Георгий Алексеевич Римский-Корсаков

Силуэты минувшего

Г.А. Римский-Корсаков, 1912 г.

Слово об отце

(Вместо предисловия)

Вихри революции 1917 года разметали российскую интеллигенцию. Одни сгинули навсегда, другие оказались за границей, третьи вынуждены были приспосабливаться. Те, которые не кривили душой ради карьеры, часто самым причудливым образом зарабатывали на хлеб. В те годы, чтобы выжить (конечно, если вас не коснулась мельница репрессий), нужно было обладать волей и энергией.

Возможно, если была бы написана биография Г.А. Римского-Корсакова, то там наверняка были бы такие избитые, банальные строки, вроде: «Он родился и жил в удивительное время, насыщенное событиями огромной исторической важности» и т.п. Это было бы справедливо в том смысле, что отец действительно пережил и 1-ю мировую войну, и обе революции, и гражданскую войну, затем трудные послереволюционные годы, «культ» со всеми его последствиями, Великую Отечественную войну. Но параллельно этим событиям ему пришлось, как человеку «из бывших», пройти сложные испытания на выживаемость и приспособляемость к тем условиям, в которых он оказывался. Эти условия помогли отцу лишь утвердить свое «я», развили индивидуальность и своеобразность его мышления, закалили дух. Слишком сильна была его порода, чтобы сдаться, слишком прочным оказался фундамент, заложенный средой, из которой он вышел. До конца дней своих он оставался на высоте, над обстоятельствами. И этим он мог по праву гордиться.

Родился Георгий Алексеевич Римский-Корсаков 28 марта/11 апреля 1891 г. в с. Журавлево Старицкого уезда Тверской губернии, где в то время жили его родители. В Журавлеве прошло его раннее детство, а в имении Волочаново Волоколамского уезда, купленного в 1894 году – прошла его юность.

Родители его: отец – Алексей Александрович Римский-Корсаков (1864 – 1920, Торжок), Зубцовский уездный предводитель дворянства, мать – Софья Карловна, урожденная фон Мекк (1867 – 1936, Москва), общественный деятель, основательница Высших женских историко-филологических и сельскохозяйственных курсов в Москве, по первому мужу – Римская-Корсакова, по второму (с 1901 г.) – княгиня Голицына. Ее 2-й муж – князь Дмитрий Михайлович Голицын (1868 – 1913, Москва) – сотник Кубанского казачьего войска, офицер Собственного Е.И.В. Конвоя. Кроме Георгия, в их семье были ещё дети: братья Борис и Дмитрий и сестра Наталья (все дети от первого брака): все это внуки известной меценатки Надежды Филаретовны фон Мекк, которая своей душевной и материальной поддержкой помогла великому П.И. Чайковскому проявить свой гений.

Но не менее значимо и их принадлежность к старинному дворянскому роду Римских-Корсаковых. Автор публикуемых материалов как-то вспоминал, что еще подростком он копался в старой рухляди на чердаке в имении Журавлево, и там он обнаружил массивную рукописную книгу XVII века. Это была родословная фамилии Римских-Корсаковых, написанная на основе старинных преданий крупным государственным деятелем и историком того времени Игнатием Римским-Корсаковым. Игнатию и его «Генеалогии» посвящена глава изданной у нас в 1988 г. книги «Да будет потомкам явлено…» (авторы Е.В. Чистякова и А.П. Богданов). Там говорится, что согласно преданию род Римских-Корсаковых начинается… с Геракла. Сын героя Корс основал остров Корсика, а его потомки жили в Древнем Риме. В средние века они переселились в Данию, затем в Лифляндию и оттуда в XVI веке рыцарь Корсак прибыл служить русскому царю в Московию. А так как его предки жили в Древнем Риме, то внуки и правнуки получили право на фамилию Римских-Корсаковых. Знаменитый композитор – тоже один из его потомков. По родословной – нашей и композитора – получается, что мы братья композитора Николая Андреевича. Но… «четырнадцатиюродные», если только такое родственное понятие существует.

Детство Георгия было вполне сытое и благополучное по современным понятиям, насыщено яркими и приятными впечатлениями. Бонны, гувернеры, нянюшки, домашние спектакли и музицирования, поездки за границу на богатые курорты, близость к русской сельской природе, веселые игры с братьями, кузинами и кузенами, жизнь в богатых домах Москвы и Петербурга – у родителей и многочисленных родственников; посещения театров, большие связи и знакомства родителей со многими государственными лицами, с людьми искусства и науки – все это было в отцовском детстве и не составляло исключения: так жило большинство русской интеллигенции того времени. Первой учительницей музыки Георгия Алексеевича была мадмуазель Брюгеман, потом дочь адмирала Зеленого, затем – польский скрипач и композитор Генрих Пахульский. Стремление каким-то образом приблизиться к миру музыки у младшего поколение шло, наверное, от их знаменитой бабушки. Бабушка Георгия Алексеевича, Надежда Филаретовна фон Мекк – та самая меценатка, которая, будучи большой почитательницей музыки П.И. Чайковского, на протяжении 13 лет вела с ним переписку и оказывала ему материальную помощь. Ей композитор посвятил свою 4-ю Симфонию…

Образование отца было довольно типичное, как во многих дворянских семьях: поначалу – гимназия Поливанова в Москве, затем К. Мая – в Петербурге. И, наконец, с 1908 г. – Императорское Училище Правоведения, наряду с Лицеем и Пажеским корпусом, считавшееся учебным заведением для избранного круга лиц. Выпускники Училища, как правило, служили в министерствах или посылались за границу. Недаром, когда после Октября взялись за искоренения «вредных элементов», то в первую очередь охотились за бывшими лицеистами, «пажами» и «правоведами», т.к. это были, конечно же, самые «классические» предполагаемые враги.

О пребывании отца в Училище правоведения им написано и рассказано мало. Но и из того, что есть, ясно одно – учились там далеко не маменькины сынки, а вполне самостоятельные юноши, умеющие жить полнокровно, весело и увлеченно, несмотря на жесткий полувоенный режим воспитания и обучения. Зубрежки, «самоволки», дружеские попойки, романы с балеринами и пр. – все это было, обычный юношеский набор.

Училище давало молодежи большой запас знаний во многих областях наук, в том числе в истории, философии, языках, праве и др. Только четыре года из семи провел отец в стенах Училища Правоведения, но этого было достаточно, чтобы никто никогда не усомнился в его образованности и эрудированности. В 1912 г., разочаровавшись в юридических науках, он пошел на военную службу и, выдержав офицерский экзамен при Николаевском кавалерийском училище, 15 августа 1912 г. вступил вольноопределяющимся в Лейб-гвардии конную артиллерию. 10 лет будет носить он военный мундир. За это время многое придется ему испытать и пережить.

Вольноопределяющимся Конной артиллерии застанет его август 1914-го. С армией ген. Ренненкампфа пройдет он по дорогам Восточной Пруссии до Кенигсберга (Калининград), принимая участие в редких, но кровопролитных боях. Затем будет произведен в прапорщики, а после экзамена на офицерский чин – в корнеты. Затем – служба в конной батарее у генерала Брусилова, тяжелое заболевание (не то малярия, не то тиф) и – запасной полк в Борисоглебске. Там он «спасет» от семейной тирании дочь местного помещика и увезет ее в Петроград.

«Надежде Николаевне Охлябининой, – писал в своей биографии Г.А., – было 23 года, она была хилого здоровья, слабенькая физически, но сильная духом, – она безропотно подчинялась всем фантазