговор. – Ты так возмущалась казачьей челобитной фашистскому фюреру, что мне показалось, готова действовать. Иначе я ни за что не заговорил бы с тобой о комсомоле. И если ты готова, то вот тебе первое задание. Сделать надо экземпляров тридцать как минимум. Как будут готовы – отдай их Анатолию, он раскидает на базаре. Да! Писать лучше печатными буквами, или постарайся изменить почерк.

Наблюдая, с каким внутренним трепетом Тоня читает текст листовки, Виктор понял, что он в ней не ошибся. Толе Ковалёву повезло с подругой!

– Начну прямо сейчас! – горячо пообещала Антонина, закрывая за Виктором дверь. В её глазах светились гордость и благодарность за оказанное доверие.

Это происходило в пятницу вечером. А в субботу был день рождения Стеценко. Виктор надел белую рубашку, в которой обычно дирижировал своим оркестром во время концертных выступлений. Мать уже отвыкла видеть его таким.

– Что это ты нарядился как на гулянье? – недоверчиво глядя на сына, с удивлением спросила она.

– На гулянье и нарядился, ты угадала, – сдержанно улыбнулся Виктор. – Иногда и погулять бывает нужно. – Он снял со стены свою мандолину. – Ты не беспокойся, если поздно сегодня вернусь. Так надо.

Мать одолевали какие-то сомнения и опасения, но она ничего не сказала, только пристально посмотрела на Виктора, теребя концы своего белого платка, и покачала головой. Это не означало осуждения, скорее – ответ своим собственным невесёлым мыслям. Но тут на пороге хаты появился Вася Левашов, и мать, должно быть вспомнив безмятежное мирное время, сразу посветлела лицом. Вася с детства обладал волшебным даром рассеивать её сомнения.

– Здравствуйте, Анна Иосифовна. Да, идём на вечеринку в честь дня рождения одного нашего знакомого. Гуляем, пока погода не испортилась! Вы помните, чтоб в это время было так тепло?

Виктор с Василием Левашовым зашли за Сергеем Тюлениным. Матери Серёжи, Александре Васильевне, Левашов выдал прямым текстом: к сыну бургомистра в гости идём, на танцы.

– Серёжка! – всплеснула руками та. – Ах ты, чёрт лохматый! Кто же это у тебя в друзьях-то ходит?!

Можно было не сомневаться, что тётя Шура найдёт, с кем обсудить эту новость, а значит, обсуждать её скоро будет весь Шанхай.

С Жорой Арутюнянцем и Ваней Земнуховым встретились у ворот парка на Садовой улице. Все вместе зашли к Серёже Левашову. Вернее, Вася зашёл к двоюродному брату, а Иван, Виктор, Георгий Арутюнянц и Сергей Тюленин остановились на улице возле калитки и принялись громко обсуждать предстоящее празднование дня рождения сына бургомистра. Серёжи Левашова дома, однако, не оказалось, и Вася оставил ему записку с адресом Стеценко. Потом отправились к Августе Сафоновой. К ней зашёл Виктор, а остальные ждали у калитки.

Августа решила наградить себя за оказанное сыну бургомистра снисхождение и взяла с собой свою подругу Ксению, очень стройную, изящную девушку в нарядном креповом платье с оборками. Сама Августа оделась куда скромнее. Очевидно, она надеялась, что Ксения возьмёт Стеценко на себя и избавит её от излишков его внимания. По крайней мере, Ксения была готова танцевать с сыном бургомистра добровольно.

В конце концов вся честная компания дружной гурьбой ввалилась к виновнику торжества. Стеценко, увидев Августу на пороге своего дома, засветился как начищенный медный таз. Улыбка придавала ему некое подобие обаяния. Но Августа Сафонова испытывала к нему стойкую неприязнь, и на неё эти чары не действовали. Хотя, судя по радостной физиономии Стеценко, видеть Августу для него уже было счастьем, а то, что она всё-таки приняла его приглашение, представлялось едва ли не чудом. Как выяснилось чуть позже, он уже пытался зазвать к себе предмет своих воздыханий, но получил отказ. А увидев возле Августы Виктора с мандолиной в руках, Стеценко не мог не догадаться, кому обязан своим счастьем.

Первая половина вечера прошла несколько скованно и даже напряжённо из-за присутствия хозяйки дома, матери Георгия. Это была дама, о которой весь Краснодон знал, что именно сейчас она начала заказывать себе платья у лучшей портнихи города, о чём до оккупации не могла и помыслить, такое дорогое это было удовольствие. Поджатые тонкие губы и высокомерный взгляд производили неприятное впечатление, когда она пристально разглядывала гостей своего сына, желая знать, с кем он водится. Иван Земнухов, впрочем, выглядел настолько солидно и внушительно, что должен был удовлетворить её материнские амбиции. Виктор тоже призвал на помощь все свои чары, чья сила была многократно испытана на матерях, которых требовалось умиротворить и успокоить: его серьёзность, сдержанность, такт и вежливость действовали безотказно.

Бургомисторша не стала исключением. Узнав от Ивана Земнухова, одноклассника своего Жоржа, как она именовала сына, что сей молодой человек и есть дирижёр созданного им же самим школьного оркестра, о котором все, конечно же, слышали, она вдруг завела с последним разговор об украинской музыке, так мало оценённой при большевистском режиме. Вместо возражений Виктор улыбнулся одними уголками губ и с позволения хозяйки дома сыграл одну за другой несколько довольно редких украинских народных песен, из тех, чьи мелодии способны заворожить любого. Госпожа Стеценко даже смахнула слезу с ресниц, и, казалось, слеза была искренняя.

– С такими юношами, как вы, не страшно за будущее нашей Украины! – похвалила она Виктора, но тут уже в голосе её прозвучал слишком явный пафос, и она сама смутилась. К тому же она отлично видела, что молодёжь, включая её собственного сына, чувствует себя неловко. И хозяйка дома проявила ожидаемую мудрость, предоставив наконец гостей самим себе. Тут все вздохнули с облегчением.

Виновник торжества завёл патефон, и начались танцы.

Видимо, некоторые гости нарочно пропустили первую часть вечера, пожертвовав даже угощением, которое для оккупированного города было невиданной роскошью. Не успела Ксения станцевать с виновником торжества первый танец, как на огонёк, а вернее, на звуки пантеона, пожаловали ещё три девушки, одноклассницы Георгия Стеценко и Ивана Земнухова. Это были три весёлые подруги, наряженные в яркие широко расклёшенные платья. С их появлением комната наполнилась звонким беззаботным смехом. Виктор мало знал этих девушек, так как они не входили в число комсомольских активисток. С их приходом перевес кавалеров по отношению к дамам значительно сократился.

Пары закружились в вальсе. И тут подоспел ещё один запоздалый гость, брат Василия Левашова. Виктор, оставшийся без пары, но ничуть этим не опечаленный, взял в руки мандолину и принялся задумчиво наигрывать ту же самую мелодию, что неслась из патефона, одновременно наблюдая, как Серёжа Тюленин кружится с малознакомой смешливой белокурой девушкой, которая, казалось, нарочно пускала в ход обаяние своей улыбки. В эту самую минуту к нему подошёл Сергей Левашов.

– С работы? – поздоровавшись, спросил Виктор.

– Раньше было не уйти, – кивнул Серёжа.

– Филипп Петрович не отпустил? – с понимающей улыбкой уточнил Виктор.

– Я сам не мог уйти, не выполнив его задание. Не подводить же господина директора! – отозвался Сергей многозначительно.

– Конечно, ни в коем случае нельзя подводить хорошего человека, – согласился Виктор. – Он у нас в школе был председателем родительского комитета. Так что передай ему от меня привет.

– Обязательно передам! – пообещал Сергей, понимающе улыбаясь в ответ.

Оба отлично донесли друг до друга то, чего не могли высказать прямо. Виктору было ясно, что руководство Лютиковым электромеханическими мастерскими сводится к тому, что при содействии умело подобранного персонала он одной рукой ремонтирует столь необходимую фашистам технику, а другой – обеспечивает её скорое возвращение обратно в мастерские и вынужденный простой. Зная Филиппа Петровича, нельзя было предположить, что его задания рабочим могут носить иной характер. Виктору было известно, что в мастерских у Лютикова работает и Володя Загоруйко. С такими кадрами честный коммунист и умный руководитель имел все шансы организовать саботаж хитро, с тонким расчётом, так, чтобы и за руку ловить было некого. Поэтому задание Филиппа Петровича, конечно, стоило того, чтобы опоздать на вечеринку к сыну бургомистра, смысл посещения которой, с другой стороны, уж кому-кому, а Лютикову ясен. И привет, переданный Виктором через Сергея Левашова, он тоже поймёт как надо. Скорее всего, Филипп Петрович в курсе некоторых дел. Виктор делал такие выводы со слов Василия Левашова, который рассказывал, с каким нетерпением ждут в механических мастерских каждую новую сводку.

Пока Виктор и Сергей Левашов переговаривались, звуки вальса смолкли. Танцующие пары расступились. Ксения, прокружившаяся не один танец с Георгием Стеценко, увидев вновь прибывшего кавалера, оставила виновника торжества и устремилась к Сергею Левашову. Белокурая девушка, только что танцевавшая с Сергеем Тюлениным, тоже заинтересовалась новым гостем. Ксения же была очень хорошо знакома с ним ещё до войны.

– Серёжа! – удивлённо всплеснула руками она. – Вот уж кого не ожидала здесь увидеть, так это тебя! Кто бы мог подумать!

– Что я тоже иногда не прочь потанцевать? – подхватил Серёжа Левашов. – Это правда, что у меня редко находится свободный вечер. Приходится работать…

– Так ты работаешь? Ах да, Василий говорил! – воскликнула Ксения взволнованно. – Вот бы и мне на работу устроиться! – А то, говорят, – она понизила голос, – немцы скоро начнут насильно угонять в Германию безработных!

Виктор принялся наигрывать на мандолине одну из тех украинских песен, которыми только что покорил сердце госпожи Стеценко. Но виновник торжества уже снова завёл патефон. Сергею Левашову ничего не оставалось, как пригласить Ксению на танец. Кружась в вальсе, было удобнее всего разговаривать.

Белокурая девушка, только что танцевавшая с Сергеем Тюлениным, оказалась не робкого десятка и сама предложила Виктору:

– А почему бы вам не пригласить меня на танец?

– И в самом деле, – улыбнулся Виктор. – Почему бы нет?

С этими словами он обернулся, ища, куда положить мандолину, и увидел диван возле столика, на котором стоял патефон. Не успел Виктор сделать и шага к дивану, как откуда ни возьмись прямо перед ним появился Вася Левашов.

– Можешь отдать её пока мне, если ты не против, – предложил Василий. Щёки у него порозовели, он даже слегка запыхался и явно нуждался в перерыве между танцами.

– Держи, – вручил ему Виктор инструмент. И Левашов, как и он сам чуть раньше, принялся наигрывать те же ноты, что неслись из патефона.

– Очень хорошо, что ему захотелось дать отдых ногам и размять пальцы, – прокомментировала белокурая девушка, обнажая в широкой улыбке ровные, белые, как морской жемчуг, зубы. – Зато Августа всё-таки станцует теперь с Жоржем Стеценко хоть один танец. В конце концов у него день рождения, и он затеял всё это только затем, чтобы получить такой подарок.

Виктор снова огляделся и увидел, что Стеценко действительно увлекает Августу Сафонову в вальсовый вихрь. Следуя его примеру, он тоже подхватил свою партнершу, и они понеслись в такт музыке.

Оба были одного роста, и их лица оказались близко друг к другу.

– Вы называете Стеценко Жоржем? – поднял брови Виктор.

– Так величает его собственная матушка, – пожав плечами, усмехнулась девушка. – И ему идёт, разве нет? На иностранный манер, чтобы никто не сомневался, что он не такой, как все мы. И при советах ему жилось весьма неплохо благодаря связям его отца, а теперь и того лучше. Что вы так на меня смотрите? Он не услышит. Пока рядом с ним Августа он как токующий глухарь, а остальные о нём того же мнения. Здесь никто его не любит, и он не может об этом не догадываться. По лицу той же Августы легко прочесть её к нему отношение. Не такой он дурак, как притворяется! Кстати, давай перейдём на «ты». Если не возражаешь.

– Не возражаю, – отозвался Виктор, внимательно глядя в её дерзкие глаза. – Кстати, я не помню твоего имени.

– Немудрено! Ведь я не комсомолка! – ответила девушка. – Меня зовут Вера. Я из школы имени Ленина. Но о тебе много слышала от Августы, Виктор Третьякевич! И про то, какой ты был комсорг, и про твой оркестр.

Глядя в её глаза, Виктор не мог отделаться от чувства сожаления и даже досады: ведь какое бесстрашие пропадает даром!

– А почему же ты до сих пор не комсомолка? – не мог удержаться он от главного вопроса. – В твоём возрасте давно пора!

– Если бы у нас комсоргом был ты, то была бы! – не сморгнув ответила Вера. – А теперь уже поздно. Но вообще-то, если честно, я думаю, Виктор, что таким, как я, в комсомоле не место.

– Самокритика среди комсомольцев приветствуется, – возразил Виктор, глядя на девушку вопросительно и испытующе.

– Вот как? А если я скажу всё, что думаю о тебе на самом деле? – воскликнула Вера, входя в раж. – Когда мне Августа рассказывала, как тебя выбрали комсоргом, мне было тебя очень, очень жалко. Я ведь слышала твой оркестр. И как ты сам играешь, слышала. И я подумала: вот если бы на него всё это не повесили, он занялся бы музыкой всерьёз. И на твоём месте я бы ни за что не согласилась везти на себе такой воз работы. Я же знаю, у нас в школе было то же самое: куча бездельников всегда только и ждёт, кого бы запрячь, чтобы взвалить на него всё, что должны делать они сами. И я думаю, что все эти бездельники не стоят того, чтобы из-за них зарывать в землю свой настоящий талант. Тебе не нравится то, что я говорю?

– Это твоё мнение, и ты имеешь на него право, – невозмутимо ответил Виктор.

– Если бы я была комсомолкой, ты мог бы упрекнуть меня за него, – заметила Вера. – Но, вероятно, и тогда бы не стал этого делать.

– Я вижу, ты смелая девушка, – прямо глядя ей в глаза, произнёс Виктор значительно.

Вера продолжала широко улыбаться, и, глядя со стороны, можно было подумать, будто беседа идёт о милых пустяках, только глаза её смотрели в глаза Виктора пристально и серьёзно.

– С хлопцами, может, и смелая, а немцев я боюсь, – призналась она, понижая голос. – И тех, которые им продались, особенно. Таким терять нечего. И надо думать, их у нас в городе много, куда больше, чем мы могли представить. Поэтому я и девчатам говорю, чтобы по дурости своей головы не потеряли. Вон, видишь Ольгу? Она с Арутюнянцем танцует. С первого дня оккупации только и трезвонит, как она немцев ненавидит! – эти слова Вера произнесла почти шёпотом, приблизив губы к уху Виктора. – Она с Мащенко дружит. Та её слушает разинув рот. И обе комсомолки. А я бы Ольгу в комсомол принимать не стала. Она трусиха, а строит из себя, будто ничего не боится. Не буду расписывать, поверь мне на слово. Это я к тому, что с иными комсомолками держи ухо востро…

– Спасибо за совет, – ответил Виктор.

Он испытывал противоречивое, двойственное чувство: с одной стороны, действительно был благодарен Вере за желание предостеречь его, с другой – ему было неприятно, будто он прикоснулся к чему-то липкому и противному. И эти манеры, сбивающая с толку ослепительная улыбка и беззаботный смех, и вызывающая откровенность, и страх, в котором она призналась Виктору, – за всем этим что-то скрывалось. Что-то ускользало от него. Как будто здесь было особое предостережение. Главное – понять его смысл, более глубокий, чем видится на первый взгляд. Но сейчас Виктор чувствовал, что не способен на это.

Ему вдруг захотелось перестать думать о чём бы то ни было и просто танцевать, танцевать до упаду. Почти на всех вечеринках, в которых ему случалось участвовать, он играл или дирижировал; танцевать ему доводилось редко. И теперь им вдруг овладело желание наверстать упущенное. Вот почему он так решительно пригласил на следующий танец Ксению и так самозабвенно кружился с ней под те самые «Амурские волны», которые еще с детских лет столько раз играл по просьбе своего отца.

Время пролетело незаметно. Уже приближался комендантский час, но никто не хотел расходиться.

– Может быть, потанцуем ещё, если твой отец позволит, – обратился Иван Земнухов к Стеценко.

Тот согласно кивнул, вышел из комнаты и вскоре вернулся с довольной улыбкой:

– Отец разрешает. Потанцуем ещё!

И ещё полтора часа пролетели как один миг. Ребята опомнились уже почти в одиннадцать вечера. И конечно, распрощавшись с гостеприимным хозяином, хлопцы отправились провожать по домам девчат. Шли гурьбой, шумно, весело, наполняя ночные улицы говором, смехом, напевами, перезвоном струн.

Полицейский патруль в первый раз остановил дружную компанию вблизи Базарной площади.

– Мы в гостях у сына господина бургомистра были, у него сегодня день рождения! – гордо заявил Иван Земнухов полицаям, и те без единого слова пропустили друзей сына господина бургомистра. Видимо, Стеценко старший позаботился предупредить в участке, чтобы припозднившихся гостей не задерживали. И пока участники вечеринки со всеми взаимными проводами и прощаниями добрались каждый до своего дома, ещё дважды за эту ночь патруль останавливал их, но тотчас же и уступал дорогу.

До своей хаты Виктор добрался только за полночь. Мать и отец, оставив дверь не запертой, уже спали. И его веки мгновенно сомкнулись, едва голова коснулась подушки. Всё закружилось, и он провалился в сон.

Виктор вдруг опять очутился среди танцующих пар, кружась с Верой всё под те же с детства знакомые звуки, словно никуда и не уходил с сегодняшней вечеринки. И вот они несутся вдвоём так стремительно, что кажется, ещё чуть-чуть – и оторвутся от пола, и поднимутся, и полетят. Но тут Вера вдруг смотрит на него так пронзительно своими большими голубыми глазами и говорит с ослепительной, но неискренней улыбкой, при этом горько качая головой: «Мне тебя очень, очень жалко!» И как только Виктор слышит эти слова, он обнаруживает, что кружится один, держась руками за воздух, а белокурой девушки как не бывало. Он кружится, и пары вокруг него тоже кружатся, но музыка больше не звучит; какая-то сплошная тишина наваливается непомерным грузом, и кружение уже подобно механическому вращению пластинки. Виктор знает, что для остановки этого механизма нужна живая музыка, и он принимается искать свою мандолину; ищет её повсюду и нигде не находит. Ему становится страшно оттого, что без своей мандолины он не сможет остановить эту круговерть, в которую затянуло столько ребят и девчат. Круговерть несётся как бешеная карусель, пары мелькают, стремительно сменяют друг друга. Тут Виктор видит, что Ольга танцует с каким-то неизвестным типом, который кажется ему подозрительным. Вот она склоняется к уху этого типа и что-то ему нашёптывает. Тип похож на студента, завербованного царской охранкой, он одет в студенческий сюртук, застёгнутый до самого подбородка. Он слушает и кивает, а из-за спины его вдруг выходят полицаи. Целая толпа полицаев окружает Виктора. Он пытается вырваться, но их слишком много. Они заламывают ему руки за спину. Он перестаёт сопротивляться в надежде, что и они остановятся. Но вместо этого Виктор чувствует, что ему выламывают пальцы. Он чувствует дикую боль и понимает, что означает сопровождающий её хруст: ему сломали пальцы, и он уже больше не сможет играть. А круговерть продолжает нестись обречённо механически, и её уже невозможно остановить. Виктор видит, как Ольга снова склоняется к уху своего партнера. Вот сейчас со всех сторон на ребят набросятся полицаи. Виктор кричит от ужаса и просыпается. Но вынырнуть из сна надолго ему не удаётся, и он снова проваливается туда, где его подстерегают цепкие вражеские руки. По счастливой случайности на этот раз ему удаётся от них увернуться. Он вдруг оказывается на квартире у своего ворошиловградского друга Николая из дома на площади Ленина. «Забери приёмник! – требовательно обращается к нему Николай. – Немедленно забери! Если они его найдут, будет поздно!» «Заберу, – обещает Виктор, – обязательно заберу». И он видит степь, и ведущую через неё дорогу, и свой предстоящий путь. Но это на поверхности сна, там, где даже понимаешь, что спишь, а на глубине его по-прежнему поджидают полицаи, чтобы сразу схватить за руки и переломать все пальцы.

«Надо сходить в Ворошиловград, – думает Виктор уже наяву. – В дом на площади Ленина. И на Коцюбинского тоже. Может быть, есть новости от Надежды Фесенко. Немедленно сходить в Ворошиловград к ребятам!»

Радиоприёмник

Виктор вышел ещё до рассвета. Когда начало светать, он был уже в степи. Принялся накрапывать дождь. Утро хмурилось, хмурилось, а к полудню небо совсем затянулось. Капли становились всё крупнее и чаще. В какой-то момент полило как из ведра. Но, как это часто бывает, ливень вскоре стих. Виктор вымок до нитки. А в тех местах, где дорогу размыло, грязь налипала к подошвам ботинок.

Идти было тяжело. И то, что жара сменилась наконец сыростью и прохладой, ничуть не радовало. Виктор плохо спал минувшей ночью, и путь выматывал его, но он не останавливался, не давал себе отдыха. Он знал, что стоит чуть расслабиться, и его разгоряченное тело под мокрой одеждой остынет быстрее, чем он успеет это заметить, а холодный степной ветер сделает своё дело. Болеть сейчас было не ко времени. Виктор чувствовал, что если пожалеет себя, то обязательно заболеет.

Такой тяжёлой дороги из Краснодона в Ворошиловград у него ещё не было. Напрасно он надеялся, что, пока доберётся до города, штаны и рубашка на нём высохнут. Вечером снова полил дождь. В Ворошиловград Виктор вошел, словно его только что выполоскали, а выжать забыли. В его ботинках при каждом шаге громко хлопала вода.

Сначала он хотел зайти к Светлане на Коцюбинского. Но чем ближе к цели, тем сильнее охватывало его какое-то странное чувство. Тяжесть и холод в животе всё усиливались, до тошноты. Виктору казалось, что если бы не пустота в желудке, его непременно бы вырвало. Как хорошо, что за весь день во рту у него не было ни крошки! Его одолевал какой-то животный страх, необъяснимый и неодолимо властный. Ноги Виктора отказывались нести его к дому на Коцюбинского. Тогда он сказал себе, что зайдёт сначала в дом на площади Ленина.

Николай сразу открыл на его условный стук, будто ждал за дверью. Очевидно, он заметил Виктора в окно.

– Входи скорей! – Николай схватил его за руку и буквально втащил в квартиру. – Нам повезло, что дома никого из посторонних! Где это ты так вымок? Снимай рубашку, я тебе сейчас сухую дам. И брюки тоже. Тебе надо обсушиться.

– Я ненадолго, – решительно заверил его Виктор. – Просто заглянул на минутку узнать, как у вас дела, и сразу на Коцюбинского.

– Дела наши, Витя, плохие, – тяжело произнёс Николай, глядя так пронзительно, что у Виктора упало сердце. – На Коцюбинского ходить нельзя ни в коем случае. Та явка провалена. За квартирой следят.

– А хозяйка квартиры? – взволнованно спросил Виктор. – Что с ней? Она…

Виктор осёкся, не решившись выговорить роковое слово.

– Нет, она не арестована, сейчас скрывается у надёжных людей, – ответил Николай. – У нас есть с ней связь через связную, на которую ты нас вывел перед своим уходом в Краснодон. И от твоей же связной пришла информация по поводу Сестрицы.

Виктор вздрогнул, услышав подпольную кличку Надежды Фесенко.

– Что с Сестрицей? – быстро спросил он, пристально взглянув на Николая.

– Она арестована. С ней работает гестапо. И с Подругой тоже.

«Подруга» – была подпольная кличка Галины Сериковой. У Виктора на миг потемнело в глазах.

– Хорошо, что ты пришёл. Ты должен забрать у меня радиоприёмник, – услышал вдруг Виктор, словно провалился в свой недавний сон.

– Ты что, думаешь, Сестрица и Подруга?..

Он снова не решился договорить предположение, от которого его охватывали одновременно жгучий стыд и леденящий ужас.

– Нет, – решительно качнул головой Николай. – Не в этом дело. Тётка Аграфена знает, что приёмник у меня. А у неё язык как помело. Её уже и в гестапо вызывали из-за её языка. Мы не можем больше рисковать. Тем более что через связную у нас теперь есть выход на другой приёмник.

Виктор видел по глазам Николая, что он говорит правду.

– Хорошо. Я твой приёмник заберу.

Мысль Виктора ещё вращалась вокруг слов «с ней работает гестапо», но он и без раздумий знал, что отнесёт приёмник девчатам в Изварино, и это ничего, что нести придётся через степь, по той же размытой дороге, которая отняла у него столько сил. О себе он не думал.

– Да переодевайся же, не стучи зубами, – подтолкнул его Николай и сунул ему в руки сухую одежду.

Рубашка оказалась широка в плечах, да и брюки держались только за счёт верёвки, которую Николай отыскал вместо пояса.

– Ничего, – сказал он, глядя на гостя и понимая, что тот чувствует себя несколько неловко. – Я твою одежду на кухне над плитой повешу. До утра высохнет. А ты давай ложись. Я тебе вон там на диване за ширмой постелю.

– Мне лучше бы поскорей назад вернуться, – ответил Виктор, но голос его выдавал сомнение, и Николай возразил с удвоенной твердостью:

– Скоро комендантский час. Куда ты пойдёшь с этим приёмником? А если патруль? Они в последнее время знаешь как часто ходить стали? Не успеешь ты уже из города выйти. К тому же выспаться тебе надо, а то ещё не дойдёшь, куда ты там собрался. Вон как глаза у тебя слипаются! Так что давай уж ночуй у меня, а завтра с утра пораньше и пойдёшь. А там, глядишь, и погода разгуляется!

– А что скажет твоя мать? – всё ещё сомневался Виктор.

– Моя мать, Витя, нормальный человек, – гордо вскинул голову Николай. – Советский человек, слышишь? Да я тебе, кажется, уже говорил. Мать у меня всё поймёт и слова лишнего не скажет. Я её предупрежу, что ты товарищ мой по школе, и чтобы она никому не говорила, что ты у нас ночевал. Этого будет вполне достаточно. Вот увидишь. А утром я тебя сам разбужу.

– А скоро она вернётся? – спросил Виктор, уже готовый сдаться.

– Конечно, до начала комендантского часа.

– Хорошо, я останусь у тебя до утра, – решил Виктор.

Он действительно настолько устал, что даже не мог думать о последних страшных новостях, только что полученных от Николая. Едва он сомкнул веки, как провалился в сон. Виктор спал без снов, и ночь пролетела как одно мгновение. И вот Николай уже тряс его за плечо. Было ещё темно. Где-то в комнате слышалось чьё-то сонное дыхание. Видимо, там спала мать Николая.

– Вот, держи приёмник. Идём. Только тихо.

Светя керосинкой, Николай вывел Виктора сначала на кухню, чтобы он переоделся в свою высохшую одежду, а затем из квартиры в подъезд. Они распрощались, выразив надежду, что ещё встретятся.

Пока Виктор продвигался к окраине города, рассвело. Скоро стало видно, что все облака разлетелись и небо ясное. Людей на улицах почти не было, поэтому учителя математики Михаила Сергеевича Ермакова, у которого он учился в десятом классе, Виктор заметил издали.

Они уже встречались как-то в начале сентября, и тоже рано утром. Как и в прошлый раз, Михаил Сергеевич был одет в рабочую робу и комбинезон. Этот честный учитель отказался работать в школе при фашистах и поступил рабочим на завод. Виктор не сомневался в том, что работа Михаила Сергеевича при немцах сводилась к саботажу точно так же, как в Краснодоне работа Лютикова и его команды.

Увидев Виктора с радиоприемником в руках, Михаил Сергеевич испугался за него не на шутку.

– Третьякевич! – воскликнул он взволнованно. – Да ты с ума сошёл! Разве можно вот так разгуливать по городу?

Только услышав эти слова, Виктор понял оплошность, совершённую им с Николаем. Надо было завернуть приёмник в какое-нибудь старое тряпьё, чтобы он не бросался в глаза каждому встречному! Хороши конспираторы, ничего не скажешь! Но теперь оправдываться было поздно.

– Здравствуйте, Михаил Сергеевич! Ничего, бояться не надо, мы ещё повоюем!

Ермаков с тех пор, как преподавал Виктору и его одноклассникам математику, очень сильно похудел.

– Нужно быть осторожнее, – понижая голос, хотя никого поблизости не было, произнёс Михаил Сергеевич. – Ты же видишь, что творится в городе!

– Это верно, – согласился Виктор. – Сейчас много развелось всякой сволочи.

– Смотри, Витя, – ещё тише выговорил Ермаков. – Если тебе нужно будет переночевать, или спрятаться, или спрятать кого-то из твоих ребят, можно у меня. У меня безопасно.

– Спасибо, Михаил Сергеевич, – от души поблагодарил Виктор. – Пока не нужно. Но в будущем, возможно, и пригодится.

– Тогда запоминай адрес: улица Карла Либкнехта, дом двенадцать, квартира три. Я живу один, так что не стесняйся.

– Я запомнил, Михаил Сергеевич.

– Вот и молодец! Удачи тебе! – горячо прошептал Ермаков и, схватив руку Виктора, крепко пожал её.

– За удачу отдельное спасибо! И вам всего наилучшего, – не остался в долгу Виктор, тронутый внезапным порывом Михаила Сергеевича, всегда отличавшегося сдержанностью, которую на первый взгляд можно было даже принять за холодность.

– Береги себя, – произнёс ещё Ермаков на прощание с какой-то тихой проникновенностью, и Виктору показалось, что голос его едва заметно дрогнул.

«Какой хороший человек! – думал Виктор. – И какой смелый! За шкуру свою не боится и помогать готов. Недаром он бывший будёновец. Только как он за меня испугался! Будто за родного».

Подумав о страхе своего школьного учителя, по сути, родительском страхе за него, эдакого непуганого дурака, готового рисковать понапрасну, Виктор отчётливо ощутил этот страх.

Он ещё в детстве обнаружил в себе способность в иные минуты чувствовать других людей, как будто на мгновение становиться ими. Это было так, словно он проваливался в чужой страх, в чужое смятение или в чужие предчувствия. Главное было вовремя вынырнуть оттуда, чтобы не утонуть. Вот и теперь, по-настоящему ужаснувшись собственной беспечности (а заодно и легкомыслию Николая, который вчера вечером проявил такую заботу о нём), уже в следующий миг Виктор понял, что Ермакову он ответил правильно, теперь действительно бояться поздно, тут уж точно: пан или пропал. И Михаил Сергеевич это тоже понял. Пусть же сбудется его пожелание удачи! Идти надо как ни в чём не бывало, без страха и сомнений, с таким настроем, что ничего плохого случиться не может.

Виктор представил, будто он стоит на сцене и слушает бурные аплодисменты благодарной публики; эти звуки наполняют его бодростью, он совершенно спокоен и готов продолжать, перейдя к следующему номеру концертной программы. Очень точно вспомнив это состояние, он ощутил, как уголки его губ приподнимаются в улыбке.

Так он сам не заметил, как благополучно выбрался из города. Земля за ночь успела подсохнуть, и идти было легче, чем вчера. А ведь он опасался, что придётся опять месить липкую грязь! Казалось, удача действительно улыбается ему. Впрочем, вовсе не казалось, и чем дальше, тем больше.

Когда он услышал за спиной стук копыт и, обернувшись, увидел пожилого, но ещё довольно крепкого мужика на телеге, запряжённой гнедой кобылой, Виктор посмотрел на него дружелюбно и спокойно зашагал дальше, чуть сторонясь, чтобы дать дорогу телеге. Едва хуторянин с ним поравнялся, тотчас же последовал вопрос:

– Далече тебе, хлопче?

– На Краснодон, – махнул рукой Виктор.

– Айда на телегу, – пригласил хуторянин, улыбаясь в седые усы. – Да седай, кому говорю! До Краснодона сколько ты пешком шкандыбать будешь? Всё одно по пути, не жалко, и коняка молодая, а ты вон какой тощий! Давай, партизан, залезай!

Улыбка у мужика была хорошая, и во взгляде его на миг отразилась забота, такая добрая и настоящая, что Виктор поверил.

– Вот так! – одобрил хуторянин. – И шарманку свою спрячь под сено, да поглубже. Не время сейчас гулять с такими шарманками! А что, она у тебя фурычит?

Виктор на всякий случай промолчал. Собеседник понимающе усмехнулся.

– У меня на хуторе почти такая же. В амбаре припрятана, – признался он. – Москву слушать можно. А то фриц всё врёт и врёт. Нынче без правды никак нельзя.

Эти слова впечатлили Виктора.

– А где ваш хутор? – спросил он.

– Недалеко от Изварино, – отозвался мужик.

– Надо же! А мне как раз в Изварино и нужно! – признался Виктор.

– Довезу тебя почти до места, – пообещал хуторянин.

– Спасибо!

– А как звать тебя?

Виктор заколебался на мгновение, сказать ли своё настоящее имя, но всё же назвался Григорием.

– А меня можешь звать дедом Степаном. Или дядькой Степаном. Как тебе больше нравится.

– Мне больше нравится дедом Степаном, – приветливо улыбнулся Виктор. – Если, конечно, у вас и вправду есть внуки.

– А как же не быть! Обижаешь! – воскликнул дед Степан. – К внукам я и ездил. А то у дочери мужик на войне, четверо ртов на ней. Там у них ещё и полицаи разбойничают, житья никому не дают. Знаешь ведь, какая шантрапа нынче в полицаях? Им только дай народ беззащитный пограбить, стариков да баб, да ребятишек. Есть, оно конечно, и такие, которые идут на фрицев работать, чтоб наоборот, людям хуже не было, как бы прикрывать своих стараются. У нас вот староста такой. Он хоть упреждает нас, чего от гадов этих ждать.

– Трудно такому, наверное, приходится, – предположил Виктор. – Фрицы ведь с него спрашивают. А когда в чём-то подозревают, то спрашивают вдвойне. И поди тут не попадись!

– Это ты верно понимаешь! – подтвердил дед Степан. – А ты сам-то изваринский?

– Краснодонский.

– Ну, так это всё одно! Про угон скота-то небось слышал? – и, не дожидаясь ответа, дед Степан продолжал, явно задетый темой разговора за живое: – Как они придумали сперва по три литра с коровы в день собирать, эти зажравшиеся морды! А раз народ им молоко не несёт, то и коров отобрать теперь можно, тут уже мы будто сами виноваты. Вот наш староста нам и свистнул потихонечку. Так я свою корову к дочке и переправил. Чем фрицам отдавать.

– А там скот разве не угоняют? – усомнился Виктор.

– Уже поугоняли, – пояснил дед Степан. – Теперь наша очередь. Вот соберут со всего Краснодонского района и погонят в Ворошиловград, а там – в вагоны и по рельсам в проклятую Германию. Наш староста слыхал от полицаев: отправка у них на той неделе на пятницу назначена, приказ такой.

– Спасибо, что предупредили, дедушка Степан! – не мог не поблагодарить Виктор, едва поверив собственным ушам.

– Небось у родни где-нибудь на хуторе тоже бурёнка имеется? – понимающе усмехнулся дед Степан. – А «спасибо» не мне, а старосте нашему. Хоть его горячие головы и окрестили было предателем, да теперь уж и они вразумились. Не всякий, кто между фрицами и нашими людьми поставлен, предатель, – вернулся к уже обозначенной им мысли дед Степан. – А что предателей нынче развелось как блох на шелудивой собаке, так это всё из-за вранья. Говорю же, без правды нынче совсем тяжко, а фрицы доврались уже чуть не до Сибири. Дурни ушами хлопают и уже не ждут Красную армию. А ещё обидки у всей шантрапы повылезали на нашу власть советскую. Поглядеть на них только – и сразу видать: так им, собакам, и надо, поделом им власть советская укорот дала, пожалуй, даже ещё и слишком пожалела всю эту гниду.

Виктор слушал рассуждения деда Степана и диву давался: этот простой, по всей видимости, не очень грамотный хуторянин понимал всю важность пропаганды.

– Я соседям-то потихоньку рассказываю, что Москва говорит, – признался дед Степан. – Но вот если бы у нас на хуторе было, как там, где дочка у меня! Там ещё в конце лета и в сентябре бумажки такие появляться стали, и в них – про фронт, про нашу армию, как она фрицев бьёт. Народ читает и радуется! Эх, жалко, писать я не мастак, а то зависть меня берёт! А ещё от дочки слыхал, будто на соседнем хуторе пряталась одна дивчина, стало быть из партизан, и вроде как бумажки эти появлялись через неё, а потом её как будто бы полицаи поймали и в город отправили. В Ворошиловград, значит. И бумажки те на хуторах больше не появлялись.

Слушая деда Степана, Виктор почувствовал, как дрожь бежит у него по телу.

– А когда её полицаи поймали? – облизав пересохшие губы, спросил он.

– Кажись, в начале октября или чуток попозже, – отозвался дед Степан.

Испарина выступила у Виктора на висках. «Надя Фесенко! – думал он, оглушённый стуком собственного сердца. – Надя!»

Во рту у него стало горько. И то же тошнотворное ощущение в животе, которое он испытал вчера вечером, идя на явку на улице Коцюбинского, ещё ничего не зная, но чуя нутром, утробой, каким-то звериным чутьём смертельную угрозу, накатило с новой силой. «Надя! Что с ней теперь? Что они с ней делают, эти нелюди? – стучало в виски. – И Галя тоже там! Вместе ли они?» И он боялся думать дальше: лучше ли это для них, двух верных подруг, быть сейчас вместе? И представить себе их лица, увидеть их мысленно он тоже боялся. Его сердце сжималось от этого страха. И ему отчего-то казалось, что дед Степан, поглядывая в его сторону, догадывается о том, что с ним происходит.

Добрый хуторянин, как и обещал, довёз его почти до Изварино.

– Вот тут мне своротить с дороги надо, а тебе прямо, – объявил он, останавливая кобылу. – Погоди-ка! – Дед Степан ухватил за чёрную ручку и вытащил из-под сена приёмник, протянул Виктору и продолжал искать что-то, шаря руками по дну телеги, пока не извлёк большой кусок мешковины. – Держи. Заверни свою шарманку, а то ещё светло. Отчаянный ты хлопец, да гляди, не попадись как та дивчина. А что случись – так я тебя не знаю, и ты меня не видал. Ну, бывай!

Не прошло и часа, как Виктор распрощался с дедом Степаном, – и вот он уже стучался к сёстрам Угрипнюк. Открыла ему, как и в прошлый раз, четырнадцатилетняя Надя.

– Держи! – вручил ей Виктор свою драгоценную ношу. – Теперь вы с Валей сможете сами составлять по сводкам тексты листовок. Только пока спрячь его в надёжное место, чтобы ваша мать не увидела.

Надя смотрела на Виктора, широко раскрыв глаза. От изумления она даже не могла ничего ответить.

– Я и сам не ожидал, что повезёт обзавестись для вас приёмником! – признался Виктор. – Зато теперь вы настоящая подпольная группа и сможете работать сами.

– А ты? – опасливо спросила Надя. – Ты ведь всё равно будешь приходить, хоть иногда? И потом – помнишь наш разговор про комсомол? Я очень хочу стать комсомолкой!

– Конечно, я помню, что обещал тебе, – заверил её Виктор. – И буду приходить. Может быть, не так часто, как хотелось бы. Но как только смогу. Не сомневайся.

– А я буду стараться все задания твои выполнять! – горячо заверила его Надя и тут же прибавила виновато: – Я только не ждала, что ты придёшь так скоро. Листовку, что ты в прошлый раз принёс, мы с Валей размножили и раскидали, а девчат таких, чтоб во всём доверять можно было, пока не отыскали. Есть у меня одна подруга, да она теперь не в Изварино.

– И правильно, что не спешишь, Надюша! – одобрил Виктор. – В таких делах спешить нельзя, потому что ошибиться нельзя в человеке. Старшая сестра у тебя девушка осторожная, и это очень хорошо. Лучше десять раз перестраховаться, долго приглядываться к человеку, наблюдать и размышлять и только потом выйти на откровенный разговор, чем поспешить и погубить себя.

Надя слушала его удивлённо. Видно, она ожидала от него другого, потому что сама судила себя слишком строго и готова была порицать. Виктор видел её рвение, и ему казалось, что она не понимает, чем рискует. С особой остротой он чувствовал свою ответственность за Надю. Наверное, потому, что всякий раз, произнося её имя, не мог не думать о другой Наде, той, о которой думал сегодня едва ли не всю дорогу из Ворошиловграда.

– Я только про коров узнала, что есть приказ управы до пятницы сбор закончить, потому что в пятницу их погонят, – вспомнила и выпалила Надя.

– Ты молодец! – пожал Виктор её маленькую тонкую руку. – Так держать! Ну, до свидания, Надюша. Привет Валентине. Берегите себя.

Насыщенный вечер

Когда Виктор добрался до дома, мать чуть не с порога сообщила ему, что недавно заходил Жора Арутюнянц. Как Виктор ни устал, он тут же сам отправился к Георгию домой.

Жора встретил его с горящими от возбуждения глазами.

– Витя! У нас есть шрифты! – воскликнул он взволнованно. – Я нашёл их! Надо срочно заняться печатным станком. Я один не справлюсь, тут одной головы мало, да и пары рук не хватит. Ты же сам говорил… А когда мы соберём станок, печатать можно будет и листовки, и комсомольские билеты. Как ты хотел.

– Сделаем! – заверил его Виктор. – К ноябрю постараемся управиться. Надо к седьмому ноября уже напечатать тираж типографским способом. Отметить праздник. Завтра на собрании выберем рабочую группу.

Вечером к Виктору домой ещё успели заглянуть Ваня Земнухов и Серёжа Тюленин. Иван, оказывается, ходил сегодня к ребятам в Первомайск. Виктор догадывался, что из всей Первомайской группы особенно волновала его Ульяна Громова, и желание увидеть её погнало его в путь скорее, чем другая причина. Однако Иван повидался там с Анатолием Поповым и теперь спешил передать от него Виктору последние новости.

– Толя говорит, что разузнал про скот очень подробно, – сообщил Ваня. – И как его погонят, он тебе хоть завтра на карте распишет. Намечают на пятницу. Охраны будет три полицая как минимум.

– Ясно. Завтра обсудим план наших действий, – ответил Виктор, отлично видя, что это не единственное, с чем пришёл Иван.

– Завтра, Витя, на собрание к нам пожалуют из Первомайска Анатолий и Ульяна, – оправдал его ожидания Земнухов. – У них там вопрос один встал. Спор вышел. Я им предложил обсудить на общем собрании, если до завтра не договорятся. Я заранее раскрывать не буду, о чём речь. Но если бы ты знал, как твёрдо стоит на своём Ульяна! Её невозможно переубедить! – В голосе Ивана отчётливо звучало восхищение.

– Хорошо, – устало улыбнулся Виктор. – Если будет нужно, конечно же обсудим. – У нас завтра на повестке ещё два вопроса.

– Да, угон коров, я знаю, и про печатный станок мне Георгий все уши прожужжал.

Виктор посмотрел на него с удивлением.

– Конечно, мы на него одного всю работу не повесим, неужели он всерьёз этого опасается? – воскликнул Иван. – Я же ему сказал, что завтра выберем ему помощников! И всё равно он к тебе побежал, будто бы жаловаться!

Виктор улыбнулся уголками губ.

– Георгий переживает, что мы к празднику Великого Октября не успеем управиться, – вступился он. – Но ведь все мы понимаем, что нужно поспешить и очень постараться!

Ивану возразить на это было нечего. К тому же он наконец заметил, что у Виктора слипаются глаза, и оставил его в покое.

Виктор уже лёг и даже успел задремать, когда до него донёсся тихий стук. Кто-то выстукивал в окно условный сигнал костяшками пальцев. Метнувшись на цыпочках с постели к входной двери, Виктор отворил засов и выглянул во двор.

– Вить, я патроны принёс! – послышался из темноты шёпот Серёжи Тюленина. – Чуть было не попался, но обошлось…

На днях Серёжа заявил, что нашёл в степи ещё одно место, где имеет смысл поискать хорошенько. Сергей не прекращал своих поисков и сбора боеприпасов, начатых ещё до оккупации. И вот он снова вернулся из очередной вылазки с богатой добычей.

– За тобой хвоста нет? – спросил Виктор, вглядываясь в темноту и всё отчётливей различая в ней Серёжину фигуру, согнувшуюся под тяжестью своей ноши.

– Все чисто, Витя. Я от них ушёл! – откликнулся твёрдый Серёжин голос.

– Молодец. Давай ко мне на чердак!

Прямо под крышей хаты было самое укромное место для временного склада боеприпасов. Виктор искренне надеялся, что родители крепко спят и не слышат производимого им шума.

Сергей принёс патроны в большой плетёной корзине. Сверху на патроны он положил несколько крупных осенних яблок, но слишком мало, чтобы скрыть патроны. К тому же вес корзины говорил сам за себя. С такими гостинцами любая встреча с патрулём может стать последней. Подумав так, Виктор тотчас вспомнил свои собственные сегодняшние похождения по Ворошиловграду с приёмником в руках.

– Потом на общий склад отнесём, здесь долго хранить нельзя, – предупредил запыхавшийся Виктор, спустившись из-под крыши.

Общим складом, куда группа Сергея начала собирать боеприпасы ещё в июне, были подвалы городской общественной бани, разрушенной попавшей в неё бомбой.

– Конечно, отнесём! – подтвердил Сергей. – Ты меня, Витя, извини, но сейчас мне с этой корзиной туда не добраться.

– Ты правильно сделал, что пришёл, – заверил его Виктор. – Не забудь про завтрашнее собрание штаба.

Проводив Тюленина, Виктор постоял во дворе, вслушиваясь в темноту, пока на душе у него не стало спокойно. «Молодец Серёжка, – думал он, снова забравшись под одеяло и готовый наконец с чистой совестью отдаться своей усталости: – Отчаянная голова, но какой молодец! Только таким и улыбается удача». И Виктор ещё успел поймать себя на мысли, что доверяет Тюленину больше всех ребят, можно сказать, как самому себе.

Подпольная типография

Кому – бить фашиста, сидя в окопах, а кому – мучиться со шрифтами, пытаясь соорудить из отдельных деталей, найденных в руинах типографии, настоящий печатный станок! Жора Арутюнянц, Вася Левашов и сам Виктор не спали несколько ночей, и глаза у них горели лихорадочным блеском. Собирали букву за буквой текст листовки, бодрились из последних сил – никто не хотел ложиться спать, пока не увидит результат своего кропотливого труда. И когда весь текст наконец-то был полностью готов и сделали первый оттиск, листовка вышла напечатанной справа налево.

Жора Арутюнянц не сдержался и выругался от души, а Вася Левашов – наоборот, рассмеялся с каким-то детским добродушием.

– Твоё счастье, что Ульяна тебя не слышит! – воскликнул он. – Она бы тебе этого не спустила.

– А главное, что она вот этого позора нашего не видит! – подхватил обескураженный Иван Земнухов, с горечью сощурив близорукие глаза. – Это и вправду наше счастье. Потому что она-то думает, что мы умные. А мы и сами ведь себя умными считали…

– Да ладно вам! – отозвался Виктор невозмутимо. – Если не будем слишком долго посыпать голову пеплом, мы как раз успеем перебрать всё заново и набрать первый тираж к седьмому ноября.

– Умеешь ты, Витя, утешить! – усмехнулся Жора, измождённый, всклокоченный, чумазый как трубочист, глядя на Виктора с плохо скрываемым раздражением. – Или это шутки у тебя такие? У нас сегодня какое число? Ещё октябрь не кончился! Ты что же это, хочешь сказать, что нам ещё целую неделю тут колупаться?

– Хочу сказать, что спать теперь будем по очереди, и первая очередь по праву твоя, – ещё спокойнее отозвался Виктор. – Потому что сотворить такое можно только с недосыпа. А ещё не забывай, что к седьмому листовки должны висеть по всему городу. К тому же мы ведь обещали некоторым ребятам, что примем их в комсомол. Когда ещё, если не к празднику? Его нужно отметить так, чтобы весь Краснодон запомнил. А значит, всем нам ещё придётся для этого потрудиться.

Вот это ты верно сказал! – подхватил Ваня Земнухов. – Праздник мы должны отметить так, чтобы наши люди его потом вспоминали много лет. Пусть знают все, что Краснодон не признаёт над собой фашистской власти!

– Что же, поддерживаю! – усмехнулся Георгий теперь уже вполне благодушно. – Ты меня, Витя, извини. Я с этими шрифтами дольше вас всех мучаюсь, потому что раньше начал, вот и не хватает уже терпения.

Всегда обидно переделывать заново кропотливую работу, но Жора действительно успокоился. Виктору удалось погасить в нём вспышку гнева, и его горькая ухмылка превратилась в добрую, душевную улыбку, придававшую ему неизменное обаяние.

Мимика у Георгия была настолько выразительная, что в минуты гнева черты его становились отталкивающими, меняясь до неузнаваемости, как будто в нём пробуждался кто-то другой, чужой и враждебный. И ведь эта враждебная сила оборачивалась против него самого. Виктору стало не по себе от сознания того, что и ему она хорошо знакома. В нём самом точно также сидел тот, кто не желал принимать никаких оправданий, а только требовал каждый раз выполнения поставленной задачи любой ценой. Наверное, Виктор никогда ещё не осознавал его в себе с такой отчётливостью. И под действием этого осознания ощутил необходимость выразить его как можно проще и понятнее.

– Хлопцы, – обводя взглядом чумазые лица с покрасневшими глазами, обратился Виктор к ребятам. – Давайте не будем на себя сердиться. Никакой беды не случилось. Для первого раза оплошность наша вполне простительна. Ничего нет страшного в том, что мы оказались сейчас не такими умными, как хотели о себе думать. – Он пристально посмотрел в глаза Ивану Земнухову и мягко приподнял в чуть заметной улыбке уголки губ. – И даже если бы те, перед кем мы так стыдимся, видели нас сейчас, они бы нас простили. Потому что мы делаем очень трудную и совершенно незнакомую нам работу. А главное – она сейчас жизненно важна, и мы всё равно её сделаем. Ведь своя подпольная типография – это вызов фашистской пропаганде. Некоторые из нас видели собственными глазами, на что идут враги в своём стремлении одурачить наш народ, заставить его перестать сопротивляться. Я сейчас не об этих дешёвых плакатиках с колбасой, которыми они стараются заманить нашу молодежь в Германию, в добровольное рабство. Они вершат дела ещё подлее: подделывают нашу газету «Правда» так похоже, что её почти не отличить от настоящей, и на её страницах печатают ложь о нашей Красной армии. Их расчёт в том, чтобы наши люди, поверив фальшивке, смирились с фашистской властью, решили, что она пришла надолго, и начали прогибаться под неё. Вот что может делать вражеская пропаганда, если у неё нет альтернативы. Именно поэтому так важно то, что мы сейчас делаем. Ведь люди всё ещё верят в силу печатного слова. Вот увидите, как откликнется на него наш Краснодон! И тогда мы по праву сможем гордиться правдой, которую донесли до наших людей. Подумайте об этом сейчас.

Говоря, Виктор чувствовал, как слова его, будто зёрна в землю, падают в души ребят, и оживают в них, и вдыхают силу. Все лица посветлели, глаза прояснились. И уже не было в движениях ни лихорадочной спешки, ни суеты, когда ребята снова принялись за работу. Настенные часы показывали четверть первого ночи.

Образец листовки, теперь уже такой, каким он должен быть, напечатали к началу восьмого утра. Буквы выстроились в строки ровно, словно солдаты на параде, и отпечатались чётко – ни одна ни смазалась. Это была победа, а для победителей действительно не важно, скольких бессонных ночей она им стоила.

Собрание штаба назначили на следующий день в четыре часа вечера, дав возможность членам типографской рабочей группы, трудившимся на квартире Георгия Арутюнянца все последние дни, наконец отоспаться.

Вернувшись домой, Виктор услышал от матери необычный упрёк.

– Сколько же это, Витя, можно пропадать незнамо где? – всплеснула она руками при виде сына.

– Почему незнамо где? Я же тебе сказал, мама, что буду у Жоры ночевать, и, может быть, не одну ночь, – напомнил Виктор.

– Не одну и не две! Я уж и со счёта сбилась, сколько! Знаешь, какие мысли в голову-то лезут? Ведь весь Краснодон уже ваши листовки читает, и полиция тоже! – продолжала выговаривать ему мать.

– Ну что ты, мамочка, такое в голову берёшь? – воскликнул Виктор. – Гони ты эти мысли про полицию!

– Легко сказать «гони»! – посетовала мать. – Уж лучше бы вы, Витя, у нас в хате собирались, а мы с отцом присмотрели бы…

– Нельзя, мамочка, всё время у нас, в том-то и дело! – ласково улыбнулся он матери, не показывая своего удивления. – Это было бы ещё опаснее для всех. А вот завтра ребята придут к нам в хату, и я как раз хотел снова попросить вас с папой понаблюдать за улицей.

Эти слова сразу умиротворили мать. Она, видно, свято верила, что под её приглядом с её сыном и его товарищами ничего плохого случиться не может.

Как только собрались все приглашённые, включая обоих руководителей Первомайской группы, Виктор сразу выступил с новым предложением.

– Нас всех можно поздравить! – произнёс он торжественно, с гордостью обводя взглядом сидящих за столом. – Теперь у нас есть печатный станок, и мы приготовим нашим советским людям достойное поздравление с праздником. Но листовки – это только одна его часть. Предлагаю вывесить красные флаги на самых высоких зданиях города. У нас есть ещё шесть дней. За это время нужно собрать необходимое количество красных полотнищ. Придётся потрудиться, особенно нашим девчатам. В дело сгодится всё, что можно сшить и перекрасить.

Эту идею Виктор вынес ещё из партизанского отряда, и подала её Надя Фесенко. Как-то раз, описывая задачи городского подполья, она заговорила о том, как важно в дни советских праздников показать людям, что советская власть существует и действует, хотя и на нелегальном положении, и красные флаги над городом могут стать самым наглядным тому подтверждением.

Предложение Виктора вызвало единодушное одобрение. Ульяна Громова твёрдо пообещала от имени первомайских девчат обеспечить красной материей для флагов не только свой посёлок. А Серёжа Тюленин сразу вызвался установить флаг на одном из самых высоких зданий, откуда его будет видно со всех сторон. Например, на здании бывшей школы, в которой он учился несколько лет.

– Конечно, лучше тебя кандидатуры не найти! – поддержал его Виктор. – Ведь ты же на эту крышу залезал не раз, и теперь главное – не попасться на глаза полицаям раньше времени!

– А я думаю, Витя, для полицаев неплохо бы приготовить персональный подарок. У нас на складе есть мины. Они заставят фашистских холуёв уважать наш советский флаг.

– Это очень хорошая идея! – оценил Ваня Земнухов. – Причём настоящую мину использовать вовсе не обязательно. Главное – поставить растяжку и написать табличку крупными буквами, чтобы было видно издалека.

– Что полицаи трусы, это верно, но, по мне, ради праздника и мины на них не жалко, – возразил Тюленин, и в глазах его полыхнул тёмный огонь. – У нас на складе этого добра вполне достаточно, чтобы выделить ради такого случая. Фрицы ведь всё равно рано или поздно загонят кого-нибудь из своих прихвостней на крышу. Так пусть эта гнида и отправляется на тот свет в честь двадцать пятой годовщины Великого Октября!

В голосе Сергея прозвучал злорадный задор. Виктор невозмутимо взглянул на Тюленина:

– С тобой можно согласиться, Серёжа. Трудно отказать себе в удовольствии. Но я прошу тебя трезво оценить условия, в которых придётся работать там, на крыше. Речь о тебе и твоей безопасности. Поэтому, если взвесить все «за» и «против», я всё же присоединяюсь к Ване.

– Ладно, я понял, – неожиданно легко дал задний ход Сергей. – Подумаю, справлюсь ли я с настоящей миной.

– Под носом у полицаев, которые охраняют дирекцион[2] и увидят тебя, как только им вздумается задрать голову, – продолжил Ваня Земнухов.

Виктор знал, что Тюленин по части мин пока не мастер и чувствует себя неуверенно, хоть и не желает в этом признаться. Несмотря на свою отчаянную бесшабашную храбрость, Серёжа на этот раз чувствовал правоту товарищей и действительно был склонен уступить. Это не могло не радовать.

Распределили между группами участки. За установку флага на каждой высокой точке отвечал конкретный активист. А тираж праздничных листовок ещё предстояло напечатать, поэтому типографская рабочая группа спешила заняться своим делом.

– Давайте назначим встречу на пятое число, – предложил входивший в группу Вася Левашов. – На вечер. И постараемся успеть. Надеюсь, к этому времени будут готовы и листовки, и флаги.

– А почему не к шестому? – спросил Тюленин. – Листовки клеить и флаги вешать всё равно в ночь на седьмое будем.

– Ориентироваться лучше на пятое, – возразил Ваня Земнухов. – Затягивать до последнего никогда не стоит. Мало ли какие могут возникнуть обстоятельства? Поэтому давайте постараемся уложиться в срок.

– Тем более что у нас перед праздником торжественное мероприятие намечается, – живо подхватил Георгий Арутюнянц. – У нас в организации есть ребята, которые ещё не имеют комсомольских билетов. И те, за которых кто-либо из нас готов поручиться, должны стать комсомольцами именно теперь, к двадцать пятой годовщине Великого Октября. Я прошу всех подумать об этом. Сам я готов поручиться за Радика Юркина. Хотя ему всего четырнадцать лет, он смелый патриот и верный помощник своих старших товарищей.

– Я тоже готов поручиться за одного моего товарища, который недавно признался мне, что до сих пор не комсомолец, – заявил Виктор и перевёл тёплый взгляд чуть прищуренных глаз на Сергея Тюленина. – Я считаю, что пришла пора исправить это упущение и выдать нашему товарищу временный комсомольский билет.

– Спасибо, Витя, – чуть смущённо поблагодарил Серёжа. – Я знаю, если бы ты учился с нами в десятом классе, то поручился бы за меня ещё в прошлом году. Ты не стал бы припоминать мне дела давно минувших дней, как поступали некоторые, которые теперь отсиживаются по домам.

– Оставим это на их совести, – отозвался Виктор.

Праздник

Вечером 6 ноября Виктор вышел из Краснодона в Первомайск. Темнота была его союзником. Под её покровом он чувствовал себя спокойно даже с карманами, набитыми взрывчаткой.

Серёжа Тюленин предлагал ему нести её в узелке, а сверху для маскировки положить пару картофелин, но Виктор решительно отверг эту идею.

– Картошка, конечно, не сало, но полицаи и ею не брезгуют, – заметил он. – Ты будто не знаешь, что они на любую закуску летят как бабочки на огонь. Ну а мне с моим грузом встречаться с ними сегодня точно не стоит!

– Есть такое дело! Эти гады прожорливы и жратву чуют за версту. Получается, брать её с собой – что-то вроде дурной приметы! – И они дружно рассмеялись.

Настроение у обоих было боевое. Ими уже владело предчувствие Праздника. Такого Праздника, какого ещё не было: ведь создать этот Праздник предстояло своими собственными руками.

Пока Виктор шёл по степной дороге, едва различимой в слабом свете неполной луны, его мысль снова возвращалась к последнему собранию штаба и незваному гостю, приведенному Иваном. Тут в памяти Виктора начали всплывать картины из сна, виденного минувшей ночью, и он удивился тому, как хорошо, оказывается, их запомнил. Впрочем, не мудрено, потому что слишком уж странны и необычны были эти видения.

Виктор видел, будто он лежит, похороненный внутри кургана, глубоко под землёй, и черная мгла застилает ему взор, а огромная масса земли давит на грудь всей своей тяжестью. Виктор лежит и не может пошевелиться, словно каменная статуя, но он живой, и он не спит. Его окаменевшее обездвиженное тело на удивление отчётливо ощущает какое-то волнение слоёв земли вверху над собой. Кто-то роет, раскапывает курган, с остервенением вгрызается в него и долбит киркой неподатливый грунт. И Виктор откуда-то знает, что это вор, и знает, что ему нужно. В окаменевших руках его, сложенных на груди, покоится в своих изукрашенных драгоценными камнями ножнах огромный меч, острый и могучий, и меч этот живой. Виктор чувствует, как трепещет жизненная сила в грозном острие, спрятанном в ножны так же, как и сам он замурован в своё окаменевшее тело, похороненное под землёй. Но вот кто-то разрывает землю прямо над ним, и она больше не давит ему на грудь. Чьё-то лицо склоняется над ним, и Виктор сразу узнаёт Олега Кошевого, хотя он совсем не похож на того бедного маленького заику, в котором так жестоко боролись застенчивость и гордость, воинственность и страх. Этот Олег, одетый как древний кочевник, который только что слез с коня, решительно устремился к цели и не видел преград на своём пути. А целью его был древний меч в окаменевших руках погребённого в кургане. Виктор не может пошевелиться никаким усилием воли, а этот не знающий сомнений разоритель могил легко разжимает его, Виктора, окаменевшие пальцы, которые вдруг рассыпаются в прах, и берёт живой меч в свои руки. И как только руки вора поднимают волшебное оружие, земля начинает трястись с такой силой, что Виктор чувствует, как под ним образуется и стремительно расширяется глубокая трещина. Трещина превращается в бездну, и она – как разверстая пасть. Виктор погружается в непроглядную тьму. Одна-единственная мысль, одно безжалостное знание беззвучно и отчаянно кричит в нём: живой меч убьёт, погубит своего похитителя! Откуда-то из недр памяти, как топляк со дна заболоченной лесной реки, всплыло знание о страшной казни, которая неминуемо настигнет разорителя кургана. Ему не уйти! Он обречён. С этой минуты – и на целую вечность.

Во сне прошлой ночью Виктор знал, что это за казнь, а вот теперь, вспоминая и как бы даже просматривая заново свой сон, помнил только собственный ужас перед этой древней варварской жестокостью.

В последнем видении вчерашнего сна, которое Виктор теперь вспомнил, перед ним раскинулась бескрайняя степь, заросшая сухим ковылём и полынью, ровная как стол, с тем самым высоким курганом, единственным на всём обозримом просторе. Но земля, разгневанная святотатством, вздрагивала, тряслась всё сильнее, покрывалась трещинами. Ландшафт менялся у Виктора на глазах, вырастали холмы, появлялись овраги, и вот уже кое-где виднелись кусты и деревья, и степь теперь вполне походила на ту, которую он не раз топтал ногами, и манила знакомыми ложбинками, тропинками, перелесками…

Когда Виктор проснулся, у него было такое впечатление, будто кто-то показал ему, какой была эта земля в глубокой древности и каким образом стала такой, как теперь.

Кто же мог показать ему это? И тут Виктор вдруг вспомнил маленьких древесных человечков из своего детства. Наверное, ему было лет пять, когда он запросто мог пригласить сказочных лесовичков домой, к себе под подушку, и попросить их показать ему во сне то или иное место в Глинном лесу за селом. Странно, но некоторые из тех своих детских снов он помнил до сих пор – такие правдоподобные и яркие были эти путешествия.

Виктор даже на миг усомнился, не спит ли он сейчас. Для верности он ущипнул себя за руку, а потом ещё осторожно потрогал взрывчатку у себя в карманах, и только после этого успокоился.

Толя Попов ждал его у своей калитки с тремя первомайскими ребятами.

– Гляди-ка! Точен как часы! – выразил своё восхищение Анатолий.

– Просто хорошо знаю, сколько времени уходит на эту дорогу, – ответил Виктор.

Пока он шёл, ему казалось, что ночь ещё довольно тёплая. И когда он минировал деревянный настил моста, аккуратно, напряжённо-внимательно отслеживая каждое своё движение, ему было тепло, даже жарко, так что пару раз он отирал рукавом пот со лба. Но когда Виктор вместе с группой залёг перед въездом на мост, на обочине, чуть в стороне от дороги, уже через четверть часа он почувствовал, что ночь холодная и земля по-настоящему остыла. Впрочем, это, похоже, был предутренний холод, который обычно бывает при ясном небе.

Как бы там ни было, но теперь небывало затянувшееся лето уж точно кончилось. Ожидая немецкую машину, которая, по сведениям Анатолия, должна была проехать здесь до семи часов утра, хлопцы вскоре начали стучать зубами. И Виктор поймал себя на мучительном желании закурить.

Едва успел он об этом подумать, как услышал в темноте шёпот кого-то из хлопцев:

– Эх, сейчас бы махорочки!

– Это что за разговоры! – с напускной суровостью одернул его Попов, но Виктор отозвался полушёпотом:

– Потерпите немного. Может быть, немцы угостят нас сигаретами.

По голосу его было слышно, что он улыбается.

И тот же голос, что выразил столь понятную Виктору тоску по махорочке, прозвучал уже бодрее:

– Вот это хорошо бы! Как бы это их, Витя, того, поаккуратнее. А то обидно будет, если табачок рассыплется!

– Уж как получится! Тут загадывать нельзя, – мрачно усмехнулся Виктор Петров. – Главное, чтобы сами выродки фашистские взлетели на воздух повыше!

В этих тихих словах явственно слышалась ненависть. Ещё бы! Ведь отец Петрова был одним из тех шахтёров, которых казнили в краснодарском парке совсем недавно. Об этом членам штаба рассказала Ульяна Громова. Она говорила о сыне, вступившем в подпольную группу, чтобы мстить врагам за гибель отца, с гордостью и состраданием, хорошо понимая чувства своего товарища.

Однако предутренний холод всё настойчивее навевал мысль о табаке, превращая её в навязчивую идею.

– Отчего же это нельзя загадывать? – услышал Виктор. – А я вот возьму и загадаю! Я как раз между тёзками…

– А ну тише! – решительно скомандовал Анатолий Попов. – Кажется, едут. Слышите?

Все замерли и прислушались, затаив дыхание. Юго-восточный край неба уже начал заметно светлеть. Какой-то отдалённый шум и в самом деле приближался, нарастал, становился всё отчетливей. Несомненно, это был звук мотора. Вот уже стал виден и свет фар.

Взрыв громыхнул так оглушительно, что Виктор сразу понял: со взрывчаткой он несколько переборщил. Когда комья земли перестали сыпаться со всех сторон, он приподнял голову. Вспышка ослепительного пламени больно резанула глаза. Он зажмурился и снова припал к земле. Грянул взрыв громче первого. Это рванул бензобак.

– Ну, спасибо тебе, Витя! Дал прикурить! – услышал он то ли упрёк, то ли поздравление.

– Так им и надо! – отозвался мрачный голос Петрова. – В порошок мразь фашистскую! И настил моста пусть-ка теперь чинят! Молодец, Третьякевич! Это по-нашему!

– Да нет, надо бы и вправду поаккуратнее, – со вздохом возразил Виктор. – Чтобы трофеи можно было взять. Нам оружие позарез нужно. Да и взрывчатку поберечь бы. Многовато я её извёл на хлипкий мост и паршивую легковую машину. Тут и одной мины бы хватило.

– А Тюленин говорит, что взрывчатки у нас много, – заметил Петров.

– Это Серёжина заслуга, – отозвался Виктор. – Только взрывчатка нам ещё очень пригодится. Я думаю, хлопцы, надо почин наш повторить. Будем считать, что это только начало. А теперь уходим, пока не рассвело.

Через полчаса, прощаясь с Виктором на повороте дороги, Толя Попов вернулся к прерванному разговору.

– Это было хорошее начало! – улыбнулся он, хлопая Виктора по плечу. – Ты, Витя, давай бросай свою самокритику! С праздником тебя! Главное, что мы этих фашистов на тот свет отправили в честь нашего праздника!

– С праздником, Толя!

И они крепко обнялись на прощание.

В Краснодон Виктор вернулся усталый после бессонной ночи, но счастливый. Он зашёл к Васе Левашову, который уже успел поспать после своего ночного задания и чувствовал себя куда бодрее Виктора. Вместе они отправились к Ване Земнухову. Погода стояла ясная, солнечная, и над зданием школы имени Ворошилова в синем небе вызывающе гордо развевался на ветру красный флаг. Его было хорошо видно со всех сторон.

– Ай да молодец наш Серёжка! – не смог удержаться от восторга Вася. – Видишь, сделал, как решили! И поверили, дурни! Боятся, шкуры продажные, что им башку оторвёт! А может, и зря мы настоящую мину на них пожалели?

– Школу нашу жалко, – тихо заметил Виктор. – Фрицев мы всё равно скоро выгоним, а школа останется. В ней ребята и девчата учиться будут ещё много-много лет после нас.

– Твоя правда! – согласился Вася. – А что, Витя, думаешь, скоро фашистам капут придёт?

– Конечно, скоро! – убеждённо ответил Виктор. – Может, уже к Новому году из-под Сталинграда их вышибут. А тогда уж погонят так, что побегут они, гады, без оглядки. А мы им от себя тоже добавим пинка под зад на прощание. Вот ведь уже сегодня они видят и знают, что город наш их власти не признаёт и никогда не покорить им нашего советского народа!

Ваня Земнухов встретил их в знакомом Виктору лихорадочно радостном состоянии, столь же воодушевленный, сколь и взволнованный. Он, очевидно, тоже не спал эту ночь, да и всё последнее время выспаться ему доводилось редко. Виктор заметил тёмные круги у него под глазами.

– Видели флаги? – воскликнул Ваня, сияя такой ослепительно яркой, открытой улыбкой, какой Виктор, пожалуй, никогда ещё у него не видел. – Висят?

– Над нашей школой имени Ворошилова висит, – подтвердил Виктор. – Только что видели.

– Полицай на крышу раз уже лазил, – смеясь и потирая руки, сообщил Иван. – Да сразу в штаны наложил, когда сюрприз от нашего Серёжки увидел! Так и слез ни с чем. От начальства по морде получил, люди видели. Народ над полицаями уже смеётся.

– И на дирекционе флаг повесили! – заявил вдруг Вася Левашов. – Мне Серёжа, брат мой, сказал, когда рано утром забегал. Это рабочие механических мастерских сами постарались. Эх, жалко, если скоро снимут! Ведь как это хорошо – наш красный флаг над их фашистским дирекционом!

– Надо было тюленинскую идею нашим ребятам, которые у Лютикова работают, на вооружение брать! – заметил Иван, весело смеясь.

– Полицаям фрицы и так хвосты накрутят! – в тон ему ответил Вася. – А то и вовсе шкуру спустят. Ой запомнят они наш праздник! Будут бегать как вшивые по бане!

– А фрицы наверняка думают, что это партизаны из леса! – озорно вставил Иван.

– Да, именно так они и думают! – подхватил Василий. – На большее ума им не хватает.

Виктор улыбался и смеялся вместе с ребятами, но какая-то смутная догадка уже завладевала им, и он искал слова, чтобы выразить её. Усталость и нервное перевозбуждение туманили его мысленный взор, и разогнать этот туман стоило усилия.

– Мы большие молодцы, – заговорил он уже совсем другим голосом, рассудительно и спокойно. – Мы все. Но надо понимать, что даже если фрицы считают нашу работу делом рук партизан, мстить они будут населению. И прежде всего молодёжи. И нам нужно быть к этому готовыми. Может быть, уже с завтрашнего дня.

– Это ты про угон в Германию? – перестав улыбаться, осторожно уточнил Иван.

– Верно, – кивнул Виктор. – Вот увидите, скоро они возьмутся за это дело со всем своим рвением. И мы должны им помешать. Придумать, как это сделать. Чтобы успеть, надо начинать думать уже сегодня.

– Завтра, – тихо ответил Иван. – Встретимся у тебя, Витя, и всё обсудим.

А у Виктора перед глазами стояли ворошиловградские облавы на молодёжь, когда оцеплялись целые кварталы. Теперь он отчётливо сознавал, что это был ответ оккупантов на расклеенные по городу листовки. Виктор ни на миг не сомневался, что и здесь фашисты через оккупационную власть будут действовать в том же духе.

По дороге домой Виктору навстречу попадались прохожие, по большей части женщины. Некоторые из них были одеты в яркие платки и платья. С начала оккупации люди носили старую одежду, а хорошую берегли, чтобы, когда станет совсем туго, выменять её на еду. Поэтому Виктор оценил этот смелый ответ на вывешенные над городом флаги. Краснодонцы отмечали Праздник. Они не отсиживались по домам, не шарахались друг от друга при встрече. Виктор не видел таких приветливых улыбок на лицах прохожих, пожалуй, с самого начала войны.

И он не заметил, как мысль его унеслась в прошлое и, как это часто бывало, сделав крутой зигзаг, обратилась к брату Мише. Как он и где сейчас? Виктор старался гнать от себя тревожные вопросы, за которыми живо вставали призраки всех его подавленных страхов за брата. Сейчас ему просто подумалось о том, что бы сказал Михаил, если бы мог увидеть его, Виктора, работу, проделанную здесь, в Краснодоне, вместе с краснодонскими ребятами. Как бы ему хотелось, чтобы Миша узнал обо всём, что успел сделать его младший брат с тех пор, как они не виделись. Виктор представил, как он рассказывает брату о флагах, о листовках, о подрыве машины с немцами на мосту и об этих женщинах, набравшихся храбрости надеть красивую одежду, и ему стало даже немного обидно, потому что то чувство, которое он испытывал сейчас, не поддавалось никакому описанию. Это было похоже на сказку. Наверное, именно такие сказки будут рассказывать детям после победы над фашистами.

Дома мать даже не стала пенять на его ночные похождения, в последнее время доставлявшие ей столько волнений, – её тоже уже захватило праздничное настроение, которым дышал Краснодон.

– Бабка Мануйлиха флаг ваш своими глазами видела, который над школой! – сообщила она дрогнувшим от волнения голосом. – Говорит, люди на улице даже плачут от радости. Думают, это партизаны из леса нас ночью посетили. Говорят, мол, наши нас помнят, не оставляют, вот и с праздником поздравили. И у самой Мануйлихи глаза на мокром месте. Вот как стосковались уже люди по советской власти! А я, Витенька, слушаю и думаю: какое счастье, что они в партизан из леса верят!

– Ну вот видишь, мамочка! А ты всё боишься, – улыбнулся Виктор.

– Как не бояться? – со вздохом возразила она. – Знаешь ведь, как в народе говорят: один только дурак не боится. А я мать… Гляжу, опять едва на ногах держишься. Давай ложись. А я пока на базар схожу.

И она, как в детстве, помогла ему раздеться и уложила в постель. Виктор благодарно погладил её руку и закрыл глаза. Он подумал о том, что и мать спешит окунуться в атмосферу праздничного города, улыбнулся этой мысли и в тот же миг уснул.

Люба

В Клубе имени Ленина давали премьеру спектакля «Цыганка Аза». Виктор, Василий Левашов и другие ребята не могли пропустить столь знаменательное культурное событие. Ведь по такому случаю в клубе собиралась молодёжь со всего города и окрестностей. Виктор шёл на спектакль с твёрдым намерением внимательно присматриваться ко всем, кого увидит в этот вечер в клубе. У него было странное предчувствие, почти уверенность, что произойдет нечто важное для будущего организации, какая-то встреча.

Спектакль, в котором блистали молодые таланты местной театральной самодеятельности, как бы возвращал своих зрителей в прошлую жизнь, ещё мирную, довоенную, позволяя почти на целых полтора часа погрузиться в иллюзию другого мира и другого времени. Виктор видел, как нужна им эта иллюзия. Он наблюдал больше за зрительным залом, чем за сценой, и по мере своих наблюдений всё отчётливей осознавал, почему фашистские власти не закрывают клуб и позволяют ставить вот такие спектакли самодеятельному театру. Виктор подумал даже о том, что на месте городских властей делал бы всё, чтобы таких спектаклей стало больше, возможно, начал бы открывать ещё клубы и набирать туда артистов, чтобы у людей в оккупированном городе иллюзия нормальной человеческой жизни становилась всё прочнее. Ведь когда девчатам есть куда надеть свои выходные платья и вплести в косы яркие ленты, это значит, что жизнь продолжается и всё идёт своим чередом, буднично, привычно, а где есть привычная рутина, там должны быть и праздники.

Как страшна сама мысль о том, что для кого-то оккупация может стать рутиной, привычным бытом, от которого не встаёт ком в горле, не наворачиваются на глаза слёзы горечи, не сжимаются кулаки от гнева и желания борьбы! Ведь рутина – это болото, сидя в котором люди с лёгкостью принимают иллюзии за реальность, а значит, готовы обманываться, верить вражеской пропаганде и убеждать себя в том, что и при немцах не всё так плохо, что и это тоже жизнь.

Виктор вспомнил Георгия Стеценко, чьи родители так благополучно устроились при оккупационной власти. Он и сам был, судя по всему, вполне доволен своей жизнью, если не считать того, что Августа Сафонова упорно не замечала его знаков внимания. Такие, как Стеценко, в любом болоте найдут для себя мягкую тёплую кочку!

Пока Виктор так размышлял, закончился первый акт, и Вася Левашов, сидевший рядом с ним, отправился прогуляться. Виктор сначала тоже думал пройтись, но вдруг заметил того самого Стеценко, о котором только что вспоминал, и, не имея сейчас ни малейшего желания с ним общаться, остался пока на своём месте, нарочно отвернувшись в сторону.

Вскоре прибежал взволнованный Левашов.

– Витя! Ты не поверишь, кого я только что видел! – воскликнул он. – Любу Шевцову! Вот так встреча! Ведь ты её хорошо знаешь?

– Достаточно, – улыбнулся Виктор. – Мы же с ней когда-то учились в одном классе. Любаша всегда была самая храбрая среди девчат.

– Значит, ты согласен, что ей найдётся дело в нашей организации? – понизил голос Левашов. – Люба радистка, – прибавил он ещё тише, приблизив губы к уху Виктора.

– Это очень хорошо, – ответил тот. Но в эту минуту закончился антракт и началась вторая часть спектакля.

Разговор продолжили на улице, уже по дороге домой.

– Люба вместе с нами на курсах радистов училась, – признался Вася. – Правда, мы в разных группах были. И она мне сейчас сказала, что у неё в Ворошиловграде на явочной квартире рация, но явка, похоже, провалена, и доступа к рации больше нет. То есть задание своё она выполнять не может, но действовать против фашистов, конечно же, хочет. Ведь не зря же она в разведшколе училась! Я ей, Витя, в двух словах про нашу организацию намекнул. Правильно сделал?

– Правильно, – кивнул Виктор. – Любаша наш человек.

– Я у неё адрес взял, – продолжал Василий. – Обещал, что мы с тобой к ней зайдём.

– Зайдём, – согласился Виктор. – Обязательно. И очень скоро. Я бы раньше зашёл, если бы знал, что она в Краснодоне.

Надежда Петровна

Виктор всё ещё не мог забыть ворошиловградские облавы, они снились ему по ночам. В ночных кошмарах он попадал в оцепление и пытался прорваться на свободу. Его преследовало навязчивое предчувствие грозящей захлопнуться ловушки, когда он окажется беспомощным в руках вражеских приспешников вместе с десятками других ребят и девчат. Но наяву всё выглядело несколько иначе.

Оккупационные власти открыли в центре Краснодона биржу труда, которая вербовала рекрутов для работы в Германии. Поначалу речь шла о добровольцах, доверчивых жертвах фашистской пропаганды, но таковых оказалось немного, ибо листовки делали своё дело. Тогда оккупационная администрация выпустила приказ об обязательной явке всех юношей и девушек от пятнадцати лет для регистрации на бирже. Это означало, что каждый безработный подлежит отправке в Германию согласно установленному порядку.

Конечно, никто не спешил становиться на учёт. Но невыполнение приказа грозило арестом.

Виктор получил повестку одним из первых.

– Ничего, мама! Всё будет хорошо, – утешал он плачущую мать, отправляясь на биржу.

Объяснить свой оптимизм Виктор не мог, но смотрел бодро и говорил так уверенно, что мать даже улыбнулась ему в ответ. Конечно, он намеревался изображать из себя больного и слабосильного, но прекрасно понимал, что шансов обмануть медкомиссию у него немного. Оставалось только надеяться на чудо. Он знал лишь одно: в рабство к фашистам он не сдастся, это категорически исключено.

Уже у входа в биржу толпилась молодёжь. Виктору пришлось отстоять длинную очередь сначала на улице, а потом в коридоре. Настроение у ребят и девчат, выстроившихся друг за другом, понурив головы, было напряжённое и подавленное. Виктор слышал, как одна из стоявших за ним девушек шепнула своей подруге: «Лучше пусть они меня убьют, чем я буду на них работать!» «Тише! – ответила ей подруга. – Мы обязательно убежим, слышишь? Мы никуда не поедем!» Виктор потихоньку обернулся, чтобы взглянуть на девушек. Где-то он их видел, но знаком с ними не был. Одна из них была очень худенькая, просто кожа да кости. Наверное, та, которая предпочитала смерть работе на врага. Почему-то Виктор был почти уверен, что это она. Сердце у него сжалось от гнева и горечи, и он мысленно поклялся себе в эту минуту, что в немецкое рабство краснодонские девчата не поедут, как бы там ни было.

Когда подошла его очередь, Виктор протянул свою повестку лупоглазому чиновнику в больших круглых очках. Такие вот готовы служить любой власти без разбора, им совершенно всё равно, в каком механизме быть винтиками, лишь бы раскладывать по полочкам бумажки и буква в букву соблюдать инструкции. Это не вполне человеческое существо посмотрело сквозь Виктора своими тусклыми, как оловянные пуговицы, глазами, написало на повестке какой-то номер и указало на дверь справа.

Табличка на немецком языке гласила, что за этой дверью располагается медицинская комиссия. Толкнув дверь и перешагнув порог, он опять оказался перед письменным столом. Женщина в белом халате устремила на него пристальный взгляд больших сине-зелёных глаз, таких знакомых и так пронзительно напоминающих о чём-то.

Надежда Петровна! Та самая молодая женщина-врач из Суходольского пионерского лагеря, которая знала его с Анечкой Соповой общую тайну! Невероятно, но это была она! Виктор сам удивился, что даже не вздрогнул. И Надежда Петровна тоже ничем не выдала, что узнала его.

– Ступайте за ширму и раздевайтесь по пояс, – произнесла она.

За ширмой его ждала строгая пожилая медсестра.

Словно во сне, Виктор выполнял команды и отвечал на вопросы: о слабости, о недомогании, о перенесённом в сентябре тифе. Да, конечно, у него кружится голова после каждого приседания! Надежда Петровна посчитала и записала его пульс. Медицинская сестра, казалось, следила за всем происходящим подозрительно и смотрела строго. Но, может быть, это тоже была игра?

Виктор опомнился только после того, как вышел из медицинского кабинета с карточкой в руках. «Не годен», – гласило заключение, написанное крупным размашистым почерком на русском и немецком языках. Внизу стояли дата, подпись и круглая печать медкомиссии. И только после того, как чиновник в первом кабинете сделал пометку в картотеке и указал ему на выход, Виктор почувствовал, что у него и в самом деле кружится голова.

– Свободен!

Надеялся ли он услышать это слово?

Чувство облегчения недолго владело им безраздельно. Очень быстро оно сменилось тревогой за ребят. Да, Виктору невероятно повезло, но на его товарищей угроза надвигалась нешуточная, и даже если бы его знакомая женщина-врач из медкомиссии и попыталась помочь им всем так же, как ему, она не смогла бы этого сделать. Совершенно ясно, чем бы закончилась такая попытка для неё самой.

Клуб имени Горького

К счастью, опасность угона в Германию, грозящая членам организации, заботила не его одного. Буквально на следующий день к вечеру Вася Левашов принёс срочные новости из механических мастерских, переданные через брата Сергея.

– Ты знаешь, Витя, как фашисты культурную жизнь у нас в городе наладить стараются? – воскликнул он чуть не с порога. – Клуб имени Горького открывают для молодёжи, ты только представь! Это не сплетни! Сведения из дирекциона, из первых рук! А самое главное – уже известна кандидатура директора клуба. Немцы у товарища Лютикова совета спросили, кого на эту должность поставить. Ну, он им и посоветовал своего человека, из тех же мастерских. Это Евгений Мошков. И фрицы уже согласились. Они не знают, что Мошков коммунист, а Лютикову доверяют, потому что считают его предателем.

– Это очень большая удача для всех нас, – отозвался Виктор. Он уже уловил основное направление мысли, и воодушевление всё больше овладевало им.

– Согласись, Витя, как это здорово! Мошков будет ждать нас, чтобы принять на работу в администрацию клуба! – продолжал Вася Левашов, блестя глазами. – Мы будем работать вместе! И всех наших ребят устроим в самодеятельность! Клуб будет наш, мы возьмём его в свои руки! А главное, что участие в клубной самодеятельности – это бронь. Мы всех оформим как работающих!

Это была действительно блестящая мысль! Виктор не сомневался, что она принадлежала Филиппу Петровичу. Лютикова он знал достаточно для того, чтобы оценить мудрость этого человека.

– Когда Мошков приступает к обязанностям директора? – спросил Виктор.

– Как я понял, уже с завтрашнего дня, – ответил Левашов.

– Значит, завтра собираемся и всем штабом идём к нему в клуб! – решил Виктор.

Он плохо знал Мошкова, но отчего-то был уверен, что сработаться они сумеют. Главное для него было – не терять ни единого лишнего дня, потому что каждый день – это новые повестки с требованием явиться на регистрацию. И Евгений Мошков, конечно же, не мог этого не понимать.

– Встречаемся утром? – уточнил Вася.

– В десять часов, – решил Виктор. – К одиннадцати мы должны быть в клубе у Мошкова.

– Хорошо, – согласился Левашов. – В десять я за тобой зайду, а потом мы к Ване Земнухову завернём по дороге. Как раз в клуб успеем к одиннадцати.

– Я Тюленину свистну, чтобы он тоже подтягивался, – сказал Виктор. – Пойдём вчетвером.

– По большому счёту идти надо вам с Ваней Земнуховым вдвоём, если хочешь знать, что я думаю, – улыбнулся Василий. – А мы с Серёжкой – как группа моральной поддержки, так и быть. Хотя в этом нет никакой необходимости. Мой брат говорил, что Мошков очень хороший парень. Может быть, он иногда слишком горяч, но честнее и смелее встретишь редко. А если так, мы с ним поладим.

– Не сомневаюсь, – охотно согласился Виктор.

Домой он вернулся – словно на крыльях прилетел. Даже мать не смогла сдержать удивления.

– Что это ты так радуешься? – спросила она, недоверчиво вглядываясь в лицо сына.

– Я тебе, мама, завтра расскажу, – пообещал Виктор.

– Гляди ж ты! – всплеснула она руками. – А когда-то ты мне про пережитки и суеверия так красиво рассказывал, помнишь?

– Суеверия суевериями, но что сначала сделай, а потом говори – это правило хорошее, – невозмутимо ответил Виктор.

– Кто же спорит? – улыбнулась мать, но тотчас припомнила: – А к тебе, Витенька, адъютант твой забегал. Что-то он в последнее время не заглядывал, а тут – на тебе…

– Лукьянченко? – переспросил Виктор, встрепенувшись.

– Он самый, – вздохнула мать и, повернувшись к окну, вдруг воскликнула: – Да вот он, опять к нам бежит твой Лукьянченко!

А Володя уже стоял на пороге. Сказать, что он был взволнован, что на нём лица не было – значит ничего не сказать.

– Виктор, тебе повестку приносили? – не успев отдышаться, выпалил он.

– Приносили, – ответил Виктор.

– Вот и мне сегодня принесли! – сокрушенно признался Лукьянченко.

Виктор никогда ещё не видел его таким растерянным. Он подошёл к Володе вплотную, взял его за плечи.

– Ты на биржу пока не ходи, – произнёс Виктор тихим, но очень твёрдым голосом. – Обожди пару дней. Ничего тебе за это не сделают. А через пару дней мы этот вопрос, Володя, уладим. Скажи, у тебя мандолина твоя цела?

– Конечно, – проговорил Лукьянченко удивлённо и уставился на Виктора широко раскрытыми глазами.

– Это очень хорошо! – похлопал его по плечу Виктор. – Думаю, она тебе ещё пригодится. Завтра будут новости. Или от меня, или от Тюленина.

Лукьянченко видел: Виктор говорит ему правду в главном, а что пока скрывает и что за этой правдой стоит – оставалось лишь догадываться.

Успокоив и проводив Володю, он ощутил ещё большую уверенность, что всё получится, как задумано.

Когда к одиннадцати часам утра все вчетвером, как было условлено, явились в клуб имени Горького, в кабинете директора Мошкова не застали, пошли искать его по всему зданию и наконец обнаружили в актовом зале. Евгений сидел в кресле в первом ряду, перед сценой, и что-то писал карандашом на сложенном вчетверо листе желтоватой бумаги. Он был так занят своими мыслями, что поднял голову и обернулся только тогда, когда ребята подошли к нему довольно близко.

– А вы что здесь делаете? – живо поднявшись на ноги и спрятав карандаш и бумагу в карман брюк, спросил Мошков строгим голосом. Он был высоким, крепким парнем с истинно русскими чертами. Его прямые брови и глубоко посаженные чуть асимметричные глаза никто не назвал бы красивыми, но взгляд притягивал своей прямотой и силой и придавал всему лицу неизъяснимое обаяние.

– Мы на работу устраиваться пришли, – ответил Виктор с многозначительной интонацией, давая понять, что в его словах кроме прямого значения есть и подтекст.

– Какие вы скорые! – делая вид, что не уловил никакого намёка, так же строго отозвался Мошков. – Я сам тут ещё не осмотрелся, даже всех помещений не обошёл, а вы уже прибежали! Небось, про бронь пронюхали! – С этими словами Мошков поднялся на сцену.

– Ничего мы не пронюхали, – невозмутимо возразил Виктор, следуя за Евгением, который пересёк сцену, двинулся за кулисы и очутился в коридоре с рядом дверей. Двери были не заперты. За ними располагались разные комнаты и кабинеты, которые Мошков принялся осматривать. Видимо, он сказал правду и действительно только-только явился в клуб, полный решимости ознакомиться со своим новым местом работы, а потому не собирался отвлекаться от этого занятия. Ребята следовали за ним на почтительном расстоянии, так, чтобы не путаться под ногами, но и не терять его из поля зрения.

– Как же, рассказывайте! – проворчал Мошков в ответ на реплику Виктора, нахмурив брови. – А то вы не слышали, что клубным работникам бронь будет! – Евгений переигрывал совсем чуть-чуть, и менее внимательный, чем Виктор, наблюдатель легко поверил бы его сердитому тону. – Какой паркет! – тотчас же отмечал он, словно разговаривая сам с собой и не замечая присутствия ребят. – И помещение большое. Здесь танцевальному кружку удобно будет репетировать. – Мошков удовлетворённо закрывал очередную дверь и тут же открывал следующую. – Неплохо! – восклицал он, и звук его голоса гулко отражался от стен. – И акустика хорошая. Пожалуй, для струнного оркестра сгодится… Так, а тут у нас что?

Он демонстративно увлечённо беседовал сам с собой, как бы составляя в воображении план будущей клубной работы с учётом преимуществ каждого помещения. Наконец все комнаты были осмотрены. Последняя дверь вела в кабинет директора. То есть, как выяснилось, кабинет этот был проходной: в него также можно было попасть, минуя сцену, – поднявшись по лестнице с первого этажа, как поднялись ребята в поисках Мошкова. Обнаружив такую оказию и озадачившись ею, Евгений даже присвистнул.

– Вот чёрт! – пробормотал он. – Ту дверь надо бы с обратной стороны стульями заставить. Пусть будет про запас, как чёрный ход. – И, пройдя через кабинет к той самый двери, о которой говорил, Мошков достал из кармана ключ и запер её изнутри. – А вы чего на пороге встали? – поднял он на ребят прямой взгляд своих ясных глаз. – Входите, раз пришли. – И, когда те вошли в кабинет все вчетвером, запер тем же ключом и вторую дверь.

– А что замки у них одинаковые, это очень удобно, – заметил он как бы про себя и снова обратился к своим посетителям, указывая на стоящие у стены стулья: – Садитесь ближе! – И сам уселся в директорское кресло. – На чём мы там остановились? На брони? Значит, в Германию ехать не хотим?

Выражение лица Евгения произвело на Тюленина впечатление – он принял упрёк за чистую монету.

– Обижаешь, товарищ Мошков, – отозвался Сергей ему в тон, мрачно и укоризненно. – Мы комсомольцы, а к тебе пришли как к коммунисту. Пришли работать с тобой как комсомольцы с коммунистом, вместе, а ты…

– Какие мы нежные! – проворчал Мошков, но тотчас сгладил свои слова улыбкой, от которой у уголков его губ сразу обозначались ямочки, придавшие его лицу необычайно доброе выражение. – И правильно, что не хотим! Чего же тут стыдного? Да я ради этой брони знаешь сколько сейчас перед фрицами ломался? Битый час, точно! Прямо как барышня на танцах! Нет, говорю, гер комендант, не справлюсь, ведь раньше я в клубах никогда не работал! А комендант, дубина, по-русски едва-едва ферштейн, да и я в немецком швах. И как я про эту бронь в башку ему втемяшил – сам не знаю! Но на носу у себя он зарубил: или всем клубным работникам – бронь, или я директором работать не согласен. Мы так с товарищем Бараковым условились: я обещал, что бронь будет на всех, не только на руководителей кружков, но и на каждого участника самодеятельности. Вы погодите несколько дней, я из этой фашистской морды ещё и справки выбью. Чтобы каждому персонально – справку о брони, раз они уже свои повестки с биржи рассылают. Вот когда справки будут – тогда приходите, я вас на работу оформлять начну. И будем работать вместе. А вы думали, зачем фрицы клуб открыть решили? Ради своей фашистской пропаганды, это ведь ясно. Вот пока и подумайте, чем мы можем им помочь.

Интонация последних слов Мошкова и едва заметные ямочки, вновь обозначившиеся у уголков его губ, побудили Серёжу Тюленина к ответной шутке.

– Ну, это нам раз плюнуть, чего там придумывать! – заявил он. – Нарисуем ихнего фюрера, раскрасим хорошенько, чтобы любо-дорого поглядеть, да над входом в клуб и повесим, чтоб народ любовался! А ещё можно кружок рисования открыть, а при нём редколлегию, чтобы каждую неделю новый номер «Крокодила» рисовать про фюрера… А можно…

– А ты, верно, Тюленин с Шанхая? – прервал Мошков поток Серёжиного красноречия. – Гляди, договоришься, назначу тебя руководителем того самого кружка, и будешь ты у меня обучать молодёжь рисовать фюрера в фас и в профиль, и чтоб к Новому году выставку! Чего улыбаться перестал? Или ты за язык свой не отвечаешь и словам своим не хозяин?

Серёжа счёл за лучшее промолчать и отвести глаза.

– Гляжу я на вас, хлопцы: вы чисто дети, – обратился вдруг Евгений ко всем четверым совсем другим тоном, как-то очень доверительно и вдвое тише, чем прежде. – А за языком своим следить сейчас надо будет знаете как? Ведь работать будем на виду у всего города. Одно случайное слово – и провал. И не только ваш. За мной стоят взрослые люди, и делают они очень серьёзное дело. Если мы начинаем работать вместе, то оказываемся в одной связке. Поэтому я хочу знать, как у вас с конспирацией.

С этими словами Евгений пристально посмотрел на Виктора:

– Знают ли рядовые члены организации, кто руководитель общегородского подполья?

– Не все, но многие, – честно признался Виктор. – Задумано было, чтобы знали только руководителей пятёрок, но это не всегда получается. Ты же понимаешь, что у нас слишком маленький город и все друг друга знают.

– Плохо! – резко произнес Евгений. – Очень плохо! Именно потому, что у нас слишком маленький город и все друг друга знают. Для таких условий правила конспирации особенно важны. Как, например, использование подпольных кличек вместо имён. Учтите это на будущее. Словом, даю вам пару дней на исправление. А сейчас мне надо работать. Надеюсь, вы меня поняли.

И он снова устремил пристальный и прямой взгляд на Виктора. Теперь в этом взгляде сквозило что-то ободряющее и даже сочувственное.

Мошков отворил дверь и выпроводил ребят из своего кабинета. Те покинули здание клуба молча, под впечатлением от встречи, и вновь обрели дар речи уже на улице.

– Вот чертяка! – воскликнул Тюленин. – А как держится! – В голосе его сначала прозвучало столько же возмущения, сколько и восхищения, но второе, похоже, всё-таки брало верх, и чем дальше, тем больше.

– Смотрю я, он тебе понравился, – заметил Иван Земнухов, и Виктору послышалась в его словах неожиданная нотка язвительности. – Как он тебя на место поставил! Да и всех нас! Мы же для него дети!

– Евгений совершенно прав, – ответил Виктор за Тюленина. – И Серёжа молодец. А обижаться – это как раз по-детски. Мошкову спасибо сказать надо. И за правду, и за заботу.

– Я немного о нём знаю, – произнёс Василий Левашов как бы в тон Виктору. – От брата и от Володи Осьмухина. Говорят, он и поезда под откос пускал.

– Вот и я сразу в нём это почуял! – горячо подхватил Тюленин. – Отчаянный парень! Огонь! А как играет! Изображает осторожность…

– Ну если вам нравится, то и мне тоже, – усмехнулся Земнухов на этот раз вполне добродушно. – Директор клуба из него получится отличный. Другого начальника не стоит и желать.

Виктор отчётливо уловил за примирительными словами Ивана скрытую ревность. Ему, Ивану, видимо, больно резанули по самолюбию слова о взрослых людях, которые делают серьёзное дело у Мошкова за спиной. Виктор чувствовал, что должен поговорить об этом с Иваном наедине.

– Ну что, хлопцы, пару дней ещё время терпит, – обратился Виктор к Левашову и Тюленину. – В четверг, надо полагать, наше дело прояснится. Мы с Ваней вам дадим знать…

Ребята отлично поняли намёк и мигом распрощались. Казалась, оба уловили настроение Земнухова не хуже Виктора.

– Удивил меня сегодня Тюленин, признаюсь, – произнёс Иван каким-то странным голосом, словно бы желая и в то же время стыдясь быть искренним. – То хорохорится и дурачится, а то вдруг откуда ни возьмись – такая скромность! Кто бы мог подумать, что он на неё способен!

– Ты, Ваня, меня тоже удивляешь, – отозвался Виктор. – И я бы тоже не поверил ещё вчера, что ты можешь вот так себя вести. Я и сейчас с трудом в это верю.

Иван пристально посмотрел на Виктора своими близорукими светло-голубыми глазами сквозь круглые стёкла очков:

– Я, Витя, так думаю: не для того мы создавали свою организацию, чтобы какие-то «взрослые люди, занятые серьёзными делами» вдруг начали нами командовать при помощи вот этого Мошкова, который держит нас за ребятишек. Или мы сами, без их руководства, серьёзных дел не совершили? А где они были раньше? Мы действуем, считай, уже полтора месяца, но что-то прежде им не до нас было. Или ты забыл, как я на встречу с Лютиковым ходил? Теперь ясно, почему он тогда не соизволил снизойти: конспирация у нас, видишь ли, плохая. Зато у наших старших товарищей она такая хорошая, что в городе до сих пор никто не догадывается о существовании взрослого подполья. Если вот такой, как у них, конспирации товарища Мошкова обучать нас уполномочили, – ты, Витя, извини, но я категорически против. По мне, затем мы и нужны, чтобы люди в городе видели и знали: есть кто-то, кто под фрицев не ложится, а сопротивляется. Я так считаю: людям пример нужен, чтобы у них руки не опускались, чтобы им не начало казаться, будто эта подлая власть – навсегда. А если сидеть как мышь под плинтусом и не скрестись – так стоило ли под этот плинтус прятаться? – заключил Иван и горько усмехнулся.

– В последнем я с тобой, Ваня, полностью согласен, – ответил Виктор, не отводя глаз под его язвительным взглядом. – Но я совершенно уверен и готов поручиться, что твои опасения напрасны. А что наши старшие товарищи так хорошо законспирированы, так им и нельзя иначе. Зря ты делаешь вид, будто не понимаешь, что у них совершенно другие задачи. Если хочешь об этом поинтересоваться, спроси у братьев Левашовых или у Володи Осьмухина. Им там, в мастерских, даром рисковать никак нельзя. И не ищи в словах Мошкова больше, чем в них есть. Речь лишь о нашей общей безопасности. Но именно из соображений безопасности мы и обязаны согласовывать свои действия. А ты как будто уже решил, что это означает смену руководства. Хотя, сам видел, даже Тюленин не против такого командира, как Мошков. Именно потому, что такой никогда не станет бездумным исполнителем чужих приказов. Он отлично всё понимает, будь уверен. Мы останемся тем, чем были. А в том, чтобы спросить иногда совета у старших товарищей, я не вижу ничего плохого. Думаю, ребята со мной согласятся.

Иван снова усмехнулся, но на этот раз более добродушно:

– С тобой, Третьякевич, невозможно спорить, потому что ты всегда прав.

– И не спорь, – примирительно улыбнулся Виктор. – Скажи лучше, как дела у твоего подопечного.

– У Кошевого? – живо переспросил Иван, и тотчас же воскликнул: – Да, Витя, ему нелегко! Мать с немцами…

– Но это значит, что ему, по крайней мере, не пришлют повестку на биржу, – заметил Виктор. – А значит, у него хотя бы нет этой заботы. Ты пока не давал ему никаких заданий?

– Нет ещё. Только собирался, – смущённо ответил Иван. – И клятву он пока не давал.

– Я думаю, что с этим не нужно затягивать, – заметил Виктор. – Ведь он уже видел и знает весь штаб, всё руководство организации.

– Согласен, – наклонил наконец голову Иван. – Это действительно нужно исправить.

Вечером к Виктору домой заглянул Василий Левашов.

– Я, Витя, у Любы Шевцовой был сегодня, – сообщил он. – Как мы после встречи с Мошковым распрощались возле клуба, так я всё шёл и думал. О нас обо всех: о тебе, о Ванюше, о Серёжке, и о Жене тоже. О том, что Ивану нашему критика – против шерсти, чувствительный он к критике очень. А Женя Мошков – он же любя ругает, на него нельзя обижаться. И вот я всё думал, как Земнухов со своей ревностью уживётся с ним, а ноги меня вдруг сами привели на ту улицу, что Люба назвала, когда мы с ней в антракте разговаривали. Ну, думаю, раз пришёл, значит, надо заглянуть. И представляешь, застал её дома, да ещё и одну. Люба очень обрадовалась, говорит, это мне повезло, что матери дома не оказалось, при ней ведь не поговоришь толком. У Любы мать ни сном ни духом, вот она какая дивчина! Правда, сразу меня спросила, отчего я один и где же Витя Третьякевич. Я ведь ей тогда на спектакле пообещал на прощание, что мы к ней вместе с тобой в гости заглянем, и у неё при этих моих словах, помню, даже глаза загорелись. Пришлось мне ей сказать, что мы оформляемся на работу в клуб под началом Мошкова и ты пока занят. Я подумал, что если она с нами, то и в клубе с нами будет работать. Она на гитаре хорошо играет. Тогда у меня Люба и спросила, есть ли у нас рация. Она же знает, что мы с братом должны были иметь связь, как и она. Нет, говорю, так и так, забросили нас тогда летом в тыл врага в составе разведгруппы, но, когда нас обнаружили и стали обстреливать, рацию взорвать пришлось. «А у Вити?» – спрашивает она меня. Я на неё смотрю в недоумении, а она вдруг и говорит, да ещё так уверенно: «Виктор учился там же, где и мы с тобой и твоим братом, насколько мне известно. И летом он был в Ворошиловграде. У него должна быть связь». В общем, Витя, ей нужна рация, и она почему-то уверена, что ты можешь ей помочь.

Выслушав Василия, Виктор некоторое время молчал. Интересно, откуда Люба знает про его учёбу в разведшколе? А про его ворошиловградские дела? Кто ещё об этом знает кроме неё? В самой Любе он не сомневался, так же как и в Серёже Тюленине. Такие предателями не становятся, это исключено. И вот она, радистка без рации, так же как и Левашовы, лишена возможности выполнять своё задание, делать то, для чего её готовили. Что может за всем этим стоять и чем грозить? Пока что призрак мысли лишь дразнил и ускользал. Но Люба, по словам Василия, обращалась за помощью, уверенная в том, что он, Виктор, может ей помочь. Он, конечно же, сразу подумал о Николае и его двоюродном брате. Ведь Боря говорил, что может достать радиодетали через того типа, который купил пластинки Виктора. Что, если свести Любу с Борисом?

Виктор сомневался. Ему казалось рискованным посылать её туда одну. Он вспомнил о матери Бориса и засомневался ещё больше. И прежде всего следовало поговорить с самой Любой.

– Вот что, Вася, это разговор серьёзный. Мне с Любашей нужно повидаться. Тем более ты ей это на спектакле обещал. Можешь передать ей, что завтра вечером, как стемнеет, мы с тобой будем ждать её за дальним терриконом?

– Могу, – кивнул удивлённый Вася. – Только я, Витя, не понимаю, зачем ты выбрал такое место.

– Затем, что оно для нашего разговора самое подходящее, – пояснил Виктор. – Не так уж и далеко, но полицаи туда точно не шляются по темноте, чего не скажешь об улицах нашего Краснодона, где в комендантский час можно нарваться на патруль. Место пустынное, там спокойно. Это лучше, чем встречаться при её матери. Я уверен, что Люба всё поймёт правильно. Ты, Вася, видно, плохо её знаешь, если сомневаешься в этом.

– Хорошо, – согласился Левашов. – Я Любе твои слова передам. Значит, завтра вечером за последним терриконом. Договорились.

Вася уже собрался уходить, но вдруг резко повернулся, словно бы решившись.

– Витя, а это правда, что ты тоже в разведшколе учился? – задал он тот самый вопрос, которого Виктор ждал. Было бы странно после пересказа этих Любиных слов просто так взять и уйти.

– Кто в разведшколе учился, тот клятву давал сам знаешь какую, – пристально глядя на Левашова, ответил Виктор. – Но догадываться – право каждого, этого запретить невозможно, – едва заметно улыбнулся он. – Только одно дело, когда товарищи друг о друге догадываются, и совсем другое… – Он помрачнел и не стал договаривать, лишь тяжело вздохнул.

– Ты о чём это? – тревожно встрепенулся Василий.

Но Виктор продолжал молчать, и тогда Левашов ответил на свой вопрос сам:

– Слышал я, Витя, будто немцы в наши разведшколы своих завербованных агентов засылают. Представь, что из этого может выйти! Как думаешь, могут забросить в курсанты? А в преподаватели?!

– Могут, Вася, – ответил Виктор с несвойственной ему жутковатой усмешкой. – Могут. И забрасывают. И вербуют. А дальше… Куда курсантов из той школы ни забросят – провал на провале. И концы в воду. Топят нас, как слепых котят. Но ты не бери в голову, – точно спохватился он. – Бывают же и совпадения. Ничего ведь не докажешь. А стоит только дать себе волю – начнёшь подозревать всех подряд, хоть мать родную. Всего хуже – напрасные подозрения и роковые ошибки. Так жить нельзя. Тем более работать.

– Согласен. Так можно дров наломать. А мы не имеем права отталкивать от себя своих товарищей.

– Совершенно верно! – горячо поддержал Виктор. – Если мы друг другу верить перестанем, это будет смерть организации. Чего враг и добивается.

Когда вечером следующего дня они с Василием пришли на встречу за террикон, Люба уже ждала их. Над степью светила яркая, почти полная луна, при которой легко различить тропу. В свои партизанские будни Виктор часто отправлялся на задание в такие ночи. Когда небо ясное и луна больше половинки, лишь только она взойдёт над степью – это партизанское время.

Виктор с Василием ещё только-только обогнули террикон, когда впереди граница света и тени вдруг сместилась, как будто по ней скользнул тонкий тёмный силуэт. Скользнул и притаился. Но, подходя ближе, Виктор начал различать его. Когда они подошли совсем близко, силуэт подался вперёд, на свет, им навстречу.

– Эй! Ты что это там рыщешь? Или потеряла что? – чуть приглушённым голосом воскликнул Василий. Это был условленный между ними пароль.

– Каблук поломала! – отозвалась Люба, давая понять, что вокруг всё спокойно. – Не знаю, как дойду! Проводите меня, хлопцы, домой!

И вот они уже стояли втроём в тени террикона.

– Витя! – Она крепко пожала руку Виктора. – Я знала, что ты придёшь. А раз пришёл, значит, ты мне поможешь? У тебя ведь есть свои люди в ворошиловградском подполье?

Виктор слышал отважные нотки в её голосе. В памяти его отчего-то всплыл образ свирепой тётки Аграфены, матери Бориса.

– Я помочь тебе попробую, Любаша. Но прежде мне в Ворошиловград самому сходить надо.

– Вася говорит, ты занят сейчас, – заметила Люба. – Из-за этого клуба. Тебе сейчас нельзя отлучаться из Краснодона. Я сама найду твоих людей в Ворошиловграде, если ты меня научишь, как это сделать. Я попутку поймаю и сгоняю туда и обратно в один день.

Люба сказала это так уверенно, без тени сомнения, что Виктор позволил ей уговорить его. Он ограничился предупреждениями и призывами к осторожности и снабдил её адресом Бориса, а заодно и адресом Веры, через которую следовало предварительно выяснить, как идут дела у Николая и Бориса.

– Ни в коем случае не ходи по главному адресу, пока не наведёшь справки! Это самое важное, что ты должна запомнить!

Так напутствовал Виктор Любу. И почему-то перестал испытывать за неё тревогу.

Евгению Мошкову минувшей пары дней хватило, чтобы, как он выражался, «выбить из этой фашистской морды», «герра коменданта», справки для будущих участников самодеятельности. Когда Виктор с Иваном Земнуховым явились к нему вдвоём, как договорились, он в тот же день оформил их на работу: Ивана Земнухова – на должность администратора клуба, а Виктора – художественным руководителем.

Ваня сначала к своей должности отнёсся без энтузиазма, и Евгений счёл необходимым пояснить:

– У нас для администрации клуба – только три ставки: директора, администратора и художественного руководителя. Что Третьякевич будет оркестр собирать, это с самого начала было ясно. Какие ещё могут быть варианты?

– Я театральную студию вести буду! – решительно заявил Ваня, которому должность администратора казалась чуть ли не насмешкой над его творческой натурой. – А при ней – кружок художественного слова.

– Так это же отлично! – воскликнул Евгений. – То, что надо! А что в немецких бумажках написано будет – не всё ли тебе равно? Или ты думаешь, это я Третьякевичу по особому предпочтению должность даю с благозвучным названием? За то, что и сам я в струнном оркестре столько лет отыграл в свои школьные годы? – Он посмотрел на Ивана с озорной усмешкой. – Так и его я не дирижёром оркестра в бумагах напишу. Мы потом и другие кружки наберём, ещё руководители нужны будут. Ставки им я сделаю, но в руководство клуба они входить не будут. Администрация – только мы трое. Или ты не согласен в ней состоять?

– Разве я сказал, что не согласен? – дал задний ход Иван.

– Тогда оформляемся и быстро собираем всех своих! Начинаем работать, не откладывая. Мы должны как можно скорее подготовить концерт для фрицев. Комендант будет наведываться сюда и интересоваться, как у нас дела, совать в них свой фашистский нос. Ясно?

– Ясно! – кивнул окончательно обезоруженный Ваня.

Когда Виктор с Иваном вышли из кабинета директора, Земнухов признался:

– А он, Мошков, парень что надо. Выходит, зря я на него в прошлый раз…

– Я, Ваня, рад, что ты это понял, – искренне поддержал его Виктор. – Очень рад! Нам ведь вместе работать, и уже с завтрашнего дня.

До вечера Виктору и Ивану нужно было оповестить всех своих активистов о завтрашнем сборе в клубе. В первую очередь зашли к Левашову и Тюленину, чтобы подключить их к делу. Серёжа взял на себя свою группу и кое-кого из ребят по соседству. Василий как руководитель центральной группы тоже обещал обежать всех своих. Остальные доставались Ване Земнухову, а Виктор вызвался сходить в Первомайск к Анатолию Попову и Ульяне Громовой. Решено было пока набирать ребят в оркестр, в драмкружок и в студию художественного слова.

В голове у Виктора роилось множество мыслей о новых возможностях, которые открывала перед ребятами работа в клубе. Избавление от вызовов на биржу и опасности быть угнанными в рабство – это был первый и главный, но далеко не единственный выигрыш. Теперь у активных членов организации появилась возможность встречаться, не вызывая подозрений.

Виктор радовался как ребёнок от осознания того, сколько ребят и девчат удалось ему в своё время пристрастить к музыке благодаря своему школьному оркестру. И в том, что многие из них достигли вполне приличного уровня игры, была и его заслуга. Теперь он мог снова собирать их в оркестр, зная, что за каких-нибудь полтора месяца репетиций сможет подготовить с ними большую концертную программу, и это ничуть не помешает им выполнять любые задания штаба подпольной организации. А сами репетиции – разве не идеальная маскировка для заседаний штаба?!

Толя Попов, выслушав Виктора, тоже воодушевился:

– Здорово придумано! Будем встречаться каждый день – глядишь, работа наша закипит ещё пуще. Эх, пожалеют сволочи фашистские и их холуи, что на нашу молодежь покуситься вздумали! Вот им их проклятая Германия, пусть выкусят! Мы им такую музыку сыграем…

– Значит, Толя, ты своих предупредишь, что завтра к десяти мы ждем всех в клубе? – подытожил Виктор.

– Конечно! Посёлок небольшой, я легко успею. Значит, Витя, всех, кто играть умеет, – к тебе в оркестр? А кто не умеет?

– А кто не умеет – к Ване Земнухову в драмкружок. Потом мы ещё что-нибудь придумаем!

Они простились, хлопая друг друга по спине и широко улыбаясь.

Виктор вернулся домой усталый и радостно возбуждённый и уже не мог молчать в ответ на расспросы матери. Он рассказал ей обо всём, чем был переполнен до краёв.

– Как хорошо, Витенька! Значит, и Лукьянченко твоего никуда не заберут, и Серёжу Тюленина, и Васю! А то что же это? Пятнадцать лет, почти дитё ещё, – а его как скотину на убой… Это я про Володю. Только ты будь осторожен, Витенька. Много сейчас шкур продажных…

– Не думай об этом, мамочка, – сжимая пальцы матери в своей руке, ласково попросил Виктор.

– Не буду, – пообещала она и погладила его по голове.

Виктор лёг на кровать и попытался заснуть, но и ум, и чувства его были всё ещё разгоряченными, словно тройка после долгой скачки. Он лежал с закрытыми глазами, а сон не шёл.

Вдруг раздался стук в оконное стекло. Тот самый условный стук, известный только своим. Виктор легко вскочил с постели, бросился к окну, увидел Васю Левашова и побежал открывать дверь.

– Я, Витя, только что от Любы. – В Васином голосе чувствовалось мучительное напряжение, и звучал он неестественно звонко. – Она вернулась. Съездила неудачно. Того парня, что приёмники делает, не нашла. Велела тебе передать, что у твоих в Ворошиловграде дела, похоже, неважные. В клубе она завтра будет. Всё сама тебе расскажет. А пока отдыхай. Доброй ночи.

Выдав всё это с порога, Левашов повернулся и растворился в темноте. Последние слова помимо его воли прозвучали как какая-то издёвка. «Доброй ночи!» Ничего себе, «добрая» ночь! Что с Борисом? При мысли о нём Виктора бросило в холодный пот. Он испытывал почти физическую боль. Неужели?..

Он долго ворочался с боку на бок, пока наконец не начал проваливаться куда-то между сном и явью. Он вдруг оказался в Ворошиловграде на улице Ленина. После летнего ливня повсюду на асфальте лужи, такие глубокие, что впору по ним на лодке плыть. Виктор не замечает, что промочил ноги. Вдруг он чувствует, будто кто-то смотрит ему в затылок и идёт за ним по пятам словно тень. Он оборачивается и видит Бориса – тот идёт по лужам босиком, закатав по колено штаны. В одной руке Борис несёт свои ботинки, а в другой – радиоприёмник. Виктор смотрит на него изумлённо и испуганно. «Тебя же поймают!» – шепчет он, обливаясь холодным потом. А страх такой липкий, что ноги его начинают вязнуть в лужах, будто это не дождевая вода, а жидкая грязь. Но Борис не отвечает, только протягивает ему чёрную ручку радиоприёмника и тотчас уже проваливается в открытый люк. Виктор остаётся один с радиоприёмником в руках. Ему кажется, что это наяву. Ведь он уже однажды шёл по Ворошиловграду с приёмником. Как будто он идёт, идёт, и прохожих ему на пути не попадается, а город всё не кончается. Он где-то в Каменных Бродах, и никак не может выбраться на дорогу до Краснодона. И вдруг приёмник начинает громко передавать позывные, а следом звучит сводка Совинформбюро. Виктор идёт по городу с приёмником в руке, и звук из приёмника, словно из громкоговорителя, заполняет всё пространство вокруг. Тут со всех сторон появляются люди, обступают его всё теснее и теснее. Из радиоприёмника несётся песня «Нас утро встречает прохладой», и из окружающей его толпы мужчин и женщин тянутся руки. Виктор отдаёт им приёмник, и в то же мгновение всё исчезает, он попадает в кромешную темноту. Внутри него всё сжимается. Он кричит беззвучным криком ужаса, словно рыба, выброшенная из воды, и просыпается.

В клуб Виктор прибежал к самому открытию. Он питал смутную надежду, что Люба тоже догадается прийти пораньше, чтобы рассказать ему о своей вчерашней поездке, как обещала. Ведь ясно, что в клубе сегодня будет много народа, беготня и суета, а значит, остаться наедине вряд ли получится до конца рабочего дня. Но вместо Любы Виктор столкнулся у входа в клуб с Евгением Мошковым.

Тот, увидев, что новоиспечённый художественный руководитель не только явился на работу ни свет ни заря, но и тащит под мышками свои заботливо завёрнутые в старые покрывала музыкальные инструменты, расцвёл в широкой приветливой улыбке. Лицо Евгения совершенно преобразилось. Таким Виктор его ещё не видел.

– Привет, музыкант! – весело и в то же время как-то очень ласково произнёс Мошков. – Верно, значит, про тебя говорят, какой ты молодец! Что это у тебя, балалайка? Ты не против, если я помогу?

Виктор на миг был застигнут врасплох – так неожиданно прозвучали эти слова. Он поймал себя на том, что не слышал их ни от кого уже много лет, хотя сам произносил довольно часто.

От кого же и когда он слышал их в последний раз? Конечно же, от брата Миши! В памяти у Виктора вдруг возникла ясная картина: он сидит на лавке у окна и пытается подобрать вот на этой самой подаренной старшим братом балалайке мелодию песни «Там, вдали, за рекой». Виктору лет семь или даже меньше. Но нет, всё-таки это было уже здесь, в Краснодоне. Он маленький, и, чтобы его ноги доставали до пола, ему приходится сидеть на краю лавки. Он очень увлечён и, склонившись над своей балалайкой, не видит ничего вокруг. Слова Миши раздаются совершенно неожиданно прямо над его головой: «Ты не против, если я помогу?»

Виктор улыбнулся этому приятному воспоминанию. Да, тогда Мишина игра казалась ему виртуозной, и он был безмерно благодарен брату за каждый урок.

Но и сейчас, услышав те самые слова, он почувствовал благодарность.

– Здравствуй, товарищ директор, – весело и мягко, в тон Мошкову, ответил он. – Твоя правда: когда обе руки заняты, это немного неудобно.

– Евгений, – принимая из рук Виктора балалайку, произнёс Машков выразительно. – Меня зовут Евгений. А лучше просто Женя. Я старше всего на четыре года. И на балалайке в оркестре знаешь сколько отыграл? Лет пять – точно! Когда в школе учился, и уже потом, когда на шахте работал. Жаль, что мне теперь не до балалайки. Но мы с тобой, Витя, и так сыграемся, я уже это вижу.

– Тогда давай найдём комнату, которую можно запирать на ключ, – предложил Виктор. – Там будут храниться музыкальные инструменты участников нашего оркестра. Я свои принёс, и некоторые из ребят, может быть, тоже не захотят таскать инструменты на каждую репетицию и обратно. Те, кто хорошо играет и кому не нужно репетировать дома одному. У нас ведь есть репертуар, восстановить его недолго. Костяк будущего оркестра его знает.

– Отлично! – одобрил Евгений. – А инструменты можно хранить в той же самой комнате, где будет репетировать оркестр. Ключ от неё будет у тебя.

Они прошли через коридор, который домывала уборщица, высокая, худая, ещё не старая женщина в чёрной косынке. Евгений двинулся впереди Виктора по лестнице, ведущей в кабинет директора. Отперев дверь и пропустив Виктора вперёд, он вставил ключ в замок.

– Тебе, Витя, товарищ Лютиков велел передать, чтобы ты зашёл к нему домой, – услышал удивлённый Виктор.

– Домой? Вот это новость! Особенно после того, как нам была назначена встреча и Иван Земнухов прождал час, но никого не дождался.

– А ты разве не догадался, что на ту встречу надо было идти тебе? – усмехнулся Евгений. – Приходи в эту субботу вечером с семи до восьми часов. Адрес ты знаешь.

Виктор замялся.

– Мне бы, Женя, в субботу в Ворошиловград надо, – признался он.

– Разве твой Ворошиловград не обождёт один день? – испытующе взглянул на него Мошков.

– Один день, конечно, ничего не решит, – напряжённо, через силу выдавил Виктор. Его язык не поворачивался заговорить о том, что мучило его и ради чего он всем существом сейчас стремился в Ворошиловград.

Женя понимающе улыбнулся.

– В общем, в это воскресенье у тебя выходной, – заявил он, всем своим видом показывая, что не собирается ни о чём расспрашивать, так как догадывается о главном и совершенно согласен с Виктором в том, что такие дела любят тишину и молчание.

– Спасибо, – от всего сердца поблагодарил Виктор.

– Вообще-то клуб будет работать и в выходные, – предупредил Евгений. – Суббота и воскресенье в нашей работе – самая страда. Но не на этой неделе. Мы пока ещё не готовы открыться для посетителей. Надо кое-что привести в порядок в самом здании. Этим и займёмся в выходные. Твои ребята, что придут сегодня оформляться, как раз помогут с этим справиться. Начнём в субботу. У тебя короткий день.

– Что-то ты, Женя, меня совсем избаловать решил с первых же дней! – весело воскликнул Виктор.

– Интересно посмотреть, как у меня это получится! – усмехнулся Евгений, но тотчас же лицо его стало серьёзным и строгим. – Нам теперь главное артистов наших не избаловать, а то мы с ними и вдвоём не справимся. И так от вашей самодеятельности слишком много звону. Твои ведь это орлята, что седьмого ноября под утро мост по дороге на Каменск рванули!

Однако Виктор видел, что эта маска суровости на лице Мошкова – скорее предупреждение о том, как смотрят на дело более осторожные старшие товарищи, с которыми сам Евгений отнюдь не во всём согласен. Поэтому Виктор признался с глубоко затаённой гордостью, хотя и не без смущения:

– Да это я взрывчатку закладывал. Только переборщил немного.

– Ничего, это дело наживное, ему быстро учишься, – как ни в чём не бывало снова улыбнулся Евгений. – Только такие акции лучше согласовывать и проводить в нескольких местах одновременно.

– Я тоже об этом думал, – согласился Виктор. – Хорошо было бы к Новому году…

– Посмотрим, как пойдут дела у наших на фронте, – произнёс Евгений значительно. – До Нового года ещё есть время, чтобы хорошо подготовиться. А пока давай собирай свой оркестр, чтобы, когда коменданта черти принесут, нам было чем его встретить. Пусть знает наших, паскуда!

– Встретим честь по чести! – улыбнулся Виктор. – Ну, тогда мне пора, а то ребята сейчас подтягиваться начнут.

В самом деле, когда Виктор и Евгений явились в актовый зал, там в зрительских креслах уже расселись ребята и девчата с балалайками, гитарами и мандолинами в руках. Среди них была и Люба Шевцова в оранжево-красной юбке с чёрным кружевом по подолу и своей любимой вязаной кофточке, в которой она очень походила на перепёлку, вдруг превратившуюся в девушку. Люба прижимала к себе гитару и о чём-то оживлённо разговаривала с Васей Левашовым, расположившимся справа от неё. Слева чинно восседал Серёжа Тюленин, пусть и не такой нарядный, но рубаха на нём была безупречно чистая, и балалайку он держал бережно, словно младенца.

С музыкальными инструментами явилось больше половины ребят. Остальных должен был взять под своё крыло Ваня Земнухов.

Евгений Мошков поднялся на сцену и как директор клуба произнёс короткую напутственную речь, в которой объяснил ребятам, что работать они начнут немедленно, сейчас же, не теряя времени.

– Я буду ждать вас по-одному у себя в кабинете, – объявил он. – По списку, в алфавитном порядке. Моё дело – оформить вас всех до вечера, а ваше – вместе с вашими руководителями составить репертуар и уже сегодня начать его готовить. На следующей неделе немцы придут проверять, как мы работаем.

Он передал Виктору и Ивану ключи от комнат, предназначенных для занятий, и рабочий день начался.

Закрывшись со своими оркестрантами в репетиционной комнате, Виктор еще раз оглядел их всех. Да, здесь собрались только свои, самые активные, те, что были в курсе всех дел. С ними Виктор мог говорить совершенно откровенно.

– Нам с вами нужно сегодня подобрать такой репертуар, чтобы уже в декабре мы были готовы выступить и произвести хорошее впечатление, – обратился он к собравшимся. – Притом что сейчас нас ещё маловато для выполнения тех особых задач, которые мы будем перед собой ставить. Поэтому каждому из вас задание: подумать, кого ещё мы можем привлечь в наш оркестр.

– Привлечь для репертуара? – хитро сощурив левый глаз, уточнил Тюленин. – Или для особых задач?

– Считай, что сначала для репертуара, – в тон ему ответил Виктор. – Нам нужны музыканты. Во время репетиций мы будем к ним присматриваться, чтобы понять, кого стоит привлечь к решению особых задач, а кого нет. Нам как раз важно, чтобы в оркестре играли не только те, кто посвящён в его настоящую задачу. Это поможет нам с вами не бросаться в глаза.

– Согласен, – тряхнул головой Сергей. – Только тогда среди тех, других, надо хорошенько следить за собой и не болтать лишнего.

– Разумеется, – наклонил голову Виктор. – К этой мысли должен приучить себя каждый из нас. Мы обязаны заботиться как о своей безопасности, так и о безопасности своих товарищей. Знание лишней информации может обернуться против них.

– Это точно так и есть! – воскликнул Вася Левашов. – А ведь работа в клубе это спасение от немецкого рабства! Значит, принимая молодёжь в наш оркестр, мы несём ей спасение и постараемся дать его действительно достойным.

– Ну, знаешь, это ты, Василий, загнул! – возмутился Тюленин. – А те, которые, по твоему мнению, не достойны – их что, фрицам на растерзание отдать? Мы с тобой, значит, будем решать их судьбу? Да, по мне, знаешь ли, грош нам всем цена, если мы позволим угонять из Краснодона наших земляков! Особенно после того, как нас Мошков под крылом своим спрятал. Мне потом по гроб жизни стыдно будет, если я фрицам их подлые планы не разрушу. Мы должны что-нибудь придумать! Да хоть бы и взорвать эту проклятую биржу к чёртовой матери!

– А ведь это мысль! – заметил Виктор. – Там же все бумаги хранятся, вся картотека! Фрицы любят бумажки, и раз уж они взялись вести учет, то, очевидно, уничтожить картотеку – это как раз то, что нужно. Ты молодец, Серёжа, мыслишь в правильном направлении! Мы обязательно к этому вернёмся. А сейчас давайте вспомним, что мы с вами играли. С чего начнём? С «Бродяги» или с «Камаринской»?

В течение дня Виктор несколько раз перехватывал взгляд Любы Шевцовой и видел, что она тоже ждёт случая поговорить с ним наедине. Но это было исключено до самого вечера. Репетиция то и дело прерывалась из-за вызовов в кабинет директора участников оркестра и закончилась, когда за окнами уже совсем стемнело. Виктор сделал все необходимые объявления и отпустил музыкантов, а с Любой Шевцовой они в очередной раз обменялись понимающими взглядами. Заметив, что Тюленин смотрит на них, и от него, наверное, не укрылись их перемигивания, Люба произнесла с такой искренней гордостью и вместе с тем с таким невинным девичьим кокетством, что усомниться в её побуждениях у бедного Серёжки не было никаких шансов:

– Что скажешь, Витя? Ведь правда, я стала играть намного лучше?

И Люба посмотрела на него с таким победоносным видом, что Виктор ответил с самой благодушной улыбкой, на какую только был способен:

– Правда, Люба. Ты действительно молодец.

– Тогда, может быть, мне стоит попробовать сольный номер? – хитро прищурилась Люба.

– Сольный номер? – приподнял брови Виктор.

– Да, Витя. И я хотела бы обсудить это с тобой сразу. Прямо сейчас. Мне нужно знать. А то вдруг ты будешь против?

– Конечно, давай обсудим, – с готовностью закивал Виктор. – Останься.

Тюленин, услышав эти слова, живо ретировался, дабы не мешать обсуждению. Виктор, провожая его глазами, оценил Любашин манёвр. Ничего не скажешь, настоящая разведчица! А Тюленину, конечно, ни в коем случае нельзя околачиваться поблизости, когда речь пойдёт о ворошиловградских делах. Это та самая лишняя информация, от которой он, Виктор, обязан уберечь своих краснодонских товарищей.

Что касается Любы, то она уже была связана с кем-то из ворошиловградского подполья, и он чувствовал себя обязанный попытаться ей помочь.

– Витя, тебе Вася Левашов всё рассказал? – спросила она, как только осталась с Виктором наедине.

– В двух словах, – ответил Виктор, скрывая волнение. – Ты ходила на оба адреса?

– Я была на Ленина, по первому адресу, – сообщила Люба, на всякий случай понизив голос. – Постучала в дверь условным стуком. Там девушка открыла. Сразу поняла, что я от тебя, я ещё и слова сказать не успела. Впустила меня в прихожую, дверь закрыла. Только я её про тот адрес спросила – она говорит, что туда дороги больше нет. Там теперь другие жильцы живут, и от них лучше держаться подальше. Это она так сказала.

У Виктора пересохло в горле.

– А где прежние жильцы? – сглотнув, произнес он тихо и ровно.

– Я тоже спросила. Она сказала, что тётка Аграфена арестована. Это мать его так зовут, того парня. Бориса. Верно?

– Верно, – глубоко вздохнул Виктор. – А с Борисом что?

– Борис ушёл на нелегальное положение, я так поняла. Он ушёл, и его двоюродный брат, который в доме на Ленина на первом этаже живёт, ушёл вместе с ним. Может, они у кого-то скрываются в городе, а может, к партизанам подались.

– К каким партизанам? – встрепенулся Виктор.

– Это не я, а она так сказала, и с партизанами связи у неё нет. Да ты, Витя, не волнуйся, – пристально посмотрев ему в лицо, успокоила Люба. – Они, видимо, живы. Потому что Аграфену эту вроде как в заложницы взяли, и она уже с неделю сидит. Да ещё и с девочками.

– Что? И дочерей Аграфениных тоже? Они там все, кроме Бориса?

– Так она сказала, эта девушка. А я ей на это велела самой быть осторожнее. Ведь и ей бы тоже уйти не мешало, как эти двое.

«Да, Боря точно не знает, что с его матерью и сёстрами, – молнией сверкнула мысль в уме у Виктора. – Он бы не позволил, чтобы они сидели в полиции вместо него».

Виктор не знал, радоваться ему или печалиться. Но вести, принесённые Любой, ещё сильнее уверили его в необходимости идти в Ворошиловград самому. А вдруг Борис и Николай вышли на остатки отряда Яковенко? И потом, ведь и девчата там тоже, вероятно, остались без приёмника! Есть ли у них еще связь с Лилей? Смогут ли они справиться сами? Он должен попытаться помочь им ещё раз.

Уже дома, лёжа в кровати, он судорожно перебирал в памяти имена и адреса. Как это часто с ним бывало, раз сказав себе слово «должен», Виктор чувствовал тяжесть на душе при мысли о том, что выход пока не найден. Что он может сделать для своих ворошиловградских товарищей? Теперь, когда он уже почти два месяца не жил в городе!

С тех пор в застенки гестапо угодила Надя Фесенко, а о судьбе Гали Сериковой он толком ничего не знал. Кто руководит теперь ворошиловградским молодёжным подпольем? Жив ли ещё кто-нибудь из членов подпольного горкома комсомола кроме него? Страшно было даже допустить мысль, что из комсомольской ячейки отряда Яковенко остался только он, Виктор. Но если это так, то ворошиловградское молодёжное подполье тоже на нём. Притом что в Ворошиловграде он, скорее всего, в розыске.

У него вдруг мелькнула шальная мысль: а что, если брат Миша жив и вернулся в город? Что, если сходить на его явки? Попытаться выйти на него! Может быть, кто-то из отряда Яковенко – в городе? Сейчас Виктору так пригодилась бы помощь старших товарищей! Это хорошо, что товарищ Лютиков передал через Женю Мошкова вызов на встречу. Но о своих делах в Ворошиловграде Виктор не имеет права советоваться даже с ним. Краснодонцы не должны ничего об этом знать.

Стук в окно, как это часто случалось, прервал его размышления. Виктор выглянул и, увидев Толю Ковалёва, бросился открывать дверь. И вот уже Анатолий перешагнул порог и ввалился в хату словно медведь.

– Витя! – выпалил он. – Фрицы совсем озверели со своей биржей! Уже всех подряд туда затащить готовы! А ты, я слышал, опять оркестр собираешь? Жалко, что я ни на чём не играю!

– А тебе, Толя, надо в клуб устроиться руководителем циркового кружка. Ты ведь сможешь? – вопросительно посмотрел на него Виктор.

– Думаю, что смогу, если нужно, – подумав, ответил Ковалёв.

– Значит, будешь работать, готовься. И ребята твои – с тобой. Так им и скажи: пусть выбросят эти дурацкие повестки и думать про них забудут!

Толя Ковалёв ушёл от Виктора успокоенный и обнадёженный, с чувством горячей благодарности к другу.

И на следующий день вечером на квартире у товарища Лютикова речь пошла всё о том же: как использовать клуб с максимальной пользой для молодёжи.

– Смотри, Витя, кадровый вопрос решать нужно оперативно, пока немцы не опомнились, – напутствовал Филипп Петрович. – Не забудьте никого из своих ребят, да глядите в оба, чтобы и к вам кого не заслали. Они ведь тоже могут заподозрить неладное. Надо иметь в виду, что мысль о существовании в городе подпольной организации витает в воздухе.

– Так это же партизаны, Филипп Петрович, – попытался отшутиться Виктор. – А то и вовсе хулиганы!

– Вот-вот! – сощурив глаза, строго посмотрел на него Лютиков. – Я о том и говорю, что всегда лучше предполагать во враге ум. Ты, Витя, поставь себя на место тех, кто отвечает перед немцами за соблюдение нового порядка.

– Вы хотите нас предостеречь от возможных шпионов и провокаторов, которых могут заслать к нам в клуб, и предлагаете, что называется, сыграть на опережение, заняв все места нашими ребятами? – уточнил Виктор.

– Ты всегда был толковым парнем, – улыбнулся Филипп Петрович. – И оркестр свой воссоздать ты сумеешь быстро. А это дело тоже нужное. Пустить фрицам пыль в глаза. Особенно коменданту. Он твоим оркестром уже интересуется. Как узнал про ваши репетиции, так и рвётся проверить, что вы на них делаете. А он знает, что по воскресеньям клуб работает. Значит, завтра нагрянет, даже не сомневайся. Ждите ближе к вечеру. Надеюсь, ты успеешь подготовить с ребятами что-нибудь подходящее.

Филипп Петрович пристально вглядывался в лицо Виктора, казалось, догадываясь, какой удар нанёс ему этой новостью. Кто бы мог подумать, что коменданта черти принесут, как выразился бы Женя Мошков, уже в воскресенье! Теперь о Ворошиловграде можно было забыть ещё на неделю как минимум. Это осознание причиняло Виктору почти физическую боль. У него было такое чувство, что часть его уже там и теперь он как будто разорван надвое.

– Конечно, Филипп Петрович, – произнёс он твёрдо. – Успеем! Не сомневайтесь!

В воскресенье комендант действительно пожаловал в клуб, но удовлетворился звуками оркестра, которые разносились по всему этажу, и беседой с директором Евгением Мошковым, так и не заглянув в репетиционную комнату. Визит оказался коротким, и главной его целью было, видимо, вручить Мошкову портрет Гитлера для должного оформления интерьера, а всё остальное коменданта ничуть не заботило.

Виктор высказал это предположение Евгению во время перекура, который они устроили после того, как комендант удалился. Мошкову где-то по случаю повезло разжиться папиросами, как он признался, не сообщая, однако, подробностей, зато не преминул предложить Виктору закурить вместе с ним.

Они спустились вниз и стояли у входа, наслаждаясь вкусом табачного дыма, по которому оба соскучились, когда Виктор заметил не без досады:

– Больно-то мы нужны этому коменданту с нашим оркестром! Кажется, если бы я ушёл из Краснодона, как собирался, и не было бы сегодня никакой репетиции, он бы и не заметил.

– Ничего подобного! – убеждённо возразил Женя. – Если бы он не услышал, что оркестр репетирует, ко мне были бы вопросы. А так герр комендант, фашистская его морда, успокоился и пока вполне доволен нами с тобой.

В интонациях Евгения чуткий слух Виктора уловил глубокую искренность. Нет, это не было ложью для успокоения. И под действием слов Мошкова у Виктора немного отлегло от сердца. Правда, когда они снова поднялись наверх, там их ожидал сюрприз.

Портрет Гитлера, оставленный в актовом зале, где Мошков беседовал с комендантом и куда заглянули любопытные участники оркестра, исчез. Евгений, однако, тут же обнаружил его в комнате, соседней с той, где репетировали музыканты. Почему-то она оказалась открыта. Там стоял стол, а на нём – склянки с плакатной тушью и чернильница с пером. Видно, в этой комнате располагалась редколлегия клубной стенгазеты. Портрет Гитлера Мошков обнаружил на столе, весьма живописно преображённый при помощи плакатного пера и чёрной туши. На голове у фашистского фюрера красовались рога наподобие тех, что иногда можно увидеть на старых иконах у чертей в аду, уши удлинились, заострились и поросли густой щетиной, а под левым глазом красовался здоровенный фингал. Портрет был без рамы, чёрно-белый, и новые детали на нём смотрелись вполне органично – теперь он казался законченной карикатурой.

– Так…

Мошков с «шедевром» в руках шагнул к безмолвно застывшим оркестрантам.

– Когда же вы успели? – произнёс он с непроницаемо спокойным лицом, но его строгий взгляд заставил ребят отвести глаза. – И кто… А-а, я, похоже, знаю! – мрачно усмехнулся Евгений. – Знаю, но не скажу. Пусть ему будет стыдно, когда нам всем придётся отвечать за его проделку.

Тюленин вскинулся было, выдав себя с головой, но Мошков продолжал, не дав ему вставить и слова:

– Ладно. Что-нибудь придумаем. Не вешать же, в самом деле, рожу ихнего фюрера в нашем клубе!

У Виктора с самого начала не было сомнений в том, кто это сделал. Он испытывал неловкость за выходку друга и в то же время благодарность к нему. Теперь, по крайней мере, не нужно было ломать голову, что делать с портретом. Оставалось лишь запрятать его подальше.

Со следующей недели на работу в клуб оформился Толя Ковалёв. Он взял на себя создание циркового кружка и стал собирать ребят с хорошей спортивной подготовкой, способных принять участие в силовых, акробатических и гимнастических номерах предстоящего концерта. С Ковалёвым пришли и его верные неразлучные друзья Миша Григорьев и Вася Пирожок. К ним стали подтягиваться и другие шанхайские хлопцы, готовые показать свою удаль.

Поначалу компания складывалась чисто мужская, но когда к Ковалёву явилась Люба Шевцова, желающая подготовить акробатический номер, это никого не удивило. Ещё бы! Ведь вся школа имени Ворошилова помнила, как в шестом классе Любаша забралась на школьную крышу, на самый конёк, и на глазах у ребят и учителей, у которых от страха за неё душа уходила в пятки, делала там «ласточку». После этого случая школьным советом было даже принято решение выставлять на переменах дежурных возле пожарной лестницы, которой воспользовалась юная гимнастка, дабы никому не вздумалось повторить её подвиг. Виктор этого тоже не забыл, о чём Люба догадалась по улыбке, с которой он её слушал.

– Ну что, Витя, ты меня отпустишь к Ковалёву? – спросила Люба.

– Попробуй тебя не отпусти! – весело отозвался он.

– Но мы всё равно должны сделать ещё номер на струнных инструментах! – заявила Люба. – Я, ты и Вася Левашов.

– Непременно, – согласился Виктор. – Будем репетировать втроём.

– Надо будет – можно и у меня дома собираться, – сказала Люба и посмотрела на него на этот раз ясно и серьёзно.

– Это очень хорошо, – ответил Виктор.

В самом деле, это она правильно придумала. Может статься, повод для встреч им ещё очень пригодится.

Не прошло и пары дней, как Вася Левашов примчался вечером к Виктору с новостью:

– Любу Шевцову в полицию вызывают!

Голос Левашова прозвучал встревоженно.

– А она? – быстро спросил Виктор.

– Она собирается идти. И совсем не боится! Говорит, что отбрехаться сумеет. Совершенно в этом не сомневается.

Восхищение и тревога звучали в голосе Левашова.

– И правильно, что не сомневается! Потому что, если будешь сомневаться, полицаи это почуют. И я в Любаше тоже не сомневаюсь. Она им головы заморочит! Сами не рады будут, что с ней связались, так и знай!

Виктор обнадёжил Левашова, но сам внутренне напрягся. Он, безусловно, верил в Любины блестящие способности, но, как и Василий, не мог спокойно думать о её визите в полицию.

Он ворочался с боку на бок полночи, а в голову ему лезли догадки одна другой страшнее, и все они были связаны с ворошиловградским подпольем.

Всё утро Виктор продолжал борьбу со своими страхами, потому что Любы в клубе не было. Она появилась во второй половине дня, весёлая, нарядная, победоносно сияющая.

– Вот же дурачьё! – смеясь, воскликнула она. – Это надо придумать такое! Не иначе им сверчки насвистели, будто я в Ворошиловграде разведшколу окончила! Я стою и хохочу, не могу! Говорю им, болванам: я на курсах медсестёр там училась, а выдумывать вы можете всё что хотите. Ничего, разобрались! И, как видите, отпустили. А куда им, болванам, деваться! Мало ли, кто чего болтает? Вот с теми, кто болтает, пусть и разбираются.

«Лучше бы не им, а нам в этом разобраться!» – подумал Виктор, а вслух высказал лишь вторую половину своей мысли, да и то еле слышно:

– Эх, если б только знать, кто болтает…

Женька

Он очнулся среди мрака и холода. В коридоре тихо. Наверное, сейчас ночь. Виктор пытается понять, один ли он. Кажется, это другая камера. Не та, в которую его бросили в прошлый раз: там были ребята, и среди них Ваня Земнухов и Толя Попов из Первомайки. Анатолий, сам избитый так, что на него было страшно смотреть, всё пытался пристроить голову Виктора, чтобы он не захлебнулся, и вытирал ему кровь обрывком рукава от своей рубашки. А Иван лежал у стены совершенно обессиленный, с кровавыми ранами вместо глаз: эти гады разбили ему очки, и острые осколки стёкол врезались глубоко, погрузив его в вечную ночь. Виктор спрашивал ребят из той камеры о Жене, кто и когда видел его в последний раз, но никто ничего не знал.

И вот его снова бросили в одиночку. По крайней мере, Виктор не слышал в этой тишине живого дыхания и не ощущал чьего-либо присутствия. Лежать на истерзанной кровоточащей спине невозможно, а перевернёшься на живот – от прикосновения к каменному полу ожоги на груди запылают огнём. Виктор искал покоя, стараясь, скорчившись на боку, затаиться, спрятаться от боли. Нужно было найти такое положение, чтобы почти не касаться пола, и тогда ему удавалось задремать, забыться. На самом деле ему уже хватало какой-нибудь пары минут покоя, чтобы вылететь из тела, но на то, чтобы обмануть боль, могли уходить целые часы. Во время допросов это удавалось ему теперь куда быстрее.

Он глубоко и протяжно вздохнул, выдохнул из лёгких весь воздух без остатка и замер, по-кошачьи свернувшись в клубок, повисая между явью и сном.

И вдруг будто какая-то внешняя сила вышвырнула его из этой плоти и из этих стен – на свободу и простор.

– Женька! – понял он сразу, мгновенно смысл происшедшего. – Женька, вернись!

Небо вокруг такое синее, такое глубокое, какого Виктор никогда ещё не видел, а земля где-то далеко-далеко внизу. И Женин голос отвечает откуда-то сверху, как будто даже с самого солнца:

– Поздно, Вить. Мне уже нет обратного хода. Извини, что вперёд всех пошёл. Вроде как в разведку. Ничего, скоро свидимся. Об одном жалею: мало я этих гадов погробил. Да уж ладно, пусть другие добивают…

– Жень, а как оно там? – спрашивает Виктор.

– Хорошо, Вить. Тут Победа. Наша!

И слова эти звучат так просто! Виктор чувствует, какое неизъяснимое счастье стоит за ними. И отвечает:

– Вот бы взглянуть одним глазком! Или хоть на тебя. Отчего ты прячешься?

– Говорю же, скоро свидимся. Потерпи чуток.

И тут Виктору кажется, что Женя здесь, с ним в камере, только он невидим. Женя как будто наклоняется над ним, скорчившимся на полу, и шепчет ему на ухо:

– Потерпи, Вить. Не так уже долго осталось.

И как будто со стороны Виктор слышит собственный стон и не узнаёт свой голос.

Он открывает глаз. Над ним стоит Мельников, полицай с низким лбом и заросшими щетиной щеками, и, ухмыляясь, светит ему в лицо фонарём. Виктор выпрямляется, превозмогая боль, поворачивается на спину, закидывает руки за голову и отвечает незваному гостю острой, как лезвие ножа, улыбкой. Под пронзительным, испепеляющим взглядом его уцелевшего глаза глупая ухмылка сменяется гримасой суеверного страха, и в следующее мгновение полицай бросается к двери, выскакивает в коридор и быстро защёлкивает замок. Из-за стены слышен топот ног и грохот опрокинутого в коридоре ведра. А Виктор снова перекатывается на бок и, сжавшись так, словно хочет превратиться в маленькое зёрнышко, выдыхает боль с долгим тихим стоном.

Через минуту он уже не знает, во сне или наяву приходил низколобый.

Операция «биржа»

По городу поползли слухи, что немцы завинчивают гайки в отношении молодёжи. А Володя Загоруйко, работавший в механических мастерских, передал секретную информацию, которую городские власти скрывали от населения: фашисты планировали принудительный угон молодёжи в Германию до Нового года. Не зря Филипп Петрович Лютиков так правдоподобно изображал из себя коллаборациониста, готового служить новой власти: фашистское начальство не стеснялось вести при нём откровенные разговоры. Таким образом, информация пришла из надёжного источника. И так получилось, что первым, кому передал Загоруйко эту новость, оказался Тюленин. Дело было вечером, но Серёжа не мог дотерпеть до утра, ни с кем не поделившись, и примчался к Виктору.

– А я – веришь? – так и знал! – яростно выпалил он. – Знал, что они, выродки гитлеровские, спешить будут! Ведь на фронте дела у них идут не ахти, колошматят их наши; того гляди, надают им по рогам на Волге так, что полетят вверх тормашками, а там и до нашего Донбасса дело дойдёт! Боятся, гады, не успеть! Это они отомстить так задумали: знают, что получат под зад коленом, но прежде матерей наших ограбить хотят, народ наш обескровить! Ты, Витя, лучше меня знаешь про эти вагоны для скота, не мне про них тебе рассказывать! Так неужели же мы смотреть на это будем?

– Ни в коем случае! – заверил его Виктор решительно. – Мы ведь уже условились, что не будем! Разве не помнишь?

– Как не помнить! – воскликнул Тюленин. – Будем палить биржу?

– Завтра с ребятами в клубе всё решим, – пообещал Виктор. – Думаю, примем единогласно.

– Я её сам, своими руками спалю! – сверкнул глазами Тюленин, сжимая кулаки. – Вместе с этими проклятыми бумажками!

– Надо, Серёжа, всё хорошенько продумать. Одна голова хорошо, две – лучше, а когда голов много, можно собрать все удачные мысли и заставить их служить на пользу общему делу.

Провожая Тюленина, Виктор видел, что Серёжа вряд ли уснёт этой ночью: всё будет думать, как осуществить свой замысел. Виктор и сам долго не мог успокоиться.

Как дорого было ему в Серёже это чувство справедливости! Да, именно оно двигало им сейчас, потому что, благополучно избежав опасности самому быть угнанным в Германию, он ещё больше ненавидит фашистскую сволочь за её покушение на свободу других ребят. Он действительно никогда не простит себе, если не помешает этим подлым планам. Конечно, Тюленин с таким настроем справится с поставленной задачей лучше всех, но его нужно подстраховать, и Виктор был готов взять это на себя.

После репетиции он отпустил часть оркестрантов и запер дверь на ключ. За предложение сжечь биржу проголосовали единогласно. А когда Серёжа стал излагать свой план, Люба Шевцова решительно вмешалась:

– Я пойду с тобой!

– Так будет вернее, – поддержал её Виктор, предупреждая возможные возражения Тюленина. – Вдвоём вы сможете подстраховать друг друга, да и управитесь быстрее.

Серёжа глянул на Виктора, потом на Любу, усмехнулся и передумал спорить. А Люба, в свою очередь, пристально воззрилась на Тюленина:

– А ты сам на бирже-то был?

– Мы с тобой туда завтра пойдём.

– Может, и не раз сходить придётся, пока не запомним, где что находится, чтобы потом в темноте не заблудиться. Ведь поджигать её пойдём, конечно же, ночью, – заявила Люба.

– А я вас буду на улице страховать, – решил Виктор. – Чтобы вам полицаи не помешали. Если что, буду отвлекать их на себя. Я тоже заранее разведаю, что там по ночам с полицейским патрулём возле биржи.

– И я с тобой! – вызвался Володя Лукьянченко. – Полицаи по одному не ходят, а значит, и отвлекать их надо так, чтобы у них глаза разбежались.

– Молодец, верно мыслишь! – похвалил его Виктор.

Осталось определиться с технической стороной операции.

– У нас на складе бутылок с зажигательной смесью хватает! – гордо заверил всех Тюленин. – Возьмём, сколько нам надо. А сколько надо, мы прикинем уже завтра.

– Хорошо, – одобрил Виктор. – Завтра можете опоздать на репетицию. Раньше полудня я тебя, Серёжа, не жду. Если не будешь успевать, приходи к часу дня.

Той же ночью Виктор отправился к зданию биржи на разведку. И отправился не один, а вместе с Лукьянченко.

Было свежо и довольно хорошо видно улицу благодаря свету неполной луны. Виктор посмотрел на луну и подумал, что, похоже, операция придётся как раз на полнолуние. Благополучно добрались они, словно две бесшумные тени, до здания биржи и, спрятавшись в тени соседнего дома, стали ждать. Наблюдали за пустой улицей больше часа, замёрзли так, что начали стучать зубами, пока не дождались патруля, который появился со стороны полицейского участка. Два полицая приблизились к зданию биржи, обошли его вокруг, потоптались, будто что-то высматривая, но ребят не заметили. Один полицай был здоровенный бугай, а другой, наоборот, маленький, плюгавый, несуразный. Даже странно было, как такого взяли в полицаи. Видно, плохо с кадрами у этих нелюдей, а на безрыбье и рак рыба! Эта странная пара прошла так близко, что на ребят повеяло перегаром, да и по нетвёрдой походке полицаев было видно, что дело не обошлось без самогона. Странным казалось то, что он не развязал им языки. Два основательно подвыпивших полицая совершили обход биржи в гробовом молчании и отправились дальше. Виктор и Володя подождали ещё около часа, пока полицаи не вернулись. Они обошли биржу и двинулись теперь в сторону полицейского участка.

На другой день Виктор, не выспавшийся, с лихорадочным блеском в глазах, едва довёл репетицию до конца.

– Давай я сегодня ночью сам пойду, – предложил Володя, когда речь зашла о второй ночи наблюдений. – А то тебе ведь днём опять работать, оркестром руководить!

– Я тебя одного не отпущу! – возразил Виктор.

– А я с собой Семёна Остапенко возьму!

То был его товарищ по группе. Совсем недавно Остапенко приняли в комсомол. Виктор сам подписал и вручил ему временный комсомольский билет. Семёну не исполнилось ещё шестнадцати лет. Как и сам Лукьянченко, он был одним из тех отчаянно храбрых, но очень молодых ребят, которых собрал вокруг себя с самых первых дней оккупации Сергей Тюленин.

– Только глядите, хлопцы, будьте осторожны, – сдаваясь на уговоры Лукьянченко, напутствовал Виктор. – Задача прежняя: наблюдать и фиксировать время появления патруля.

Так, вторую ночь разведки он уступил своим младшим товарищам. А Лукьянченко и Остапенко, просидев возле биржи почти до утра, принесли новые сведения: на этот раз полицаи были трезвые и обход совершали каждые 40–50 минут. Не зря, однако, ребята потратили время! Володя прибежал к Виктору в хату с докладом с утра пораньше, и тот не мог не отпустить его отдохнуть.

– Вы с Семёном в клуб приходите сегодня к вечеру, под конец репетиции. Отдыхайте пока. Ночью опять к бирже пойдём. Втроём.

Так же исправно, только днём, посещали биржу Люба и Серёжа. С самого начала существования организации ни одну из своих операций ребята ещё не готовили так тщательно, как эту, чтобы, когда настанет срок, разыграть её как по нотам и быть готовыми к любой неожиданности. Ничто не должно было помешать им уничтожить биржу!

Операцию запланировали в ночь на 6 декабря. Виктор, Володя и Семён уже подробно рассмотрели разные варианты развития событий. В случае появления патруля задачей их было отвлечь полицаев на себя и увести от биржи. Втроём они имели хорошие шансы сделать это, не особенно рискуя сами. И всё же осознание важности предстоящего дела не позволяло Виктору вздохнуть спокойно все эти дни. В клубе он репетировал с оркестром музыкальные номера, а по ночам, то возле биржи, то во сне, проходили другие репетиции, и голова Виктора была целиком занята ими.

Даже Евгений Мошков заметил его озабоченность.

– Да ты, Витя, не думай, отпусти уже! – сказал как-то Женя, заглянув ему в глаза. – Всё ведь и вдоль и поперёк продумано, дальше некуда. Это как с музыкой, сам знаешь: учишь новую мелодию, повторяешь каждый день и всё боишься, что запнёшься, а отложи на пару дней – и зазвучит она так, что любо-дорого послушать!

– Это ты очень хорошо сравнил, – оценил Виктор. – Действительно, похоже! А остановиться вовремя – это и вправду уметь надо. Недаром же говорится: лучшее – враг хорошего. И так во всём.

Он смущенно улыбнулся, признавшись себе в привычке всё доводить до совершенства, у которой есть и вот эта обратная сторона.

Спускаясь по лестнице и опять-таки по привычке спеша, боясь потерять лишние минуты, которые могут пригодиться для дела, Виктор обогнал девушку с густыми русыми косами, струившимися по её спине до пояса поверх наброшенного на плечи платка с ярким цветочным узором. Он на миг остановил взгляд на этих косах, но, не успев понять, почему, промчался было мимо, когда девушка вдруг окликнула его таким пронзительно знакомым голосом:

– Виктор!

Он обернулся. И встал как вкопанный.

– Аня?

Ясные голубые глаза засветились, словно в них взошло солнце, и лицо девушки просияло. Да, это была она, Анечка Сопова! А ведь он на днях как раз думал о ней, о том, чтобы заглянуть к ней домой и позвать в клубную самодеятельность. Он думал об этом даже не однажды, но мысль прилетала и улетала, потому что главной его мыслью все эти дни оставалась биржа. А сейчас Виктору даже стало совестно. На миг он совершенно растерялся от неожиданности. Но видеть её лицо было так радостно, а слышать её голос – так сладко и так удивительно!

И особенно тепло отозвалось у него в сердце её имя.

– Аня! – Снова попробовал он на вкус эти сладкие для сердца звуки. – Как хорошо, что ты с нами…

Он хотел сказать, что рад её участию в клубной работе, даже её простому присутствию здесь, но она посмотрела на него пристально и значительно и ответила гордо:

– Конечно, я с вами, Витя. Не могу же я спокойно дома сидеть, когда такие дела в нашем городе делаются!

И её немного наивная гордость передалась ему. Грудь Виктора распирало от счастья, что его сердце не ошиблось в этой девушке ещё тогда, два года назад.

– Ты у Земнухова в театральном? – спросил Виктор, ослепительно улыбаясь.

– Угадал. Только я у него в кружке художественного слова. Мы стихи читаем.

– А сейчас ты – домой?

– А ты?

В Аниных глазах он прочёл то, что хотелось сказать ему самому:

– Я тебя провожу. Можно?

– Конечно! – Её лицо, только что сиявшее блаженством, стало серьёзным и строгим. – Мы с тобой так давно не виделись, надо же нам поговорить!

Они спустились с крыльца и оказались на залитой лунным светом улице.

– Вот, опять уже стемнело, а я и не заметила, как день пролетел! – воскликнула Аня. – Так чудно! Ведь, знаешь, зимой, бывает, так хочется спать, и даже в школе, помню, за партой сидишь и носом клюёшь. А теперь – ничего подобного! Война, оккупация, всё так страшно и плохо – а я верю, что мы победим, и очень скоро, и мне эта вера душу греет! И даже спать не хочется, как раньше. А тебе?

– Мне тоже. Почти, – отозвался Виктор. Признаваться Ане в своей усталости он не считал правильным. Жаль, что по-честному он не мог обойтись без этого «почти».

– На тебе, Витя, столько всего держится! Наверное, это трудно, – в свою очередь заметила Аня сочувственно. – Не то что нам! Мы с девчатами так рады, что и для нас есть дело и мы тоже можем послужить нашей Родине! Ты ведь понимаешь, Витя, как это важно – знать, что в своих подругах ты не ошиблась. Вроде бы и не совсем это правильно, потому что в них не моя заслуга, но такая гордость за моих девчат меня берёт!

Виктор слушал её с растущим изумлением: так близки ему были Анины мысли. А как она переменилась! Он помнил её безмятежно спокойной и немногословной, а сейчас Аня сама заговорила с ним о своих подругах, членах маленькой подпольной группы, которую она возглавляла. И её потребность поделиться с ним самым важным, самым сокровенным тронула его.

– А теперь мы все тоже в самодеятельности! – похвасталась Аня. – Вот только Вера – соседка моя, помнишь? – делает вид, что ничего не понимает, а на нас смотрит так, будто нам должно быть стыдно. Словно мы на немцев работаем, а она, такая гордая, нас презирает!

Эта Анина жалоба напомнила ему о недавней случайной встрече с бывшей пионервожатой Зиной Выриковой, но ему неприятно было произносить её имя – оно вызывало на языке привкус липкого страха.

– Ты на таких не оглядывайся, – посоветовал он. – Правда, присматриваться к ним потихоньку мы всё равно должны, потому что ошибаться права не имеем.

– Вот я, Витя, и присматриваюсь, – вздохнула Аня. – Всё думаю: а может, она честный человек и действительно не понимает?..

Несколько мгновений они шли рядом молча, но молчание не было тягостным, обоим было приятно слышать шаги и дыхание друг друга.

– Я тебя, Витя, даже не спросила, как ты жил, а ведь мы с тобой не виделись с сорок первого года! – виновато произнесла наконец Аня. – Может, это потому, что кажется, будто только вчера мы с тобой расстались, а может, потому, что я не помню, чтобы ты и раньше о делах своих рассказывал. Я-то знаю, какой ты! Других слушаешь, а сам молчишь.

– Не молчу. – По голосу Виктора Аня не могла не понять, что он улыбается. – И на вопросы всегда отвечаю. Что ты хочешь знать?

Аня тихо засмеялась.

– Ловлю тебя на слове! – воскликнула она с ноткой озорства. – Теперь признайся честно: ты часто вспоминал меня в Ворошиловграде?

Виктор замедлил шаг.

– Честно? Вспоминал, но не часто, – ответил он тихо. – А знаешь, почему? Потому же, почему и старшего брата Мишу вспоминаю нечасто, а как вспомню, так и гоню от себя прочь мысли о нём, потому что слишком много в них тревоги. Когда человек дорог, Нюся, «вспоминать» – это совсем не подходящее слово, ведь он как будто всегда с тобой, в тебе самом, как часть тебя, и в то же время за него больше, чем за себя, боишься.

Виктор сам не заметил, как назвал её Нюсей – так, как назвал бы родную сестру. Поняв это, он смутился, но тотчас же отбросил ложный стыд. Раз он обещал ей свою честность, отступать ему было некуда. И он чувствовал всем своим существом, как чутко отзывается в ней каждое его слово.

– Меня ведь, знаешь, прошлой осенью брат Миша из Ворошиловграда в эвакуацию отправил, – произнёс он вдруг, и голос его зазвучал глубже. – Уговорил-таки! Не без хитрости, конечно. Так я чуть было в Ташкент не уехал, только представь! С полдороги опомнился, точно ото сна очнулся. Наши наступают, из-под Москвы немцев погнали, а я, значит, в тыл, в тёплое местечко! Это я-то, который немецкий вызубрил уже к сороковому! Да разве смог бы я себе простить? Вот когда, Нюся, я тебя вспомнил! Прежде всех на свете! Брата Мишу и тебя. И такое чувство, что вот они за Родину жизнь отдают, а я вместо них жить останусь. Миша ведь в подполье работать уже тогда готовился, а про тебя мне сон приснился, пока я в том поезде в Ташкент ехал. Смутный сон, запутанный, но я помню, что проснулся от страха. Даже мама мне там не приснилась ни разу, а ты… Как будто разбудить меня пришла. И когда проснулся, я знал, что если уеду, то уже никогда не увижу ни тебя, ни Мишу.

Чувствуя, что он весь захвачен воспоминанием слишком пронзительным, чтобы не причинять боль, Аня мягко коснулась его руки.

– А я, Витя, почему-то не боюсь, – сказала она доверительно. – Я верю, что всё это скоро закончится: и оккупация, и война. Придут наши, и нам не будет стыдно: ведь мы не сидели сложа руки.

– Когда придут наши, я пойду с ними до самого Берлина, – не приминул заметить Виктор.

– А потом будет победа, – подхватила Аня. – Снова вернётся мирная жизнь. И мы будем вспоминать наш клуб, и эту улицу, и эту луну. Вот бы сейчас увидеть, какими мы тогда станем!

– Не нужно спешить, – предостерёг её Виктор. – Мы ещё многого не успели сделать, через что нельзя перепрыгнуть. Вот когда сделаем, тогда и заглянем в будущее, и это будет так же легко, как сейчас – завернуть за угол.

За углом начиналась Анина улица, и Анин дом стоял на ней в двух шагах от поворота.

Действительно, не надо было спешить! Они оба ещё шли бы и шли рядом и говорили бы обо всём на свете. А теперь нужно было прощаться.

– Доброй ночи, Нюся, – сказал он, крепко пожимая Анину руку.

– До завтра, – тихо и радостно ответила она.

Наконец наступила ночь, к которой так тщательно готовились все участники операции. Люба с Серёжей – вот они, возле входа в здание биржи, два чёрных силуэта. Эх, ни к чему сейчас этот лунный свет! Правда, час назад он был ещё ярче. Да ещё и снег выпал, и на его белом фоне всё так хорошо видно!

Темнота – лучший спутник подпольщика. Виктор и Володя Лукьянченко притаились в тени дома напротив биржи. В конце дома улица делала поворот. Именно оттуда, с той стороны, обычно появлялся полицейский патруль. Исходя из наблюдений, ребята рассчитывали, что полицаи появятся между половиной второго и двумя часами ночи, а сейчас было только начало второго. Часы без ремешка еле слышно тикали у Виктора в кармане брюк. Он опустил в карман руку и слегка сжал часы в кулаке. Теперь он совсем не слышал их тиканья, зато в ладони у него будто притаилось живое существо, и он ощущал пульс этой маленькой жизни.

«А я, Витя, почему-то не боюсь», – прозвучали вдруг в нём Нюсины слова. «Конечно, ребята должны успеть, ведь у них вагон времени – целых двадцать минут!» – мысленно согласился с ней Виктор. Хотя при этом он не забывал, что полицаи могут делать обход и как бог на душу положит, и даже появиться с противоположной стороны, с тыла здания биржи, и именно на такой случай поджидал их там Семён Остапенко. Семён вызвался сам, и подходил для поставленной задачи как нельзя лучше: маленький, ловкий, шустрый, отчаянно смелый, он, словно кошка, мог легко просочиться в любую щель в заборе. Устроить шум, вызвать погоню, увести её подальше и раствориться в темноте ему ничего не стоило. Недаром они вместе с Володей облазили в округе каждый закуток.

Но было в нём что-то, в этом маленьком храбром хлопчике, что беспокоило Виктора. Это недетское ожесточение, эта испепеляющая ярость во взгляде. Вот именно такой, не задумываясь, взрывает себя последней гранатой, чтобы прихватить с собой на тот свет побольше врагов, и собственная жизнь ему не важна. Наверное, в свои пятнадцать лет он уже повидал такого, чего человеку лучше бы вообще никогда не видеть. Виктор чувствовал этот тёмный огонь во многих ребятах. И он снова вспомнил горячие карие глаза Юры Алексенцева.

Кто-то из писателей сказал: если человек слишком пристально смотрит в лицо смерти, то смерть начинает отражаться в его глазах. Виктор даже помнил, что это было сказано про Испанию, про первые фашистские бомбёжки и мертвые тела на улицах Мадрида, про ужас и оцепенение перед ними; про ту войну, поражение в которой открыло дорогу войне нынешней. Наверное, он и сам вглядывался в лицо смерти более чем достаточно, чтобы узнавать себе подобных и понимать их лучше, чем понимают себя они сами. Но когда он смотрел на них, ему всегда страстно хотелось, чтобы они жили, обязательно дожили до мирных дней.

В ночной тишине раздался слабый звон.

– Сергей стекло выдавил! – взволнованно прошептал Володя Лукьянченко.

И в самом деле, оба чёрных силуэта исчезли в проёме окна слева от входной двери. Серёжа и Люба были теперь внутри здания.

– Хоть бы эти продажные шкуры по расписанию уходили! – выразил надежду Володя.

– Они тебе не трамваи, чтоб ходить по расписанию! – поддразнил его Виктор.

– А вот у фрицев, говорят, порядок! Был бы патруль немецкий, ходили бы как часы, минута в минуту…

– Тише! – прервал его Виктор. – Слышишь? Кажется, идут.

Два голоса пока еще слышались издалека, и слов было не разобрать. Виктор мучительно напрягал вслух. Один голос казался моложе и звонче, другой пониже, чуть сипловатый. Неужели?.. Чем ближе, тем яснее становилось, что голоса доносятся с той стороны, где залёг Остапенко. Вот уже Виктор достаточно отчётливо расслышал:

– Как это «чего»? Мозги отшибло? День Конституции, забыл?

Голос, что позвонче, звучал вызывающе грубо.

– Нам теперь жидо-большевистские праздники не указ! – вскинулся обладатель сиплого голоса. – А кто их помянет, тому и от начальства схлопотать недолго.

– Во дурный! – зло усмехнулся молодой. – Не указ? А партизаны?

– Пошли! – шепнул Виктор Володе, и, как они уговаривались на этот случай, оба бросились к бирже и обогнули её с разных сторон.

– Какие партизаны? – не понял второй.

– А те, что из леса листовки в город таскают! Как пить дать, будет нам от них подарок! – блеснул своей прозорливостью полицай, чей голос казался моложе, но его напарнику, видно, и вправду не хватало ума её оценить, а у ребят, имевших для этого все основания, уже не было времени слушать дальше.

Виктор и Володя Лукьянченко выглянули в переулок, упиравшийся в здание биржи с тыла, и как раз в этот миг Остапенко швырнул в стекло камень и рванул прямо навстречу полицаям, но тотчас же, прямо у них перед носом юркнул между досками забора. Там стояла полуразрушенная бомбой хата, а за ней – пустырь с ещё несколькими развалинами. Зная здесь все лазейки и укрытия, Семён уверенно увлекал за собой полицаев. Но Виктор и Володя не могли оставить младшего товарища один на один с двумя здоровенными лбами и, как только те вломились через забор, отодрав пару досок, последовали за ними. Володя, только в прошлом году освоивший это культовое искусство шанхайских хлопцев, вложил два пальца в рот и свистнул с такой силой, что Серёжа и Люба в здании биржи должны были услышать его не хуже, чем полицаи, которым впору было ожидать, что на этот богатырский посвист мигом слетится вся местная шпана. Сиплый матерно выругался, похоже, уже пожалев о том, что сунулся сюда, но всё же, не желая ударить лицом в грязь, тоже засвистел.

Пока два полицая пытались поймать на пустыре троих отчаянных хлопцев, Люба и Серёжа, облив полы и столы зажигательной смесью, выбрались наружу и подожгли здание. И оно полыхало в ночной темноте огромным факелом, а поджигатели спокойно добрались каждый до своего дома.

Виктор, Володя и Семён вдоволь поводили полицаев по пустырю. До кроватей им удалось добраться уже под утро.

На следующий день на репетиции в клубе посвящённые в операцию смотрели на её участников как на героев, особенно на Серёжу Тюленина. Тот чувствовал себя победителем, однако не задирал носа. Любы Шевцовой на репетиции оркестра не было, а по справедливости половина лавров принадлежала ей. Когда репетиция закончилась и в комнате остались только свои, Тюленин признался:

– А Любка как была, так и осталась чёртом в юбке! Считай, с пятого класса не изменилась! Та ещё ласточка!

Слова эти были обращены прежде всего к Виктору, который после Любиного подвига на крыше школы прозвал её Стрекозой, тогда как Серёжка дразнил Ласточкой, и тогда это прозвище в его устах звучало как-то издевательски двусмысленно. Теперь же в его словах отчётливо слышалось восхищение.

– Верный выбор артистов – залог успеха спектакля! – весело воскликнул Арутюнянц. – А спектакль удался на славу.

– По просьбам зрителей нынче ночью продолжение вроде бы намечается? – озорно усмехнулся Вася Левашов.

Перешёптывания и перемигивания на эту тему начались ещё с утра. Виктор вспомнил слова догадливого полицая, подслушанные из засады. Конечно, уничтожение биржи – лучший подарок оккупантам от комсомольского подполья к советскому празднику, но сам День Конституции ещё только завтра.

Дождутся, мы им и комендатуру спалим! – в тон ему откликнулся Тюленин. – Но это уж на Новый год. Такие сюрпризы готовить нужно тщательно. А вот на завтра, пожар не пожар, но хоть один красный флаг над городом будет поднят. И это девчата наши позаботились. Вчера только Любка мне призналась.

После 7 ноября Виктор слышал разговоры о том, что кто-то из первомайских девчат опоздал с покраской простыни в красный цвет, и ткань не успела хорошо прокраситься к сроку, однако она всё-таки стала красным полотнищем. И вот теперь пришла его пора взвиться над городом. Люба сошлась здесь, в клубе, с девчатами из Первомайска и предлагала вывесить флаг на самой высокой трубе. Конечно, возражений не последовало.

– Жаль, что мы не можем ещё раз весь Краснодон красными флагами увешать! – вздохнул Вася Левашов.

– Так вот, Любка просила передать тебе, Витя, чтобы вы с Васей зашли к ней сегодня домой, – заявил Тюленин. – Лучше всего с инструментами, как будто репетировать. Говорит, это для матери. Ей легенда нужна, понимаешь?

– Хорошо, – согласился Виктор. – Раз надо, изобразим.

Рыжий

После репетиции вместе с Васей Левашовым отправились к Любе в гости прямо из клуба, прихватив с собой свои мандолины.

– Я, Витя, так понял: мать у неё ни сном ни духом про наши дела, но Люба опасается, как бы не догадалась ненароком и подстраховаться хочет, – высказался Вася по дороге. – Ей, видишь ли, лучше, чтобы мать считала, будто у Любаши на уме только музыка да песни-пляски. Я её спрашиваю: а не попадёт ли тебе от матери, ведь по ее-то разумению, поди, где песни-пляски, там и гулянки, да ещё если тебя застанет на том, как ты по ночам из дома пропадаешь и под утро возвращаешься? А Любаша и говорит: я затем вас и зову, а то вдруг и вправду про ночные мои похождения узнает. По городу-то люди шепчутся, что у нас по ночам делается, весь базар об этом гудит, а мать на базар ходит чуть не каждый день. Уже и про листовки сама заговаривала. Пока не догадалась, надо сбить её со следа.

Виктор в очередной раз оценил Любашину стратегию. Конечно, если её мама, Ефросинья Мироновна, случайно узнает или догадается, чем занимается ее дочь, исчезая из дома по ночам, поднимется вой и хай. Ведь Люба у неё единственная дочь! Можно себе представить, как она испугается. Лучше вводить родителей сразу в курс дела, чтобы потом уже не бояться, как бы правда не вскрылась сама. Однако своим матери и отцу Виктор привык доверять с детства, а если Люба не посвящала Ефросинью Мироновну, значит, ей виднее.

– Молодец наша Любаша! – искренне, от всего сердца улыбнулся Виктор.

Ефросинья Мироновна вышла вслед за Любой встречать гостей. Казалось, она удивилась визиту. Во время оккупации люди стали реже ходить друг к другу в гости. Многие были напуганы и подавлены. Вот и к Ефросинье Мироновне в дом, видно, давно никто из посторонних не заходил.

Люба, отворив дверь, прямо с порога бросилась на шею Васе Левашову.

– Здравствуй, Вася! – крепко обняла она его, чуть привстав на цыпочки, так как была ниже ростом. Левашов, державший в руках мандолину, слегка смутился, но покорно наклонил голову, позволяя Любе поцеловать его в щёку. – И ты, Витя! – она бросилась к Виктору и по-мужски крепко похлопала его по плечу. – Привет! Как хорошо, что вы пришли!

Виктор и Василий ответили на Любины приветствия, поздоровались с её мамой, и Ефросинья Мироновна радушно заулыбалась в ответ.

– Вовремя вы, хлопцы, пришли, скоро ужин поспеет! – воскликнула она. – Я будто знала, что гости будут, и угощение приготовила!

Улыбка делала лицо Ефросиньи Мироновны добрым и молодым. Она была искренне рада тому, что ей в этот вечер есть чем накормить ребят. В оккупированном городе такое стечение обстоятельств можно было считать удачей. Из кухни действительно заманчиво пахло и слышалось шкворчание масла на сковороде.

– Спасибо за приглашение, – вежливо наклонил голову Виктор. – Только мы репетировать пришли. У нас в клубе спектакль будет, «Назар Стодоля». Люба в нём петь вызвалась, а мы ещё ни разу не репетировали.

– Так и репетируйте! – отозвалась Ефросинья Мироновна. – А я пока на кухне похлопочу.

Она оставила ребят с Любой и поспешила к своей сковородке. В комнате они уселись треугольником, Виктор и Василий на стулья, друг напротив друга, а Люба на край узкой кровати, застланной узорчатым покрывалом. Ребята заиграли на мандолинах, и Виктор начал тихо напевать, а Люба подхватила:

Гой, гоя, гоя!

Що зо мною, що я?

Полюбила козака —

Не маю покою.

Я його боялась…

Що ж опісля сталось?

На улице постричалась

Та й поцiлувалась.

А мати уздрила…

Яке тебе дiло!

Вiддавайте замiж

Коли надоїла.

Повторив песню заново от начала до конца, Люба тряхнула головой:

– А если я тоже гитару возьму?

– Тогда давай сперва без голоса, сыграемся втроём, – ответил Виктор.

Люба сняла со стены гитару. Это была очень удачная мысль: за перезвоном струн трех инструментов мать Любы через стенку не могла слышать ничего другого, меж тем как все трое сидели близко друг к другу и ничто не мешало им разговаривать в полный голос.

– Тебя Майя Пегливанова в половине первого ночи будет ждать, – поспешил сообщить Вася.

– Да, мы с ней так и условились! – подтвердила Люба.

– За тем терриконом, где мы втроём встречались, помнишь? – подал голос Виктор.

– Почему? Мы прямо на месте встретиться решили!

– За терриконом спокойнее, там на патруль точно не нарвёшься, – пояснил Виктор. – Сегодня следует ждать усиления ночных патрулей и в городе, и в посёлках. Или ты думаешь, фрицы просто так проглотят поджог биржи?

– Это ты верно говоришь, – не могла не согласиться Люба.

– Вот и Майя тоже так думает, – сообщил Вася.

– Ну что же, принимается! – снова кивнула Люба.

– А я вас подстрахую, – заявил Виктор. – Как вчера мы с хлопцами вас с Серёжей страховали, только теперь я один управлюсь.

– Зачем, Витюша? Это лишнее! – возразила было она.

– Ничего не лишнее, Любаша! – твёрдо ответил Виктор. – Чтобы вам вчера с Серёжей дело сделать и домой спокойно вернуться, мы битый час полицаев по пустырю за нос водили. И сегодня, когда вы на трубу полезете, надо, чтобы кто-то внизу караулил. Луна яркая, а труба высокая. Влезть на неё полдела, вам ещё и спускаться, и хорошо, чтобы не в лапы к чертям. Вот за этим я и прослежу.

– Тебя, комсорг, не переспоришь! – усмехнулась Люба.

Задорный огонёк в её глазах снова напомнил Виктору историю с гимнастическими упражнениями на крыше школы.

– И не спорь со мной, стрекоза! – в тон ей ответил Виктор.

– Эх ты, рыжий! – не осталась в долгу Люба.

Это была отсылка к тем же временам, когда Любаша носила прозвища Ласточка, Стрекоза и Тюленин В Юбке, то есть классу к шестому. Виктор тогда ещё не был комсоргом, но ему уже очень хорошо удавалось пробуждать в своих товарищах совесть, если той вдруг вздумалось вздремнуть. Так, одно время кто-то из хлопцев, может быть Ким Иванцов, но теперь уже не вспомнить точно, заразил весь класс дурным поветрием: стоило кому-нибудь обратиться к товарищу в присутствии других с просьбой о какой-либо помощи или одолжении, в ответ звучало неизменное: «Я что, рыжий?» Класс поддался поветрию с поразительным единодушием, по крайней мере его мужская половина. Один только Виктор решительно ему воспротивился и, услышав в своём присутствии сакраментальную фразу, всегда вступал в разговор. «Я – рыжий!» – заявлял он, и тотчас предлагал просителю помощь со своей стороны. Одно время его действительно пытались дразнить Рыжим, но Виктор не обижался на прозвище, которое принял на себя добровольно, а потому оно к нему не пристало, и дурное поветрие сошло на нет вместе с этим прозвищем и исчезло, как прошлогодний снег. Теперь казалось, что всё это было давно и с кем-то другим. Если бы не Люба, Виктор сам ни за что бы не вспомнил. Но от её неожиданных слов он даже перестал играть.

А запах жареной картошки, что до сих пор слабо просачивался сквозь щель под дверью, становился всё сильнее. Виктор обернулся и увидел, что Ефросинья Мироновна стоит на пороге, распахнув дверь.

– Давайте ужинать, ребятки, – ласково пригласила она. – Пока горячее. Потом ещё поиграете, если надо.

Ужин у Ефросиньи Мироновны удался на славу. Она положила каждому по полной тарелке и с гордостью поставила сковородку на подставку посреди стола, чтобы ребята могли взять себе добавки. Картошка, слегка обжаренная в подсолнечном масле, была хороша уже сама по себе, потому что это масло в военное время становилось роскошью, а вкус и цвет картофельных ломтиков не оставлял никаких сомнений в том, чем они так щедро сдобрены. Разумеется, для того, кто был знаком с этим кушаньем, которое в оккупированном городе, где люди выживали кто во что горазд, казалось райским пиром.

– Знаешь, что это? – обратилась Ефросинья Мироновна к Виктору.

– Конечно, – ответил он. – Моя мама тоже ходит иногда на скотобойню за кровью. Мясо теперь только для тех, которые немцам продались. Но ничего, проживём и так! С маслом очень вкусно получилось.

– Кушайте на здоровье, – ответила Ефросинья Мироновна. – А что проживём, это верно. А теперь и Люба у меня трудоустроенная. Вам там, говорят, паёк положен?

– После концерта и получим, – обнадёжил её Виктор. – Нам до Нового года концерт показать надо, чтобы немцы добро дали на дальнейшую работу клуба. Вот мы и стараемся.

– Так ты же сперва про спектакль говорил, – заметила Ефросинья Мироновна.

– Верно. Мы сцену из спектакля в концертную программу поставим. А спектакль выйдет уже в новом году. В сорок третьем. Как раз к столетию пьесы. Ведь, знаете, Шевченко написал её в 1843 году!

– Смотри-ка! – впечатлилась Любина мама.

– Осторожно! – в шутку предостерегла её Люба. – Витя может до Нового года рассказывать про своего любимого Шевченко. Правда, Вася?

– Хоть Васю-то не трогай! – также в шутку пожурила дочь Ефросинья Мироновна. – Дай ему поесть спокойно.

Действительно, с набитым ртом Вася никак не мог отвечать на дурацкие вопросы.

– Тем более что мне некогда до Нового года про Шевченко рассказывать. Нам репетировать надо, – многозначительно взглянул на Любу Виктор.

Ефросинья Мироновна тоже внимательно посмотрела на дочь и вдруг спросила:

– А почему ты, Люба, его рыжим называешь? Ведь он же русый, а не рыжий.

Все трое вздрогнули. И каждый задался одним вопросом: что ещё успела услышать Ефросинья Мироновна из их разговора в комнате?

– Это я, мама, так, – ответила Люба неопределённо. – Ещё со школы. Просто я его так иногда называю…

Ефросинья Мироновна казалась озадаченной.

После ужина Василий и Виктор заявили, что продолжат репетировать с Любой позже. Когда стали прощаться, Виктор, сидевший за столом рядом с ней, наклонился к её уху и прошептал: «Значит, договорились? В половину первого за дальним терриконом!»

Знамя над шахтой

Ночь опять выдалась ясная, луна стояла над землёй такая светлая и смотрела так холодно, так спокойно и невозмутимо со своей высоты, что и Виктору передалась эта безмятежность. Он был начеку, но с лёгким сердцем. Люба и Майя не заставили себя ждать. Он даже не успел остыть после быстрой ходьбы, а девчата уже были тут как тут вместе с флагом. Ух и длинное же древко придётся поднимать им по отвесной лестнице, но зато под стать полотнищу! И виден флаг будет издалека!

Знаменосцем, конечно, выступала Люба.

– Давай я пока понесу, – предложил Виктор, но со слабой надеждой, зная её характер.

– Вот это уж точно будет лишнее! Иди вперёд тогда уж.

Виктор затем и навязался помогать девчатам, чтобы в случае чего вызвать на себя и увести от них любую опасность. Он проделал путь от дальнего террикона до шахты номер 10 и обошёл вокруг неё, крадучись в мёртвой тишине. Звук собственных шагов по жёсткой, перемешанной со шлаком каменноугольной пыли отдавался у него в ушах. Даже воздух будто застыл неподвижно, хотя это лишь казалось: ведь, громко или беззвучно, степь всегда дышит.

Виктор притаился в тени той самой шахтной трубы. Лестница на ней была такая же, как на школьном здании, разница только в высоте. Вот Любаша первая начала подъём. Флаг ей Майя привязала на спину, чтобы освободить руки, и сама пустилась следом. Виктор отвёл глаза от двух тонких тёмных силуэтов. Ещё немного – и их даже отсюда будет трудно разглядеть, если только пристально не вглядываться в эту трубу, а кому она нужна среди ночи!

Виктор стоял, укрытый в чёрной тени, на жёсткой чёрной земле. Она всегда была суровой (если упадёшь – непременно раздерёшь колени до крови), но теперь ему казалось, от неё исходит гнев. Виктор вспомнил, как в детстве уже ловил это чувство. Гнев потревоженных недр снился ему во сне, и он задабривал их наяву, сажая деревья. И вот к этим недрам потянулись лапы фашистов, пришлых врагов, и Земля не простит своим детям, если они не сумеют защитить её. И это Красное Знамя, что водружали сейчас девчата на трубе шахты, было как клятва верности.

Виктор добрался до кровати уже на излете ночи и едва сомкнул глаза, как оказался вдруг в Паньковском лесу, на той самой поляне, где по ночам при лунном свете, бывало, Юра Алексенцев крутил из куска старой газеты «козьи ножки» и забивал в них махорку.

Партизанская стоянка ничуть не изменилась, всё как раньше: и костёр, и шалаш. И деревья стоят зелёные, здесь по-прежнему лето. Вокруг костра сидят партизаны, но большинство – спиной к Виктору. Вот один из них оборачивается, и Виктор не верит своим глазам.

«Товарищ Яковенко!» – вырывается у него от изумления, но голоса своего Виктор не слышит. Командир улыбается странной улыбкой.

«Где же тебя так долго носило? Наши уже почти все собрались», – говорит он. Виктор оборачивается и видит, что из шалаша выглядывает Юра Алексенцев с той самой «козьей ножкой» в руке.

«Я тебе оставил», – говорит Юра и протягивает ему самокрутку. И тут у Юры из-за спины появляется Надя. Лицо у неё строгое, и смотрит она на Виктора пристально.

«Не смей!» – будто говорит её взгляд. Виктор смотрит на Надю, а шалаш за её спиной вдруг становится огромным, и там полным-полно людей, но разглядеть их Виктор не может – слишком темно. А Надя протягивает ему руку, и ему почему-то становится страшно. Он хочет убежать, но знает, что не сможет, и ноги его действительно врастают в землю. Он смотрит вниз, и перед глазами его только чернота, и голос Нади из этой черноты зовёт его по имени.

Виктор проснулся с часто бьющимся сердцем и потными ладонями.

В Ворошиловград! Он так и не сходил в Ворошиловград! Он должен сходить туда, во что бы то ни стало. Хотя, наверное, уже поздно…

Подготовка концерта

Мошков, выслушав Виктора, посмотрел на него внимательно и, казалось, понимающе.

– Да я-то тебя отпущу, – сказал он, слегка щуря глаза. – А фрицев черти принесут? Ты же знаешь, что мы выступаем уже в конце этой недели, в воскресенье.

– Ребята мои отыграют хорошо, я тебе гарантирую! – заверил Виктор. – Ты сам приходи послушай!

– Да я-то тебе верю, мне доказывать не надо! – воскликнул Евгений. – Вопрос разве в этом? Как я объясню твоё отсутствие, если оно заинтересует коменданта?

– Да больно я ему нужен!

– Нужен, не нужен, а как только ты в Ворошиловград собираешься, так он тут как тут. «Везёт» же тебе, Третьякевич!

– Брось, Жень! Это было просто совпадение, – взмолился Виктор.

– Давай мы, Витя, не будем проверять, совпадёт ли на этот раз, – предложил Мошков примирительно. – Я конечно, могу чего-нибудь наврать, если комендант спросит, но я категорически против того, чтобы рисковать. Сам знаешь, как фрицы за порядок и своим головы снимают. А нам этот клуб пока нужен. Мы им, гадам, ещё и на Новый год фейерверк устроим! Так что на следующей неделе, после концерта – пожалуйста, а сейчас погоди.

Мошков как в воду глядел: в тот день, когда Виктор хотел уйти в Ворошиловград, в клуб наведались немцы, комендант и два офицера. И они обошли все клубные помещения, а в комнате, где репетировал оркестр, задержались дольше всего, прослушав подряд целых три номера концертной программы. Их интересовал подбор репертуара, но свои вопросы комендант с кислым выражением на длинной, как лошадиная морда, физиономии задал директору клуба, а не дирижеру оркестра. Евгению на удивление удалось достичь в беседе с комендантом такого взаимопонимания, что, прощаясь, фашист пожал ему руку. Как ни противен был этот жест врага, причина его бесконечно радовала: видно, на Волге фрицы действительно так получили по носу, что их вера в своё всемогущество серьёзно пошатнулась.

– Слышали, чего эта нечисть фашистская захотела? – признался Мошков, выпроводив немцев и вернувшись к оркестру. – Почему, спрашивает, вы не играете музыку, прославляющую фюрера! То есть он тут свои фашистские марши ожидал услышать! Наши люди, говорю я ему, сейчас такое играть не будут. Мне, говорю, время нужно, чтобы они привыкли к новому порядку. Говорю, а сам думаю: капут твоему фюреру, и ты это уже чуешь, чуешь, псина шелудивая! А будешь ты слушать то, что мы тебе сыграем!

Мошков начал зло, а закончил озорно, весело, и обведя прищуренными улыбающимися глазами лица музыкантов, обратился к Виктору:

– Значит, так. Сегодня мне на стол – список номеров, которые оркестр на данный момент готов исполнить в сводном концерте клубной самодеятельности. С Земнухова и Ковалёва я возьму такие же списки. После репетиций кружков собираемся у меня в кабинете для утверждения общей концертной программы. Завтра репетируем её на сцене в актовом зале. Вопросы есть?

– Вопросов нет.

– Вот и отлично.

Как только Евгений вышел, Серёжа Тюленин воскликнул с чувством:

– Эх! Надо было, Витя, нам выучить что-нибудь эдакое! Чтобы перца фрицам задать!

– Задать перца – дело хорошее, – согласился Виктор. – И я тебе, Серёжа, желаю добавить перца в свою собственную игру. Впрочем, это всех касается. Побольше огонька!

Участники оркестра прекрасно поняли, что хотел сказать Виктор, и их инструменты зазвучали с вызовом. Музыканты искренне выражали своё отношение к той публике, перед которой им предстояло выступить, и при этом играли чётко, слаженно. Даже те, кто присоединился к оркестру недавно, оказались на высоте. И в этом единодушии отчётливо ощущалось: здесь, в оркестре, чужих нет, и даже те, кто не был посвящён в тайну подполья, как, например, та же Августа Сафонова, разделяли общие устремления и чувства коллектива.

Не всех участников оркестра решался Виктор привлекать к конкретным делам, но посторонних здесь точно не было, а некоторые уже за эти считанные дни репетиций получили временные комсомольские билеты.

В директорском кабинете у Мошкова программу концерта составили без особых споров: сцена из будущего спектакля, пара поэтических номеров, пара силовых, остальные – музыкальные. Когда Земнухов и Ковалёв вышли из кабинета, а Виктор уже взялся за ручку двери, он вдруг услышал у себя за спиной тихий Женин голос:

– Погоди, Витя. Разговор к тебе есть.

Виктор обернулся и поймал на себе взгляд Мошкова, такой пронзительный, что он даже вздрогнул от неожиданности.

– Слушай, – заговорил Евгений, одновременно указывая Виктору глазами на стул, где тот только что сидел. – Помнишь ту шоссейную дорогу, на которой вы с хлопцами немецкую машину подорвали?

– Ты и про машину знаешь? – переспросил Виктор, стараясь скрыть удивление.

– То-то и оно, – невесело усмехнулся Евгений. – А ведь, согласись, об этом не должен знать никто, кроме участников операции. Потому и говорю, что с конспирацией у вас дело дрянь. Но про тебя знаю, что ты – могила, лишнего не сболтнёшь. Так слушай. Завтра утром автоколонна с горючим там должна пройти на Свердловск и дальше, на фронт. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Виктор. – Можешь на меня рассчитывать.

– Завтра в половине пятого утра нужно быть на месте и приготовиться к операции. Машины пройдут там между пятью и шестью часами. Гранаты и бутылки с зажигательной смесью у меня есть. А ты возьми на складе пистолет. Детали обсудим на месте. Главное, не опаздывай.

– Сколько машин будет в колонне, известно?

– Пока не знаю. Нас будет четверо, считая тебя и меня, – глядя Виктору в глаза, сообщил Мошков.

– Ясно.

– Вот и хорошо! А сейчас иди домой, отдыхай. До встречи!

Мошков поднялся из-за стола вместе с Виктором и крепко пожал ему руку на прощание.

Ступеньки под ногами бежали быстро, сами ноги точно пустились в пляс, а мысли уже неслись и кружились хороводом над тем местом на шоссейной дороге, где однажды уже удалась подобная операция. Мошков, у которого, Виктор знал, была своя собственная группа отчаянно храбрых ребят, видно; позвал его, Виктора, потому что ему уже однажды удался подрыв вражеской автомашины именно на этом месте.

– Витя! – услышал он вдруг у себя за спиной и вздрогнул, узнав заветный голос, который никогда бы не спутал ни с каким другим.

– Нюся! – обернулся и радостно воскликнул он. – Что ты здесь делаешь?

– Я тебя подождать решила, – ответила Анечка, внимательно вглядываясь в его лицо. – Я тебя, Витя, ни от чего не отвлекаю?

– Ну что ты, Нюся! – просиял Виктор. – Мне только немного неловко, что тебе пришлось так долго меня ждать.

– Ничего, Витя, я и не замечала, как время идёт! – заверила его Аня. – Я стихи учу к завтрашней репетиции.

– Прочтёшь?

– Нет, ещё не выучила, я буду сбиваться! – смутившись, отказалась Аня. – Я, Витя, учить-то учу, а сама всё о тебе мечтаю, о том, как ты меня до дома опять проводишь, и мы пойдём с тобой рядом по улице.

– Так пойдём уже, зачем мечтать? – рассмеялся Виктор. – Ты, Нюся, лучше о таком мечтай, чего добиться трудно, и кажется даже, вовсе невозможно, – прибавил он серьёзно.

– Да я, Витя, только это и делаю! – в тон ему ответила Аня. – И знаешь, я так думаю, нет ничего, что было бы совсем-совсем невозможно! Потому что главное – это хотеть и делать. Остановили же немцев под Москвой! И дальше тоже всё-всё сбудется, о чём люди загадали! Помнишь ведь, раньше, когда мы были маленькие, никакого Нового года не было. Говорили, это старорежимный праздник. А потом его вернули. И люди стали загадывать желания. Я думаю, это очень хорошо. А такие желания, которые загадывают одновременно многие люди, обязательно исполнятся!

Аня шла рядом с Виктором и вся светилась тихим счастьем, которое передавалось ему. Он с лёгкостью подстраивался под её шаг и слушал её чистый, радостно звенящий голос.

– Когда у многих людей одно желание на всех, они своего добьются, это так, – ответил он, лаская Анечку взглядом, но всё же справедливости ради прибавил: – Только если другое множество людей хочет противоположного, тут уже дело идёт о том, чьё желание сильнее и кто на большее ради него готов.

– Ты, Витя, так говоришь, будто сомневаешься! – воскликнула всегда спокойная Аня с несвойственной ей горячностью. – Даже и вопроса такого стоять не может! Ведь это они на нас напали, а не мы на них, и мы землю свою защищаем. За свою землю человек на всё пойдёт, всё выдержит! Даже вот хотя бы меня возьми: я раньше трусихой себя считала, и если бы мне кто сказал, что я такими делами, как сейчас, заниматься буду, я бы ни за что не поверила. Ведь страшно! Но это если думать, да представлять, что случиться может! Так ни на одно смелое дело не поднимешься, только и будешь сидеть да дрожать. Я когда это поняла, так на себя рассердилась, за то, что раньше была трусихой! Весь страх с меня сразу слетел!

– Ты и не была трусихой никогда, – возразил Виктор, улыбаясь.

– Откуда ты знаешь? – спросила Аня недоверчиво.

– Знаю! – заверил он её. – И не наговаривай на себя! Или ты вправду думаешь, что смелый человек это тот, кто ничего не боится? Так это, Нюся, не смелость, а глупость. Страх затем и дан, чтоб мы становились осторожнее, действовали умнее. Нас Мошков вон всё ругает за плохую конспирацию. Выходит, мы те самые непуганые дураки, которые не представляют, чем рискуют. Конечно, пугать себя нарочно не надо, тут ты права. Но понимать, на что он готов, человек должен. И знаешь, мне ещё до войны, и даже в детстве, когда маленький был, такие сны снились! Если бы я рассуждал как ты, то думал бы, что такого труса нет больше на свете.

– Это ты Витя, мне нарочно говоришь, я знаю! – воскликнула Аня. – У тебя же на лице написано, что ты смелый, да ещё и умный. С тобой ничего не страшно! Даже умереть. Хотя умереть я бы не хотела. Я загадала жить долго-долго. Но, конечно, самое главное – это чтобы наши победили.

Виктор замедлил шаг и почти остановился, пристально вглядываясь в её глаза.

– Как же я раньше этого не понимал?! – тихо воскликнул он, пораженный внезапным прозрением. И Анечка явственно увидела в его заворожённом взгляде отсвет той мысли, что так его потрясла. Верно, потому, что и сама подумала о том же. Или у них были теперь одни мысли на двоих?

– Вот и я тоже на себя удивляюсь! – с тихим восторгом всплеснула руками Аня. – Я же до того случая в лагере совсем не видела, какой ты! Девчата о таких только шепчутся, а близко подойти не смеют, чтобы не влюбиться. Влюбиться – это же страшно: а вдруг безответно? А ты всегда был такой славный, что и не захочешь – залюбуешься. Вот я и отворачивалась. На всякий случай. А ты говоришь – не трусиха! Да ещё какая трусиха! Если б не тот хлопчик, так бы я тебя и не узнала. Как я тебя с ним на спине в Донце тогда увидела – точно туман перед глазами у меня рассеялся. Смотрю на тебя, и будто тысячу лет тебя знаю! Ведь бывает такое: иной раз и впервые человека видишь, а узнаешь его! Вот и я тебя тогда как впервые увидела и узнала сразу. Как же это так, Витя? А если бы хлопчику тому купаться в тихий час не вздумалось, что бы тогда было? Неужели б мы друг друга не узнали?

Виктор ласково, словно осеннее солнце, улыбнулся её по-детски простодушному взгляду, в котором соединились и испуг, и удивление.

– Обязательно узнали бы, Нюся! Не тот малой, так другой, но кто-нибудь помог бы нам обязательно. Ведь тут только миг один нужен; один взгляд, но в тот самый миг. Я вот тоже, знаешь, на Женю Мошкова сегодня вдруг взглянул… Будто бы всегда мы с ним друг друга знали, такое чувство. Он говорит, а я знаю, что у него в мыслях. У меня ведь, Нюся, никогда друзей таких не было… Чтоб душа в душу… Разве Юрка, в отряде у нас. Мы с ним вместе на задания ходили. Я тебе потом про него расскажу. Нет его уже в живых, моего Юрки! Ты вот хлопчика того, из Суходольского лагеря, говоришь, благодарила? А я, Нюся, тебя. Я будто в панцире железном до тебя жил. Сам не знаю, почему. Может, это из-за брата Миши? Я его больше жизни любил, когда совсем ещё маленький был, а он от нас уехал. И я в самом себе затаился глубоко-глубоко, так глубоко, чтобы никто до меня не добрался. Если бы не ты, Нюся, так и жил бы, как улитка в панцире. Это тоже про то, про что ты говоришь: страшно влюбиться! А если страшно влюбиться, то, значит, и друга встретить страшно: а что, если, только узнав, потеряешь, как я – Юрку? Ведь лучше умереть самому. Или быть для всех лучшим другом и не с кем тайных мыслей своих не делить.

Голос Виктора становился всё глубже. Аня бессознательно коснулась его пальцев, и он горячо, благодарно, крепко сжал её руку в своей.

– Если бы ты знала, как я испугался, когда в нашей школе заговорили про тот случай в Суходольске! – признался он вдруг. – А что, если ты подумаешь, будто это я славы захотел и слово своё нарушил? Я потом в глаза тебе взглянуть не смел…

– Я думаю, это она твоей славы захотела, – ответила Аня уверенно. – Надежда Петровна. И я её не осуждаю. Хоть она и раскрыла нашу тайну.

– Теперь это уже не страшно, – глубоко вздохнул Виктор.

– Конечно. У нас с тобой теперь есть новая тайна, – проникновенно произнесла Аня. – И мы её сохраним.

Виктор не заметил, как они дошли до Аниного дома. Не то, чтобы земля уходила у него из-под ног; скорее сам он сделался лёгким, невесомым, и не шёл, а словно бы летел. А всё оттого, что Анечкина рука лежала в его руке. И даже когда они попрощались и разъединили руки, чувство невесомой лёгкости осталось.

Виктор пришёл домой такой счастливый, что мать, взглянув на него, тоже заулыбалась и спросила:

– Ну что, как ваш концерт? Хорошо отыграли?

– Ещё нет, – ответил он весело. – Но отыграем скоро. И ребята не подведут, ты, мама даже не сомневайся!

Операция «горючее»

Виктор уличил минуту, когда мать вышла во двор, и слазил под крышу, где хранились патроны, в основном принесённые Тюлениным, и среди них – пистолет, один из трофеев нападения на немецкую автомашину на том самом месте на дороге. Тогда он ещё подумал, что оружие может вскоре пригодится, и как в воду глядел. Хорошо, что ему сейчас не нужно бежать за пистолетом на склад!

Виктор лёг в постель одетым и честно пытался уснуть, но ему никак не удавалось успокоить свои мысли, которые пустились в пляс, как только он сомкнул глаза. Они мчались наперегонки, то об Анечке, то о Жене Мошкове и предстоящей операции. Временами ему казалось, что он уже дремлет и видит во сне то место на дороге, и себя, лежащим на обочине, а во тьме виднеется далёкий свет фар и слышен приближающийся звук моторов. Тот Виктор, который там, ждёт, но машин всё нет и нет. Он вдруг обнаруживает, что задремал, и это кино – сон, в который он чуть было не провалился с головой. Виктор, задремавший в своём сне, вскидывался, встряхивался, щипал себя и вроде бы благополучно выныривал, но ненадолго. Он снова проваливался и снова выныривал, теперь уже совсем наяву, и в страхе вглядывался в циферблат своих часов, нащупав их под подушкой. Он боялся, почти панически, проспать, заснуть слишком крепко, а проснуться слишком поздно.

Половина четвёртого! Пора! Лучше не рисковать, оставаясь в постели эти последние минуты. Сейчас самое коварное время, когда сон особенно крепкий: сомкнешь глаза на миг, а минет час!

Виктор бесшумно поднялся с постели и, крадучись, стараясь, чтобы не скрипели доски пола, вышел в звёздную декабрьскую ночь.

После тёплой постели и натопленной хаты ночной воздух показался ему промозглым, и он пошёл так быстро, как только мог. То перебежками, то стремительным шагом он добрался до места и сам не заметил. И не только согрелся, но даже вспотел. Виктор подумал, что пришёл первым: вокруг, казалось, не было ни души. Он нарочно встал посреди дороги и вглядывался во тьму. И вдруг голос Мошкова окликнул его. Виктор обернулся.

– Сюда! – скомандовал голос.

Виктор метнулся на его звук, к обочине.

– Айда за мной! – позвал Евгений.

Каменистая земля осыпалась под ногами. Бежать по ней было трудно. Насыпь становилась всё выше, и дорога тоже поднималась вверх. Да, отсюда будет хорошо видно приближение машин, как только они появятся!

– Здесь! – остановился Мошков. – Держи гранату. Пистолет отдай мне. Запомни: первые две машины ты пропускаешь, гранату кидаешь в третью. Давай, Витя, я на тебя надеюсь!

Вручив ему гранату, Женя забрал пистолет и бросился назад по жёсткой сыпучей земле. Виктор остался лежать на ней, видя перед глазами дорогу, плохо различимую в темноте, но, несомненно, ту самую, которая представала перед ним между сном и явью, и проваливаясь сегодня в сон, он оказывался именно в этом месте, где был сейчас.

Он быстро остыл и почувствовал холод. Хотя мороза не было, и снег, выпавший в канун Дня Конституции, успел растаять без следа, но сырость – штука ещё менее приятная. Виктор дрожал крупной дрожью, но благодарил эту промозглость, потому что если бы не она, риск уснуть у него был бы больше.

Он в который раз ловил себя на том, что перед серьёзным заданием оказывается на месте накануне ночью, во сне. Кажется, во сне он держал наготове пистолет, собираясь стрелять в шофёра. Но он проваливался в эпизод с приближающимися фарами столько раз, что все они смешались, и отличия в деталях стёрлись. Это многократное повторение, как на поцарапанной пластинке, когда патефонная игла попадает на царапину, с другой стороны было похоже на репетицию. И теперь, когда Виктор лежал наяву на холодный каменистой земле, возвышаясь над дорогой и пристально вглядываясь в даль, у него было такое чувство, что, уже побывав здесь заранее во сне, он отработал, многократно повторив, как музыкальную строку в мелодии, каждый такт своего ожидания, и теперь что-то в нём безошибочно знало тот миг, когда он должен вступить. Как и ребята из группы Мошкова и как сам Женя, Виктор имел свою партию в этой партитуре.

И вот в ночной темноте далеко-далеко появился наконец тот самый свет, и по его движению чем ближе, тем отчётливый читался рельеф дороги, каждый её подъём и спуск. И сами машины уже угадывались по шуму моторов. Да, это были они – большие, тяжёлые бензовозы. Виктор ожидал длинную автоколонну, для уничтожения которой требовалось организовать столкновение, но насчитал всего три машины, и это упрощало задачу. Дистанция между бензовозами как раз позволяла пустить их на воздух одновременно, если Мошков залёг в том месте, где Виктор ждал его сегодня, а остальные – на таком же расстоянии, как от Виктора до того места.

Далеко по степи разносился шум моторов. Бензовозы приближались, пронизывая тьму слепящим светом фар. Вот уже Виктор улавливал всем телом вибрации земли под массивными колёсами. Он сгруппировался и внутренне собрался; пропустил первый бензовоз; затаив дыхание, выждал, когда прогрохочет второй. Виктор рванул чеку, метнул гранату в цистерну и бросился на землю, зажимая руками уши. Вспышка гигантского зарева резанула глаза, земля болезненно вздрогнула от страшного удара, и тело Виктора содрогнулось вместе с ней, наполнившись жутью, всколыхнувшейся из недр. Убежать, уползти, скрыться! Как будто он ослеп и оглох; и вдобавок это тошнотворное чувство, словно пупок прилип к позвоночнику. Тело знает только одно: бежать отсюда подальше, здесь смерть!

Виктор опомнился, когда зарево осталось далеко позади.

Он чувствовал себя обессиленным и слишком утомлённым для того, чтобы уснуть хотя бы на те полчаса, что ещё оставались у него этим утром.

Виктор переворачивался с боку на бок и думал о Жене Мошкове. Женя сказал, что в сегодняшней операции участвовали кроме них двоих ещё двое. И что-то подсказывало Виктору, что количество цистерн Мошкову было известно до начала операции. У Евгения, вероятно, была связь с подпольщиками-коммунистами не только в Краснодоне. Виктору отчего-то пришла мысль, что эти три цистерны могли быть остатками большой автоколонны, уничтоженной где-то западнее. Но зачем Женя его позвал? Втроём вполне можно было проделать то же самое. Разве что он не был до конца уверен в ком-то из своих ребят и решил подстраховаться? Или дело в другом: Машков, с одной стороны, выказал Виктору своё личное доверие, а с другой – продемонстрировал пример, как можно организовать боевую операцию, участники которой так и не узнают, кто ещё был задействован в ней, кроме руководителя. И это действительно впечатлило Виктора больше всего. Он понимал, насколько Мошков прав, и был искренне благодарен ему за этот урок. Вот только если бы Виктору удалось вздремнуть хотя бы полчаса… Но мысли продолжали роиться в голове, словно пчёлы в улье. И опять он вспоминал об Анечке и радовался, что увидит её снова, хотя и волновался, как бы не подвести своих оркестрантов после такой ночи.

Однако отыграл оркестр на отлично.

Этот день все участники концерта могли считать своим триумфом. И не только артистическим. Наблюдая со сцены довольные рожи коменданта и фашистских офицеров, каждый вспоминал и о сожжённой бирже, и о красных флагах над городом на 7 ноября, а Виктора грела мысль о взрыве цистерн с топливом для вражеской боевой техники. Эти глупые фрицы, возомнившие себя высшей расой и не понимавшие ни русского, ни украинского языка, даже не догадывались, что над ними насмехаются каждой прочитанной со сцены строчкой, и не менее явная насмешка звучала в каждой сыгранной музыкальной фразе. Но нацистская гордыня сыграла со своими жертвами такую же злую шутку: им мнилось, будто их славянские рабы стараются ублажить их.

Рядом с комендантом сидел высокий бледный офицер с рыбьими глазами. Он то и дело демонстрировал благосклонную мину, самодовольно оборачиваясь по сторонам. Когда Виктор встречался с ним взглядом, то чувствовал, как из глубины его существа поднимается холодная ярость, пробуждённая этими рыбьими глазами. Действительно, в них не было ничего человеческого. «Вот бы собрать здесь всю эту нечисть и закидать гранатами!» – прилетела откуда-то шальная мысль. И она очень Виктору понравилась.

Новый замысел Мошкова

Одним словом, концерт удался.

А когда программа закончилась, и публика стала расходиться, вполне довольная проведённым временем, за спиной у себя Виктор услышал голос Евгения:

– Третьякевич, зайди ко мне в кабинет.

И там, заперев предварительно дверь, Мошков положил на стол перед Виктором одолженный пистолет.

– Держи. Он тебе ещё пригодится. Новый год на носу. Фрицы гулять будут. Должны ведь мы их хорошенько поздравить! По-нашему! – весело подмигнул Виктору левым глазом Мошков.

– Всем коллективом? – в тон ему уточнил Виктор.

– Вот тут подумать надо, – понизил голос Женя. – И обсудить со штабом. Ребята нужны самые отчаянные, потому что залог успеха это стремительность. А главное – секретность. Никто, кроме участников, об операции знать не должен.

– Очень верно, – согласился Виктор.

– Вот что, Витя. Завтра у нас в клубе выходной! Заслужили! Так ты днём ко мне домой приходи, часа в три. Ваня тоже будет. Потолкуем.

– Втроём?

– Пока можно и втроём. Или вчетвером. Когда мы с Иваном говорили, нас Люба слышала, – признался Машков. – А она как раз из отчаянных, но не из болтливых.

– Любаша не подведёт, – согласился Виктор. – Значит, до завтра!

У него промелькнула стремительная мысль, что к такой опасной операции девчат всё же привлекать не стоит, но он тут же себя одернул, подумав о том, что сказала бы на это сама Люба. Виктор всегда бдительно следил за собой, чтобы не обидеть ненароком никого из девушек своим отношением, но желание о них заботиться и оберегать их от опасностей подавить в себе он не мог.

Домой к Мошкову ему уже случалось заходить. Женина мама знала его в лицо, и в ответ на приветствие кивнула головой. Верно, она много натерпелась, пока вызволяла сына из лагеря военнопленных. Говорили, что условия содержания там были такие, что люди мерли как мухи. Женя никому не рассказывал и не вспоминал о пережитом там, но все знали, что спастись ему помогла его мать.

В комнате у Евгения на стене висела балалайка. Он тоже любил струнную музыку со школьной поры. Это сближало его с Виктором.

Люба Шевцова явилась на собрание даже раньше Ивана. Виктор пришёл последним, ровно в пять минут четвёртого, и Мошков сразу начал.

– В дирекционе фрицами намечается новогодний бал-маскарад, – сообщил он. – Информация абсолютно достоверная, из первых рук. И это отличный повод воспользоваться моментом. Они будут там все. Или почти все. Поэтому и нам нужно подготовить команду, способную справиться с поставленной задачей. Какие будут предложения по кандидатурам?

– Тюленин и Ковалёв с Григорьевым! – не задумываясь, ответил Виктор.

– Левашов! – решительно высказалась Люба. – А лучше братья Левашовы, оба.

– Согласен, – одобрил Ваня Земнухов.

– Тоже не буду спорить, – кивнул Евгений. – Только нужно иметь в виду, что это не единственная операция такого рода, которую нам предстоит подготовить. Их будет несколько. В одно и то же время. В новогоднюю ночь. Объекты: полиция, комендатура, дирекцион.

– Вот это будет праздник! – воскликнула Люба. – В новогоднюю ночь!

– Взять власть в свои руки! – подхватил Ваня Земнухов. – Ведь если мы парализуем их органы власти, мы сможем восстановить в городе нашу советскую власть! Вот только долго ли мы её удержим?

– Наши наступают. Вы же все слышали последние сводки, – горячо обратился Виктор к товарищам. – К Новому году наша армия будет уже близко. Представляете, какой мы ей подарок сделаем, когда освободим город к её приходу своими силами?

– Это и вправду будет достойный подарок, – Женино лицо осветилось ослепительно яркой улыбкой. – Тогда уж точно никто про нас не скажет, что мы в оккупации под фрицами ходили и спину перед ними гнули!

– Надо всё узнать и просчитать, – произнёс Виктор уже совсем другим голосом, спокойно и вдумчиво. – Следить не только за продвижением наших войск, но и внимательно учитывать силы немцев, их расположение. Конечно, когда придут наши, вся эта фашистская нечисть и её холуи побегут без оглядки. Но если наступление наших задержится, мы должны знать, какими силами располагают оккупационные власти для подавления восстания. И быть готовыми… Возможно, придётся принять бой. Нам понадобятся медикаменты. Ты, Любаша, передай девчатам задание: собирать вату, бинты и всё, что может пригодиться для перевязок. А мне, пожалуй, пора на разведку сходить.

Женя понял, что имеет в виду Виктор.

– Пора, – согласился он.

Люба тоже поняла.

– Давно уже бы сходить надо было, – произнесла она тихо и значительно.

– Договорились, – решил Виктор. – Меня может не быть несколько дней. А вы пока начинайте репетировать новогоднее представление.

Сквозь мглу

Снег пошёл внезапно. Когда Виктор вышел из Краснодона, небо было ясное, без единого облачка. Степь дышала, словно дремлющий великан. Потоки ветра то стихали, то снова поднимали над землёй колючую снежную пыль. Снег ослепительно сверкал на солнце. Ничто не предвещало бури.

Виктор шёл, погруженный в свои мысли, и не видел, когда и откуда налетели свинцово-серые тучи. Он заметил их, когда уже повалил снег. Вскоре ветер усилился и начал закручивать вокруг него снежные вихри. И вот уже Виктор оказался среди белой мглы, в степи, один на один со стихией. Снег валил так густо, что стало невозможно различать дорогу.

Осознав, что среди этой бешеной белой круговерти ничего не стоит заблудиться, Виктор так испугался, что на миг даже замер, будто парализованный. Дрожь пробежала у него по спине. Нет, нельзя стоять на месте! Это ещё хуже! Ведь оглянуться не успеешь, как тебя заметёт снегом! Даже не заметишь. Просто уснёшь и исчезнешь, растворившись в непроглядной мгле.

Это смерть. Неужели она может быть такой? Хотя кто сказал, что не может? Смерть ведь бывает разной, какой угодно.

Он поймал себя на этих жутковатых мыслях и попытался отряхнуть их, как навязчивые хлопья мокрого снега, что норовили забиться за ворот куртки, добраться до шеи, до спины, до разгоряченного ходьбой тела, такие мертвенно холодные и липкие.

Виктору вдруг вспомнился его давний сон, в котором он был один посреди осеннего леса, терзаемого бурей, что беспощадно обрывала с деревьев листья, и один из них упал ему за воротник и прилип намертво. Лист был такой же холодный, как этот снег. То ли от воспоминания об этой липкой жути, то ли от холода по всему телу побежали мурашки. Тут в крутящемся белом вихре ему привиделось спокойное лицо Нади Фесенко. И снова память дорисовала его таким, каким оно представало перед Виктором в ночи, на партизанской стоянке: родственное Луне, невозмутимое, отстранённое, вовсе не такое, какими бывают лица живых людей.

Ещё тогда Виктор это почувствовал. А теперь он знал, что Нади нет на земле. Он боялся себе представить, что за этим стояло, не смел приблизиться к её полупрозрачному образу и рассмотреть его поближе. Но, в конце концов, если смерти не миновать, какая разница, исчезнуть ли в белой мгле или в расстрельной яме? И когда он так подумал, Надино лицо предстало перед ним мёртвым, с волосами, слипшимися от крови у висков, с глубокой раной в голове. Она подняла на Виктора остекленевшие глаза, и взгляд её так отчётливо напоминал взгляд рыбы, выброшенной на берег, но голос, живой и твёрдый, раздался у него в ушах: «Не стой! Иди! Живей!»

За снежной мглой он едва видел собственную вытянутую вперёд руку. Идти было тяжело. Ноги по колено увязали в снегу. Ему оставалось лишь довериться и двигаться на призрачный Надин голос. И он шёл.

Чем дальше, тем меньше становилось ощущение жути, и идти сквозь метель вслед за призраком уже не казалось странным. А может быть, он сам уже превратился в призрак? Виктор сомневался, не спит ли он, и на земле ли всё это происходит. Он даже перестал ощущать холод. И опять пришла прежняя мысль, только повернулась иначе: может быть, это лучше – исчезнуть в снежной буре, идя за призраком расстрелянной фашистами Нади, чем тоже угодить к ним в лапы? Ведь это нельзя назвать дезертирством, и никто не упрекнет его!

Но Надя рядом, и она слышит его мысли. «А ну-ка, брось! – отчётливо звучит у него в ушах её тихий, но требовательный голос. – Я всё ещё секретарь подпольного обкома комсомола, а ты – связной!»

И Виктор вдруг понимает, что это значит: быть связным между небом и землёй. Ясно, что ему тоже придётся побывать там, где побывала Надя, пройти такой же путь, чтобы также, как она его теперь, проводить своих ребят через бурю, в которой нельзя не заблудиться, когда идешь один. А раны на голове у Нади, если приглядеться, не от пуль, и от этого ещё страшнее. Но она не хочет, чтобы он узнал слишком много раньше времени. «Не смотри так пристально!» – приказывает Надин голос, и её призрак исчезает, оставляя его один на один со свистящим и завывающим на все лады бешеным ветром.

Он не мог потом вспомнить, как добрался до города.

Виктор очнулся в квартире на улице Коцюбинского, на кровати, на которой уже спал однажды. Он открыл глаза и увидел над собой склоненное лицо Светланы.

– Ну наконец-то! – произнесла она со вздохом облегчения, трогая его лоб. – Вот и жар у тебя спал! Ты так долго бредил! Больше суток.

– Больше суток? – переспросил Виктор, с трудом разомкнув слипшиеся губы. – Ничего не помню.

– Ещё бы! – горько улыбнулась Светлана. – А как ты Надю звал! Если бы ты сам себя слышал! Ты и пришёл уже без памяти. Вот только зря. Не надо было тебе сюда приходить. За квартирой уж почти две недели как слежку сняли, но тебе вообще не стоило появляться в городе. Это слишком опасно прежде всего для тебя. Ты рискуешь, Витя…

Лицо у Светланы было строгое, но Виктор видел, что это щит, за которым она хочет скрыть и тревогу, и заботу.

– Что слышно о моих ребятах? – спросил он, и сам почти испугался слабости своего голоса. Похоже, просто так взять и уйти через степь обратно в Краснодон у него сейчас не получится. Эта мысль напугала его ещё больше. Он сделал над собой усилие и приподнялся на локте. От напряжения по телу побежала крупная дрожь.

– С твоей четверкой мы на связь не выходили с ареста Аграфены, – призналась Светлана. – Да ты лежи, раз уж пришёл. Тебе теперь отлежаться нужно. – Она опять поднесла руку к его лбу и прибавила: – Кажется, опять у тебя жар поднимается!

– Я только чуть-чуть отдохну ещё и пойду, – ответил Виктор полушёпотом, чувствуя, что у него слипаются губы и веки.

– Да куда ты пойдёшь? – послышался над его головой, будто с неба, Светланин голос. – К девчатам нельзя: за Вериной квартирой слежка. А хлопцы твои на дно залегли. Ничего о них не слышно.

– А про Надю ты знаешь? – ещё тише спросил вдруг Виктор, точно придавленный глыбой всей разом навалившейся на него усталости последних месяцев.

И вот голос Светланы звучит уже как через толщу воды:

– Знаю, что на том хуторе её кто-то выдал. Слышала, и Галю тоже взяли. Будто бы и Аграфену расстреляли, слышала даже. А потом оказалось, что не её; а она до сих пор за сына сидит.

Светланин голос неуловимо меняется, и вот уже он не проникает через сон, а слышен в самом сне, и Светлана – не та Светлана, что наяву, а её двойник. Хоть одна похожа на другую неразличимо, но говорит двойник Светланы такие вещи, которые сама Светлана вряд ли произнесла бы ему в лицо.

«Да, расстреляли немцы Аграфену, – слышит Виктор. – Это правда. Зря ты сюда пришёл. Если они тут тебя засекут, то потом и в твоём Краснодоне достанут. Тебе бы забыть уже про свою четвёрку. Залегли на дно – и правильно сделали. Зачем ты им теперь?»

И Виктор хочет ответить, но вдруг осознаёт, что он не помнит, зачем пришёл сюда из Краснодона, проделав путь, едва не стоивший ему жизни. И от этого страшного осознания ему, только что горевшему в огне, вдруг становится холодно, его бьёт озноб. Виктору кажется, что он снова в степи, среди снежной бури, и идти вперёд сил у него больше нет. Он падает и лежит, а пурга метёт, озверевшая дикая вьюга закручивает вихри. Засыпанный снегом, он не может пошевелить ни рукой, ни ногой, будто погребённый в снежном кургане, и ему уже не страшно и не холодно. И тогда, успокоившись в своей снежной постели, он начинает явственно видеть сквозь белую мглу. Вот два полицая с повязками на рукавах ведут большую, грузную женщину, а следом идут два фашистских автоматчика. Виктор знает, что это Аграфена. Косынка сбилась ей на затылок, всклокоченные волосы выбились наружу и развеваются по ветру. И идёт она по снегу босиком. Полицаи не видят Виктора и гонят Аграфену к нему. И когда они оказываются прямо над ним, Виктор вырастает из своей снежной могилы. Полицаи в страхе разбегаются, оба немецких автоматчика тоже бросают автоматы и исчезают. А Аграфена со связанными за спиной руками грозно надвигается на Виктора. «Всё из-за тебя! – кричит она. – Лучше бы тебя не было! А теперь ищи-свищи его!» «Его» – это Бориса, – понимает Виктор. И будто повинуясь приказу, он бредёт по степи в поисках Борьки. Виктор зовёт его, но отвечает только степной ветер. И опять он один в снежной пустыне, в плену у вьюги. Буря сбивает его с ног. Белая мгла окружает его, и в ней уже не осталось ничего живого. Только мёртвое лицо Нади Фесенко вдруг опять встаёт перед ним и смотрит остекленевшими омутами глаз. «Тебе пора», – как будто слышит Виктор. Он и сам знает, что пора; что ему надо быть сейчас в Краснодоне, а не здесь. Но он лежит, заметённый снегом, и не может встать. И тут он слышит над собой голос Ивана Михайловича Яковенко. «Третьякевич, а ты что здесь делаешь?» – строго спрашивает командир. И среди снежной круговерти Виктор вдруг видит его голову с простреленным затылком и чувствует себя виноватым, как будто бросил на произвол судьбы своих ребят. Он хочет оправдаться, сказать, что пришёл на разведку, но у него нет голоса. Виктор пытается закричать, но тщетно. И просыпается с беззвучным криком.

– Я пойду! – вскрикнул он, едва открыв глаза. На этот раз ему показалось, что прежняя слабость отступила и теперь он вполне способен прямо сейчас отправиться в обратный путь. Виктор спустил ноги на пол.

Низкая деревянная кровать стояла близко к двери, ведущей в прихожую, отгороженная ширмой от остальной комнаты. В сумерках он не сразу узнал эту ширму и эту комнату. На миг ему даже показалось, что он в Краснодоне, у Любаши Шевцовой. Это и обрадовало его (ведь, значит, он уже совершил свой обратный переход через степь), и смутило, потому что он тотчас же подумал о матери Любы, дома ли она и можно ли теперь уйти иначе, чем через окно. Ему даже успела прийти в голову следующая мысль (что надо было ночевать у Тони Титовой, ведь у неё вся родня на хуторе сейчас, Толя Ковалёв говорил, дома у Антонины нет никого), но тут голос Светланы, связной Нади Фисенко, вернул его в Ворошиловград, в квартиру на улице Коцюбинского.

– Пойдёшь под утро, – сказала Светлана, входя в комнату и останавливаясь прямо перед ним. – Так, чтобы из города выйти к рассвету. А сейчас вечер. И снег опять идёт. Может быть, он к утру и кончится. Будем надеяться.

Виктор глубоко вздохнул. От мысли о том, что, может быть, придётся ещё раз идти сквозь метель, его снова бросило в холодный пот. А ведь ему уж было показалось, что всё прошло без следа!

От внимательного взгляда Светланы не укрылось ничего.

– Придётся подлечить тебя. Хорошо, что есть чем.

На кухне, где Виктор уже однажды коротал ночь, Светлана вскипятила на керосинке воду в большой алюминиевой кружке и заварила травы. Вкус у этого питья получился горько-пряный. Светлана отлила себе в чашку совсем чуть-чуть и разбавила кипячёной водой, а остальное отдала Виктору и велела пить до дна. На кухне было тихо. Так тихо, что отчётливо слышалось тиканье настенных часов в соседней комнате.

– Пей, пока горячее, – настаивала Светлана. – А потом я тебя опять уложу. Пропотеешь, и к утру всё как рукой снимет.

– Считай, уже сняло, – улыбнулся было Виктор.

– Давай-ка не спорь, – твёрдо пресекла она попытку саботажа.

И ему ничего не оставалось, как подчиниться. В интонациях Светланы проскользнуло что-то знакомое, мучительно напомнившее Надину манеру.

– А ты Надежду до войны знала? – сорвалось у него с языка.

– Конечно. Мы с ней вместе на заводе работали. Она знаешь какая была смелая?! С самой Крупской фотографироваться вызвалась! И на фотокарточке её попросила своей рукой написать: «Надежде от Надежды». Представляешь?

– Даже не удивлён! – отозвался Виктор. – Это очень на неё похоже. – И тут он вдруг вспомнил, зачем проделал свой непростой путь из Краснодона. – Знаешь, что хотел спросить тебя? Что тебе известно о численности немцев и их союзников в городе на данный момент?

Светлана чуть помедлила с ответом:

– Точно я тебе не скажу. Но знаю, что они сейчас под Сталинград бросают всё, что могут. Там у них всё висит на волоске. А Сталинград им нужен любой ценой.

– Это понятно, – наклонил голову Виктор. – Дела у них там идут неважно, судя по нашим сводкам. И всё же… – Он на миг опустил глаза в свою почти пустую кружку и снова твёрдо взглянул на Светлану. – Ты можешь узнать, какими силами они располагают и сколько способны мобилизовать по тревоге?

– Я знаю, что сейчас итальянцев здесь как будто даже больше, чем немцев, – ответила она. – Хотя гитлеровцы не доверяют этому сброду. – Может быть, его скоро тоже весь бросят под Сталинград. Там такая мясорубка, что новое мясо в неё кидают каждый день. И каждый день из Берлина шлют приказы. Из тыла на фронт перебрасывается живая сила и техника. И даже если я завтра добуду тебе точные цифры, уже послезавтра они могут измениться.

Виктор слушал её и пытался понять, догадалась ли Светлана о причине его вопроса. Он чувствовал себя слабым и от этого как будто прозрачным и опасался, что она прочитает его мысли.

– Тебе сейчас нужно быть особенно внимательным и осторожным, – прямо глядя ему в глаза, подтвердила его опасения Светлана. – И не надеяться на то, что из-за трудностей под Сталинградом у фрицев не хватит карателей на наши головы. Они ещё будут отыгрываться и злобу свою на нас срывать, пока наши их не погонят. Сейчас самое главное – не попасться, особенно по-глупому. И не спешить. Обидно будет пропасть ни за что. Ждать осталось недолго.

Виктора больно задели эти слова и нотки страха в произнёсшем их голосе.

– Я, конечно, понимаю, что не должен был сюда приходить, – произнёс он мрачно. – Но про обождать и отсидеться – тут я не согласен. И ты отлично знаешь, что Надя бы с тобой тоже не согласилась. А ведь мы теперь должны сражаться за себя и за неё. И отомстить за её гибель. Спроси себя, как поступила бы она на нашем месте. Уж наверняка отсиживаться бы не стала! И мне она говорила сама знаешь что. Я дал ей обещание, и слово своё сдержу.

Светлана посмотрела на него с плохо скрываемой тревогой.

– Ты, Витя, сам на себя не похож, – призналась она. – Давай-ка ложись лучше. Утро вечера мудренее.

Он понял, что действительно, вопреки обыкновению, сказал лишнего. Светлана таких слов вовсе не заслуживала. Ведь в том-то и дело, что это он подвергал её опасности, а она заботилась сейчас не о себе.

Виной всему была его лихорадка.

Виктор позволил Светлане снова уложить его и сразу же уснул. Он забылся и спал без снов. А утром до рассвета покинул город.

Снег больше не шёл.

Когда к вечеру Виктор добрался до Краснодона, он мысленно благодарил Светланино травяное зелье и искренне надеялся, что его визит остался незамеченным и не причинит ей вреда.

Утомлённый дневным переходом, он всё же чувствовал, что уже не сляжет. Болеть у него совершенно не было времени. Ведь Новый год уже совсем скоро…

Удар в спину

Он пришёл домой усталый, будто не спал три ночи, едва ли не шатаясь.

– Что у вас будет завтра в клубе? – поинтересовалась мать, подозревая, что всему виной репетиция Новогоднего концерта.

– Завтра у нас в клубе ничего не будет, – тихо ответил Виктор, лёг на кровать и закрыл глаза.

Он чувствовал, что его голос прозвучал слишком холодно и безжизненно и может напугать мать, но у него совсем не было сил притворяться. Однако меньше всего на свете он хотел сейчас оказаться ещё и плохим сыном. Виктор открыл глаза и посмотрел на мать ласково, как бы извиняясь. Он не мог позволить себе показать ей свою боль, а если мать её почувствует, его недоверие огорчит её. Виктор вспомнил, как когда-то в детстве, перечислив по очереди всех ребят, что заходят к нему по самым разным делам, она спросила: «Кто твой самый лучший друг?» и он, конечно же, ответил ей: «Ты, мама». Это чистая правда, но даже ей, самому лучшему своему другу, он не может открыть душу. Не потому ли и его друзья не доверяют ему, как оказалось теперь?

Он чувствовал себя как человек, которого внезапно выгнали босым и раздетым из тепла на ветер и мороз.

– Ты устал, сынок. Давай я помогу тебе раздеться.

И он не стал противиться, только чтобы не обидеть мать. Когда она укрывала его одеялом, прикосновение её рук к его плечам вдруг вызвали в нём щемящее чувство, будто это едва ли не в последний раз.

– Спасибо, мама.

Она погасила лампу. И вот он лежал в темноте и думал, весь без остатка отдаваясь неизбывной горечи своих мыслей: «Как это могло случиться? Почему?! Что я сделал не так? Сколько бы ещё тянулась это интрига, если бы не злополучные комсомольские билеты?»

Все началось с того, что Виктор собрался сходить в Изварино, к Валюше Угрипнюк и её младшей сестре.

Надюша с готовностью выполняла любые поручения, ей можно было доверить даже распространение листовок. Несмотря на столь юный возраст, она сочетала в себе смелость с осторожностью и наблюдательностью. Ей исполнилось 14 лет в июле, уже во время оккупации, и она не успела стать комсомолкой. В разговорах без лишних свидетелей Надя высказывалась ещё откровенней, чем Валя. От осознания того, что фашисты безнаказанно хозяйничают на нашей земле, в глазах этой хрупкой девчушки загорался белый огонь, а руки сжимались в кулаки. Но при необходимости она скрывала свою ярость даже лучше, чем старшая сестра.

Виктор ещё в начале ноября говорил с Надей о возможности её вступления в комсомол прямо сейчас, во время оккупации.

– Комсомольский билет? Конечно, он у тебя будет! – заверил её тогда Виктор. – Хоть и временный, но самый настоящий. Потом, когда прогоним фашистов, райком тебе его обменяет на постоянный.

Правда, Валентина при первых встречах еще в октябре высказывала сомнения в целесообразности всех этих хлопот с временными билетами. Но скоро она переменила мнение, и даже сама призналась в этом Виктору.

– Ты знаешь, Витя, я должна взять назад свои слова и снова извиниться перед тобой, – сказала Валя. – Ты очень, очень прав. А я ошибалась, когда считала, что всё это игра в подполье, слишком опасная именно из-за дурацких бумажек, бюрократии, без которой вполне можно обойтись. Тем удивительнее мне было то, что в неё играешь ты, который так смело боролся против этой самой бюрократии в том числе. Но то, что делают твои ребята, вовсе не игра и опасно вне зависимости от любых бумажек. А лучше способа вербовать молодёжь, чем звать её сейчас вступать в комсомол, и придумать нельзя! Те, кто откликнутся, будут помогать нам всем, чем смогут. И свои комсомольские билеты спрятать уж как-нибудь сумеют.

Видимо, Валентину переубедил пример собственной сестры, для которой комсомол стал заветной мечтой с той самой минуты, когда Виктор впервые завёл разговор на эту тему.

С тех пор не было такого задания, за которое Надя не взялась бы. Виктор уже чувствовал невольную вину за то, что так до сих пор и не выполнил данного ей обещания. Причиной тому была его работа в клубе и стечение не зависящих от него обстоятельств. Но вот у него выдалось наконец и время, и тотчас образовалось ещё одно дело в Изварино. На этот раз он твёрдо решил очутиться там с бланком временного комсомольского билета, куда будет торжественно вписано имя Надежды Угрипнюк. А потому, закончив дневную репетицию со своим оркестром, Виктор отправился к Анатолию Орлову, чтобы взять у него бланк, отпечатанный в подпольной типографии. Анатолий занимался декорацией для будущего спектакля вместе с Евгением Мошковым, временно превратив кабинет директора клуба в художественную мастерскую.

– Толя, можно тебя на минуту? – позвал Виктор, приотворив дверь. Анатолий вышел к нему:

– Что, Витя?

– Мне нужны бланки. Хотя бы один. У меня все закончились.

– У меня тоже нет, – смущённо развел руками Анатолий.

– Где же они? – удивился Виктор. – Мы ведь много напечатали, кончиться никак не могли.

– Кошевой забрал, – ответил Анатолий, растерянно отводя глаза в сторону.

– Зачем же ты ему их отдал? – пристально взглянул на него Виктор, чувствуя, что он чего-то не договаривает.

– Он сначала сказал, что это ты ему поручил, а потом… – Анатолий замялся. – Ты, Витя, лучше сам его спроси.

На Орлова было жалко смотреть: глаза у него бегали, он прятал их, боясь встретиться с Виктором взглядом.

– Ладно, спрошу.

Он бросился на поиски Кошевого и к своему удивлению застал его в комнате, где только что закончил репетировать со своим оркестром. Олег никогда не играл ни на одном струнном инструменте и не интересовался музыкальной самодеятельностью. Но с ним был Вася Левашов, и это показалось Виктору ещё более странным.

– Может быть, ты объяснишь, в чём дело и почему ты забрал у Толи билеты? – обратился Виктор к Олегу.

– П-п-потому что мы всё про тебя знаем! – ответил Кошевой, взглянув на него с вызовом, как на врага, и даже перестал заикаться. – Нам стало известно, что это ты предал отряд Яковенко. Он погиб из-за тебя!

У Виктора потемнело в глазах.

– Как вы могли поверить, что я способен так поступить? – спросил он, глядя Кошевому прямо в глаза, и голос его прозвучал ровно и невозмутимо спокойно.

Одновременно он будто отделился от себя и, верно, поэтому услышал свой голос со стороны как чужой и незнакомый. Так может говорить лишь тот, кто не верит в происходящее, и ему кажется, что если сохранить хладнокровие, всё ещё можно исправить. Но другая часть его знала: случилось что-то непоправимое, и сейчас ему приоткрывается лишь самая поверхность гибельной и страшной бездны.

– Ты отстранён от руководства подпольной организацией, – холодно и резко бросил ему в лицо Олег, глядя со злым торжеством. – Мне поручено спасти ядро подполья от провокатора, и не пытайся мне помешать. Теперь я здесь комиссар. Завтра мы уходим из Краснодона.

В глазах и тоне Кошевого отчётливо читались высокомерие и какая-то тёмная радость. Он явно чувствовал себя вершителем возмездия и пылал искренним праведным гневом. Виктор видел, что разговаривать с ним сейчас бесполезно, но всё же не мог не спросить:

– Куда же ты собираешься уводить ребят?

– Мы уходим в партизанский отряд. А куда – это тебя уже не касается! – отрезал Кошевой, и теперь чуткий слух Виктора отчётливо уловил в его голосе откровенное мальчишеское самолюбование.

Казалось, жестокая, но вовсе не слепая враждебная сила смеётся над Виктором, прикрываясь этим заносчивым мальчишкой. Но Вася Левашов! Неужели и он поверил? Ведь именно Васе Виктор сам рассказывал об отряде Яковенко и его гибели, всё как есть, как знал сам. Одному лишь Васе, как самому близкому другу, которому, может быть, впервые в жизни поведал свою боль, первому и последнему. Это было в начале осени, когда Виктор только-только перебрался из Ворошиловграда в Краснодон, и чувство утраты было ещё так свежо. Вася тогда сам сказал Виктору, что он не должен чувствовать себя виноватым из-за того, что остался жив. «Конечно, товарищ Яковенко тебя нарочно в город на задание отправил! Велика была бы ему радость, если бы и тебя тоже убили вместе с ним! А что до твоего брата Михаила, так может быть, и он жив остался, откуда тебе знать? У меня вот тоже сердце всю дорогу разрывалось из-за Серёжи, и только здесь, в Краснодоне, мы встретились. И ведь он тоже думал, что меня убили!» Вася тогда взаимно доверил Виктору свою тайну, подробно рассказав о неудачном десанте выпускников школы радистов братьев Сергея и Василия Левашовых в составе разведгруппы, заброшенной в тыл врага и сразу обнаруженной. Ребятам тогда пришлось взорвать рацию и прорываться по одному, и каждому действовать на свой страх и риск.

Вот если бы кто-нибудь рассказал сейчас Виктору, представившись членом той разведгруппы, якобы это Василий Левашов виноват в гибели своих товарищей, что это из-за него все они были обнаружены или что он самовольно уничтожил рацию как вражеский шпион – да мало ли чего ещё можно придумать – неужели Виктор поверил бы? Конечно же, нет! Так же, как никогда никому не рассказал бы поведанной ему Василием истории. Ведь как выпускник курса радистов секретной разведшколы и член разведгруппы Вася не имел права рассказывать её некому, а с Виктором поделился только потому, что знал: Третьякевич это могила, он не выдаст. И о том, что Виктор сам закончил ту же самую разведшколу, Василий наверняка догадывался ещё тогда, а значит, отдавал себе отчёт, что по части хранения тайны и конспирации в партизанской и подпольной работе их обоих учили одному и тому же. Так как после всего этого Василий оказался против него?

Виктор пристально посмотрел на Левашова и увидел в его глазах сомнение и страх. «Поверил! – понял Виктор. – Поверил и уже с головой влез в эту интригу! А теперь вот тоже припомнил кое-что и засомневался».

Виктор отвернулся от Левашова и, не говоря больше ни слова, вышел. У него подкашивались ноги. Холод разлился в животе. Его даже слегка подташнивало.

Он брёл по коридору, не видя ничего вокруг.

– Третьякевич! – в какой-то миг услышал он у себя за спиной. – Третьякевич, постой! Да что с тобой?

Виктор обернулся.

– Ну наконец-то! – воскликнул Ваня Земнухов, нагоняя его. – Кричу, кричу, а ты не слышишь! Мне, Витя, поговорить с тобой срочно надо, – и, встретившись с Виктором глазами, прибавил, понижая голос: – Так… Похоже, что я немного опоздал; по крайней мере, кое-что ты и сам уже знаешь.

– Выходит, что так, – отозвался Виктор, мигом беря себя в руки. – Но ты успел как раз вовремя, чтобы рассказать мне остальное. Что это Кошевой здесь устроил и куда он собрался вас вести?

Через очки Ванины глаза кажутся такими чистыми и ясными! И как человек с такими глазами мог притворяться другом, а сам тем временем, у него за спиной… Ведь ясно, что и он поверил, так же, как Вася Левашов… И всё же у Ивана, видимо, проснулась совесть, а может быть, что-то ещё.

– Да в том-то всё и дело, Витя, что никто этого не знает! – сокрушённо воскликнул Ваня. – Пойдём ко мне в администраторскую, там сейчас никого. Нам нужно поговорить наедине.

– Нужно, – согласился Виктор. – Пойдём.

Только после того как запер дверь изнутри, Иван заговорил снова.

– Видишь ли, Витя, с Олегом Кошевым вышли на связь какие-то странные партизанские командиры, и я подозреваю, что они могут оказаться вовсе не теми, за кого себя выдают, – без долгих предисловий начал Ваня. – У нас уже не раз срывалась встреча с ними, и мы так до сих пор и не знаем, кто они на самом деле и где находятся. Чем дальше, тем меньше оснований им доверять. А ведь сведения о том, что ты будто бы предал отряд Яковенко, пришли именно от них. Не смотри ты на меня так, Витя, мне вправду стыдно. Да, я поверил. Но всё-таки не до конца. Я подумал, что ты не мог стать провокатором сознательно, ведь всё же я тебя неплохо знаю. Я рассудил так, что тебе, видимо, по каким-то причинам не удалось выполнить задание, и это способствовало разгрому отряда. Например, ты как связной не смог передать какие-то важные сведения из-за того, что с тобой просто не вышли на связь. Ведь на почве любого реального события можно пустить ложный слух, если рассказать о нём полуправду, и бывает, что это происходит неумышленно. И я, признаюсь, поначалу верил, что наконец у нас появилась связь с настоящими партизанскими командирами. Один из них называет себя «дидом Данилой», а другой – «дядькой Андрием». Но эти двое быстро прокололись. Кошевой, наслушавшись Данилы, все уши нам с Васей прожужжал о твоём проваленном задании, и тут вдруг приходит Арутюнянц с новостями от Андрия, якобы ты отряд Яковенко предал вместе со своим старшим братом, когда вы через линию фронта шли. Мы с Васей Левашовым аж подскочили: ведь это очевидная ложь! Разве отряд Яковенко переходил линию фронта? Об этом никто никогда не слышал. А вот о самом отряде известно, что он по крайней мере существовал и кое-что успел сделать. Но об отряде самого этого Андрия мы не знаем ничего, как и об отряде «дида Данилы». Их связные говорят, будто бы они в Ростовской области, но что-то ни слова не слышно об их делах. Тут на днях Олег Кошевой в очередной раз встречаться с Данилой собрался, так тот в последний момент опять отбой дал, мол, очень занят он сейчас какой-то боевой операцией в Горловке и встретиться не может. Мы внимательно все сводки слушали и слушаем, да и по округе новости собираем: как была тишина в той Горловке, так и есть. А Олег Кошевой этому «диду Даниле» до сих пор верит и приказы его исполняет, и ребят вести готов неведомо куда. Завтра опять у них с Данилой встреча назначена, да только я зуб даю, что не придёт он. Зачем ему приходить, если он и так уже через Кошевого нашей организацией руководит? А ему именно это и было нужно. Мы вот все на последнем собрании штаба дирекцион взорвать решили, а Олег на другой же день об этом Даниле сообщил через связных. И пришёл от Данилы ответ: ни в коем случае! Заботливый «дид Данило» знает наперёд, что в отместку немцы расстреляют мирных жителей, по десять человек наших за каждого убитого своего. Откуда он это знает и о ком заботится больше, о наших или о немцах? Вот какой вопрос меня мучает. Потому что с тех пор, как от этого самого деда Данилы мы узнали, что наш комиссар Третьякевич провокатор и предатель, мы только тем и занимаемся, что бегаем на свидания с Данилой, на которые он не приходит, и собираемся неведомо куда, к каким-то мифическим партизанам. Нам с Васей и Жорой уже страшно при мысли о том, кто здесь на самом деле провокатор и предатель, но Олег слушает этого Данилу, а самого себя называет комиссаром. И это зашло уже слишком далеко. Надо вместе решать, что нам теперь делать.

– Что же ты раньше молчал? – выслушав это признание, не удержался от упрека Виктор, но тотчас же прибавил: – Впрочем, что толку теперь вздыхать? Нашим ребятам грозит опасность, и надо понять, можно ли её избежать.

– Опасность грозит всем нам, – поправил Иван мрачно. – Давай подумаем до завтра. А завтра соберём штаб.

Вася Левашов нагнал его уже на Шанхае.

– Витя! Я знаю, Ваня говорил с тобой, и ты уже в курсе дела! – взволнованно воскликнул Левашов.

– А я думал, ты теперь с Кошевым, – бросил Виктор, смерив его быстрым пристальным взглядом.

– Моё счастье, что я был с ним, когда он высказал тебе в лицо то, что столько раз говорил про тебя за глаза, и услышал твой ответ. Прости меня, Витя, если можешь! Я ведь поначалу действительно поверил Олегу. Сам не пойму, что на меня нашло, – Василий перешёл на шёпот. – Он говорил, будто бы встретил какого-то раненого партизана из отряда Яковенко, и тот ему рассказал, как ты якобы не выполнил задание и сбежал. Ты видел, как у Кошевого сразу загораются глаза, когда он говорит, что ты предатель? Он даже заикаться перестает! Он так в это верит, что как будто заражает своей верой. А ведь Ванюша его к нам привёл и поручился как за своего надёжного товарища, но сам же первый и понял, что нельзя верить голосу, с которого поёт Кошевой. Олег же тому голосу верит слепо, потому что сам в комиссары нацелился. Ванюша мне признался, что лучше бы не приводил его вовсе, и ни за что не привёл бы, если бы знал, как он тебе завидует.

– Завидует? – переспросил Виктор удивлённо.

Они уже подходили к его хате.

– Конечно, Витя! Ребята всегда тебя любили и верили тебе, а тут такая история. И я его понимаю, особенно после сегодняшнего. Потому что я бы на твоём месте съездил ему по морде. Да, пожалуй, и мне тоже. После всего, что ты сам по-честному рассказывал мне про отряд Яковенко, я вполне заслужил это. Мне даже представить страшно, что ты теперь обо мне думаешь. Но именно твоей выдержке и завидует Кошевой больше всего. У него после твоего ухода чуть ли не истерика случилась… Так ты меня прощаешь, Витя?

– А что мне остаётся? – помолчав, горько улыбнулся Виктор. – Ты скажи лучше, много ли ребят Кошевой во всё это впутал? Кого он собирается уводить из Краснодона? И куда?

– Я тебе как есть скажу, Витя: за то, что слухи про раненого партизана Олег не распускал направо и налево среди членов организации, поручиться никак нельзя. Но мы с Ваней и Жорой рассказали только Тюленину и Борц. Про деда Данилу тоже знаем только мы трое, Серёжа да Ваня Туркенич. Остальные 10 человек, которые отобраны Кошевым для ухода в лес, думаю, знают только, что мы идём в партизаны к какому-то партизанскому командиру, который согласился принять нас в свой отряд, а где он находится, до сих пор неизвестно. Это должно выясниться завтра.

– Ясно, – тяжело произнёс Виктор. – Ты не можешь поручиться за то, что меня не ославили как предателя на всё ядро организации, чтобы я не смог остановить Кошевого в его завтрашней затее.

– Но мы сможем сделать это завтра собранием штаба, – решительно заверил его Василий. – Что бы Олег ни говорил, он ни разу не видел деда Данилу и понятия не имеет, куда вести ребят. Завтра они должны встретиться. Ванюша уверен, что не придёт опять этот Данила. Я тоже так думаю. У нас будет хороший повод спросить Кошевого всем штабом, какую по счёту встречу назначает и срывает ему этот мнимый партизанский командир. Я думаю даже, Олегу и самому уже станет ясно, что с ним играют в кошки-мышки.

– Лучше бы Олегу всё же не ходить туда завтра, – озабоченно произнёс Виктор. – Это может быть опасно. И не для него одного.

– Я уже не знаю, что теперь не опасно, – вздохнул Василий.

– Это верно, – мрачно согласился Виктор.

Он ещё успел сходить в Изварино, только к сёстрам Угрипнюк заглядывать не стал.

Вернулся поздно, но усталость не спасла его от бессонницы. Сжималось тревогой сердце, тяжёлые мысли стучали в виски: «Что, что я сделал не так? Почему это случилось? И что ещё может случиться?»

«Мы всё про тебя знаем!»

«Всё про тебя знаем!» – раздался вдруг у него в ушах злорадно торжествующий голос Кошевого, и он увидел прямо перед собой этого тщеславного мальчишку, абсолютно уверенного в своей правоте. И взгляд, и поза, и голос – всё выражало гневный пафос.

Он был слишком маленьким для той роли, которую так страстно желал сыграть перед всеми, прежде всего – перед самим собой. Праведный гнев так широко распирал ему грудь и зажигал глаза таким тёмным огнём, что смотреть на него было жутковато. Это как если бы через тело маленького слепого котёнка пропускали разряды электрического тока. Виктору вдруг ни с того ни сего пришло на ум это сравнение, он тотчас же живо представил его в красках и содрогнулся от ужаса. Жгучее чувство сострадания всколыхнулось в нём. Виктор вспомнил Олега таким, каким он был в самый первый вечер, когда Иван привёл его: застенчивым из-за заикания и таким трогательным в своём желании понравиться, показать себя с лучшей стороны, завоевать доверие и любовь. А теперь, поддетый на крючок этого желания, он оказался превращен в слепую марионетку того, с чьего голоса поёт, как выразился Ваня. И Виктор поймал себя на том, что куда больше сердится на Ивана, а особенно на Васю Левашова, чем на Кошевого. Ведь этот бедняга в плену и даже не способен понять, что натворил. Он угодил в плен ещё прежде, чем зловещий «дид Данило» нашёл его и сделал своим орудием.

«Мы всё про тебя знаем!» – прозвучало уже из глубины, как будто внутри него рос густой лес, и там, в тёмной чаще, тихо сидели свои собственные партизаны, от которых ничего нельзя утаить. Они знали всё, что пережил Виктор в связи с гибелью отряда Яковенко, всё, что он передумал и перечувствовал, что видел во снах и наяву. Они слышали его отчаянные мысли, когда, представляя себе картину Мишиной гибели, он обвинял себя в том, что подчинился приказу командира, хотя чувствовал, что должен остаться, и в том, что не вернулся из города прямо среди ночи, когда ощутил беду. И его горькие сожаления, что он не погиб вместе с оставленными им старшими товарищами, и его нестерпимо жгучее желание искупить свою вину любой ценой – всё это не могло укрыться от чутких разведчиков, всегда сидящих в засаде в лесу его души. И они, уж конечно, помнили слово в слово, как рассказал Виктор всю историю Василию Левашову. Тому оставалось лишь пересказать её Ивану, чтобы она дошла до Кошевого, который уловил в ней именно то, что за ней стояло – то самое сокровенное, пронзительное, невыносимое чувство, от которого Виктор бежал и не мог убежать, чувство вины за то, что он жив, а его товарищи по отряду мертвы: и командир Иван Михайлович, и Галя Серикова с Надей Фесенко, как он узнал позже, погибшие в застенках гестапо, и может быть, любимый брат Миша, вместо которого он согласился бы умереть дважды.

Да, это правда: от чувства вины бежал он, вербуя в подполье всё новых ребят, налаживая связи между ними, организуя боевые вылазки и заботясь о регулярном распространении листовок со свежими фронтовыми сводками в Краснодоне и всех окрестных посёлках. Ведь он был обязан теперь бороться с фашистами за себя и за всех павших товарищей, как завещал командир Иван Яковенко и как он, Виктор, обещал ему на прощание, в последний раз уходя на задание из Паньковского леса в Ворошиловград. А пока он день за днём всё расширял подпольную сеть, в самое сердце организации проник раскол.

Кто же он, этот враг, одинаково ловко играющий на его чувстве вины и тщеславии Кошевого? Призрак или всё-таки человек? Кто скрывается под именем «дид Данило»?

Как бы уже в полусне увидел Виктор запорошенную снегом степь, какой видел её сегодня по пути в Изварино. Вдруг ветер дует над самой поверхностью земли, и весь снег, что на ней лежит, поднимается в воздух и разлетается. И Виктор как будто тоже летит, почти так же быстро, как ветер, такой же невидимый и невесомый, над огромным озябшим телом степи, далеко-далеко. И вдруг он оказывается внутри комнаты, в которой стоит рация, и за ней сидит человек в сером френче. Это он передаёт по рации сигналы, от которых даже тело земли оголяется от снежного покрова. «Вся территория района под полным контролем», – отстукивает радист и поднимает лицо. Но лица у него нет – сплошная гладкая кожа.

«Мы всё про тебя знаем», – говорит радист. У него нет рта, но есть рация. Виктор слышит, как голос Кошевого озвучивает эти слова. И просыпается.

Последнее собрание штаба

Когда Виктор пришёл с утра в клуб, Иван уже поджидал его у входа.

– Собираемся сегодня, Витя, у тебя в хате на Шанхае, как раньше. Можно? – на всякий случай вполголоса проговорил Ваня.

– Хорошо, – так же тихо ответил Виктор. – Попрошу маму последить со двора за улицей. Во сколько?

– У тебя репетиция до скольких?

– До трёх часов дня мы точно закончим, – прикинув, заверил Виктор.

– Поздновато, но, пожалуй, и пусть. – Иван наморщил свой высокий лоб. – Я думаю, Витя, не надо отменять репетицию. Чтобы не было лишних вопросов. Не стоит волновать остальных ребят. Но если уложишься до двух, будет и вовсе отлично. Тогда сразу начнем собираться у тебя.

– Ладно. Уложусь, – пообещал Виктор. Ведь по правилам конспирации ребята не могли явиться на собрание одновременно, каждому новому гостю или паре гостей надлежало соблюдать интервал в 10–15 минут, а значит, на сборы надо было прибавить ещё около часа.

– Кошевого я беру на себя, – заверил Иван. – Как раз он к этому времени со свидания с Данилой уж точно вернётся. Хоть на аркане, а притащу его к тебе. И пусть выкладывает всё как есть про свои похождения!

– Договорились, – кивнул Виктор.

Однако он не успел закончить и предшествовавших общей репетиции индивидуальных занятий и со своими новыми оркестрантами, отстающими от остальных, когда Иван вызвал его к себе в администраторскую и, как вчера, заперся с ним там на ключ. Было не позже половины первого.

– Витя, бросай всё, будем собираться прямо сейчас! Хотя, боюсь, уже и так слишком поздно! – И Ваня, бледный как полотно, стиснул руки в замок так, что хрустнули суставы. – Кошевой передал этому Даниле список фамилий тех, кто собирался уходить из Краснодона в партизаны. Поскольку «дид Данило» обещал нам возможность влиться в его отряд, он затребовал поимённый список, якобы для проверки благонадежности каждого по своим каналам. Витя! Там весь наш актив, понимаешь?

По спине у Виктора пробежал холодок. Ему казалось, пол под его ногами превращается в трясину, засасывает, и он проваливается вниз, как в одном из своих кошмарных снов.

– Очень понимаю, – прошептал он немеющими губами.

Кошевой сегодня был совсем не тот, что вчера: маленький, жалкий, суетливый. Когда Ваня Земнухов привёл его в хату, где уже собрались Туркенич, Жора Арутюнянц, Толя Попов и Виктор Петров, перешагнув порог и увидев здесь ребят, чьи фамилии входили в список, переданный призрачному командиру мифических партизан, Олег сразу опустил глаза и не знал, куда девать руки.

Васи Левашова ещё не было – его отправили в клуб за Женей Мошковым, но появление Кошевого взволновало ребят, и ждать они не могли.

– Я думаю, у нас впереди долгий разговор, и мы можем начать его уже сейчас, – заявил Иван Земнухов, легонько подталкивая Олега вперёд, ближе к ребятам, которые сидели за столом.

– Кто такой «дид Данило»? – обратился Виктор к Кошевому, шагая ему навстречу и тщетно пытаясь поймать взгляд суетливо бегающих глаз. – Мы ждём. Отвечай.

Но Олег молчал. От вчерашнего пафоса не осталось и следа. Он будто язык проглотил.

– Ну же, давай, рассказывай! – строго потребовал Иван Земнухов. – Все готовы тебя слушать. Этот твой «дид Данило» хотел, чтобы мы поверили, будто бы Третьякевич – провокатор, но сначала хорошо было бы узнать, кто такой он сам. Давай, расскажи нам, как прошло сегодня твоё свидание! Видел ли ты, наконец, этого Данилу?

– Нет, не видел, – выдавил из себя Кошевой.

– Какая неожиданность! – съязвил Иван со злой горечью. – А что же ты не расскажешь нам про твою связную Иванцову, которая ходила на встречу с его связным и угодила в полицию?

– Я этого не скрываю, – поднял тут голову Кошевой. – Мы деньги с ребятами собираем на выкуп. Если денег заплатить полицаям, её могут выпустить. Ведь у них против неё ничего нет.

Похоже, он верил в то, что говорил, и искренне переживал за свою связную.

– Ну, хорошо, если так, – кивнул Иван Земнухов, поправляя очки на носу. – Но в этой истории с арестом Иванцовой нам ещё предстоит разобраться! А вот со списком, который ты передал кому-то, кто называет себя командиром каких-то никому не известных партизан, боюсь, уже всё ясно…

И тут Кошевой, до этой минуты больше напоминавший раздавленного червя, чем человека, по-вчерашнему дёрнулся, взвился, выпятив грудь:

– Ничего ещё не ясно! – заносчиво выкрикнул он, вновь превращаясь в того самого несчастного слепого котёнка под ударами электротока, сотрясающими жалкое маленькое тельце. – А в партизаны мы всё равно уйдём!

– Ты понимаешь, что лезешь к чёрту на рога?! – перебил его Виктор, грозно сдвинув брови и шагнув прямо на Кошевого. Тот мгновенно сдулся и попятился.

В эту минуту дверь в хату распахнулась и на пороге появились Василий Левашов и Евгений Мошков.

Женя, румяный от мороза, очевидно, только что введённый Васей в полный курс дела, при виде Кошевого аж побагровел от гнева. Его прямая честная натура была возмущена этим подлым интриганством, как море шквальным ветром. Руки у него сжимались в кулаки. Казалось, сейчас он так и бросится с порога на Олега.

– Это вот его вы послушали?! – воскликнул он, показывая на Кошевого, и метнул на него быстрый уничтожающий взгляд. – Вот этот недомерок налил вам в уши грязи, и вы только теперь их прочистили? – Мошков оглядел всех собравшихся, особенно останавливаясь на Земнухове и Туркениче. – Это Третьякевич-то предатель? Да вы вконец берега потеряли? Ты, Туркенич! Ведь ты же взрослый мужик! Ты на фронте был, смерти в лицо глядел! Плох тебе Виктор? Ты себе позабористей сыскал комиссара: от горшка – два вершка, а гонора – до неба. И ты, Земнухов, туда же! Вам, верно, такой как раз под стать. Хорошо, хоть под конец ума хватило! Да не слишком ли поздно, хлопцы? Ведь как всё это называется? Раскол организации и утечка информации на сторону! Руководство парализовано, актив дезориентирован. И всё из-за тебя, выскочка! «Партизаны»! Какие тут у нас партизаны в степи среди зимы? Вам у Третьякевича как раз бы и спросить, каково ему партизанилось хотя бы и летом, вместо того, чтобы вражьи басни слушать! Но на то ума вашего, видно, не хватило. А теперь, глядишь, и вправду уходить из Краснодона придётся. Тем, которые в списке. Не то доберутся до них с обещанной «проверкой», это уж как пить дать. Хорошо, если у кого родня на хуторе каком имеется или знакомые. А у кого нет? Землянки рыть на морозе? Что-то, вижу, фитилёк попритушил наш партизанский комиссар! Чуешь, чем запахло? Тебя сюда на суд вызвали. За раскол и заговор, за вредительство и подстрекательство к дезертирству! Пусть хлопцы вместе решают, что теперь с тобой делать.

Женино возмущение передалось всему собранию. Ребята зашумели. Они чувствовали всю отчаянность своего положения, всю реальность нависшей над ними угрозы.

– Мы все ответственны за то, что оказались втянуты в интригу Олега Кошевого против тебя, Виктор, хотя ты не давал нам никакого повода для того, чтобы в тебе усомниться, – веско произнес Ваня Земнухов. – Поэтому первое слово об ответственности Олега за тобой.

– Если все согласны с тем, что речь идёт о расколе, заговоре, вредительстве и подстрекательстве к дезертирству, то вопрос об ответственности Олега Кошевого следует ставить вплоть до расстрела, – внимательно оглядывая суровые лица собравшихся, ответил Виктор.

И тут у Олега дрогнули губы. Зрачки его расширились от страха.

– Пожалуйста, не надо! – всхлипнул он. Простите м-м-меня! – Брови его надломились, в отчаянии он огляделся вокруг, остановил полные тоски и муки глаза на Викторе и вдруг повалился перед ним на колени, схватил его за руки, судорожно стиснул его пальцы в своих, горячих и потных, и взмолился, сильно заикаясь:

– П-п-прости, В-в-в-виктор!

И Виктор увидел, как на глазах у Олега, которые вдруг раскрылись по-детски широко, выступили две крупные слезы и покатились по щекам. Смотреть на это было нестерпимо больно. Виктор вмиг представил себя на его месте и содрогнулся от жгучего стыда. «Этого ещё не хватало!» – смущённо подумал он, чувствуя, как напряженно смотрят все присутствующие здесь ребята и ждут, что он, Виктор, скажет и что сделает. Но ещё острее он ощутил сострадание к этому глупому мальчишке.

– Вставай сейчас же! – велел он вполголоса, при этом быстро поднимая Кошевого на ноги, и прибавил громче: – Что до меня лично, то я тебя прощаю. Но разве обо мне одном идёт речь?

Виктор перевёл взгляд с Олега на Ваню Земнухова, но не успел произнести ни слова, так как в этот самый миг дверь с улицы в хату широко распахнулась и на пороге выросла Валя Борц. Её звонкий голос ворвался в комнату вместе с морозным воздухом:

– Ребята, айда! Там грузовик немецкий с новогодними подарками для фронта, и без охраны! И от клуба близко!

Пока она кричала, рядом с ней появился Тюленин.

Ребята все как один бросились вслед за ними из хаты, на бегу запахивая тулупы и полушубки.

Так закончилось последнее собрание штаба. Виктор и Евгений побежали вместе со всеми. Против затеи с разграблением машины предостерегало недоброе предчувствие, и Виктор кричал ребятам вслед, пытаясь остановить их. Но его не слушали. Все как одержимые устремились за Борц и Тюлениным.

Экзамен

Полночи таскали на санках коробки. Потом и Виктору, и Евгению, и Ивану пришлось горько пожалеть о том, что большую часть из них спрятали в клубе. Подарки были богатые: немецкие галеты, конфеты, шоколад и сигареты. Огромный мешок с почтовыми открытками и письмами из Германии на фронт притащил домой Виктор, и мать до утра жгла их в печке. Она даже не задавала вопросов. Только на лице её лежала печать тревоги.

Наверное, впервые в жизни у Виктора не нашлось слов, чтобы успокоить мать. Как легко давались ему подобные слова ещё в детстве, и в них всегда была недетская уверенность и сила. А сейчас язык у него отяжелел. Ему было совестно за своё молчание и за то, что он лежит в постели, а мать взяла на себя его работу, но не принять от неё эту помощь, он чувствовал, значило обидеть её. Он отчётливо сознавал, что уже сделал мать своей сообщницей. От этой мысли холодок пробегал у Виктора по спине. Он боялся думать дальше. Он понимал только, что именно она, самый лучший и самый верный его друг, была и остаётся с ним до конца.

Тёплое и в то же время щемящее чувство поднималось в груди и подступало к горлу комом, но так и не пролилось и даже не увлажнило ему глаза.

Наконец он всё же задремал. И вот уже привычные звуки «Амурских волн» несут его и кружат вместе с белокурой девушкой, той самой Верой, с которой он танцевал наяву на вечеринке у сына бургомистра. Ослепительная улыбка девушки так фальшива, что ему не по себе. В устремлённом на него взгляде чуть прищуренных светло-голубых глаз – ожесточение, даже злость.

«Мне жаль тебя, – говорит она. – Теперь с тобой никто не будет танцевать, кроме меня».

Виктор оглядывается и видит, что вокруг них с Верой пустое пространство: все танцующие пары сразу шарахаются в сторону при их приближении, будто от прокажённых.

«А ты думал, они не поверят? – зло улыбается Вера. – Ещё бы! Ведь ты столько лет был для них хорошим!»

Она смеётся, а у Виктора ком в горле, и он не может сказать ей ничего в ответ.

«Всё, что ты сделал, больше ничего не стоит», – говорит Вера. И ком всё сильнее сдавливает горло, и ему всё труднее дышать. Хочется вырваться из этого рокового круга, но вальс никак не кончается. Виктору жарко, душно; он судорожно глотает воздух ртом, как пойманная рыба. И просыпается.

Несколько минут он лежал в темноте и тишине, приходя в себя. В хате вовсе не было жарко. Эти тяжесть и стеснение – у него внутри.

Правду сказала ему во сне белокурая девушка с фальшивой улыбкой: как бы он ни старался для них изо дня в день, из года в год, одного-единственного слова оказалось довольно, чтобы они от него отвернулись. Да, они об этом пожалели, но только потому, что поняли: запахло жареным. Да и что толку в их запоздалом «прости»? Ядро организации расколото. Теперь можно вот так запросто срывать заседания штаба…

Серёжа Тюленин! И он тоже! Даже он!

«А с чего ты взял, что он особенный? – сказала бы Виктору белокурая девушка из его сна, и он, хоть уже и не спал, но как будто продолжал слышать её голос. – Все они такие, какие есть. Ты сам посадил их себе на голову».

Виктору вспомнился первый разговор с Мошковым с глазу на глаз и его полушуточные слова, сказанные с самым серьёзным и даже суровым видом: «Нам теперь главное артистов наших не избаловать, а то мы с ними вдвоём не справимся». И вот вчера они вдвоём с Женей бежали за этими самыми «артистами», тщетно пытались остановить их в сомнительной затее. Да, Мошков тоже кричал вслед Тюленину и компании, что не надо трогать этот злосчастный грузовик! Женя, как и Виктор, живо сложил в уме два и два: если враги уже получили список фамилий через своего агента «дида Данило», то оставленный без присмотра неподалёку от клуба грузовик с продуктами – как раз та самая подстава, которую впору было теперь ждать. Но «артистам» это было невдомёк, а внять доводам старшего товарища мешали и азарт, и гордость. Что же до него, Виктора, то его больше не считали нужным слушать – «дид Данило» добился, чего хотел. И когда Тюленин вскочил в кузов грузовика и принялся скидывать на снег первые картонные коробки, Виктор ещё стоял и неподвижно смотрел на происходящее, будто не желая верить своим глазам. Но вот одна из коробок, упав с высоты кузова набок, вдруг раскрылась и рассыпалась. Тут Виктор обернулся и увидел у себя за спиной мальчишку лет двенадцати. Откуда он взялся? То был знакомый, шанхайский хлопчик, хоть Виктор и не мог припомнить его имени. Малой глядел жадными глазами, как рассыпаются по снегу сигаретные пачки.

Мошков первым перехватил этот взгляд.

– А ты чего тут делаешь? – грозно спросил он, поймав хлопчика за руку.

Тот промычал что-то невнятное и дёрнулся, пытаясь вырваться. Но Евгений держал его мёртвой хваткой.

– Куришь? – обратился к малому Виктор.

Тот на миг озадачился, видно, сомневаясь, стоит ли признаваться взрослым хлопцам и к чему они клонят, но, чуть подумав, замотал головой.

– Не ври! – строго сказал Мошков.

А Виктор присел на корточки и сгрёб со снега три пачки немецких сигарет.

– Хватит? – спросил он, протягивая их малому. Тот изумлённо завертел головой, глядя то на Виктора, то на Евгения, будто сомневаясь, не шутят ли они.

– Да бери, не стесняйся, – разрешил Мошков, смягчая тон, но всё ещё крепко держа малого за руку. – Только чтобы никому не гу-гу! Ни ты нас не видел, ни мы тебя не знаем! Понял?

– Держи ещё, – сунул Виктор хлопчику в карман полушубка ещё одну пачку.

– Так ты понял? – возвысил голос Мошков.

– Понял, понял! – закивал малой. – Не видел!

– А раз не видел, так и текай отсюда, – напутствовал хлопчика Евгений и выпустил его руку. Тот не заставил себя упрашивать.

Тут уж и Виктор и Женя, не сговариваясь, принялись помогать своим «артистам».

Оба взяли на себя обязанность постараться спрятать концы в воду. То есть коробки в клуб. Ведь коробок оказалось очень много, а другого места, где бы они поместились, кроме клуба, не было. Ребята и так растащили часть трофеев по домам, но это не решило задачу. Ваня Земнухов тоже подключился к работе. Так они, администрация клуба, все втроём сделали именно то, чего по-хорошему делать не следовало ни в коем случае. Но их «артисты» не оставили им выбора.

Всё это было так глупо и так неправильно во всех отношениях! Особенно подкуп малого немецкими сигаретами. Но ничего другого сделать было нельзя. Оставалось надеяться, что хлопчик не нарушит уговора.

Оглядываясь назад Виктор с ужасом видел, сколько глупостей он успел натворить за последние месяцы, как был неосторожен! Ведь это просто чудо, что он сумел выйти из оккупированного Ворошиловграда с приёмником, и чудом будет, если своим последним визитом он не засветил явку на Коцюбинского, с которой только-только сняли наблюдение!

Он пришёл туда в бреду. Но и то, что произошло в последние два дня, больше походило на бред, чем на реальность.

Однако это случилось. И теперь придётся иметь дело с последствиями. Вместо подготовки запланированных на Новый год взрывов дирекциона, комендатуры и полиции придётся уходить из города, чтобы не оказаться в этой самой полиции.

Виктор замер, прислушиваясь в темноте к глубокому дыханию спящих родителей. И вдруг с кристальной ясностью понял, что будет с ними, если он уйдёт. Ещё бы! Тётка Аграфена и её дочери – тому пример! Они делают так всегда, эти фашистские выродки и их приспешники: если не могут добраться до того, кто им нужен, хватают родных и держат в заложниках. Допустить этого нельзя ни за что. Грязные лапы полицаев не должны дотянуться до его отца, до его мамы…

Виктор глубоко вздохнул, чувствуя, что дошёл до точки. И на сердце у него сразу стало легче, как всегда бывает от единственно верно сделанного выбора.

Может быть, вот так же чувствовал себя старший брат Ленина Александр Ульянов, когда решил спасти своих товарищей ценой собственной жизни, подумалось вдруг Виктору.

Он ещё только пошёл в первый класс, когда брат Миша рассказал ему о том, что у Ленина тоже был старший брат, самый любимый, и он принял казнь за себя и за своих товарищей. Виктора глубоко потрясла эта история ещё тогда, когда он знал о ней совсем немного. А в пятом классе он прочитал статью с подробным описанием процесса Александра Ульянова. Оказалось, что многие его товарищи по организации, студенты, замыслившие убийство царя, когда их арестовывали, легко выдавали друг друга, чтобы самим уйти от расплаты. Они называли зачинщиками один другого, а себя старались представить обманутыми и вовлеченными в организацию поневоле. И большинство из них избежали казни. Не так повёл себя Александр Ульянов. Он принял все оговоры и обвинения, не пытаясь оправдаться. Он не выдал никого из своих товарищей, никого не назвал своим сообщником. Он пошёл на казнь спокойно, зная, что своим молчанием и своей смертью спасает многие жизни. Было ли ему горько оттого, что товарищи его показали себя не так, как он, наверное, от них ожидал? Александр не высказал в их адрес ни единого упрека. Уходя, он оставлял их наедине с их собственной совестью.

Когда-то Виктор с замиранием сердца думал об этом. Да, ему хотелось быть таким же, как Александр Ульянов, чьи благородство и великодушие служили примером для самого Ленина. Теперь в его жизни пробил час, когда судьба, услышав волю его сердца, приготовила ему экзамен.

Новый год

На Новогоднюю ночь Виктор ушел в гости. Мать была только рада, что он немного развеется. Посиделки устроили тесным кружком. Здесь были Августа Сафонова с подругой Ксенией Толстеновой. Вася Левашов признался по секрету, что обещал девчатам уговорить Виктора прийти. Но уговаривать его не пришлось. Он сам не хотел оставаться в эту ночь с родителями: дома его одолевали непраздничные мысли, а он твёрдо решил всё-таки отпраздновать этот Новый год. Девчата и Вася Левашов играли в фанты и шумно веселились. Виктор недолго дурачился вместе с ними: чем ближе к полуночи, тем чаще он оглядывался на часы, боясь пропустить сам Новый год. Он даже сделал расшалившейся беззаботной компании выговор по этому поводу. Именно сейчас особенно важным казалось ему соблюсти ритуал: поднять бокалы ровно в полночь, секунда в секунду. И когда долгожданное мгновение настало и заветный тост «За Победу» был произнесён, он почувствовал даже какое-то опустошение.

В ход, конечно, шёл немецкий шнапс из коробок с грузовика и конфеты. Они были по всему Краснодону, и в хатах у всех участников «экспроприации», и у их друзей, и в клубных комнатах. Остановить это не смог бы никто, глупо было бы и пытаться. Оставалось только расслабиться и тоже насладиться трофеями. И немецкий шнапс, и немецкий шоколад, и немецкий табак были действительно хороши и помогали забыться. А это именно то, чего Виктор искал в Новогоднюю ночь. Он позволил себе ни о чем не думать целых несколько часов подряд, и это ему удалось. Даже Серёжка Тюленин, ввалившийся среди ночи на праздничную вечеринку наводить панику, не смог ему помешать.

– Ты чего тут рассиживаешься? – кричал Тюленин. – Совсем мозги отшибло фашистским шнапсом? Уходить пора! Кошевой со своими связными Иванцовыми ещё знаешь когда из города ушёл? А тебе уходить надо в первую очередь! Знаешь ведь всё сам! Чего дурака валяешь?

– А ты считаешь, дурака валять можно только особо избранным? – возразил на это Виктор.

Он подыгрывал Тюленину, притворяясь более пьяным, чем был на самом деле, а Серёжка искренне злился, и эта злость была выражением заботы о нем, Викторе, и страха за него. Вот почему она была так приятна. А что Кошевой со своими девчатами ушёл, так это значит, дошло до дурачка, что сам же натворил. По крайней мере, Виктор очень на это надеялся. Он ни за что бы не поверил, что Олег сознательно работает на врага. Наихудшим из зол было бы, если бы этот дурачок угодил в ловушку, отправившись наконец в «партизанский отряд» своего «дида Данилы».

– Тьфу! Если б не ты, а кто другой, так бы и дал по морде, чтоб мозги на место встали! – плюнул Тюленин, не забыв присовокупить негромко, но забористо и от всей души.

– Не ругайся, Серёженька, давай лучше потанцуем, – попыталась умилостивить Тюленина Августа. – Ты просто преувеличиваешь, дела ещё не так плохи, чтобы всё бросить и бежать сломя голову прямо сейчас, в Новый год. Ведь правда, Витя?

– А, и чёрт с вами! – не выдержал Тюленин и убежал, громко хлопнув дверью.

Августа встревоженно посмотрела на Виктора.

– Не обращай на него внимания, – успокоил он её. – Серёжа действительно немного преувеличивает. Если хочешь, давай ещё потанцуем.

Августа была счастлива такой благосклонностью. Виктор знал, что он давно ей нравится, и она была одной из тех девушек, к кому он испытывал самую искреннюю симпатию. Ему ничего ни стоило сделать ей приятное, потанцевав с ней и сказав пару добрых слов. Новый год как раз самое время для таких подарков. Августа знала про них с Аней и всё понимала правильно. Это была очень чуткая и очень хорошая девушка.

Домой Виктор вернулся под утро. И сразу же лег спать.

Арест

Он проснулся от громкого настойчивого стука в окно. Ему казалось, он только что сомкнул веки и даже не успел уснуть, но, похоже, всё-таки успел и проспал часа два, судя по яркому солнечному свету. Голова была тяжёлая, но это больше от бессонной ночи, ведь выпил он совсем немного.

Удивлённо оглядевшись вокруг, Виктор понял, что в хате он один. Куда же подевались мать с отцом? Ведь сегодня Новый год!

Тревожное предчувствие, которое ему удалось отпустить от себя ночью, вмиг вернулось. А стук повторялся всё требовательней, от него уже дрожало стекло. Но это стучал свой: три частых удара и четвёртый более сильный, после паузы. Именно так Виктор сам стучал своим ребятам в двери, чтобы вызвать из дома: и Васе Левашову, и Жоре Арутюнянцу, и Любаше Шевцовой, и Серёже Тюленину. Верно, это кто-то из них!

Он метнулся к окну и, узнав Серёжино румяное от мороза лицо в мохнатой ушанке, схватился за шпингалет. На него повеяло стужей, в тот же миг ворвавшейся в натопленную хату вместе со словами, окончательно прогнавшими остатки сна:

– Женю Мошкова арестовали прямо в клубе! Сейчас на подводе его полицаи везли, своими глазами видел. Говорил ведь я! Говорил! Уходить тебе, Витя, надо, да поскорее!

– Погоди, Серёжа, я дверь открою, – повернулся было Виктор.

– Да у тебя замок снаружи! – остановил его Сергей. – Видать, мать тебя заперла, чтоб проспался. Только нынче ждать некогда. Давай, одевайся, и айда в окно! Рванём вместе через линию фронта!

Всего мгновение помедлил Виктор, переводя дух.

– Ты беги, Серёжа! – горячо одобрил он товарища. – И Васю предупреди Левашова. И Жору. И Ваню Туркенича! Скажи: всем членам штаба приказ – срочно покинуть город. Да и остальным бы хорошо. На всякий случай.

– А ты? – воскликнул Сергей.

– Нет, Серёжа. Уходить мне нельзя, – решительно ответил Виктор.

– Да ты сколько выпил-то, что ещё не проспался? – не выдержал Сергей. – Ты понимаешь, что они с тобой сделают?

– Бить будут крепко, без этого не обойдётся, – ответил Виктор. – Но и ты пойми, Серёжа: если Женю взяли, значит, руководство клуба их интересует, и нам с Ванюшей прятаться никак нельзя. Мне уж точно! Уйду я – начнут хватать ребят из оркестра, всех подряд. А вдруг маму возьмут или отца? От этих гадов всего ждать можно! Вот и выходит, что пусть уж лучше меня… А ты, Серёжа, беги. И не сомневайся: я выдержу.

– В этом я, Витя, нисколько не сомневаюсь! – поспешил заверить его взволнованный Сергей. – И если кто мне ещё про тебя врать станет – морду набью, ты меня знаешь! А там, глядишь, и Краснодон будет наш!

– Удачи тебе, Серёжа! – от всего сердца пожелал Виктор. И закрыл окно.

Кровь стучала ему в виски как после быстрого бега, и с ней – одна-единственная судорожная мысль: «Сейчас они придут! Они уже в пути, уже подходят к двери!» И это тоже была картина из какого-то кошмарного сна, уже виденного не раз, наверное, ещё до войны. Голова закружилась до тошноты. Тело заранее сжималось: оно-то чувствовало, что его ждёт, слишком хорошо чувствовало!

Конечно, бить будут крепко, изо всех сил. А бить они умеют, эти фашистские холуи, а главное, любят. Лучше даже не представлять… Как бы хорошо было сбежать, пока ещё есть время!

Он заметил, что ходит кругами по хате, схватившись руками за голову, и тотчас же скомандовал себе успокоиться. «Так нельзя!» Он бросился на кровать, глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Ну вот и пришло время подтвердить свою клятву. Ведь он же знал, что может так случиться! Конечно, знал. И он готов. Но хоть бы они пришли завтра, а не сегодня. Сегодня же Новый год! Бедная мама…

А может быть, это был сон? И что Серёжа прибегал, и Ванюшин рассказ про деда Данилу, и последнее собрание штаба, когда Олег прощения просил, вот тут, у него в хате, и что потом Валюша Борц примчалась и всех взбаламутила? Эх! Чуяло его сердце! Боком выходит эта «экспроприация»! Придется теперь за неё расплачиваться… И счастье, если только за неё! Вот если бы всё это и в самом деле только лишь ему приснилось! Заснуть! Скорее заснуть! Да так, чтобы проснуться – и ничего этого не было: ни немцев, ни полицаев, ни оккупации, ни войны…

Виктор лежал и слушал свои собственные мысли. Они беспокойно суетились стаей встревоженных птиц. И птицы эти могли щебетать всё, что угодно, – им уже было не изменить того, что должно случиться.

Наконец за дверью послышался шум, стук, грубые крикливые голоса. Полицаи были у его порога. И они, надо думать, выломали бы замок, если бы в эту самую минуту не вернулась мать, которой пришлось своими руками отворить перед ними дверь, впустив вперёд себя в хату.

Три толстомордых бугая с повязками на рукавах ввалились, нагло, по-хозяйски оглядывая обстановку.

– Третьякевич, одевайся! Живо! – скомандовал самый жирный из всех, видимо, старший, в новом овчинном тулупе, дохнув крепким перегаром и продолжая шарить по сторонам жадными волчьими глазами. Двое его подручных уже орудовали на свой манер, скидывая на пол вещи, переворачивая всё вверх дном. Эта банда мародёров, вооружённая нагайками и старым ружьём, могла безнаказанно ворваться под видом обыска в любую хату и взять там всё, что приглянется. Уже за одну эту возможность вся местная сволота бросилась служить оккупантам, унижаться и раболепствовать перед ними. И сейчас эти мародёры явились арестовывать его за обчищенную немецкую машину с новогодними подарками для фашистских солдат, с отвращением подумал Виктор.

Однако, глядя, как полицаи роются в вещах, он вдруг вспомнил, что в кармане его пиджака, висящего на спинке стула – комсомольский билет, и выразительно показал на него матери глазами. Та на удивление быстро поняла его и ловко проделала требуемый трюк прямо перед носом у полицаев, незаметно спрятав билет у себя за пазухой. Виктор ответил ей ободряющим взглядом, полным горячей благодарности.

– Ну чего, собрался? – рявкнул жирный. – Пошли, что ли? А то тебя дружок уже заждался, скучает!

Один из его подручных хрипло заржал, а второй глянул хмуро, видимо, не удовлетворённый трофеями «обыска».

Виктор застегнул куртку, а сверху накинул пальто.

– Да не бойся, не замёрзнешь! Мы тебя согреем! – Жирный полицай подтолкнул его прикладом в спину, выгоняя на трескучий январский мороз. – Скоро тебе жарко станет!

Тут уже все трое самодовольно заржали дурным пьяным смехом. Виктор обернулся, чтобы проститься с матерью глазами. Он не решился произнести вслух «до свидания», а сказать ей «прощай» не посмел, но во взгляде его отразились оба слова. В эту последнюю минуту, когда мать видела его живым, глаза сына не лгали, и мысли его были о ней. И потом, все оставшиеся дни до самого конца, думая о матери, он жалел о том, что не произнёс ни одного прощального слова, и чувствовал перед ней неизбывную, горькую вину.

Первый допрос

В кабинете у начальника полиции Соликовского стояла деревянная скамья с железной цепью. Как только Виктор перешагнул порог, ему сразу бросилась в глаза лужа крови под этой скамьей и свежие брызги крови на обеих стенах вокруг неё. Отчего-то Виктор сразу понял, что это Женина кровь и что её нарочно не смыли, чтобы показать ему. Зверюга Соликовский думал напугать его этим зрелищем. Но вместо страха Виктор ощутил дикую, доселе неведомую ярость, которая вдруг вспыхнула в нём с такой силой, что казалось, в первую минуту Соликовский сам испугался его испепеляющего взгляда. Мутноватые глазки даже на миг прояснились, в них отразилось изумление, придавшее багрово-сизой заплывшей роже подобие человеческого выражения. Но всего на миг, потому что в них тотчас же зажглись колючие искры лютой злобы.

Этот рослый откормленный боров с лоснящимися от сала щеками и выпирающим вперёд брюхом вдруг отчётливо напомнил Виктору толстого белого хомяка с красными глазами, которого завела когда-то на свою беду Любаша Шевцова. В пятом классе… Нет, уже в шестом, когда Любаша носилась со своими милыми маленькими хомячками, кто-то подарил ей этого, жирного, драчливого, бесконечно жадного до еды и помешанного на её запасах, которые он устраивал повсюду. Это чудовище перекусало всех остальных хомяков и чуть-чуть не загрызло Любашину любимую хомячиху, так что пришлось отсадить его и держать отдельно от других. Тогда весь класс дивился вместе с Любашей тому, что и среди хомяков попадается вот такое кулацкое отродье, как метко выразился Серёжа Тюленин.

Соликовский казался точной копией того хомяка, как если бы действительно можно было превратить грызуна в человека: вот именно такой вцепится в глотку каждому, кого заподозрит в покушении на его закорма, загрызет и не моргнёт. У него и глазки такие же красные, уже налились кровью. Вот только ещё и самогоном разит от Соликовского за версту.

В сравнении с ним оба его подручные совсем трезвые. Они ждут в глубине кабинета, отступив в тень. Над блестящим лбом Соликовского свешивается с потолка круглая лампа, освещая зелёный стол. Прямо перед Соликовским какая-то папка, а посреди стола демонстративно разложены рабочие инструменты: одна плётка из тонкой гибкой проволоки, другая – ременная семихвостка, третья – тяжёлая нагайка со свинчаткой на конце, и все – в свежей, ещё не высохшей крови, видимо, той же, что на полу под скамьей.

Соликовский дал новому арестованному время оглядеть как следует приготовленную для него выставку и только после этого начал:

– Ну что, Третьякевич, может, сразу расскажешь, с кем машину грабил?

– Какую машину? – очень правдоподобно изобразил удивление Виктор, при этом приготовившись к удару: он заметил, что ещё одна нагайка висит у Соликовского на боку, и тот уже взялся за её рукоятку.

Но начальник полиции только ощерился в злорадной усмешке:

– Вот и Мошков, дружок твой, сперва целку из себя строил! А как всыпали ему горяченьких, так он всё и выложил!

Виктор скрипнул зубами. Вот уж правда, лучше бы Соликовский сразу его ударил, чем сказать такую гадость, поганый его язык!

– Врёшь! – бросил он с вызовом.

Соликовский ещё шире ощерился:

– Мельников, слыхал? А ну, займитесь! Поглядим сейчас, кто из нас врёт!

Два полицая с закатанными выше локтя рукавами, один почти такой же рослый и пузатый, как Соликовский, другой пониже, но и покрепче сбитый, с квадратной рожей, поросшей трехдневной щетиной, с низким лбом и косматыми бровями, схватили Виктора за руки, стащили с него куртку и, толкнув в спину, швырнули на скользкую скамью, нарочно так, чтобы он ударился об неё передними зубами. В тот же миг он ощутил солоноватый вкус крови, выступившей из разбитой нижней губы, а прямо перед глазами у него оказались разводы крови, смешанной с водой, которой её смывали наскоро и совсем недавно. И он даже не подумал снова, а как-то почувствовал всем телом, всем существом, что это действительно Женина кровь разлита под ним, на скамье и под скамьей, на которую он лёг следом, и в той же крови – хвосты плетей, что напьются теперь уже его кровью. И когда полицаи пристёгивали его к скользким доскам железной цепью, точь-в-точь так же, как Женю, сами того не ведая, они братали их кровью, связывая в единое целое, и каждый становился сильнее вдвое силою одной верности и одной ярости.

Его руки приковали за запястья к переднему краю скамьи, вытянув их во всю длину, а ноги связали у щиколоток и плотно прикрутили верёвкой.

– Зараз мы тоби трошки пообтешем, щоб знав, як владу поважати треба, – услышал Виктор прямо над собой назидательный голос фашистского холуя, и тотчас следом звонко засвистела плеть.

Пронзительно острая боль прожгла до нервов, до рёбер и позвонков, подбросив тело в воздух, словно его ошпарили кипятком, – оно изогнулось в тугую дугу, подобно натянутому луку. Виктор стиснул зубы с такой силой, что челюсти сразу намертво свело судорогой. Тотчас же вдогонку первому с таким же пронзительно тонким свистом на него обрушился другой удар, и движимое болью тело выгнулось вбок, свернулось жгутом, будто проколотая иглой гусеница. Коротким глотком он резко втянул сквозь зубы немного воздуха и задержал дыхание, готовясь принять новую вспышку боли. Плеть снова свистнула высоко и тонко, и удар её был точь-в-точь похож на этот звук, она одинаково легко рассекала воздух и живую плоть, вгрызаясь в неё болью до костей и до самого костного мозга.

Даже самая тугая, гибкая и тонкая лоза не сравнится с плетью из проволоки. Это из-под неё растекаются гребёнкой быстрые тонкие струйки крови, разводы от которых видны на досках, и мелкие частые брызги летят на стены. Она, как огонь и как электрический ток, заставляет привязанное к скамье тело извиваться и корчится, бессильно биться в своих путах.

Пусть… Если не противиться этой дикой пляске, можно отделиться от неё и увидеть со стороны.

И Женя вот точно так же лежал и смотрел сам на себя, как его корёжит, а эти двое так же всё пуще входили в раж. Они не знают, что их ярость – это его собственная ярость на своё тело, которое нагревается с каждым ударом, как лампочка накаливания, наполняется огнём боли и уже готово лопнуть, взорваться изнутри.

Боль становится красной, потом ослепительно белой, а потом непроницаемо чёрной.

И Женя тоже был здесь, по эту сторону боли. Он и сейчас где-то очень близко.

Главное не забывать вдыхать воздух сквозь зубы маленькими глотками. Хотя бы иногда.

Вёдра ледяной воды обрушиваются ему на голову. Одно. Потом второе. Откуда-то издалека смутно доносится до него голос Соликовского, матерно орущий на своих подручных, и топот ног по коридору. На скамье под ним – новые узоры из разводов крови и воды, и теперь уже это его собственная кровь. Третье ведро воды… В голове резко проясняется.

– Ну? – подскочив, нависает над ним Соликовский. – Вошёл в разум? – Начальник полиции тычет ему в лицо своей нагайкой, поднимает его голову над скамьей за подбородок. – С кем машину грабил?

– Какую машину?

Удар нагайкой по лицу. Правый глаз мгновенно заплывает кровью.

– Твою мать! – Соликовский сплевывает на пол. – Ты у меня заговоришь! Я тебя самолично пороть буду, пока не заговоришь! Ты, Мельников, бери вторую нагайку, помогай! А ты, Грицко, по воду!

Весь мир вокруг наполняется треском. Звуки ударов звонко отражаются от стен. Снова извивается и корчится на скользкой скамье прикованное к ней тело. Соликовский порет с оттяжкой, всё увеличивая силу, кладёт нагайку поперёк спины, будто борозды пропахивает. Боль переливается через край, выходит из берегов. Под оглушительными ударами нагаек дрожит пол, скамья начинает раскачиваться в такт, словно на волнах, кружатся стены и потолок; Виктор поднимается вверх и летит куда-то, но ему не улететь далеко, потому что на голову ему опять и опять льются вёдра ледяной воды, правда, с каждым разом их становится нужно всё больше и больше.

К тому же стоит Виктору взлететь, он начинает видеть сквозь стены, правда, смутно, но всё-таки он видит, что Женя тоже висит под потолком над своим брошенным на полу бесчувственным телом всего через стену от него.

Наконец вода из ведра уже не может вернуть его в тело всего целиком: оно всё иссечено и истекает кровью, а он раздваивается и едва чувствует его, одновременно вися в воздухе, будто аэростат.

– Ладно, оставь, хватит ему пока. Завтра ещё всыплем, – слышится голос Соликовского. И Виктор ждет, что вот сейчас встретится с Женей под потолком соседней камеры, но оказывается в пустоте и одиночестве, один на один со своим полумёртвым телом.

Оружие

На очередной встрече членов штаба, поделившись друг с другом впечатлениями о прошедшем Празднике и порадовавшись результату своих трудов, ребята живо перешли к обсуждению следующих задач. Виктор, как и договорились вчера с Иваном Земнуховым и Васей Левашовым, сразу начал разговор об угрозе угона в рабство для молодёжи. Он рассказал ребятам об облавах, которые устраивали фашисты и их приспешники на улицах Ворошиловграда. Серёжа Тюленин, слушая, скрипел зубами от злости и даже не мог удержаться, чтобы не выругаться.

– Вот же мразота! – процедил он мрачно, но тут же обвёл товарищей яростно горящими глазами. – А если и вправду у нас тоже так будут вылавливать всех подряд, охотиться, как на зверей? Что тогда? Разве мы не отобьём наших? Коров отбить сумели, а тут – люди!

– То-то и оно, с людьми, надо полагать, задача будет потруднее, чем с коровами! – заметил на это Иван Земнухов. – И охранять их поставят не троих шалопаев.

– И вооружены они будут, скорее всего, автоматами, – подхватил Виктор. – А у нас оружия маловато.

И он глубоко вздохнул, всё ещё сокрушаясь по поводу своей вчерашней подрывной операции, в ходе которой оружие взлетело на воздух вместе с его хозяевами.

– Где взять оружие, я вам скажу, – заявил вдруг Иван Туркенич, присутствовавший на заседании, так как в этот день у него не было спектаклей и репетиций. – И не просто скажу – мы его возьмём без особых хлопот. Не взять просто грех, потому что немцы сами на это напрашиваются. Вы же знаете, что все эти вояки, которых перебрасывают на Восточный фронт, норовят переночевать в нашем городе, чтобы вечером сходить на танцы. Видно, они и вправду держат наш народ за тупой покорный скот, если не боятся оставлять свое оружие в зале на стульях у стены и идти танцевать. Сколько смотрю на эту наглость, столько думаю, как бы их проучить. Представьте себе, что в клубе во время танцев вдруг вырубится свет, а в это время наши ребята как раз окажутся в том конце зала и заберут всё оружие. Только немцев нужно чем-то отвлечь.

– Правильно! – воскликнул Серёжа Тюленин. – Надо запеть какую-нибудь песню, как только погаснет свет!

– Отличная идея! – согласился Виктор.

– Вполне, – одобрил Туркенич. – Главное, всё тщательно продумать и подготовить. Нам нужно рассчитать время, чтобы ребята, которые возьмут оружие, смогли спокойно уйти незамеченными прежде, чем немцы спохватятся. Никто не должен попасть под подозрение.

– Испортить проводку так, чтобы клуб остался без электричества надолго – это задание я с удовольствием возьму на себя! – заявил Тюленин. – Я справлюсь. Устрою такое короткое замыкание, что любо-дорого поглядеть.

– Главное, чтобы ты сделал это в условленное время, секунда в секунду, – строго заметил Туркенич.

– Сделаю, – заверил его Сергей.

Обсудили ещё кое-какие детали и решили ориентировочно назначить операцию на ближайший субботний вечер, когда в Клубе имени Ленина будут танцы.

У Виктора на душе было спокойно оттого, что руководство этой операцией взял на себя Туркенич, чьему боевому опыту он полностью доверял.

В субботу в шестом часу вечера за Виктором зашёл Василий Левашов чтобы вместе идти в клуб.

– Ты слышал? – с порога воскликнул он. – Немцев в городе целая автоколонна, и они, конечно, не пропустят танцы! Кажется, Туркенич сам не ожидал такого.

Вася был одет по-праздничному. Виктор тоже нарядился в белую рубашку и аккуратно пригладил волосы, будто собирался протанцевать весь вечер с девчатами.

– Это ты хорошо сделал, что зашёл за мной! – похвалил он друга. – Пусть все видят, что мы в клуб идём и ни от кого не прячемся.

И в самом деле, когда они вышли на улицу, соседям не составляло труда догадаться, куда можно направляться в этот час при полном параде. Впрочем, уже начинало смеркаться, и пока Виктор с Василием дошли до клуба имени Ленина, стемнело совсем.

У входа в зал их поджидали Серёжа Тюленин и Иван Туркенич.

– В зале полицаи, – шепнул Иван.

В самом деле, оккупационные власти позаботились о немецких вояках, а вернее, как раз об их оружии, снятом и оставленном в креслах. Два крепких полицая прохаживались по залу, стараясь не терять эти самые кресла из поля зрения. А на сцене под звуки вальса кружились пары. Было печально смотреть, как некоторые краснодонские девчата танцуют с фашистами. Однако именно благодаря им, не гнушавшимся подобными кавалерами, у предстоящей операции были все шансы на успех.

Вот в зал подтянулись и остальные участники, и среди них Толя Ковалёв, в чьей благонадежности уже давно никто не сомневался, и Серёжа Левашов. Туркенич отозвал обоих в сторону и объяснил, что в случае необходимости им придётся обезвредить полицаев, дабы те не помешали основной группе завладеть оружием.

– Перед тем как Тюленин вырубит свет, мы будем подтягиваться к ряду кресел у стены, на которых немцы оставили оружие. Если полицаи нас заметят и захотят нам помешать, вы должны разделаться с ними без лишнего шума, как только станет темно, – напутствовал ребят Туркенич. – Бить надо со всей силы, а главное, быстро.

В способности Ковалёва вырубить любого бугая с одного удара никто не сомневался. Да и Сергей Левашов был очень крепкий и сильный, а главное, смелый парень. Оба принялись следить за полицаями. А полицаи, вместо того чтобы охранять оружие немцев, казалось, были не прочь составить им конкуренцию. По крайней мере, когда группа ребят переместилась к заветным креслам, она осталась незамеченной. И вот тут резко выбило пробки и воцарилась темнота. Тюленин сработал чётко. Секунду или две висела тишина. И тогда раздался голос того же Тюленина, затянувший с молодецкой удалью первую строчку: «Из-за острова на стрежень…»

Тотчас же песню подхватила вся группа ребят. А дальше случилось то, чего никто никак не мог предположить: несколько голосов с немецким акцентом продолжили песню, с вызовом, вдвое громче протянув её третью строчку. Ребята вызов приняли, и четвертая строчка прозвучала ещё громче. Немцы, полные решимости перепеть русских русской песней, ответили что было мочи. Они знали текст, хотя не факт, что понимали его смысл, и варварски коверкали слова.

Если бы эти самодовольные вояки с лужёными глотками только знали, как они облегчают задачу ребятам! Пока почти в кромешной тьме продолжалось испытание на крепость голосовых связок, в ходе которого немцы обнаружили знание всего текста песни о Стеньке Разине, от начала до конца, Виктор, Иван Туркенич и Василий Левашов собрали всё оставленное без присмотра оружие и потихоньку один за другим покинули клуб, пользуясь темнотой. Спрятали всё в подвале бани. А тем временем оставшиеся в клубе ребята всё ещё продолжали хоровое соревнование с немцами. Только Серёжа Тюленин старательно изображал попытки починить электричество, а полицаи бестолково суетились вокруг. Но свет в этот вечер в клубе так и не загорелся. А когда немцы наконец обнаружили пропажу, и Серёжа Тюленин, и Серёжа Левашов, и Толя Ковалёв были уже далеко.

Успешно проведённая операция в Клубе имени Ленина необычайно воодушевила ребят. В эти дни через Краснодон двигалось много немецких автомашин. Движение по шоссейной дороге начиналось ещё до рассвета. Виктора не оставляла мысль повторить праздничную акцию. На этот раз он рассчитывал устроить взрыв меньшей силы, чтобы только вывести из строя двигатель автомашины. При этом могло так случиться, что пассажиры останутся живы, а это обязывало участников операции быть готовыми к перестрелке.

Когда Виктор рассказал свой замысел Ивану Туркеничу, тот сразу предложил подходящее место для засады.

– На шоссейной дороге перед железнодорожным мостом будет очень удобно! – заявил он с абсолютной уверенностью. – Там и насыпь как раз, чтобы спрятаться, и обзор оттуда отличный.

На этот раз все участники операции были вооружены. Кроме Виктора и Ивана Туркенича участвовали Сергей Тюленин, Василий Левашов и Владимир Загоруйко. Все были полны мрачной решимости, тёмный огонь таился во взгляде у каждого. Всем было ясно: фашисты продолжают перебрасывать технику и живую силу на Сталинград, и каждый вражеский солдат и офицер, убитый прежде, чем он туда попадёт, это помощь нашей Красной армии.

И вот опять пробирающий до костей предрассветный холод, напряжённое ожидание и, наконец, приближающийся звук мотора и свет фар. Ребята приготовились, по команде каждый снял пистолет с предохранителя. Грохнул взрыв. Повисла мёртвая тишина. По знаку Туркенича один за другим быстро скатились с насыпи и, пригибаясь к земле, бросились к машине. Виктор первым увидел залитое кровью лицо мёртвого шофёра, его разбитый висок. Трое офицеров тоже были мертвы. Их пистолеты стали боевыми трофеями ребят.

Когда Виктор задумывал новую антифашистскую акцию, он рассчитывал на большее, но сейчас это было уже не важно. Главное, что никто из этих четверых не попадёт на Сталинградский фронт. Они нашли свою смерть здесь, в Краснодоне. От этой мысли Виктор испытывал гордость, и она владела им настолько, что он даже напрочь забыл о другой задней мысли, с которой началось его горячее желание продолжить первомайский почин. И наверное, так и не вспомнил бы, если бы не Тюленин, не поленившийся обшарить нагрудные карманы убитых немцев.

– Витя, ты только погляди! – присвистнул Серёжа и победоносно поднял над головой почти полную пачку немецких сигарет. – Какой отличный подарок привёз нам с тобой из Дойчлянда этот солдат вермахта!

После первого допроса

Как холодно! В какой-то миг он задремал, и ему привиделось, будто бы он спит дома, в своей постели. Но холод идёт снизу, от пола, и крупная дрожь бьёт тело. Где же одеяло? Он чувствует на себе мокрые лохмотья. Они липнут к спине и холодят. Но внутри у него жарко, там горит огонь. И голова, и грудь горячие. А спину и жжёт, и корёжит.

Под левой лопаткой сочился тёплый липкий ручеёк. Виктор понял, что лежит на боку. Чуть только он пошевелился, его иссечённая спина отозвалась резкой болью, и несколько едва затянувшихся ран вскрылись, засочились кровью; по ней потекли новые тёплые ручейки. Он бессознательно стиснул зубы, подавляя стон, но в следующий миг вспомнил, что когда его привели сюда, в камере никого не было. И теперь, оглядываясь вокруг нетронутым левым глазом, до которого пока не дотянулась нагайка Соликовского, Виктор убедился, что он по-прежнему один. Он подтянул к груди колени и издал тихий протяжный стон. И в тот же миг от него отделился наблюдатель, который, слыша этот звук, с удовлетворением отметил абсолютно чистую ноту соль, и всё его существо испытало какое-то неизъяснимое облегчение.

Наблюдатель (очевидно, та самая часть его, которая висела под потолком, пока его тело корчилось и извивалось, истекая кровью на скамье) одобрил его сейчас. Это было нужно, как при подводном плавании бывает нужно выдохнуть до конца весь воздух, чтобы следом сделать новый короткий вдох, которого пловцу хватит ещё на несколько минут.

Виктор чувствовал, как болят у него челюсти и сами зубы – как он стиснул их намертво, принимая первый удар, так, кажется, и не разжимал до конца допроса. И лёжа на скамье, он не издал ни звука. Теперь ему был нужен этот звук, чистый и глубокий, чтобы смыть напряжение. Это всё равно что прополоскать рот. А воды в камере не было…

Да, пить хотелось страшно. И этот вкус крови на языке! Разбитые и искусанные губы распухли и кровоточили. Когда во рту стоит кровь, жажда кажется невыносимой! Если думать об этом, можно сойти с ума.

А ведь это было только начало, завтра – продолжение. Нужно вытерпеть ещё и ещё. Ни в коем случае не признаваться! Сейчас передышка, отдых.

Виктор вспомнил, как его вчера сюда привели. Привели, а не принесли! Он пришёл сам, своими ногами, хотя почти не чувствовал их под собой, шатался как пьяный и сразу же рухнул на пол. И сейчас вокруг него разъезжались стены, потолок кружился, а пол проваливался вниз. Ему ничего не стоило снова отделиться от своего тела и повиснуть, а то и вовсе улететь и совсем перестать чувствовать боль. Это было заманчиво – отдохнуть, пока можно! Сейчас, видно, ночь, всё тихо и темно, лишь слабый свет из коридора проникает в камеру через квадратную решётку в верхней части двери.

Только мысль о Жене держала Виктора. Он вспоминал подлые слова Соликовского, и ярость закипала в нём с прежней силой. Он понимал, что раз их держат в разных камерах, значит, эти гады опять будут поливать грязью Женино имя, врать про него, а Жене, уж наверняка, точно так же они врут про Виктора. Но в Жене Мошкове он был уверен как в себе самом. Женька на враньё Соликовского не купится! Вот только как он там, Женька?

Виктор слышал, и это ему не приснилось, не привиделось в бреду: вечером Мошкова вызывали на допрос во второй раз, в коридоре орали его фамилию, а потом он как будто куда-то пропал. Виктору казалось, или Женю увезли куда-то, или после второго допроса он всё ещё без сознания, и счастье, если не покалечен. Мысль о нём стучала в сердце тревогой.

Но пока у полицаев, как это видно из их вопросов, на руководителей клуба нет ничего, кроме подозрений в краже новогодних подарков с фашистской машины, и, не добившись признаний, они в конце концов отпустят подозреваемых, если только у них не появится информация из других источников. Шанс выйти отсюда живыми есть, если повезёт.

Главное сейчас – выдержать. Не только ни в чём не признаваться, но и не поддаваться на провокации Соликовского, как бы ни хотелось вцепиться в его жирную рожу. Ради того, чтобы выйти отсюда и отомстить этим фашистским холуям вместе с их хозяевами.

Так думал Виктор и с такими словами мысленно обращался он к товарищу, глядя, как кружится над ним потолок, едва различимый в темноте.

Между сном и явью, когда тело лежит на полу, как сброшенный тулуп, и боль где-то далеко, притупленная и словно бы чужая, мысли становятся легче, а надежды живее. В конце концов, ведь это самое главное – что Соликовский со своими подручными так ничего и не знают толком! В пору радоваться, и никакая боль не должна тут быть помехой.

Надо бы лучше, правдоподобнее сыграть невинность, эдакую святую простоту. Да, конечно, именно оскорбленную невинность, а вовсе не геройскую стойкость! Ведь он, Виктор Третьякевич, художественный руководитель клуба имени Горького, все помыслы направлял к усовершенствованию праздничной программы концерта своего струнного оркестра, и ни сном ни духом ни про какую машину с подарками! Как можно подозревать его в подобных гнусностях?! Пожалуй, нужно возмущаться и сетовать на жестокое обращение, а когда его снова разложат на скамье, стонать и плакать под нагайками, не забывая при этом повторять, что признаваться ему совершенно не в чем.

Если рассудить здраво, именно в таком духе следовало вести себя с самого начала. И он понял это еще вчера утром, по дороге из дома, прежде чем его привели в полицию. Виктора выбила из колеи гнусная ложь Соликовского. Но если он, Виктор, потерял голову от ярости, оказавшись неспособным сыграть намеченную роль, то что говорить о Жене Мошкове с его-то прямой и горячей натурной?! Подлая и хитрая тварь этот Соликовский! Не так-то просто его провести!

В какой-то миг Виктор снова задремал. Разбудили его голоса в коридоре. Наступило утро второго дня в этом аду.

– Мошкова! Мошкова сюда! – орал хрипловатый голос Соликовского.

До Виктора донёсся топот ног по каменному полу. Вот оно, начинается по новой! Женю взяли первым и вчера его успели допросить дважды, утром и вечером. А с Виктором Соликовский занимался днём, и довольно долго. Конечно, Жене вчера на втором допросе эта сволота расписала в красках: дружок, мол, твой, Третьякевич, во всём уже сознался и покаялся, а ты всё упираешься! И сегодня опять начинает с Жени! Почему? Разозлил его Мошков своей прямотой и гордостью, что так за него взялся, дожать надеется, катюга? Или хочет ему изобразить, якобы Третьякевича уже расколол, теперь его, Женьки, очередь, и в покое его Соликовский не оставит, пока не добьётся своего? «Держись, Женька!» – мысленно обратился он.

Ему казалось, или он действительно слышал звуки ударов. Это Женя там извивается на скамье, а у него самого вся спина горит как в огне. Тело сжимается в предчувствии новой боли, а совесть знает: сейчас моя очередь, он там – за меня… Это чувство опять нахлынуло и завладело, наверное, ими обоими: чувство, что у них на двоих одна боль и одна совесть.

Виктор знал: Женя взаимно думает о нём и верит ему. Недаром ведь он один не попался в путы вражьей лжи, когда даже Ваня Земнухов сначала угодил в них; да что там – даже Вася Левашов, Вася, который знал его столько лет! А с Женей они сошлись совсем недавно, в ноябре, но свела их подпольная работа, и казалось, будто они всю жизнь друг друга знают. И если козни «дида Данило» оказались бессильны перед прямотой Жениного характера и чистотой сердца, то и Соликовскому он не по зубам. В этой мысли искал Виктор силу, сознавая каждую минуту, что скоро придёт его очередь.

Он слышал, как бегал по коридору полицай, таская вёдрами воду, потом как двое полицаев, видимо, тащили волоком Женино тело. А когда наконец голос Соликовского выкрикнул его фамилию и за ним явились вчерашние палачи, его ноги сделались как ватные, дрожали, подгибались, не хотели идти, и ему стоило труда справиться со своей слабостью. Было стыдно. Он разозлился на своё тело за трусость. И твёрдо решил сыграть задуманную роль, хотя бы просто ради самой игры. Даже если ему не удастся обмануть Соликовского, это будет какая-никакая, а стратегия.

Второй допрос

Сегодня в кабинете Соликовского кровь не только под скамьёй. Пол посреди кабинета – как на скотобойне. От одного этого зрелища начинает кружиться голова. Не хватало только упасть в обморок до начала допроса!

Виктор переводит взгляд на начальника полиции. Звериные глаза хищнически наблюдают за ним, выслеживают. Даже в блеске их белков Виктор чувствует угрозу, её считывает его мучительно напряжённое тело. Зверь безошибочно чует страх своей добычи.

– Ну как, Третьякевич, надумал? Будешь говорить?

Соликовский спрашивает, а сам закатывает рукава. Ему нравится бить, в нём сидит кто-то, кто питается страхом и болью. Надо дать ему то, чего он хочет, – своё тело как оно есть, не пытаясь скрыть свою слабость, и пусть этот зверь думает, что за душой у Виктора нет ничего.

– Мне нечего сказать, кроме того, что я хочу пожаловаться на несправедливый арест и жестокое обращение, – говорит Виктор.

– Вот и второй дружок твой, Земнухов, тоже жаловаться было вздумал. Да только вчера ему мозги прочистили, он во всём и признался. Теперь он ни на что не жалуется, – выдал вдруг Соликовский, пристально наблюдая за реакцией Виктора. «Так Иван тоже здесь со вчерашнего дня?!» – мучительно отозвались в сердце слова начальника полиции, и нужно было утаить эту муку. Виктор, видно, слишком долго лежал вчера без сознания, если за это время успели допросить Ивана. Значит, их здесь трое. А Соликовский опять провоцирует, гад!

– Если вы выбиваете из нас признания, значит, вам не важна правда! Вы просто хотите повесить это дело на руководство клуба, – произнёс Виктор, глядя в звериные глазки Соликовского и стараясь выразить сожаление и печаль невинной жертвы, но начальник полиции не мог не почуять вызов в его словах и ответил ударом кулака в лицо. Перед глазами сверкнула красная вспышка. Кровь щекочет ноздри, быстрыми тёплыми струйками стекает по губам и подбородку. Ещё один удар кулаком в переносицу, вдвое сильнее первого. Виктор падает на пол. Третий удар – носком сапога под рёбра. Тело непроизвольно скручивается жгутом.

– Будешь комедию ломать? – раздаётся над ним окрик Соликовского. – Подельников своих покрываешь?

Удар сапогом в лицо. Кровь из носа бьёт фонтаном.

По знаку начальника полиции его подручные поднимают Виктора, подхватив под мышки, ставят на ноги.

– Оба дружка твои уже всё про тебя выложили, не отопрёшься! – орёт на него Соликовский, сжимая рукоятку нагайки. – Мало тебе вчера всыпали? Хочешь ещё?

Удар нагайкой по лицу. Дикая пронзительная боль и такая же дикая ярость. Кровь заливает глаза. Виктор уже ничего не видит.

– Говори!

Удар под дых. Он сгибается пополам, судорожно пытаясь глотнуть воздуха ртом, но не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Это жуткое чувство, что тебе перекрыли кислород! И едва ему удаётся сделать первый глоток воздуха – новый сокрушительный удар. Его сбивают с ног. Он опять на полу, в липкой луже крови. Она ещё тёплая, значит, его собственная. Кровь обильно струится у него из носа, сочится из губы, стоит во рту.

– Ещё? – вопрошает над ним голос Соликовского. – Твою мать! Ты будешь говорить?

– Мне нечего сказать, – отвечает Виктор, и собственный голос кажется ему глухим, далёким и вызывающе холодным. Он отмечает про себя, что роль несчастной жертвы удаётся ему плохо. В подтверждение этой мысли на него со всех сторон сыплются удары. Полицаи пинают его ногами под рёбра, в живот, в грудь. Тут же свистит над ним нагайка Соликовского, обвивается вокруг спины, захлестывает рёбра. Судорога боли проходит по телу волной, заставляя его выгибаться.

– Врёшь, скажешь! – гремит Соликовский так, что слышно, наверное, и в коридоре, и даже в камерах. – Всё ты расскажешь! Как дружки твои про тебя рассказали, так и ты про них расскажешь, хоть бы и всю шкуру спустить с тебя пришлось!

«Хрен тебе, подлюга, – думает Виктор, едва сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть эти слова. – Как ребята тебе не по зубам, так и об меня ты их обломаешь!»

Под окрики Соликовского его подручные поднимают Виктора с пола, бросают на скамью, пристёгивают и привязывают, не обращая внимания на то, что кровь у него из носа хлещет фонтаном. Это даже хорошо. Он скорее, чем вчера, будет подниматься над собой и переставать чувствовать боль. Но он готов терпеть столько, сколько потребуется. И умереть тоже готов.

Виктор ощущал в себе решимость и ярость такой же силы, как страх, сковавший его тело в ту минуту, когда полицаи явились сегодня к нему в камеру. Сейчас он так люто ненавидел этих мразей, за ребят и за себя самого! Ещё совсем недавно он, наверное, ужаснулся бы, если бы узнал, что способен на такую ненависть. Но они, эти подлые твари, судили по себе, из своего ничтожества, о его товарищах! Вот что причиняло ему боль, не сравнимую с той, которую способны причинить нагайки и плети.

Ярость судорогой прошла по телу ещё прежде, чем на него шквалом посыпались удары. Виктор как будто вышел из собственной макушки, отделился от себя и повис, как это было вчера. Однако чувствовать своё тело он не перестал. Его палачи отлично уловили исходящие от него ярость и решимость и не остались в долгу.

Проволочная плеть ожесточённо рассекает всю поясницу, вонзается в позвоночник и как будто рвёт оголенные нервы, и сразу же по её следу сечёт нагайка. Тело бьётся в судорогах, будто в агонии. Уже вторая пара ударов зажигает внутри него такой жар, что он весь как будто горит в огне. Горячий пот, смешиваясь с кровью, струится по вискам. И голова тоже горит. Третья пара ударов, глубоко захлестнув рёбра, вскрыла ему грудь, извлекая из неё глухой протяжный стон. Вися над собой под потолком, Виктор слышит его чистую ноту, и это опять нота соль. Почему-то она приносит ему такое облегчение, что он даже улыбается окровавленными губами, и какая-то новая сила раскрывается в нём, убирая неимоверное напряжение из тела. Виктор чувствует, как на глазах у него выступают слёзы, и их едкая соль щиплет ему щёки там, где оставила свой кровавый след нагайка.

Он испытывает благодарность к этой таинственной силе в себе самом. Видимо, это её называют вторым дыханием, которое всегда открывается внезапно, когда уже не ждёшь. Так бывает во время подводного плавания: кажется, ни секунды больше не сможешь выдержать, и вдруг приходит эта лёгкость, а воздух уже как будто бы и не нужен. Так и теперь Виктор может свободно пропускать через себя боль, какой бы нестерпимой она ни казалась. Будто бы кто-то дал ему задание: не улететь сегодня слишком далеко, а повисеть и понаблюдать, сколько получится. Это может пригодиться. И он, как и задумал заранее, разрешил себе следовать за болью не только движениями, но и голосом. А слёзы из глаз у него лились так же непроизвольно и обильно, как кровь из ран.

Если бы кто-нибудь сказал ему ещё вчера, что можно принимать боль настолько спокойно, без паники, как бы она ни переполняла, проливаясь кровью, потом и слезами, он бы ни за что не поверил. А сейчас он слушал, будто посторонний, пронзительно тонкий свист проволочной плети, звонкие и гулкие удары нагайки и монотонно-протяжный звук собственного голоса, такой ровный и чистый, соединяющий две его части в одно целое. Тот, который наблюдал сверху, лишь удивлялся, что так много крови уже на скамье, под скамьёй и на стенах, а тот, который внизу, продолжает чувствовать, и его чувства почти не притупляются, хотя всё качается под ним и вокруг него, точь-в-точь как вчера, потому что каждый удар это волна, а боль похожа на море, как музыка.

Постепенно она всё же начинает кружить его. Виктор уже не замечает, как это происходит. И потом, когда далеко-далеко, будто на другом конце земли, Соликовский орёт на своих подручных, и те начинают бегать по коридору с вёдрами, и на голову Виктору льются потоки ледяной воды, он, хоть и открывает глаза, но не видит. И когда его истерзанное мокрое тело волокут в камеру и бросают там на пол, ему уже всё равно.

Сегодня он честно заслужил этот отдых.

Бывшая вожатая

Репетиции оркестра, как и вся остальная работа клуба, мало-помалу вошли в колею. Скоро стало ясно, что музыканты ничуть не утратили своих навыков, и некоторые номера из прежних концертных программ звучат вполне достойно. Оставалось только отточить кое-какие моменты и можно было смело выходить на сцену перед новой публикой. Собираться стали уже не к десяти, а к одиннадцати часам, и даже в полдень. Это позволяло ребятам успевать доделывать свои ночные и утренние дела, такие как работа в подпольной типографии и распространение по городу листовок. А иногда у Виктора выдавался свободный час, чтобы наведаться к кому-то, кто ещё не стал участником клубной самодеятельности. Случалось и такое, что Виктор ещё не успел придумать, кого позвать в клуб, как кто-то из старых знакомых сам попадался ему на улице.

Так, однажды утром Виктор встретил бывшую пионервожатую Зинаиду Вырикову. Она шла, подняв воротник своего старого демисезонного пальто и втянув голову в плечи, глядя прямо перед собой, словно в шорах, и несла что-то в кошёлке. Кажется, там были какие-то вещи. В оккупированном городе многие перебивались тем, что носили на барахолку одну за другой все свои более-менее приличные носильные вещи, чтобы выменять их на хлеб, сахар и крупу. Вот и Зина, как сразу понял Виктор, направлялась именно туда. Виктор помнил её аккуратной, уверенной в себе девушкой, одной из тех комсомольских активисток, которых учителя так охотно ставили в пример другим девчатам. Окончив десятый класс, Зина осталась работать в школе пионервожатой, и её энергичный, требовательный голос стал звучать ещё твёрже и уверенней. Чаще всего её слушали внимательно, но если нет, она сразу повышала тон и вскидывала голову, а особенно – свой и так слегка вздёрнутый нос. Виктору не очень импонировала эта манера, но зато Зинина игра на гитаре заслуживала всяческих похвал. И вот теперь, столкнувшись на улице с этой самой Выриковой, он едва её узнал. Казалось, бедная Зина превратилась в бледную тень себя прежней! Может быть, это из-за голода? Она как будто берегла силы и не замечала ничего вокруг. Понуро, словно лошадь в чигире, брела она по улице и прошла бы мимо, если бы Виктор её не окликнул:

– Зина! Привет!

– А, Витя? – узнала Вырикова. – Ну здравствуй.

Она слабо улыбнулась. Улыбка получилось то ли фальшивая, то ли страдальческая. Виктор заметил, какие у неё бледные, почти белые губы.

– Как живёшь? – спросил он не без сочувствия.

– Какая уж тут жизнь? – мрачно усмехнулась Вырикова и отвела глаза.

– Слушай, Зин, а ты приходи к нам в Клуб Горького в оркестр, на гитаре играть! – предложил Виктор, движимый искренним желанием помочь.

Но Зинаида посмотрела на него каким-то холодным и опустошённым взглядом, словно облетевший лес, застывший в ожидании зимней стужи.

– Нет, Витя, не буду я на гитаре играть, – произнесла она скорбно и гордо. – При немцах мне ни плясать, ни играть, ни петь не хочется. Пока наши не вернутся, мне не до веселья.

В голосе её звенели глубокие ноты горького одиночества. И обида. И упрёк. Будто бы Виктор предложил ей что-то постыдное. Неужели она думает, что он действительно зовёт её развлекать своей музыкой фашистов? Неужели не уловила подтекст его слов?

– Пока наши не вернулись, и мы на что-нибудь сгодимся, – понизив голос и придвинувшись на полшага ближе, произнёс Виктор, заглянув в глаза Зинаиды. И он увидел, как в глубине их плеснулся страх. Пронзительный, парализующий. Тот страх, с которым человеку нельзя оставаться один на один в отупляющем бездействии. Так вот что сделало её такой не похожей на себя самоё!

– Ты, Зина, подумай, – сказал он на всякий случай, прощаясь, хотя знал: она не придёт, а будет и дальше в ледяном оцепенении ждать возвращения наших, будто они вернут ей то, что вернуть себе может лишь она сама. Могла бы вернуть, если бы послушала его.

Ведь если не сопротивляться вражеской власти вместе, поддерживая друг друга, то страх, сидящий в твоей утробе, сожрёт тебя заживо. Виктор вдруг понял это с разительной ясностью. А поблекшее лицо Зинаиды ещё стояло перед ним, и разверзалась чёрная бездна в зрачках её глаз. Виктор почувствовал скорбь, как будто она умерла.

Между сном и адом

Тело лежит на полу камеры, и в него совсем не тянет возвращаться: ведь боль, жар, холод, жажда и голод подстерегают там как хищная стая волков. Виктор сознаёт, что незачем спешить стать их добычей.

После первого допроса он вернулся, как только смог. Тогда он ещё боялся умереть. Ведь вчера всё это было в первый раз. Но боль это такая штука, которая раскалывает человека. Не только в том смысле, что одна часть его не знает, как другая может это выдержать (что очень верно заметил Овод из романа Войнич), но и в самом буквальном значении: можно совершенно спокойно смотреть как бы из-под потолка, как там, внизу, тебя бьют, и тебе невыносимо больно, а потом, когда ты уже утонул в этой боли до того, что она перестала для тебя существовать, всё так же спокойно наблюдать за своим бесчувственным телом, и даже оставить его на время и отправиться по своим делам.

Это было так, как если бы Виктору приснилось, словно он отделяется от своего спящего тела, становясь его двойником. Он не был прозрачным призраком, но легко прошёл сквозь стену напротив и очутился в соседней камере. И как только он там оказался, кто-то взял его за руку.

– Женя! – обрадовался Виктор.

– Ну наконец-то! А то я уже думал, ты не догадаешься! – ответил Женя.

Им не казалось странным разговаривать глазами и считывать из взгляда друг у друга даже недосказанное: Виктор понял, что у Жени сломано ребро и он предпочитает не возвращаться в своё тело как можно дольше.

– Пойдём! – потянул его Женя за руку и прошёл сквозь запертую дверь своей камеры, а Виктор – за ним следом. Они переместились по коридору к выходу. Никто не попался им навстречу, и все двери были заперты, как будто уже наступила ночь.

– А Иван? – остановился на пороге Виктор.

– Я звал его, но он не идёт со мной, – ответил Женя.

И вот Виктор вслед за Женей проходит сквозь входную дверь и вдруг сразу оказывается на улице, хотя он помнит, что должна быть ещё какая-то лестница, потому что, когда его сюда привели, он шёл по ступенькам и не забыл этого. Однако он почти не удивился. А на улице – яркий солнечный день, не то что в этом аду, из которого, оказывается, так просто убежать. Снег на солнце ослепительно сверкает, небо ясное, синее-синее, морозное, но холода не чувствуется, и следов на снегу ноги не оставляют, и тени нет, хотя, судя по свету, уже позже полудня.

– Витя, пойдём? – говорит Женя, поворачивается и вдруг поднимается в воздух и летит. Виктор устремляется ему вдогонку. Они летят вместе с ветром высоко над заснеженной, сверкающей на солнце степью, пока внизу не разверзается полынья посреди обледеневшей реки, и в полынье – полуокоченевшее Женино тело, которое опустили туда полицаи. Виктор понимает, что кроме сломанного ребра Женю ждёт ещё и такой холод, после которого каменный пол в камере покажется тёплой постелью.

– А Иван? – снова спрашивает Виктор, видя, что ещё чуть-чуть, и Женя улетит совсем.

– Да! Иван! – вспоминает Женя. – Как бы он там не заблудился! Нельзя бросать Ивана!

Эти слова бьются в сознании Виктора, когда удары чьих-то сапог под рёбра мгновенно возвращают его в тело.

– Третьякевич, на допрос! Вставай! – слышит он над собой.

«Как? Уже? Я же только что оттуда!» – стучит в мозгу, и холодный пот выступает на висках. Он ощущает разом всю боль, от которой пытался ускользнуть, и открывает глаза, ожидая увидеть над собой полицаев. Но, к его облегчению, в камере он один.

Сон! Это пока лишь сон! И, наверное, предупреждение, что скоро они придут наяву. Опять! И он должен быть готов. Но мысль тотчас отскочила на шаг назад, к Жене. Проклятые гады! Что же они с ним творят?! Он ведь уже едва живой, Женька! И что с Иваном? Как он там один?

В двери лязгнул замок. И вот теперь – уже наяву, тем же самым низким сипловатым голосом:

– Третьякевич! На допрос!

Как хочется, чтобы это снова был сон, но боль говорит сама за себя! Он встаёт на ноги. Сам. Он заставляет себя. В конце концов, ещё есть надежда… Главное – выдержать. Всем троим. Выдержать!

Третий допрос

– Ещё не надоело комедию ломать? – в который раз уже спрашивает Соликовский, вытирая пот со лба. Красный как рак, он злобно смотрит в упор своими мутными глазками. Он взбадривает себя самогоном для этой нелёгкой работы, но самогон даёт и побочный эффект: Соликовскому жарко, он выдыхается.

Третий допрос стоит обоих предыдущих. Кажется, всё тело уже – сплошное кровавое месиво.

Соликовский начал с того, что припёр своего подсудимого свидетельским показанием:

– Вам не отпереться, Третьякевич! Малого на базаре с немецкими сигаретами взяли, а сигареты с той самой машины, и малой на тебя и обоих дружков твоих показал, мол, вы их ему дали, чтобы молчал. Видишь, мы и это знаем! Ну что, будешь говорить?

У Виктора похолодело в животе. Он сразу вспомнил того мальчугана, что крутился рядом, когда Тюленин сбрасывал из кузова на снег коробки, и действительно получил несколько пачек сигарет с уговором, что он никому ничего не скажет. Проболтался, значит, хлопчик.

– О чём с вами говорить? Вы, нелюди, и из младенцев скоро показания выбивать начнёте! – бросил Виктор Соликовскому в лицо, ясно осознавая цель своей провокации: сейчас начальник полиции схватиться за нагайку и будет вкладывать в удары всю злость, а значит, Виктор быстро потеряет сознание. Он ещё успел отметить про себя, что Соликовский проговорился: «вам не отпереться», – сказал он, тем самым разоблачив собственную клевету на Женю и Ивана. Тотчас же понял Виктор и другое: малого с сигаретами не сегодня взяли. Этот козырь Соликовский при себе пока держал, потому что очень на свою нагайку надеялся, но теперь, видно, устал с ними возиться и козырь вытащил в надежде, что сразит им каждого из троих наповал. А это значит, что теперь может решиться всё. Соликовский очень постарается, но если не добьётся своего, то может отступить. Виктор это чувствовал. За секунду ему вдруг стала ясна вся суть происходящего. И тело его содрогнулось.

Никогда бы он не поверил, что можно принять столько боли, оставаясь в уме и в памяти. Хотя всё это было похоже на кошмар наяву, переходящий в кошмарный сон и обратно. На него обрушивались кулаки и сапоги, нагайки и все виды плетей, имевшиеся в кабинете у начальника полиции. Но этого оказалось мало. По приказу Соликовского его подручные принесли откуда-то шомпола.

Виктор уже перестал отвечать на вопросы. Всё, что слышали от него палачи, – тихий протяжный стон, и, когда он смолкал, вёдра ледяной воды не заставляли себя ждать. Соликовский уставал, уступал место одному из полицаев, отдыхал и продолжал снова. Он свирепел, сознавая своё бессилие.

– Нет, ты будешь говорить! Будешь!

Виктора отливали водой, отвязывали, ставили на ноги. Били в живот, в лицо, в пах. Валили на пол, снова топтали и пинали ногами. Отливали водой и опять – на скамью:

– Говори!

Как у него не лопнуло сердце? Кровь барабанила, барабанила в виски, но голова так и не взорвалась. Откуда взялась в нём эта сила? Он не боялся умереть. Он ненавидел этого гада и знал, что выйдет победителем, живой или мертвый.

А когда ледяная вода потеряла наконец над ним власть и его тело потащили назад в камеру, он был уже далеко.

Незваный гость

Перед Праздником предварительно договорились собраться вечером 5 ноября.

И после новых ночей кропотливого труда собрание штаба состоялось в прежнем составе, не считая незваного гостя. И гостем этим оказался не Радик Юркин, которого сегодня должны были принять в комсомол. Ему было велено явиться в хату к Виктору часом позже, когда руководители подполья закончат своё заседание, ведь по законам конспирации посторонним на нём делать нечего.

Правило нарушил не кто-нибудь, а сам начальник штаба Иван Земнухов. Он привёл с собой Олега Кошевого, окончившего восьмой класс школы имени Горького, в которой Ваня до оккупации был пионервожатым.

– Это мой друг, – решительно заявил Иван. – Его зовут Олег. Возможно, многие из вас его знают. Олег комсомолец. Он честный малый и очень хочет быть с нами.

Слова Ивана повисли в тишине. Виктор, Василий Левашов, Георгий Арутюнянц, Сергей Тюленин и Ульяна Громова, которая сидела за столом между Виктором и Сергеем – все устремили пристальные взгляды на невысокого нескладного подростка. В нём чувствовалось что-то болезненное, ранимое и нервозное до такой степени, что в его присутствии становилось не по себе. Виктор с удивлением поймал себя на жгучей жалости к нему. Никогда и ни к кому он не испытывал подобного чувства, совершенно необъяснимого: ведь Олег ещё ничего не сделал и не сказал ни слова, а Виктор его совсем не знал. То есть он, конечно, не раз видел этого малого, но как-то не останавливал на нём пристального внимания. Однако если Иван считает возможным за него поручиться, видимо, он знает этого Кошевого достаточно хорошо. Так подумал Виктор.

Пауза между тем несколько затянулась. В конце концов Вася Левашов прервал напряжённое молчание.

– У меня к Олегу есть вопрос, – произнёс он решительно и, пристально посмотрев Кошевому в глаза, спросил: – Помнишь, что ты мне ответил, когда я спросил тебя, где твой комсомольский билет? Ты не хочешь рассказать об этом всем присутствующим здесь товарищам?

Голос Левашова прозвучал с несвойственной ему суровостью, и Кошевой как будто растерялся.

– М-м-мой комсомольский билет? – заикаясь, переспросил он, словно человек, только что обнаруживший пропажу.

– Да. Расскажи нам, как ты порвал его на глазах у патруля. То есть, как ты выразился, тебе пришлось порвать его, – произнёс Левашов с нотками явного осуждения.

Но Кошевой уже опомнился от неожиданности.

– Я сказал тебе тогда неправду, – заявил он вдруг, решительно переходя из обороны в нападение. – Мой комсомольский билет цел. – Он больше не заикался и говорил с каждым словом всё уверенней: – Да, цел. Но припрятан в надежном месте. Потому что я считаю, что рисковать своей головой по глупости, из мальчишеского максимализма, мы не имеем права. Какой толк от нас будет Родине, если мы бездарно сгинем из-за своей ложной гордости, не успев ничего сделать?

Василий Левашов сразу смутился под этим неожиданным напором.

– Зачем же ты сказал мне неправду? – спросил он вдвое тише прежнего.

– Должен же я был тебя проверить, на чьей ты стороне. С тех пор, как мы оказались в оккупации, многие люди уже не такие, как раньше. Поэтому стоит быть осторожными даже со старыми друзьями, – ответил Олег, подкупая большинство собравшихся своей рассудительностью.

– Вот видите, как хорошо Олег понимает наше настоящее положение! – вздохнув с облегчением, воскликнул Ваня Земнухов. И он уселся за стол, а Олега усадил от себя по правую руку.

Начали разрабатывать план действий на ночь перед Праздником. И флаги, и листовки были готовы, и все причастные к этой работе с энтузиазмом обсуждали свои дальнейшие задачи. Глаза блестели, лица светились предчувствием чего-то большого, небывало значимого. И Ульяна Громова, обычно такая величаво сдержанная, сжала перед собой руки в порыве радостного волнения и высказала слова, которые теснились в груди у каждого.

– Такой годовщины Великого Октября, как нынешняя, в Краснодоне ещё не было! – горячо воскликнула она. – Пусть наши люди почувствуют в этот день, что значит для них наша родная, любимая советская власть! Скоро, скоро прогонит проклятых фашистов восвояси наша Красная армия, но люди будут ещё долго вспоминать этот день!

– Нужно, чтобы и сами фашисты его хорошенько запомнили, – как бы продолжая мысль Ульяны, подхватил Виктор. – Если они недосчитаются нескольких своих вояк, мы будем знать, что отметили Праздник в оккупации как подобает. Я думаю вот о чём: заминировать мост между Первомайском и Каменском не составит большого труда. У нас для этого есть всё необходимое. Саму подрывную работу я беру на себя. Операцию будем проводить рано утром. Ульяна, ты хлопцам передай, что завтра я к полуночи буду у них. Пусть Анатолий меня ждёт.

– Я ему скажу, – пообещала Ульяна.

В этот миг Виктор вдруг резко поднял глаза на Кошевого и перехватил его взгляд. Что смотрело на него из глубины этих тёмных глаз? Зависть, плохо замаскированная подобострастием? Или Виктору это показалось? По крайней мере, ощущение было не самое приятное.

Когда собрание закончилось и ребята стали расходиться, согласно правилам конспирации постепенно, по одному, Кошевой задержался дольше других. Ваня Земнухов оставался с Виктором как начальник штаба организации. Кошевой, казалось сначала, тоже хочет остаться. По крайней мере, он не спешил за порог и старательно пускал в ход обаяние своей улыбки.

Виктора не покидало ощущение, что этот малый очень хочет ему понравиться. А ещё было такое впечатление, будто в Кошевом сидят двое: один – тот хитрый и напористый пройдоха, который сумел обернуть в свою пользу собственную трусость, выдав её за рассудительность, а другой – вот этот заискивающий бедняга, во что бы то ни стало жаждущий вызвать к себе его, Виктора, доверие. Контраст между этими двоими и лёгкость превращения одного в другого меньше всего способствовали доверию к личности, ипостасями которой они являлись. А улыбка Олега между тем действительно была не лишена обаяния. Она делала его лицо красивым и открытым. Когда он улыбался вот так, обнажая блестящие белые зубы, Виктору хотелось объяснить все свои неприятные ощущения такими причинами, которые безоговорочно извиняли бы Кошевого в его глазах.

Ваня Земнухов, тоже наблюдавший за младшим товарищем, счёл своим долгом ещё раз замолвить за него словечко.

– Ты не смотри, что Олегу всего шестнадцать! – сказал он, обнимая Кошевого за плечи мягким отеческим жестом. – Он, Олежка, очень осторожный. И бдительный. Можешь мне поверить! Хотя, думаю, ты очень скоро сам в этом убедишься. А пока…

С этими словами Иван поднялся и, продолжая мягко придерживать Кошевого за плечи, понизив голос и говоря ему что-то на ухо, проводил до дверей.

– Он, видно, хочет узнать тебя получше, – пояснил Иван. – А я заранее ему не сказал, что после собрания оставаться у тебя вместе со мной ему нельзя. Не хотел говорить лишнего. Хоть я ему и доверяю, но он только-только познакомился с нашей организацией…

– С твоей стороны было не очень правильно приводить его без предупреждения прямо на собрание штаба, – заметил Виктор. – Справедливости ради я обязан сказать тебе это. Я думаю, ты заметил, что Вася Левашов сегодня был сам на себя не похож. А какими глазами смотрела на Олега Ульяна! Словом, так дела не делаются, это против правил конспирации. Мы же сами постановили, что рядовые члены организации не должны знать её руководителей. Я надеюсь, ты не сказал Олегу, что мы с тобой руководители подполья?

– Ты, конечно, прав, Витя, – не стал спорить Земнухов. – С формальной точки зрения, – поспешил, однако, прибавить он. – А по факту конспирация наша не всегда работает, и это надо иметь в виду. Олег знает, что ты – комиссар организации, хотя я ему этого не говорил.

– Вот это интересно – откуда? – воскликнул Виктор.

– Как я понял, кто-то из вашей школы имени Ворошилова догадался об этом, а кто-то из группы Тюленина подтвердил. Олег говорил про какой-то танцевальный вечер, – озадачил Виктора Иван не самым приятным откровением.

Однако этому не следовало особо удивляться. Та же Августа Сафонова или Ксения Толстенова вполне могли о чём-то догадываться, а кто-нибудь из желторотой молодёжи, желая похвастаться перед старшими девчатами, не преминул подтвердить эту загадку. Девчата с их антифашистскими разговорами, которые они потихоньку вели между собой, вполне могли вызвать у малолеток из Серёжиной группы желание похвастаться. Виктор тяжело вздохнул, осознавая, что все меры конспирации в свете таких событий предстают чем-то вроде детской игры.

– Олег искал выхода на нас, – продолжал между тем Иван. – На подполье. А кто ищет, тот найдёт, согласись. И вот что я хочу тебе, Витя, сказать. – Близорукие голубые глаза Ивана взглянули на Виктора доверительно. – Олег к нам в Краснодон приехал в последний предвоенный год. А ребята… Сам знаешь, приезжих нигде не любят. Надо пожить на месте, чтобы к тебе все привыкли. Но разве человек виноват, если прошло слишком мало времени, чтобы его перестали считать чужаком? И если он начинает заикаться, когда волнуется, – это от болезни, а человека нельзя обвинять в том, что он болен. Я знаю, ты думаешь так же. А у нас в школе никто из его класса даже не хотел поручиться за Олега, пока этого не сделал я. Его приняли в комсомол только в этом году, в апреле. И знаешь, именно потому, что ему пришлось так долго этого ждать, я уверен: комсомольский билет свой он хранит как зеницу ока, спрятав и от врагов, и от родной матери. У них ведь дома немцы живут, и мать Олега вокруг них увивается. Представь себя на его месте! Меня, Витя, оторопь берёт, когда я об этом думаю. Как стыдно и как хочется проклятым фрицам отомстить за свой позор! Даже слов таких нет, чтоб это описать!

Виктор слушал Ивана и не мог не признать, что поступил бы на Ванином месте точно так же.

К приходу Радика Юркина разговор об Олеге исчерпал себя и сошел на нет. Между руководителями подполья снова воцарилось согласие.

Курган и пленник

Виктор опять летит высоко в синем небе над сверкающей заснеженной степью. Он свободен и может двигаться как хочет, с любой быстротой, подниматься и опускаться. Но недолго он наслаждается лёгкостью, забыв обо всём на свете. Он чувствует, будто летит не один. Невидимый спутник не обнаруживает своего присутствия, но именно он показывает Виктору эту землю. Виктор видит её как в первый раз, и в то же время в нём растёт ощущение какого-то исконного родства и единства, как если бы степь была его собственным телом, огромным и живым. Виктор вдруг видит, как с земли слетает весь снег, и вот она уже зеленеет свежими молодыми травами. Вот прямо под ним курган, такой древний, что и не поймёшь, курган ли это. Виктор бы не понял, если бы не его незримый проводник. А ведь это Краснодон, Сорокино, то самое место, где вырос шахтёрский поселок, ставший городом, только очень-очень давно! И как только Виктор это понимает, курган становится выше. Теперь он уже отчётливо различим. И степь вокруг словно бы моложе на тысячи и тысячи лет, океан терпких трав, летучей солнечной пыли и вольного дикого ветра. А курган стоит, как материнская грудь земли, гордая, плодородная, могучая, и голос невидимого проводника подсказывает: «Это здесь!» Виктор опускается на курган. И от одного прикосновения к этой земле его обдает могильным холодом, и через толщу плодородной почвы и угольной пыли он видит саркофаг, сияющий сквозь тьму подземного мира ослепительно ярким золотом, и в том саркофаге покоится облачённая в доспехи фигура с мечом в руке. Она светится как солнце и излучает силу, но окружена могильным холодом и мглой, как плотным непроницаемым коконом, и только тоненькая ниточка, чуткий трепещущий лучик на уровне сердца связывает её с миром живых. И вдруг Виктор видит, что это женщина. Высокая грудь её закрыта нагрудным доспехом из металлических пластин. Он словно вглядывается в глубокий-глубокий колодец или ствол шахты. Его туда неодолимо тянет, и одновременно он цепенеет от могильного холода, котором веет из этой бездны. Лица воительницы не разглядеть, но он как будто начинает ощущать на себе её взгляд, невозмутимо спокойный и охраняющий. Там, на глубине, где она почивает, теряют власть любые вражьи козни, любой обман и подлость. Но на поверхности Земли, где-то очень близко, Виктор чувствует угрозу. Земля дрожит. За спиной раздаётся дробный перестук копыт. Виктор оглядывается и видит отряд всадников с кривыми саблями, и некоторые из них волокут на арканах пеших пленников, оборванных и жалких. В первом же из пленников, на которого падает его взгляд, Виктор узнаёт Олега. Хотя выглядит он совсем не так, как теперь, Виктор знает, что это Олег. Знает сердцем. И его охватывает леденящий ужас, потому что он знает и о том, что сделают с Олегом эти люди. Виктор слишком хорошо помнит эту казнь. Раз умерев такой смертью, её уже не забудешь всю оставшуюся вечность. Но Виктор не хочет вспоминать её снова! Ведь разве не достаточно той жертвы, которую он уже принёс? И всадники, и степь исчезают. Перед глазами только крутящаяся бездна. Виктор падает, падает вниз. Пока не начинает ощущать под собой холод каменного пола и такую пронзительную боль, будто всё его тело утыкано множеством тонких иголок. Непроглядная красная тьма окружает его.

Кружка воды

Век не разомкнуть. Может быть, ему выбили глаза? Эта мысль не испугала Виктора. Он не успел осознать, что несёт она в себе. Боль во всём теле была такой сплошной и колючей, что способность видеть в сравнении с ней ничего не значила. Но тотчас же он обратил внимание, что самим глазам его не больно, только правое верхнее веко рассечено нагайкой, а левый глаз заплыл и опух. Он нащупал пальцами свои ресницы – да, они просто склеились от засохшей крови, а зрачки, скорее всего, целы.

Виктор где-то слышал: когда у человека травмировано глазное яблоко, он испытывает резкую боль. И тотчас следом вспомнил, где и когда он об этом слышал. Конечно, в поезде, когда ехал из Ворошиловграда в несостоявшуюся эвакуацию, в которую отправил его брат Миша. Он вот так же лежал с закрытыми глазами. Правда, не на каменном полу, а на полке, и там было даже достаточно тепло. В вагоне ехало много раненых, и слова эти сказал Петрович, военный фельдшер, невысокий, коренастый мужичок с седыми усами. От него ещё пахло махоркой. Виктор ощутил этот манящий запах как наяву.

«Вот бы закурить!» – подумал он, хотя, если бы ему даже дали сигарету, вряд ли он удержал бы её негнущимися распухшими пальцами. Он пытался разлепить ими склеенные запёкшейся кровью ресницы, и ему это не удавалось. Нужно было чем-то смочить кровавую коросту, а во рту пересохло. Виктор не вполне понимал, сколько он уже здесь, в этих застенках, но с самого ареста ему не дали ни глотка воды. Наверное, если сейчас закурить, с одной затяжки у него закружится голова и он опять улетит из тела, ощущать которое как своё чем дальше, тем мучительней. Может быть, в этом и есть смысл, но всё же тяга к табаку это обманчивое желание. Она похожа на жадность долго голодавшего человека, который, кажется, чего бы только не съел, а на деле мало что полезет ему в глотку. Об этом, кстати, со знанием дела рассуждал как-то дед Макар с хутора Паньковка, ссылаясь на свой опыт выхаживания опухших от голода ребятишек умершей сестры Прасковьи после гражданской, в тот страшный неурожайный год, о котором Виктор был наслышан с детства от своих отца и матери.

Вслед за старым Макаром с его Паньковкой вспомнился Виктору отряд и Юрка, с которым он вместе ходил туда на задания и выкурил свою первую в жизни «козью ножку». Вместе с Юркой Алексенцевым они, бывало, уходили подальше и тщательно прятались, чтобы покурить. Если бы Галя Серикова или Надя Фесенко их застукали, то наверняка пропесочили бы Виктора как старшего, созвав по этому поводу экстренное собрание комсомольской ячейки отряда. Виктору очень не хотелось, чтобы его тайна дошла до командира Яковенко, а особенно до брата Миши. От одной мысли об этом у него горели уши. Он чувствовал себя едва ли не преступником. В итоге каких-то трёх недель Виктору хватило, чтобы приобрести эту пока ещё не привычку, но тягу. В самые неожиданные моменты у него вдруг возникало ощущение, что если вдохнуть в лёгкие табачного дыма, наступит блаженство. Вот и теперь… Проклятые немецкие сигареты! Какие они были вкусные! И какой дикий абсурд – вспоминать их вкус сейчас, оказавшись в этой красной тьме…

Тут за стеной в коридоре послышался шум. Слух у Виктора мгновенно обострился. Казалось, опять кого-то волокут по коридору. Понять бы, кого!

– Вот упрямые бараны! Больше делать нечего – столько с ними возиться! – услышал он негромкий ворчливый голос одного из полицаев.

Шаги по коридору остановились где-то недалеко. Звук открывающегося замка, лязг двери, шум, потом снова лязг. Замок защёлкнулся.

Прошло немного времени, и шаги приблизились к его камере.

Дверь отворилась. Тот же голос:

– Третьякевич, тебе передача из дома.

По тону слышно, что отношение к арестованным у начальника полиции и его подручных изменилось.

Неужели вправду получилось? Неужели поверили?!

Виктор поворачивается туда, откуда звучит голос.

– Мне нужно хотя бы немного воды, – говорит он.

Дверь закрывается, слышны шаги, они отдаляются, и вот снова приближаются. Дверь открывается. Кто-то входит и ставит жестяную кружку с водой на пол возле его руки.

– Смотри не разлей, – говорит полицай и уходит.

Виктор не верит своим ушам. Но вот она, кружка, и в ней – холодная вода! Раз её принесли, значит, считают, что он в самом деле ни в чём не виновен, а если и виновен, то уже расплатился за это. Значит, он скоро отсюда выйдет. И Женя, и Ваня – все трое выйдут. Может быть, завтра он уже будет дома!

Виктор пьёт жадно, большими глотками, и оставляет совсем немного воды, чтобы промыть глаза. Да, они всё ещё целы. На удивление. И это главное. А остальное заживёт. Вот только мама… Бедная мама! Как она там? Принесла ему поесть. Что это? Борщ? И это не сон?! Как бы написать ей, дать знать, что всё хорошо? Это очень важно. Ведь даже не представить, как она волнуется!

Виктор подумал о матери с нежностью и благодарностью. Закрытую крышкой кастрюльку она завязала в узелок из чистой тряпицы. Развязав его, Виктор понял суть фокуса: сверху к крышке был привязан ломоть хлеба, и в его мякише… Да, она знала, что сын захочет написать ей, и спрятала в хлебе обломок карандаша, обёрнутый в кусочек бумаги, оторванный, очевидно, от полей старой газеты. Грифель был остро заточен, а обрывок достаточно широк, чтобы написать на нём не одну фразу. Виктор отправил в рот кусок хлеба, едва не плача от радости. Как она додумалась до этого? Может, кто-то ей подсказал? Впрочем, ведь он сам когда-то обсуждал с ней подобные способы тайной доставки корреспонденции заключённым на примере Ленина и его товарищей, о которых читал в книгах. Как ему хотелось сейчас обнять её! Но, конечно же, и отца тоже!

«Дорогие мама и папа!» – написал он убористо, но разборчиво, насколько слушались пальцы после того, как подручные Соликовского постарались оттоптать ему их. «Следствие по нашему делу подходит к концу», – вывел Виктор и задумался, прикидывая, на сколько ещё слов хватит места. «Скоро увидимся», – это была самая главная фраза. Однако место ещё оставалось. Он вспомнил о том, что рубашка на нём превращена в окровавленные лохмотья и не прикрывает его ран, и написал ещё: «Принесите мне тёплый пиджак». Теперь места осталось на четыре слова от силы, и он закончил: «Целую вас. Ваш Виктор». Записка получилось маленькая, её ничего не стоило прилепить к крышке с обратной стороны. Ему не верилось, что полицаи станут так уж тщательно проверять посуду из-под передач. И даже пусть бы они прочли эти слова – ничего страшного! Если заключённых действительно собираются выпустить…

В этот день допросов больше не было. И тишина в коридоре не давила предчувствием новых мук. Полицаи тоже устали. Казалось, вот-вот щёлкнет в двери замок и прежний сипловатый голос скомандует: «На выход! Свободен!»

Свободен! Этого слова ждал сейчас в своей камере каждый из троих. Несколько раз Виктор начинал дремать и просыпался, слыша его как будто наяву.

Уже стояла глухая ночь, а может быть, раннее утро нового дня, когда замок в двери действительно лязгнул. Но это был совсем не тот звук, которого так жаждало сердце. И голос с порога рявкнул со злобой, от которой всё внутри оборвалось:

– Третьякевич! Встать! На допрос!

Комиссар Славин

Он чувствовал, когда на ватных ногах шёл по коридору, что случилось страшное. Но когда над его головой прозвучали те самые роковые слова – вернее, слово, единственное, означающее крушение едва-едва не сбывшейся надежды – сердце сжалось словно в тисках:

– А вот теперь, большевицкое отродье, ты мне про своё подполье расскажешь!

В налитых кровью глазах Соликовского Виктор видит одно: пощады не будет; теперь начальник полиции знает то, о чём он молчал. Откуда? Подлая мысль червём лезет в мозг: Женя? И возмущенное сердце со стыдом отвергает её. Иван? Но как можно даже допустить такую вероятность? Здесь нет и не может быть предателей! Но на столе перед Соликовским лежит лист бумаги, и, насколько Виктор может видеть, это список с фамилиями. Как бы заглянуть в него? Тот ли это список, который был передан пресловутому «диду Данило», или в нём другие фамилии? И тут Соликовский лезет в карман и достаёт бланк временного комсомольского билета.

– Будешь дальше отпираться, комиссар Славин? – слышит Виктор зловещие слова. Значит, в руках у начальника полиции не бланк, а чей-то билет, если только к нему не попали бланки, которыми завладел Олег Кошевой. От этой мысли на висках у Виктора выступил холодный пот. Соликовский грозно поднялся из-за стола, протянул билет чуть ли не ему под нос, быстро махнул им и тотчас убрал обратно в нагрудный карман. Виктор как будто рефлекторно шагнул к столу, подался вперед всем телом и, потеряв равновесие, упал грудью на стол так, что список оказался прямо у него перед глазами. Пары секунд хватило на то, чтобы прочесть список и крепко запечатать его в памяти. Самый первой стояла его фамилия. Кулак Соликовского обрушился ему на голову, но это уже не имело значения.

– Ты у меня заговоришь, наконец! А ну отвечай: Славин – твоя кличка?

– Ну моя, – соглашается Виктор, потому что это теперь тоже не имеет значения, а с другой стороны, раз он уже в их руках, пусть даже не вздумают искать другого.

– А раз твоя, давай выкладывай всё как есть!

Виктор знает: сейчас всё, что творили с ним до сего момента, покажется ему детской забавой, но он словно одевает сердце в броню и отвечает с вызывающей улыбкой:

– Мне нечего выкладывать.

Его привязывают к скамье, на этот раз лицом вверх. Он закрывает глаза. Тонко свистят проволочные плети, прожигая щёки и скулы, вгрызаясь в виски. Горячим дождём стекает сладко-солёная кровь, и, смешиваясь с нею, ручьями льются из глаз безудержные слёзы боли. Его глаза плачут вместе с сердцем. А перед ними стоят, горят огненными буквами фамилии из списка. Всё что угодно! Он готов выдержать всё что угодно, лишь бы остановить это! Если только это можно остановить…

Когда Соликовский накинул ему на шею петлю и стал затягивать, и липкая тьма становилась всё гуще и плотнее, и вместе с удушьем бьющееся в судорогах тело охватывал липкий ужас, словно сквозь толщу воды Виктор то ли слышал голос, то ли читал по губам начальника полиции приказ назвать имена и фамилии. В какой-то миг этот плотский ужас смерти отразился в нём ответным страхом: а вдруг разум его помутится и жизненный инстинкт возьмёт верх? Ведь ещё пара секунд – и тьма уже никогда не рассеется…

Вот он падает в красную пустоту, и пустота чернеет, превращаясь в могильную землю внутри кургана. Как глубоко! Теперь он зарыт здесь навсегда, и никто его не найдёт. Никто даже не догадается, что это курган – он слишком древний и не похож на другие. В нём лежит Она, забытая воительница вольной степи, погибшая за эту землю на заре времён. Но Она как будто не умерла, а спит и видит вещие сны. Виктору кажется, что он – это Она, с мечом в руке охраняющая похороненную вместе с нею тайну. Она, как живая, посылает ему из недр земли свою силу, как будто смерти нет, и страх рассеивается, словно туман перед лучами солнца. Он чувствует Её присутствие в себе, Её кровь – в своей; это Её голос звучит у него в сердце, когда оно говорит: «Я готов на всё. Всё что угодно! Я отдам всё до конца, только бы защитить их».

Его тело болтается вниз головой, подвешенное за ноги к потолку. Плети хлещут по рёбрам и опять по лицу. Пол раскачивается всё сильнее. Кровь торопливыми каплями покрывает серый пол и уже течёт ручьями изо рта и из носа, всё быстрее и обильнее. Его отвязывают, кладут, безуспешно обливают водой, волокут в камеру и бросают на пол. И как будто всё это происходит с кем-то чужим. Он чувствует боль и чувствует так же остро и явственно, что его тело больше уже не принадлежит ему.

Снова он на дне чёрно-красной тьмы, и ему не разомкнуть слипшихся ресниц. Сколько он пролежал, наглухо замурованный в ней, пока слуха его снова не начали достигать живые звуки? Вот шаги по коридору, несколько пар ног. Шаги приближаются, удаляются. Лязг железа, крики, голоса. А вот где-то простучали торопливо и гулко женские каблучки. Что это может значить? Ум цепенеет и отказывается работать. Зато слух возвращается к нему окончательно. Он улавливает, или ему это только кажется, что рядом с ним кто-то шевелится? Откуда-то издали доносится тяжёлое свистящие дыхание. Кажется, как будто это уже другая камера, больше той, в которой его держали до сих пор, и в дальнем углу её кто-то дышит, так мучительно и натужно, что Виктор сам начинает ощущать боль в лёгких. Одновременно он чувствует на себе чей-то пристальный взгляд.

– У него кровь горлом идёт, – услышал Виктор совсем рядом глухой, измождённый, едва узнаваемый голос Ивана, и уловил в нём нотки удивления с оттенком недоверия, хотя и сострадания тоже. Голос из дальнего угла камеры отозвался со свистом и хрипом, но так горячо, что его нельзя было спутать ни с каким другим.

– И тебе не стыдно перед ним, Ваня? – спросил Женин голос укоризненно. – Как ты мог поверить этому подлюге Соликовскому? Да ему, мрази, только того и надо, чтобы мы друг другу верить перестали! Я ему в морду его поганую плюнул, когда он при мне вздумал с грязью Виктора смешать. И за тебя бы тоже плюнул. И плюну, пусть только попробует, гадюка…

Он задыхался, в груди у него клокотало. А у Виктора сердце сжималось от боли и пело от гордости.

Иван подполз к нему вплотную и приподнял его голову в ладонях.

– Так он может захлебнуться… А так кровотечение не остановится, – пробормотал Иван мрачно и вдруг произнёс с силой: – Прости, Витя! Я опять едва не поверил, что это ты! Он сказал, будто это от тебя список, по которому сейчас берут ребят.

– Ты знаешь лучше всех, откуда у них этот список! – не удержался Виктор.

Горечь захлестнула его с головой, к глазам подступили слёзы. Он понимал: слова его сейчас прозвучали жестоко по отношению к Ивану. И чувствуя, что тот тоже готов заплакать, прибавил: – Я, Ваня, ни на миг не поверил, что ты в чём-либо сознался, и за эти подлые слова глотку гаду перегрызть готов. А что Кошевого ты к нам привёл и за него поручился – за это себя не вини.

– Не надо, Витя! – прервал его Иван дрогнувшим голосом. – Не жалей меня!

– А он тебя и не жалеет, – снова донесся из дальнего угла свистящий, надрывный голос Жени. – И лучше ты здесь поплачь, со своими, чем перед фашистскими холуями. Теперь нам с вами, хлопцы, отступать некуда.

И сердце Виктора опять затрепетало от боли и безграничной благодарности. И горечь за себя самого уже не отравляла его мыслей – они прояснились, как небо после ненастья.

– В их списке моя фамилия первая, – произнёс он значительно. – И они знают, что моя подпольная кличка Комиссар Славин. Я буду всё брать на себя, хлопцы, – чем дальше, тем твёрже звучал голос Виктора. – Не бойтесь, я выдержу. Только верьте мне! Что бы они ни врали вам про меня…

Слова эти рождались на глубине и выходили, казалось, вместе с кровью, что продолжала тонкой струйкой стекать у него изо рта по подбородку. Так выходит магма из жерла вулкана. Не было и не могло быть иного пути, иного способа принять и пережить этот сокрушительный провал. Кровь выходила из тела вместе с силой, Виктор ощущал дурноту, но решимость в нём лишь росла, отчаянная и несокрушимая среди этих страшных звуков, которым стены уже не были преградой: обострившийся слух различал в гуле голосов каждый знакомый голос в отдельности, и фамилии из списка снова вспыхивали огненными буквами в красной тьме перед глазами, прожигая мозг. Но вот крик нечеловеческой боли рванулся из глубины коридора, пронзительно высокий, явно девичий, дикий, и его не узнать, как, наверное, не узнать сейчас и искаженного судорогой лица. Что они там делают с этой девочкой, выродки?! И хотя Виктор сейчас вряд ли смог бы устоять на ногах, ослабевший от потери крови, у него было одно желание – оказаться там вместо неё, и пусть они делают это с ним. Это было так естественно и казалось единственно верным. Ведь её крик уже превращал всего его целиком в один сплошной сгусток напряженных пульсирующих нервов.

– Меня ты, Витя, не спасёшь, как ни выгораживай! – прохрипел Женя из дальнего угла камеры. – Я директор клуба. Они же знают, что клуб – это штаб подполья, а значит, мы с тобой подполье и есть. Ты так и признайся: мол, с Женькой Мошковым машину эту…

– И со мной! – подхватил Иван с мукой в голосе. – Я администратор, да и фамилия моя в начале списка. Если уж признаваться про машину после всего, что мы перетерпели, так втроём! Так и скажи: трое нас! – воскликнул Ваня, и в словах его прозвучал вызов, адресованный ненавистным палачам. – Ты, я да Женя – мы втроём и есть краснодонское подполье! Наша группа – из трёх человек. Трое нас! Больше никого знать не знаем. Пусть что хотят с нами делают, падлы, – будем стоять до конца!

– Верно, Ванюша! – прошептал Женя, задыхаясь. – Будем! Обламает зубы об нас эта подлая мразь!

И в это самое мгновение крик оборвался. «Потеряла сознание», – понял Виктор.

Наступившая тишина принесла с собой сладко-солёное счастье. Виктор чувствовал, что слёзы на глазах не у него одного. Неимоверное напряжение этих адских дней наконец прорвалось. Счастьем было уже то, что они вместе, и никакой ложный стыд больше не обременяет их. Чистые друг перед другом, каждый чувствовал двоих других как самого себя. И Виктор не мог отказать товарищам в святом праве разделить с ним ношу.

– Конечно, они нам не поверят, – произнёс он, сглатывая кровь. – Но у нас будет за что держаться. Стратегия. А это главное.

Несказанное счастье

Это было в ноябре. Тихо шуршали под ногами опавшие листья. Деревья наконец разделись и стояли, раскинув голые ветви на фоне темнеющего неба.

Виктор и Аня Сопова шли рядом. Анечка была ниже ростом и к тому же жалела свои ботиночки на каблучках, старательно и неторопливо выбирая на размытых местах дороги, куда ступить, но Виктор очень искусно подстраивался под её шаг. Ане было приятно оттого, что он двигается с ней в унисон, и Виктор отчётливо это улавливал.

Что касается чувства ритма и такта, у него не было соперников даже близко, и он это отлично знал. И в то же время именно перед Анечкой Соповой он испытывал смущение, оставаясь в состоянии постоянного повышенного внимания, боясь пропустить малейший импульс, чтобы не сделать чего-то лишнего. Например, ему уже давно хотелось взять её за руку, но он не был уверен, что она это одобрит. Будь его воля, он бы переносил её на руках через каждую лужу, но Анечка смотрела на него так серьёзно, что он пока не решался к ней прикоснуться.

На голове у Анечки был бежевый платок с яркими цветочными узорами, а в густые русые косы, опускавшиеся по её спине до пояса, она вплела широкие малиново-алые ленты.

– Я думаю, Витя, может быть, ей надо как-то намекнуть? – вернулась Аня к недавней теме разговора и, видя, что он, уже задумавшись о чём-то другом, как будто потерял нить, пояснила: – Я про Веру. А то она прямо шарахается от меня с тех пор, как я её спросила, не хочет ли она тоже к нам в самодеятельность. Глядит на нас как на врагов, будто бы мы немцам продались, раз перед ними пляшем, поем и играем! Вот неужели же и про тебя такое подумать можно? Как она только не догадывается?

– Может быть, как раз таки догадывается, но не хочет, чтобы мы это поняли, – ответил Виктор. – Значит, боится с нами связываться. На то её свободная воля. Каждый ведь рассчитывает свои силы. И если кто-то не готов, то правильно делает, что остаётся в стороне. Это лучше, чем потом струсить и предать…

– В общем-то, Витя, ты прав, – отозвалась Аня задумчиво. – Но только это не про Веру. Ну разве же она трусиха? А меня и моих девчат за трусих держит. Не то чтобы это было так уж нестерпимо, но узнать, что у неё на уме, будет не лишним.

– Только будь, пожалуйста, осторожна, Нюся! – попросил он, ловя себя на том, что волнуется и стесняется своего волнения, потому что, скорее всего, не волновался бы за кого-то другого так же сильно.

Конечно, он мог бы рассказать себе о том, что Нюся Сопова не сама по себе, за ней стоит её четвёрка девчат. Когда он думал об этом, его страх за неё соединялся с гордостью. А ещё Виктору вспоминался его сон, в котором он видел её белоснежное тело обнажённым и сияющим в таинственном полумраке прибрежных камышей, и по его собственному телу здесь и сейчас бежали мурашки.

Аня улыбнулась, но тотчас же стала ещё серьёзней.

– Я, Витя, осторожней всех на свете с тех пор, как ты меня уже спас однажды, – заверила она его. – Я много думала о том, от чего ты меня спас, и как бы я жила, если бы не ты. Его зовут Володькой, того хлопчика, помнишь? Теперь ему лет одиннадцать, а то и все двенадцать.

Они уже подошли к Аниному дому. Остановились и стояли, не отрываясь глядя в глаза друг другу.

– Нюся, а у тебя осталась та фотография? – спросил вдруг Виктор.

– Да. Я её хранила, даже когда думала, что ты меня забыл.

– Её надо уничтожить, – произнёс Виктор твёрдо, беря Аню за обе руки.

– Почему?

– Сейчас она может быть опасна для тебя, потому что на ней ты со мной. А со мной может всякое случиться. Понимаешь?

– Нет, Витя, что ты! – воскликнула Аня, и зрачки у неё расширились. – Да у меня рука не поднимется!

– Ну тогда закопай. Спрячь хорошо, так, чтобы её уж точно не нашли! – потребовал Виктор и, помолчав, прибавил: – А лучше всё-таки сожги. Это вернее.

– А ты свою сжёг? – пристально вглядываясь в синюю бездну его глаз, быстро спросила она.

– Ещё в Ворошиловграде, – тихо признался Виктор.

Во взгляде и в голосе его Аня уловила неизбывную боль. Она крепко обняла Виктора, прижалась к его груди. Он ответил ей горячо, со всей нежностью и силой, которые она всегда, всегда чувствовала в нём и так давно мечтала испытать на себе. Это было такое проникновенное и вместе с тем такое братское объятие!

Как будто они вместе поднялись в один миг на головокружительную высоту и летели над землёй. Так высоко, что страшно взглянуть на мир, оставленный внизу. И тогда, испугавшись и разомкнув объятия, но не размыкая зажмуренных глаз, Аня будто бы украдкой поцеловала его в уголок губ и прошептала:

– До завтра!

– До завтра, – ответил Виктор, и веря, и не веря счастью, в миг переполнившему сердце через край.

Как же это может быть? В чёрный час, когда на родной земле хозяйничает враг и смерть дышит в спину, ему так несказанно хорошо, что уже и умереть не страшно.

Гордость и боль

Виктор уже перестал различать день и ночь, утро и вечер. Сколько дней это длилось? Во время допросов запредельная боль растягивала до бесконечности каждую секунду, и каждый раз она была новой и казалась еще острей. Напрасно он надеялся, что сумеет к ней притерпеться. Его палачи изощрялись, как могли, чтобы ему это не удалось. Они сменяли друг друга, и у каждого была своя манера. В минуты кошмарного бреда Виктор чувствовал себя брошенным на растерзание какому-то многоголовому чудовищу. Временами ему казалось, что он на грани потери рассудка, и тогда панический страх накатывал ледяной волной, сковывал сердце. Он понимал, что эти гады того и добиваются, чтобы довести его до безумия и заставить проговориться в бреду, поймать на слове. Вот почему он больше чем огня и железа боялся теперь терять сознание и был готов терпеть в твёрдой памяти всё, что творили с ним Соликовский, никогда не брезговавший истязать своих жертв собственноручно, и похожий на мумию немец Зонс, который делал это при помощи своих подручных, и следователь Кулешов с сально блестящими глазами, откровенно получавший удовольствие от вида его мучений, и заместитель начальника полиции Подтынный, здоровенный как гора, чьим излюбленным приёмом было хватать измождённого узника в свои медвежьи лапы и с размаха швырять об каменный пол, и Захаров, мастер выкручивать руки.

Виктору вырывали волосы и загоняли под ногти швейные иглы. В печи на углях накаляли железные клещи и прижигали ему спину и грудь. Когда удары плетей попадали на эти ожоги, казалось, будто раскалённое железо снова вгрызается в плоть, и боль становилась бесконечной, не затухающей ни днем ни ночью, ни на яву ни во сне. Снова и снова его подвешивали вниз головой. Снова и снова у него открывалось кровотечение. Кровь шла из носа и из горла, подолгу и обильно. Полицаи бросали его в камеру к ребятам, и те заботились о нём как могли, но мало чем были способны помочь. Оставалось лишь удивляться тому, что, потеряв столько крови, он всё ещё жив.

Почти на каждом допросе его били по лицу. Кровавая короста склеивала ресницы, и он, ослеплённый, оказывался в мире звуков, и его чуткий от природы слух обострялся до предела. Лёжа на полу камеры, он слышал каждый крик, каждый стон, доносившийся из застенков. И все его раны горели с утроенной силой, и сердце сжималось как в раскалённых тисках. Особенно за девчат.

Он слышал их голоса, до него порой долетали даже их гордые, смелые слова, обращённые к ненавистным мучителям. А когда они пели в своей камере дружным стройным хором, Виктор ощущал и любовь, и благодарность, и гордость за них теснилась у него в груди вместе с этой болью, неотделимая от неё.

Здесь, в этом аду, очутились они, и их так же, как его, привязывают к скамье в кабинете начальника полиции и терзают. И Улю Громову, и Майю Пегливанову, и Любу Шевцову. С Любой он перестукивался через стенку камеры и знал, кто сидит вместе с ней. Там были и Клава Ковалёва с Ниной Минаевой. Виктор помнил, как они надели ему на голову венок из пшеничных колосьев. Их счастливые смеющиеся лица так и стояли перед ним. А теперь их таскают на допросы.

Эх, девчата! Почему же вы не ушли? Горечь таилась в этом вопросе. Виктор понимал, что девчата так же, как и он, опасались за своих матерей, которые могли бы оказаться в этой самой камере вместо них, если бы они ушли, как оказалась сейчас мать Вали Борц Мария Андреевна. Виктор не имел права упрекать их. И он чувствовал вместе с болью и горечью свою невольную вину перед ними за то, что они здесь.

И опять всплывал прежний вопрос: «Что я сделал не так?» Ответом на него могли быть не слова, но лишь поступки. Ведь раз это уже случилось, всё, что оставалось ему теперь, – взять на себя как можно больше, снять с них хотя бы часть ноши. Взять и вынести. Только так его боль полностью переплавлялась в ненависть к палачам, и он ощущал в себе силу, обитающую на глубине, до которой им никогда не добраться…

Спор о Почепцове

Едва пробудившись с первыми лучами солнца, он вспомнил про текст последней листовки и уселся за работу. Ещё в Паньковском лесу, набив руку писать быстро и разборчиво, Виктор считал своим долгом делать как можно больше экземпляров. Мысль о печатном станке, который позволит сэкономить в будущем такую уйму времени и усилий, конечно, грела. А пока всю работу приходилось проделывать вручную, никакие другие дела не могли служить оправданием невыполнения своей доли в ней.

Виктор просидел за столом до самого начала сбора, пока к нему не пожаловал Вася Левашов. К трём часам дня подтянулись все, включая Ульяну и Анатолия, явившихся вдвоём.

Они смотрелись со стороны не просто как хорошие товарищи, но выглядели настоящей парой и очень подходили друг другу. Так, по крайней мере, показалось Виктору. Анатолий при всём своём спокойствии и чувстве собственного достоинства не мог не излучать глубоко затаённую гордость, которая так хорошо ощущалась со стороны. Это была гордость рыцаря за своё исключительное мужество, благодаря которому он избран быть спутником королевы. А Ульяна рядом с ним держалась просто, улыбалась тепло, двигалась плавно и легко отдавалась своим мыслям и душевным движениям. Глядя на них, поверить в то, что между этими двоими возможны какие-то разногласия, было невозможно. Поэтому даже Жора Арутюнянц, забыв свои заботы, уставился на новых участников собрания широко раскрытыми глазами.

Иван Земнухов, сохранив интригу, не раскрыл предмет спора между лидерами Первомайской группы никому из членов штаба и теперь, воспользовавшись естественным любопытством ребят, поставил вопрос:

– Кто за то, чтобы в первую очередь выслушать наших товарищей из Первомайска?

Весь штаб проголосовал единогласно.

– Я думаю, так будет лучше всего, – обратился Земнухов к Виктору, умело скрывая волнение. – Потому что, покончив с этим разговором, Анатолий сможет спокойно перейти к рассказу о планах оккупантов по угону отобранного у населения скота.

Виктор внимательно посмотрел на Ивана, потом перевёл взгляд на Анатолия и заметил:

– Я думаю, Анатолий одинаково готов выполнить любое решение штаба. – Улыбка едва отразилась на губах у Виктора. – И теперь он не станет долго испытывать наше любопытство. – Виктор снова посмотрел на Попова, а потом на Громову, теперь уже серьёзно. – Мы вас слушаем.

Ульяна и Анатолий обменялись долгими взглядами. Попов первым отвёл глаза и заговорил, обращаясь сначала ко всем вместе и ни к кому конкретно, но чем дальше, тем больше адресуя свою речь Виктору и невольно ища у него поддержки:

– Дело вот в чём… До сих пор у нас ещё не возникало ни одного спора из-за кандидатуры нового участника нашей организации. Но согласитесь, что такие споры более чем уместны сейчас, когда мы обязаны быть вдвое и втрое бдительней, чем в мирное время. Вспомните, разве не было их и тогда по поводу приёма в комсомол некоторых наших товарищей, которые потом делом доказали, что достойны нашего доверия? У нас есть право на сомнение и даже обязанность внимательно присматриваться к каждому, но поддаваться чувству личной антипатии права мы не имеем. И так же, как в мирное время, главное правило приёма в комсомол неизменно: если за нового кандидата готов поручиться авторитетный член организации, мы не можем игнорировать его мнение.

Ульяна сидела, чуть наклонив голову вперёд, опустив чёрные ресницы, и слушала, казалось, совершенно безмятежно. Её густые туго заплетённые косы покоились у неё на груди, словно две спящие змеи.

У Виктора возникло ощущение, что это вступление с его теорией и общими местами – для того, чтобы убедить то ли её, то ли себя самого. Некоторая неловкость, напряжённость в жестах Анатолия, в его голосе выдавали, чего стоит ему его позиция.

– У нас в группе Дима Фомин с самых первых дней, и все задания выполняет всегда на отлично, – продолжал Анатолий. – И Ульяна согласна со мной в том, что Дима – один из лучших наших ребят. И вот он привёл к нам в организацию своего друга Гену Почепцова и поручился за него. Говорит, что Гена уже не раз помогал ему расклеивать листовки на порученном участке и выполнять другие задания. Какие могут быть основания не верить нашему товарищу? Однако Ульяна решительно возражает против кандидатуры Геннадия. Моё мнение, что она находится во власти предубеждения. Пусть она докажет, что я ошибаюсь.

Анатолий замолчал и уже не поднял глаз на Ульяну, но посмотрел на Виктора, давая понять, что закончил.

Ульяна не заставила себя ждать.

– Я не могу доказать, что не нахожусь во власти предубеждения, – заговорила она своим глубоким грудным голосом, в котором звучали сила и убеждённость. – И я не должна доказывать ни этого, ни обратного: ведь существует презумпция невиновности. Я против кандидатуры Почепцова, потому что немного знаю его. Я считаю, что в комсомоле не место таким парням, которые позволяют себе матерно ругаться при девушках и рассказывать грязные истории про своих одноклассниц.

– Ты сама сказала, что это было в девятом классе, – счёл своим долгом напомнить Анатолий.

– В конце девятого класса, – уточнила Ульяна. – И я не вижу, чтобы он сильно изменился. Этот Гена из тех, кто, как хамелеон, меняет цвет. Если он со шпаной, то говорит на её языке, а рядом с Димой Фоминым вполне может прослыть героем. А сам Дима слишком прямая и честная натура, чтобы разглядеть пятна на солнце, – ведь он считает Почепцова своим другом!

– А я убеждён, что по-настоящему честный человек всегда отличает правду от лжи! – решительно заявил Анатолий. – Именно поэтому я склонен верить Фомину, который знает своего друга уж точно лучше, чем ты или я.

– Если бы всё было так, как нам хочется верить, то мы бы, пожалуй, не воевали сейчас с Гитлером, – грустно улыбнулась Ульяна и вдруг посмотрела на Виктора с ожиданием.

– Это верно, – согласился тот, но не мог не заметить: – И всё-таки нужно иметь в виду, что человек может меняться в лучшую сторону. По крайней мере, оставлять ему этот шанс. Среди нас ведь тоже не все были такими, как сейчас, ещё пару лет назад.

– Если ты, Витя, намекаешь на меня, – не мог удержаться Серёжа Тюленин, – то я тебе больше скажу: по мне, так смелому хлопцу вполне можно простить всякую там матерщину. Не такой уж это и грех. Надо, конечно, с ним беседу провести, ну, или что другое придумать, как ты умеешь. Думаешь, я забыл, как ты мне книжки под руку подсовывал? Да такие книжки! Я и сам не заметил, что они со мною сделали!

– Я думаю, что главное – это совесть самого человека, – произнёс Виктор значительно. – Мы ведь для того и создали нашу клятву, чтобы каждый новый член организации понимал, на что идёт и в чём участвует. Геннадий знаком с текстом клятвы?

– Нет ещё, – признался Анатолий.

– Тогда может оказаться, что мы напрасно спорим, – примирительно улыбнулся Виктор. – Дайте ему текст и время на размышление. О существовании организации он и так уже знает. И если он готов дать клятву, никто не вправе помешать ему. Каждый, кто хочет бороться с врагом и готов взять на себя ответственность, имеет право стать нашим товарищем.

В больших тёмных глазах Ульяны Виктор отчётливо прочёл: «Ты говоришь так потому, что совсем его не знаешь!» Это был одновременно и укор, и извинение, которым Ульяна оправдала его. А сам Виктор осознавал, что после истории с Анатолием Ковалёвым и его группой не имеет никакого морального права занять другую позицию. Да, конечно, он совсем не знал этого Почепцова, но тем более должен был довериться прежде всего мнению его друга. Это было очевидно.

– Я с Виктором согласен, – подал голос Иван Земнухов. И остальные члены штаба его поддержали.

Потом поспешили перейти к обсуждению плана нападения на охрану стада во время перегона. Анатолий Попов подробно нарисовал на листе бумаги схему перемещения скота. Виктор оценил его знание местности. Благодаря своим частым пешим путешествиям по степи он хорошо представлял каждый участок дороги, обозначенный на схеме. После некоторых колебаний выбрали подходящее место для нападения, определили участников операции. Было решено взять из подвала бани пистолет и пару гранат. Виктор распределил задачи между участниками. Детали операции обсуждали увлечённо. А потом так же дружно переключились на создание рабочей группы для будущей подпольной типографии.

Ребята были рады нырнуть во всё это с головой, чтобы поскорее заглушить неприятный осадок, оставшийся у всех после спора Анатолия с Ульяной. Вроде бы, всё правильно рассудили, а осадок всё равно остался. И нужна как воздух была именно теперь вереница дел, больших и малых, нарастающих подобно снежному кому.

Виктор чувствовал себя в их потоке как рыба в воде. Он привык заваливать себя работой, переставая замечать смену дня и ночи, без оглядки, без остановки, словно заведённый. И ребята в эти дни, охваченные тем же лихорадочным воодушевлением, неудержимой жаждой действовать, не теряли ни единой лишней минуты, чтобы успеть как можно больше, пока удача улыбается, а время всё ускоряется и сжимается.

Этот октябрь выдался богатым на свершения. Осень вступила в свои права, дни становились короче, природа замирала в преддверии зимнего сна, а ребята действовали всё увереннее, всё смелее.

Особенно легко было Виктору с Серёжей Тюлениным. С ним вдвоём можно было действовать чётко, как по нотам, и не сомневаться. Горячий и порывистый в спорах, во время боевых операций он становился спокойным, хладнокровным и стремительным. Это вдвоём с Сергеем они напали на полицаев, перегонявших скот через степь. Те даже понять ничего не успели. Чётко сработал и Анатолий Попов. Его рука тоже не дрогнула. Предатели вызывали ещё большую ненависть, чем фашисты, и всадить пулю в фашистского холуя было для каждого делом чести. А вот коров было жалко. Оставалось только надеяться, что хоть часть из них прибьётся к ближайшим хуторам и, может статься, даже попадёт к своим прежним хозяевам.

Не успели ребята перевести дух после этой операции, как Володя Загоруйко рассказал о лагере военнопленных на хуторе Водяное. План освобождения наших людей созрел моментально: под покровом ночи проникнуть за заграждения, отпереть двери и выпустить пленных – всё это удалось легко, а после переправы через Донец на другой берег у освобождённых солдат были все шансы продолжать борьбу с фашистами.

И тут же Серёжа Тюленин позавидовал бывшим военнопленным белой завистью за то, что они собрались идти через линию фронта.

Очные ставки

Эта форма допроса особенно бодрила Соликовского и его подручных костоломов: каждого из схваченных ребят и девчат приводили в кабинет и ставили напротив Виктора.

– Признаёшь, комиссар?

Всякий раз Виктору стоило усилия принять это новое свидетельство катастрофического провала и разгрома и не подать вида. Перед каждой новой очной ставкой он мучительно гадал, кого увидит на этот раз с заломленными за спину руками, чьи глаза невольно выдадут ужас при взгляде на него, уже истерзанного и изуродованного до неузнаваемости. Чем дальше, тем больше было у ребят и девчат оснований не узнавать его. А он видел и осознавал, что очная ставка с ним, комиссаром, только что схваченных членов организации была призвана служить для них еще и актом устрашения, когда перед ними, целыми и невредимыми, одетыми во всё чистое, ставили его, едва прикрытого окровавленными лохмотьями, не скрывавшими рубцов и ожогов на теле.

Серёжа Левашов даже вздрогнул от этого зрелища. А когда Виктор отказался признать нового арестованного членом подполья и был сбит с ног и на него обрушился град ударов, Серёжа, добрая душа, не выдержал.

– Гад! – закричал он на Соликовского. – Не трожь его, сволочь!

Этим возгласом Серёжа вызвал огонь на себя.

– Что ж дружок-то твой тебя не признаёт? – ощерился Соликовский. – А ну давай, расскажи сам про своего комиссара! Молчишь? Сейчас мы тебе язык развяжем!

И теперь уже Серёжу повалили на пол у Виктора на глазах. Это было хуже всего – когда палачи заставляли его смотреть, как они бьют и мучают ребят.

Панически боялся Виктор очутиться однажды на очной ставке лицом к лицу с Аней, своей прежней соседкой по парте. Он сам удивился, когда поймал себя на том, что не боится так даже за Анечку Сопову, как за эту егозу и непоседу. Любовь к Анечке сочеталась в его сердце с доверием к ней; Виктор волновался за неё и в то же время был в ней уверен. Он видел перед собой её ясное спокойное лицо и ощущал на себе силу её взгляда. Но Аня Борцова не шла у него из головы. Он боялся горько пожалеть о том, что в ответ на её упрёки в недоверии дал ей одно небольшое поручение, первое и последнее, но и это могло погубить её теперь при определённом стечении обстоятельств. Мысль о ней возвращалась перед каждой очной ставкой, когда он с замирающим сердцем входил в кабинет Соликовского.

Вот и теперь он боялся увидеть там её. Поэтому испытал облегчение, когда перед ним предстал Генка. Генка Почепцов из Первомайки, долговязый и несуразный, никогда не был ему симпатичен. Однако в организацию Генку привёл Дима Фомин, и этого было достаточно. Да, именно поэтому, когда Ульяна Громова подняла вопрос на заседании штаба о приёме Почепцова, как комиссар организации он встал на сторону Геннадия. Виктор с детства приучал себя не заострять внимания на том, что ему не нравилось в людях. В Генке неприятна была несколько развязная манера речи и привычка грязно ругаться, не считаясь даже с присутствием девчат, в чём и упрекала его Ульяна. Ещё у него часто вскакивали прыщи на носу, но уж в этом он точно не был виноват. Зато Генка имел репутацию смельчака. По крайней мере, вместе с Димой Фоминым он был способен на отважные поступки. А сейчас Генка казался напуганным: голова втянута в плечи, даже на лбу испарина выступила, и в расширенных зрачках стоит ужас. Виктору хотелось верить, что это игра, талантливая, с мастерским вживанием в образ, игра, которой самому ему стоило бы поучиться, памятуя его посредственную попытку изобразить невинную овечку во время второго допроса. Кто бы мог подумать, что в Генке, при его неказистой наружности, пропадает такое блестящее актёрское дарование!

Впрочем, оказавшись в кабинете Соликовского впервые, немудрено и испугаться: на полу опять лужи крови, как на бойне, и на столе демонстративно разложены окровавленные плети. Не иначе как с расчётом произвести впечатление на Генку. Ведь его пока ещё и пальцем не трогали – он чистенький, видно, только что из дома. Соликовский в своём репертуаре. Вот только почему у Генки так бегают глаза? Он их прячет, старательно отводит, избегает смотреть на Виктора. Очевидно, этого тоже требует образ перепуганного шалопая, ни за что ни про что угодившего в полицейский застенок.

– Знаешь его? – резко спросил Соликовский, подталкивания к нему Генку.

– Видел, – ответил Виктор, помедлив и как бы приглядываясь. – В клубе околачивался. – И, будто приглядевшись ещё, прибавил: – В оркестр к нам просился, да я не взял.

– Не взял? – с издёвкой переспросил Соликовский.

– Не взял, – подтвердил Виктор решительно. – Какой оркестр, когда ему слон на ухо наступил? Ни в одну ноту не попадает.

– Ты мне про оркестр свой петь будешь, комиссар? – грозно надвинулся на него Соликовский. – Я тебя про твоё подполье спрашиваю! Ваш Почепцов?

– Нет, не наш.

А Генка прячет глаза. Верно, не хочет смотреть, как Виктора бьют. Соликовский и полицай Мельников принимаются за него вдвоём.

– Врёшь, комиссар!

– Не вру.

Кулаки молотят по голове, в живот, в челюсти. Виктор уже на полу. Он чувствует всем своим телом полный ужаса взгляд Генки, а на губах снова вкус крови. Его пинают и топчут.

– Большевистское отродье! Да я тебе мозги вышибу! Будешь знать, как дружков своих выгораживать!

С остервенением Соликовский наносит удар за ударом носками сапог. Во рту у Виктора крошатся зубы. Кровь застилает глаза.

– Признавайся, комиссар! Ведь он ваш! Ваш!

– Нет! – твердит Виктор. Он повторяет это слово ртом, полным крови и осколков выбитых зубов, и слышит свой голос со стороны, всё дальше и тише. – Нет. Не наш…

Сверху, из-под потолка, хорошо видно, как напуган Генка. Теперь он точно не притворяется. У него даже волосы на голове встали дыбом. На это и в самом деле лучше не смотреть вблизи. Виктор сбрасывает своё тело и оставляет его лежать в луже крови, а сам летит. И тотчас вспоминает, куда он хотел отправиться. Конечно, к ней. Пока не поздно. Предупредить…

Вот этот дом и эта дверь. Виктор останавливается перед ней и стучит тем самым условным стуком: три частых удара и четвертый после паузы. Ане он его тоже показывал, она должна вспомнить и понять, что это он, Виктор. Лучше, чтобы она открыла ему сама. Виктор не хочет пугать её мать. Но ответа нет, и ему ничего не остаётся, как пройти сквозь дверь.

Виктор оказывается в комнате с занавешенными окнами. На улице день, а здесь царят сумерки. Аня лежит в постели одетая, в тёплом пуховом платке и под одеялом; она как будто спит, но под взглядом Виктора сразу открывает глаза.

– Как тебе не стыдно, Третьякевич! – слышит он. – Я задание твоё выполнила и следующее жду, даже печку так и не топила, а ты всё не идёшь!

Голос у неё сердитый, а глаза глядят с упрёком.

– Прости, что задержался, – миролюбиво отвечает Виктор, и ему хочется спросить про Анину мать, где она и как, но вместо этого он говорит: – Пойдём, Анюта, скорей. Есть для тебя задание.

Он берёт её за руку, и они выходят на крыльцо. На улице белым-бело и никого нет. Идёт снег. Виктор достаёт из кармана какую-то бумажку и кладёт её в карман Аниного полушубка.

– Иди на хутор, куда в первый раз ходила. Оставайся там у своей родни. Не возвращайся, пока я не дам тебе знак, – говорит он.

Аня достаёт из кармана бумажку. Это обрывок газеты, и на нём рукой Виктора нацарапано одно-единственное слово: «уходи». Буквы как будто выведены химическим карандашом, но, если приглядеться, они краснеют и коричневеют, и становится видно, что это кровь. И Анины зрачки расширяются от ужаса.

– Прощай, Анюта, мне пора, – шепчет Виктор ей на ухо, мягко берёт за плечи и исчезает, чтобы снова очнуться на холодном каменном полу камеры.

Каравай

– Мама… Мамочка! – зовёт Виктор. Он ловит ускользающую от него шершавую руку матери в свои ладони, и она кажется ему такой худенькой, почти прозрачной.

– Ничего, Витенька, ничего! – успокаивает его мать. – Всё будет хорошо, вот увидишь.

Они сидят в своей хате, за столом, накрытым белоснежной скатертью, и отец тоже с ними, но он молчит, глубокая горькая складка пролегла у уголков его рта. А мать улыбается. Лучики морщинок вокруг её глаз сияют ослепительно остро.

– Всё пройдёт, Витенька, – говорит она.

А ему и радостно, и больно.

– Ты вправду меня простила? – спрашивает Виктор, и почему-то вдруг оглядывается на отца. А тот берёт со стола каравай домашнего хлеба и протягивает ему. Виктор отламывает от каравая большой ломоть. Хрустит румяная корочка, крошки сыплются на белоснежную скатерть. Полуденное солнце заливает всё вокруг ослепительно ярким светом.

– Я знал, что обязательно вернусь, – говорит Виктор.

И вдруг словно удар близко упавшего снаряда сотрясает стены и пол.

– Третьякевич, на допрос! – доносится до него голос бездны. Опять… А он почти поверил, что ускользнул из её когтей!

Саркофаг боли

Он чувствовал себя как вычерпанный до дна колодец и одновременно тем, кто окопался и залёг на этом дне; готовый умереть, пропуская через себя боль, выжигающую в нём способность чувствовать что-либо ещё, кроме боли; готовый раствориться и исчезнуть, стать пустотой. Он уже умирал, и был мёртв той частью себя, которая могла хоть на миг поддаться искушению назвать какой-нибудь случайный адрес и так прервать свои муки хотя бы на время. Уже не было ни мысли, ни даже страха проговорится нечаянно, в предобморочном бреду: была лишь раскалённая магма боли. Их вопросы, их угрозы не имели больше никакого смысла.

Им было невдомёк, что они сами подносят ему кирпичи для укрепления, которое он выстроил между собой и ими. Они, его палачи, оказались по ту сторону боли, в которой он замуровал себя, как в саркофаге, чтобы не стать тем, кем они обещали сделать его после смерти в глазах живых.

Он уже снова очнулся в камере, а в колени и вывихнутое левое плечо словно вонзались тонкие иглы. Он ничего не помнил. Он только знал, что выдержал. Не важно, как, какой ценой. И выдержит ещё. До смерти. И даже после смерти, если это нужно.

Прощание

Он ещё мог видеть в узкую щёлку своего уцелевшего глаза. И пальцы его правой руки ещё были способны сжимать огрызок карандаша. Он не помнил себя от горечи, пока выводил на клочке газетной бумаги свои последние слова прощания.

«Дорогие мамочка и папочка, мои родные! По всему видно, нам не выйти…»

Он больше уже не мог обманывать их ложной надеждой, не имел права скрывать от них правду. Но ободрить их он считал своим долгом, как считал своим долгом, пока оставался в сознании, сдерживать стоны в присутствии Ивана Ивановича и улыбаться, заговаривая с ним. Другое дело, что даже самая искренняя улыбка в исполнении человека со стёртым лицом выглядит ужасающе. Виктор видел это не раз по глазам Ивана Ивановича, пока тот оставался в камере вместе с ним. Но, как бы там ни было, присутствие живого человека отвлекало его от своей боли и побуждало говорить о победе, в которую он так свято верил и которую чем дальше, тем сильнее чувствовал всем сердцем.

А мама с отцом, к счастью, не видели его сейчас, и он был в полном праве написать им: «Не падайте духом». И после этих слов следующие написались сами: «Вы слышите на востоке раскаты орудийной стрельбы, значит, наши скоро придут и вам будет оказана помощь». Это было то, о чём он думал в последнее время, что твердил сам себе как заклинание, вопреки всем угрозам, всей подлости своих палачей. Отказаться от этой надежды его разум не мог, потому что речь уже не о нём, а о них, его самых любимых людях.

Огрызок химического карандаша замер в пальцах Виктора. Сжимать его было больно, как будто под ногти, в запёкшиеся кровью раны снова вонзались иглы. Он весь превратился в обнажённый нерв, а смерть несла в себе избавление от боли. Но им, кого он любил, знать об этом было нельзя.

«Ещё прошу, крепитесь. Я умираю за нашу Родину, за наш народ». Святая правда этих слов покрывала всё, и высший смысл их, он знал, останется на земле после него свидетельством: он выстоял до конца. Ведь перед смертью не лгут. И они, те, по кому может ударить вражеская ложь, услышат его. Не могут не услышать.

«Прощайте. Крепко целую и обнимаю. Вечно любящий вас ваш Виктор».

Ему хотелось верить, что любовь, которую он чувствовал к ним, сможет помогать им после его смерти, потому что им будет тяжело, и помощь очень понадобится, а его любовь слишком велика, чтобы умереть вместе с ним.

Пока Виктор писал им эту записку, он осознал с предельной ясностью: его любовь сильнее его ненависти, она соразмерна только с болью, которая казалась бесконечной и которую он всеми силами хотел бы не разделять с ними, кого так любит. Если б это только было возможно! Но, по крайней мере, он заплатил сполна, чтобы приходить на помощь тем, кого оставляет на земле.

Последняя ночь

Виктору это приснилось, или его еще раз таскали на допрос? В последние дни он совсем перестал отличать бред от яви, быстро терял сознание, засыпал, как только его оставляли в покое. Он не отвечал ни на какие вопросы, не удостаивал гестаповцев ни единым словом. Только взгляда его уцелевшего глаза его палачи боялись как огня. Гестаповцы называли его коммунистическим фанатиком. В конце концов они должны были понять, что бесполезно таскать на допросы тело, уже почти превращенное в труп.

И они это поняли.

Когда Виктор увидел над собой лицо Сережи Левашова с разбитыми почерневшими губами, с рубцами и кровоподтёками на щеках и скулах, но всё же узнаваемое, он сразу понял, что его снова бросили в общую камеру, а значит, это последняя ночь, завтра придет конец их мукам. Добрые Серёжины глаза вглядывались в него с состраданием, ужасом и изумлением.

– Виктор? – проговорил наконец Левашов недоверчиво, и глухой голос его дрогнул. – Третьякевич? Ты?..

– Не похож? – попытался улыбнуться Виктор.

– Витя! – с болью вскрикнул Серёжа, и несколько голосов словно эхо раздались с разных сторон.

– Ну вот видишь, узнал, – тепло похвалил его Виктор и вдруг закашлялся, потому что из горла у него тонкой струйкой сочилась кровь и стояла во рту. – Приподними меня немного, Серёжа, – попросил он чуть слышно.

Серёжа осторожно подхватил его под мышки, приподнял и прислонил к стене.

– Это полицаи крикнули, когда тебя швырнули: «Забирайте своего комиссара!» – услышал Виктор откуда-то из дальнего угла камеры. – А мы сначала не поверили. Знаешь ведь, наверное… Ты, Витя, нас прости.

Это был голос Толи Попова. Теперь Виктор мог, облокотившись о стену, оглядеть обитателей камеры. От этого зрелища у него снова защемило сердце.

Проклятые гады!!! Что они сделали с ребятами! Вон там, у противоположной стены, с кровавыми ранами вместо глаз, Ваня Земнухов. Виктор точно знал, что это он, хотя Ивана было так же невозможно узнать, как и его самого. А от вида перепаханной нагайками головы Анатолия Попова раны на его собственной голове вспыхнули с новой силой. Большинство ребят были искалечены и изуродованы. И все они смотрели на него с таким же ужасом и болью, как он – на них.

Виктор не сразу осознал, кого он мучительно ищет взглядом и не находит.

– А где Женя Мошков? – вырвалось тогда у него.

– Вечная память Жене, – тяжело отозвался Анатолий. – Не простили ему холуи фашистские того, как он тебя перед ними защищал.

И печать скорби легла на изможденные, израненные лица.

– Хлопцы, родные! – обратился Виктор ко всем, кто отвечал на его тёплый взгляд, заражая их своей непостижимой, невесть откуда берущейся бодростью. – Мы все с вами нынче выглядим неважно, но это не повод расклеиваться. Осталось терпеть недолго. Наверное, только до утра. Мужайтесь, хлопцы. Слышите? Умирать надо хорошо. Как жили…

Слова эти на миг повисли в тишине, вслушиваясь в которую, можно было различить звуки орудийной стрельбы, падения снарядов, но тише, чем вчера, когда сердце питала надежда. Видно, наши отступили, и теперь уже не верилось в то, что они возьмут город прежде, чем случится непоправимое.

– А я, Витя, так хочу жить, что страшно и подумать! – признался вдруг Володя Осьмухин. – Да, понимаю: все хотят, а надо этим гадам показать так, чтобы им страшно стало. И мы ведь им покажем, не сомневайся! А жить ещё сильнее хочется, когда об этом думаешь. Потому что жили мы и вправду хорошо. Мне вот теперь кажется, Витя, что никогда уже больше люди так хорошо на свете жить не будут. И даже понять они уже не смогут, как хорошо мы жили. У людей будущего будет очень счастливая жизнь, и дома большие, светлые, не чета нашим шанхайским землянкам, но потому-то невдомёк, наверное, им будет, как мало может быть надо человеку и что для него самое главное. Но я очень надеюсь, что они будут так же дружить и так же любить эту землю. Вот только жаль, что не придётся нам на них поглядеть. Оттого-то, Витя, мне и хочется жить…

– Не трави душу, Володька! – воскликнул с горечью Толя Попов. – И так обидно! Сколько б мы ещё успели сделать, если бы не попались будто дети малые! Теперь вот мы знаем твёрдо: в этой камере предателей нет, и в той, что за стенкой, тоже. Девчата наши держатся все до единой! Я с первого дня голову ломал: кто же нас выдал? И с каждым днём было всё яснее, что это полный разгром, а значит, выдал свой. Но теперь мне другая мысль покоя не даёт: виноватого искать всегда удобней, чем признать правду. Ведь сколько сволоты продажной, что к фашистам в шпионы подалась! А город у нас маленький. Мы думали, будто в клубе надёжнее, чем по хатам собираться, а они нас вычислили и выследили. Попались мы, как слепые котята. Стыдно сказать, ведь я полицаям чуть-чуть не поверил: конечно, мол, кто же ещё, как не тот, кто всех знает, то есть руководитель! Но с очными ставками они просчитались, потому что по себе о нас судили, падлы! Эх, хоть бы одним глазком взглянуть, как придёт к ним расплата! Но я предпочёл бы отплатить им собственноручно. Горько умирать, не поквитавшись с ними! Вот если б наши взяли город так скоро, чтобы эти подлюги не успели убежать!

Пламя гнева ярко вспыхнуло в Толиных глазах.

Виктор вытер губы от крови.

– Они своё получат, не сомневайся, – заговорил он тихо, осторожно, потому что рот его быстро наполнялся кровью и её приходилось сплёвывать. – Наши отомстят за нас. Вот только от Сталинграда нечисть фашистскую отбросят. Уже скоро. Верьте мне, хлопцы! Наши придут, узнают, что эти выродки с нами сделали, и погонят нечисть до самого её логова. И наши хлопцы, те, которые ушли и теперь на воле, в долгу не останутся, отплатят за наши муки и смерть. А мы и после смерти будем жить. И в памяти людей, и в их сердцах. Мы будем смотреть на мир их глазами и увидим будущее, за которое теперь умираем. Нашими именами назовут улицы во всех городах страны. Нас будут любить. Люди будущего станут учиться любви и верности у нас. Мы останемся примером такой дружбы, которая крепче любого кровного родства. Навсегда! Слышите? Мы сможем приходить к живым на помощь в самый трудный час. Если только люди узнают о нас всю правду. А они её обязательно узнают. И о том, через что мы с вами прошли, и о том, как сохранили нашу верность вопреки всей подлости и лжи этих мразей. Не жалейте, хлопцы, ни о чём. Мы сделали для Победы всё, что смогли, и умираем с чистой совестью.

– Хорошо ты, Витя, говоришь, – вздохнул Володя. – Я верю, всё так и будет.

Эта речь, произнесённая ровным тихим голосом, отняла у Виктора много сил. Наверное, ему отбили лёгкие или повредили внутри что-то ещё, потому что кровь из горла у него начинала идти сильнее, стоило ему заговорить. Но он чувствовал, что сказал именно те слова, которых ждали от него ребята и которые были так нужны сейчас им всем. Вот только сознание у него теперь мутилось, он словно куда-то проваливался и в то же время продолжал ощущать истерзанной спиной холод каменной стены.

– Надо девчатам отстучать, что комиссара нам вернули, – сказал Серёжа Левашов и, встретив молчаливое согласие товарищей, принялся за дело.

Для обитателей этой камеры было очевидно, что раз после всех подлых оговоров едва живого Третьякевича принесли сюда, к ним, значит, их всех ждёт скорая смерть. Их палачи умывают руки. И там, за стеной, в женской камере, это тоже было очевидно. Серёжа не поленился даже отстучать девчатам кое-какие слова из речи Виктора. Едва он закончил, с той стороны стены сразу отозвались: «Это Люба Шевцова. Поздравляем! Все девчата шлют привет нашему лучшему на свете комсоргу. Не скучайте, хлопцы. Скоро увидимся».

Словно и не было никакой стены между камерами – так хорошо понимали друг друга по ту и по эту сторону. Они как будто уже соединились в одно целое, совершенно готовые к тому, что ждало их завтра.

Виктор чувствовал: им не было страшно умирать вместе, но, конечно, правду сказал Володя, очень хотелось жить. Виктор сам испытывал нестерпимо щемящую тоску, стоило только подумать о маме.

Вспоминал он и об Анечке Соповой и мысленно обращался к ней со словами прощания. Ему было тревожно за неё, а она, казалось, сохраняла сейчас спокойствие слишком невозмутимое.

Виктор засыпал и отправлялся к ней, чтобы убедить, что безопаснее для неё уйти из Краснодона и переждать. Но Аня Сопова в его снах ему не поддавалась. А в самом последнем сне она сказала ему: «Я не оставлю тебя, Витя, и никому тебя не отдам. Мы всегда будем вместе». Он проснулся со слезами счастья за себя и страхом за неё. Её лицо возникало перед ним в эту ночь снова и снова.

Он опять задремал, а когда очнулся, услышал очень близко чьё-то тяжёлое дыхание.

– Витя, – окликнул его Иван и тотчас перешёл на еле слышный шепот: – Слушай, я всё думаю: а что, если б я Кошевого тогда на заседание штаба не привёл? Ну, если бы не приняли мы его к нам в организацию! Ведь тогда мы все были бы сейчас на свободе… Или нет?

И столько отчаяния прозвучало в этих словах, что у Виктора сжалось сердце.

– Не казни себя, Ванюша, – ответил он на ухо Ивану таким же тихим шёпотом. – Даже не думай об этом больше. И про Олега плохо не думай. Он ведь так до конца и не понял, что натворил…

– Правда? – встрепенувшись, с надеждой переспросил Иван. – Ты правда так думаешь?

– Конечно, – заверил его Виктор. – Ты ведь знаешь его лучше меня. Разве мог бы он выдать нас сознательно? Ясно же, что он попал в ловушку этого Данилы, а Данила на немцев работает.

– Да, Витюша! Да! – воскликнул Ваня с болью, но тотчас же опять перешёл на шёпот. – Дурачок он, Олежка, маленький ещё, а туда же… Но я-то! Я-то! Чем это ум мне затуманило, что и я попался? Неужели это из-за жалости к нему? Я ведь, знаешь, Витя, очень его, Олежку, жалел, потому и в комсомол за него поручился. Его в школе у нас далеко не все любили. Это очень мягко говоря. Они с матерью сюда приехали в сороковом. Ребята его дразнили за то, что он заикается. А мне хотелось, чтобы все увидели, что он куда лучше, чем кажется! Куда достойнее! Почему-то я в нём это лучшее увидел сразу. Он стал мне как младший брат. И я ослеп. Да, я ослеп ещё до того, как эти сволочи глаза мне выбили. Задолго до того… Поделом же мне!

Виктора как током ударило от этих страшных слов.

– Зачем ты так с собой, Ванюша! – взмолился он. – Разве плохо видеть в другом лучшее, что в нём есть? А то, что мы друг в друге худшего не замечаем, это, верно, потому, что не замечаем его и в себе. Вот и Олежка твой хотел хорошим быть для себя и для других, о безопасности организации заботился, да перебдел. И всё оттого, что слишком уж старался, а сам себе не верил, что хороший. И я думаю, напрасно. Окажись он здесь, среди нас, держался бы молодцом, не хуже остальных. Или ты в нём сомневаешься?

– Нет! – горячо отозвался Иван, решительно качнув головой. – Не сомневаюсь! Спасибо тебе, Витя! Как ты всё верно понимаешь! А я боялся, что ты держишь на него зло. Ты сказал то, о чём я сам всё время думаю: он ведь так и не понял, что натворил, а когда поймёт, ему будет гораздо хуже, чем нам. Гораздо больнее! Потому что очень глубоко в душе он действительно хороший. С таким грузом на совести легче умереть, чем жить…

– Это верно, – глубоко вздохнул Виктор.

И между ними воцарилось полное согласие. Так мать и отец, мысленно благословляя пропащего, но всё равно родного, а значит, любимого сына, хотят верить, что их благословение, усиленное вдвое, поможет ему в беде.

Сноп и венок

Вскоре по глубокому ровному дыханию Ивана Виктор понял, что его товарищ задремал.

Дремали многие ребята в камере. И снилось им наверняка что-то хорошее. Их сонное дыхание вдруг напомнило Виктору ночь на сеновале после ливня, когда, несмотря на усталость, он не мог уснуть, охваченный пронзительным предчувствием и в то же время упоённый счастьем.

Та ночь казалась ему теперь преддверием этой. И та работа, которую он взял на себя тогда, в поле, когда собрал все скошенные колосья в один огромный сноп, была пророчеством и в то же время символом поставленной перед ним задачи.

Крепкий сноп связали его ловкие сильные руки, колосок к колоску, и ни один не выпал, когда ребята подняли сноп-гигант на вилы и общая радость свершения соединила все сердца в крике ликования, прогремевшем над степью. И такое же единство царило здесь, среди этого ада, и так же дружно бились сердца спящих ребят; сердца, которые завтра перестанут биться, но их надежда и утешение – в общей Победе, а она сильнее смерти.

Он хорошо поработал; он не пожалел сил ради общего дела, и стоило ему отдаться усталости, как перед взглядом, словно наяву, загорался яркий свет золотых колосьев, собранных в громадный сноп посреди широкого скошенного поля. Виктор видел самого себя в пшеничном венке, идущим по влажной после обильного ночного ливня земле. В этом сне он чувствовал себя хлебом, живым хлебом, идущим навстречу голодным, зная, что они съедят его до последней крошки, и радуясь: ведь тогда он станет ими и будет жить в них. Один – во многих.

Последний путь

Если бы Виктор был один, отдельно от ребят, его мысли возвращались бы к угрозам шефа гестапо. Он не смог бы не думать о подлости врага и горе своих родных. Но здесь, рядом со своими товарищами, он не имел на это права. Он чувствовал свою ответственность не только за каждое слово, но и за каждую мысль. И мысли его были о них.

Пока его держали отдельно, ещё вчера, его не покидало чувство горечи за этот сокрушительный разгром, и одновременно отчаянная надежда всё ещё теплилась в нём. Надежда на внезапное наступление наших и спасение от смерти. Но ещё глубже коренилась непоколебимая готовность заплатить любую цену за жизни своих ребят. Принять их гибель как неизбежность было свыше его сил. Ещё вчера это оставалось для него равносильно поражению.

Но теперь он видел, что в этом противостоянии победа над палачами уже одержана. То, что они отказались от своей подлой игры и вернули Виктора в общую камеру, можно смело считать победой. Только лишь она и могла примирить его с необходимостью умереть всем вместе. И сама смерть обретала теперь смысл подтверждения победы.

Ещё вчера Виктор не мог себе представить, что будет счастлив разделить смерть с теми, с кем делил жизнь и кому так горячо желал жизни. Ещё вчера…

Он почувствовал, что теперь наконец понял самое главное и самое трудное.

Когда дверь камеры отворилась и прозвучал приказ: «Всем на выход», никто уже не сомневался, что это последний путь. Полицаи заставили ребят построиться в колонну. Из женской камеры вывели девчат. Вот когда Виктор пожалел о том, что он всё ещё способен видеть сквозь щёлку своего уцелевшего глаза! Варварски обезображенные девичьи лица вызвали в нём пронзительную ярость. И, набрав в лёгкие воздуха, он затянул торжественно и грозно:

Замучен тяжёлой неволей…

В тот же миг множество голосов дружно подхватили любимую песню Ленина.

Ты славную смертью почил —

прогремело уже могучим, дружным хором, в котором окрики полицаев тонули как щепки в океане.

В борьбе за народное дело

Ты голову честно сложил…

Рванувшаяся из сердца от ярости и с первых нот бросившая вызов ненавистным палачам, песня стремительно расправила крылья, и слова её зазвучали во всём своём гневном величии. Смысл их раскрывался словно в первый раз, наполняя неведомой нездешней силой каждого, кто приобщал к общему хору свой голос. Виктор чувствовал, как будто песня сама движет его губами, и даже кровь уже не стекает по ним тонкой струйкой, и во рту почти пропал солёно-сладкий привкус. И когда полицаи погнали колонну к выходу, он шёл в первом ряду, почти не шатаясь и не хромая, и даже без посторонней помощи, не считая того, что Серёжа Левашов всё же поддерживал его за плечи. Виктор отчётливо слышал Серёжин голос, такой глубокий и сильный.

Когда-то именно с этой мелодии начинался школьный оркестр, в котором играл и Серёжин брат Вася. Все ребята исполняли её с особым чувством. Но разве могли они подумать тогда, что будут отпевать друг друга этой песней?

Наш враг над тобой не глумился,

Кругом тебя были свои.

Мы сами, родимый, закрыли

Орлиные очи твои.

Эти слова – как руки, которые поддерживали тех, кто больше других истерзан и обессилен. И они были призваны противостоять тому глумлению врага, которое ещё не завершилось. Всё, что ждало их впереди, как будто уже произошло, пережито заранее. Они шли в свой последний путь, обручённые со смертью и посвящённые земле.

Не горе нам душу томило,

Не слёзы блистали в очах,

Когда мы, прощаясь с тобою,

Землёй засыпали твой прах.

И всё, что отделяло их от смерти, был лишь путь к ней. Но и сама смерть представала не концом, а точкой опоры.

Не злоба нас только душила —

Мы в битву с врагами рвались,

И мстить за тебя беспощадно

Над прахом твоим поклялись.

Да, они мстили друг за друга уже тем, что не покорились, не встали на колени. Их палачи чувствовали себя побеждёнными. Ни окрики, ни удары полицаев не могли заставить колонну замолчать.

Но знаем, как знал ты, родимый,

Что скоро из наших костей

Поднимется мститель суровый,

И будет он нас посильней.

Сокрушительная, неотвратимая правда прогремела в этих словах. Приговор палачам. И они, палачи, чуяли его всем нутром. Оттого-то с таким остервенением они стали заламывать и связывать ребятам руки за спиной, прежде чем вытолкнуть на мороз, будто опасаясь, что полуживые, измождённые узники способны убежать.

Холодный воздух больно обжёг все кровоточащие раны на теле, едва прикрытом изорванной одеждой, а снег змеёй ужалил босые ноги.

В темноте тюремного двора ярко горели фары грузовика. Два полицая подхватили Виктора и швырнули в кузов. Они обращались с ещё живыми телами ребят как с бесчувственными трупами, словно грузили дрова.

Во мраке и холоде этого пути было одно убежище – общее тепло. И слова поддержки, обращённые друг к другу, помогали унять дрожь.

– За город везут, – подал голос Володя Осьмухин, и эти слова тоже прозвучали ободряюще: за город – значит недалеко, недолго мёрзнуть осталось, скоро конец. А между тем поднялся ветер, повалил снег, голодным зверем завыла вьюга.

Грузовик остановился у шахты номер пять. Это высокое ветреное место, с него далеко видно степь.

– Приехали! – орёт замначальника полиции Захаров.

Со связанными за спиной руками ребята прыгают из кузова на снег. Многие не в силах устоять на ногах, а остальные уже не могут помочь им подняться. Леденящий ветер пронизывает до костей. А полицаи поднимают ребят пинками с издевательским хохотом:

– Замёрзли? Ничего, сейчас жарко будет! Банька уже ждёт!

Виктор опомниться не успел, как его втолкнули в шахтную баню. Раскалённая докрасна печь, скамейка – точь-в-точь как та, что в кабинете у Соликовского…

Вот он, последний круг ада. Им уже не важно, о чём спрашивать. Теперь они просто мстят ему за его молчание. И не ему одному – им всем.

Нет, не будет быстрой смерти. Но разве Виктор этого не знал?

Знал уже тогда, когда принял как данность: его тело больше не принадлежит ему, и не важно, что ещё с ним сделают эти нелюди. Но и они давно убедились, что чем дальше, тем бессмысленнее их усилия.

Тем страшнее была их последняя месть.

Не в том ужас, что они творили с ним, когда к скамье напротив привязали Ульяну Громову и заставили её смотреть. И то, как они выламывали ему руки и как сажали на раскалённую плиту, – не худшее из всего, что она видела. А потом ему пришлось бессильно наблюдать, как два выродка, Кулешов и Захаров, измываются над Ульяной. Перед ним, уже изувеченным, истерзанным, намертво связанным, продолжали они кровожадную игру, начатую в полицейских застенках.

– Признаешь комиссара? – подражая манере Соликовского, орал Захаров, хмелея от полноты своей власти над беззащитным девичьим телом. И когда сверкнула в руке упыря казачья шашка и отрубила белую грудь, словно электрический ток прошёл через тело Виктора, а испепеляющий взгляд его так обжёг изувера, что тот не удержался от удара. Кулак Захарова обрушился ему на голову, рассёк бровь, и кровь залила единственный уцелевший глаз.

Он больше уже не видел этого ада, а только слышал стоны и крики. Палачи продолжали увечить ребят, но Виктор, сам под действием болевого шока, поднимал лишь одно: они должны получить по заслугам, эти нелюди! За каждый стон, за каждую каплю крови! Ответить по справедливости.

Вот за что он заплатил бы теперь любую цену.

Вдруг в памяти у Виктора отчётливо всплыли слова этого самого Захарова.

Это было после первого допроса гестаповскими палачами. Виктор не помнил, в какой камере он тогда очнулся, но он лежал там один. Да и очнулся ли? Это больше походило на кошмарный сон, чем на реальность. Издевательский голос Захарова врезался ему прямо в мозг: «Ты думаешь, господин Зонс не сделает, как сказал? А я тебе обещаю, большевистское отродье, что самолично позабочусь! Не поверят, думаешь? Врёшь, поверят! Ты – предатель, и дружки твои – предатели! Так и знай: не отмыться тебе после смерти, и подполье своё не отмыть!»

Нет, не приснились Виктору эти слова. Для них, исчадий ада, правда это ложь, а белое это чёрное. Они вышли из тёмных подземных недр, из чрева преисподней, чтобы собрать свою дань. Им мало крови и плоти, мало пожертвованных жизней. Они хотят глумиться над чистой жертвой, им нужно изувечить саму память о ней. Память о деле, за которое жертва принесена. Попав в когти к этим стервятникам, глупо надеяться на справедливость.

«Переловили, как слепых котят!» – вспомнил Виктор недавние горькие слова Анатолия Попова.

Да, это правда, и сейчас он был ослеплён и оглушён, разбит вдребезги о неприступную стену боли и отчаяния, с бессильным ужасом сознавая, что теряет себя, и пол уходит у него из-под ног, и капли собственной крови кажутся ему красной изморосью. А сил больше нет. С этими красными каплями вышло всё, что ещё теплилось. Он повисает под потолком, бросив ставшее слишком тяжёлым тело на полу бани. Ему уже всё равно…

И тут чьи-то руки (кажется, всё того же Захарова) хватают его за плечи, тащат и выталкивают за дверь, на улицу. Степной ветер пронизывает насквозь. Нет, он всё ещё здесь, на этом месте, похожем на курган из его снов. И он не один. За его спиной ребята. Рядом – Мельников и Захаров. Они к Виктору ближе всех. Он почти не видит, но чует их каким-то звериным чутьём. А впереди – чёрная бездна в земле. Это шурф шахты.

Вот какую смерть приготовили им палачи! Виктор не удивлён. Как будто он знал это заранее. Кажется, иначе и быть не может: те, кто вылез из недр преисподней, должны отправить под землю кого-то вместо себя.

Мысли у Виктора путаются. Его тело ещё живое, и оно ощущает дыхание смерти. Запах шахты. По ногам бежит дрожь.

Нет! Нельзя поддаваться! Ведь Виктор не один. Ребята стоят за ним, а страх заразен. Лучше не ждать, пока он скуёт тело.

Виктор чувствует, как страх сгущается в воздухе. Чувствует спиной, как мучительно напряглись и застыли в немом ожидании ребята. Они осознают всю неотвратимость и ужас смерти под землёй. И это осознание – как оледенение. А степной ветер и в самом деле леденит.

Виктору кажется, что он стоит на высокой-высокой вершине, а внизу прямо перед ним зияет пропасть. Непроглядно чёрная, жуткая, она втягивает в себя, засасывает как воронка. Голова кружится, тошнота хватает за горло. Внутри разливается холод. А шальной ветер пронизывает до костей, свистит и воет, налетает коршуном. Он будто хочет столкнуть Виктора в бездну. А оттуда, из чёрного земляного колодца, уже тянутся к нему жуткие уродливые руки, то ли полуистлевшие, то ли обугленные, костлявые, когтистые, жадные. Они поднимаются из глубины, вырастают из стенок колодца. Пока долетишь до дна, они будут когтить тебя, и терзать, и душить целую вечность, и всё, что уже пережито и выстрадано, покажется только преддверием настоящего ада. А там, внизу, на дне, – кабинет со скамьёй, ожидающей свою жертву, и нагайки, и раскалённая докрасна печь, и цепкие руки палачей. Они не отпустят. Никогда.

Виктор понимает, что он уже на дне этой бездны. Он угодил в неё в тот миг, когда впервые оказался в кабинете Соликовского. И даже раньше. Она затянула его с головой ещё тогда, когда он об этом и не догадывался.

И вместе с тем он сам на это согласился. Правду сказал Захаров: и после смерти никуда не отпустит Виктора поглотившая его бездна.

Но это уже не важно. Важно не то, что делают с тобой, а то, что делаешь ты. Потому что за спиной – ребята, а впереди – этот жуткий провал в подземный мир. Запах угольной шахты, разломанных земных пластов, рождённых миллиарды лет назад. Упасть туда страшно, ещё страшнее – быть сброшенным руками ненавистных палачей, разбиться, ударившись о жёсткую каменистую породу. Хорошо, если ударишься головой и умрёшь сразу. А если сломаешь ноги и останешься умирать под землёй долгой мучительной смертью, среди ужаса и отчаяния, в окружении мертвых тел своих товарищей? Это может продлиться несколько часов, и они действительно растянутся в вечность. Как не сойти с ума в ожидании спасительной смерти?

Всё это пронеслось в сознании Виктора в считаные секунды. Он был уже одной ногой по ту сторону бездны. И понимание наполнило его покоем и уверенностью: нужно порвать липкие путы страха, вернуть их хозяевам!

Не медля больше ни мгновения, он вложил все оставшиеся силы в отчаянный рывок. Метнувшись чуть в сторону и вперёд, Виктор бросился на Захарова и толкнул его перед собой, увлекая в ствол шахты. Вот только выломанные руки Виктора не слушались, и ухватить как следует полицая ему не удалось. Стоявшие рядом полицаи подоспели на помощь. Голова Виктора зазвенела от удара.

На миг всё исчезло, будто кто-то выключил свет. А в следующий миг он был уже высоко-высоко. Так высоко, как ещё не поднимался.

Победа

Он расправил свои громадные крылья и в один лишь лёгкий их взмах оказался над всей Землёй, свернувшейся далеко под ним, внизу, в крохотную бирюзово-голубую звёздочку, в едва различимую точку. И вот впереди чернота бескрайнего космоса вдруг освещается сиянием мириад других звёзд, больших и малых; свет становится всё ярче, создаёт вокруг них ореолы, заполняет всё пространство, и чернота превращается в световые потоки, в невесомые сияющие волны, сродни его крыльям. Да они и есть крылья. Малейшее их движение – это гармоническая вибрация, и каждая – на своей частоте; вместе они сливаются в аккорды и звучат так глубоко, так стройно, так завораживающе прекрасно! Этой музыкой каждый участник вселенского оркестра говорит всем остальным участникам, сотворцам-музыкантам: «Какое счастье звучать вместе с вами!» – и слышит стройный, могучий, радостный многоголосый ответ: «Мы согласны с тобой!»

Все волны-крылья сливаются в едином объятии и едином полёте. Эта Музыка создаёт миры и возвращает погибшие земли из чёрных бездн, вдыхая в них новую жизнь. В её созидании важен каждый участник.

Виктора окружают огромные крылатые сияющие существа. И сам он такой же, как они: необъятный, распахнутый во все стороны, весь сотканный из текущего пульсирующего сияющего света, омываемый волнами собственных крыльев и омывающий ими свою возлюбленную крылатую родню. Этими крыльями можно объять весь мир, всю бесконечную Вселенную – у них нет границ.

Как ему здесь безмерно рады! Как горячо поздравляют с возвращением домой, как восхищённо чествуют за выполнение задачи! Он слышит в свою честь такую музыку, в которой звучит всё самое завораживающее, самое волнующее, самое сладостное для души, что находил он в своих любимых мелодиях земной музыки. Но чуткий слух его улавливает недостающие ноты в этой симфонии: ведь он сам её автор и знает всю партитуру. Он слышит: в оркестре не хватает музыкантов, круг его крылатых братьев неполон. Где же те, которых не хватает?

Как только он задаёт этот вопрос, под ним разверзается бездна: узкий черный тоннель протягивается от него через сияющие сферы и волны животворящей музыки, через черноту космоса до голубой Земли, и в самом низу Земля становится заснеженной степью, и в ней – тупик тоннеля, чёрный колодец угольной шахты. Там, в шурфе шахты…

Они ещё там, те музыканты, чьих партий не хватает. Те, кто не разбился насмерть, сбросив с себя тело при падении на дно, обречены на долгую мучительную смерть под землёй, но и после смерти некоторым будет трудно выйти без посторонней помощи из этой тьмы и цепенящего ужаса. Виктор видит это. Он не может оставить их там одних. Он должен спуститься.

И он начинает движение вниз по тоннелю. Но спускаться ему приходится, преодолевая сопротивление космоса, вдруг ставшего твёрдым и жёстким как чёрная угольная пыль, которая так больно режет глаза, когда степной ветер бросает её тебе в лицо. Но у Виктора нет больше ни глаз, ни лица – ведь его тело уже мёртвое и лежит на самом дне ствола шахты, под грудой других тел. И даже на его мёртвом теле нет ни глаз, ни лица. Ему не страшна угольная пыль.

Однако, спускаясь на помощь своим ребятам, он нарушает правила границ. Гигантская чёрная тень Стража вырастает перед ним:

– Путь назад закрыт!

– Впусти меня во тьму! Я должен осветить им путь! – говорит Виктор.

И Страж Тьмы усмехается кривой ухмылкой следователя Кулешова:

– Да ты никак светом горней славы им посветить собрался? Гляди-ка! Его наверху прославили, а он назад в пекло рвётся!

– Наверху своих недосчитались, – возражает Виктор. – И это твоя работа! Но меня ты должен пропустить. Я Связной.

– Просто так я пленников не возвращаю, – отвечает Страж Тьмы. – Плати выкуп.

– Бери, что хочешь, – соглашается Виктор.

– Я возьму у тебя свет твоей славы, – заявляет Страж.

– Попробуй.

Виктор знает, что у Стража Тьмы нет такой власти. И всё же Страж хитёр.

– Ты отдашь мне своё лицо, – слышит Виктор и возражает:

– Разве я уже не отдал его тебе?

– Ты отдашь мне его снова, – требует Страж. – Потерять лицо после смерти – на это не пойдёт ни один из твоих музыкантов. Но такова цена. Я не могу лишить тебя славы в вышних, но среди людей ты будешь ославлен, а лицо и имя твоё – стёрты.

– Я отдам то, что ты хочешь, – отвечает Виктор.

И Страж открывает ему путь во Тьму.

Виктор опускается туда, где ждут пленники, на самое дно земляного колодца, в самое сердце смертного ужаса, и оттуда, из этой глубины, поднимает ослепительно сияющий поток.

Теперь и в этой бездне слышны волны музыки, создающей миры. И все пленные музыканты легко находят дорогу домой: они поднимаются один за другим в потоке Света, сливаются с ним и достигают того места, где их так ждут, чтобы вместе начать играть.

И когда, наконец, все оркестранты в сборе, они принимаются за дело. И каждый с горней надмирной высоты видит, слышит, знает: эти властные могучие торжествующие ноты там, внизу, на Земле, воплощаются в Победу.

Больше нет над Курганом за Волгой чёрных вражеских полчищ. Сталинград – наш!

Сноски

1

Шахтёрский поселок Сорокино был переименован в Краснодон в 1939 году; тогда же он получил статус города. – Здесь и далее примеч. автора.

2

Учреждение, созданное оккупантами. В нём служили немецкие специалисты, в обязанность которых входило восстановление разрушенных шахт и налаживание добычи угля для нужд Германии.

Content

Марта-Иванна Жарова
Сага о Викторе Третьякевиче

От автора

Вместо пролога Жертва матери

Легенда о мече и кургане

Часть I

Шеф гестапо

Старший брат

Самая страшная боль

Сон о буре

Про древних людей

Сон о кургане

В камере с Иваном Ивановичем

Связной

Лелечка

Балалайка

Паровоз

Пианино

Оркестр

Про «Камаринскую»

Игнат

Саженцы

Про мюнхенский сговор

Болезнь

Поборемся с бурей

Суходольские русалки

Девушка с косами

Если завтра война

Часть II

Хлеб

«Кто у вас комиссар?»

Просьба брата

В Ташкент

Возвращение

Десятый класс

Партизанская школа

Товарищ Яковенко

Первое задание

Комсомольская ячейка отряда

Партизанская клятва

Листовки

Первая диверсия

Поиски группы Литвинова

Разгромленная база

Столкновение с полицаями

Новое задание

Долгая партизанская ночь

Первый приход отца в партизанский лагерь

Жертва матери

Переправа

Матрёнина пеструшка

Ночная разведка

Второй приход отца в партизанский лагерь

Предчувствие беды

Краснодонское задание

По следу призрака отряда

В Ворошиловграде у родителей

Новая подпольная группа

В Краснодоне у Толи Ковалёва

Даша

Борькина семейка

Возвращение в Краснодон

Часть III

Дома

Создание штаба

Клятва

Группа Ковалёва

Туркенич

О казачьем параде и предложении для Тони

Группа Ковалёва действует

Надя и Валя

Новые неотложные задачи

День рождения сына бургомистра

Радиоприёмник

Насыщенный вечер

Подпольная типография

Праздник

Люба

Надежда Петровна

Клуб имени Горького

Женька

Операция «биржа»

Рыжий

Знамя над шахтой

Подготовка концерта

Операция «горючее»

Новый замысел Мошкова

Сквозь мглу

Удар в спину

«Мы всё про тебя знаем!»

Последнее собрание штаба

Экзамен

Новый год

Арест

Первый допрос

Оружие

После первого допроса

Второй допрос

Бывшая вожатая

Между сном и адом

Третий допрос

Незваный гость

Курган и пленник

Кружка воды

Комиссар Славин

Несказанное счастье

Гордость и боль

Спор о Почепцове

Очные ставки

Каравай

Саркофаг боли

Прощание

Последняя ночь

Сноп и венок

Последний путь

Победа

Сноски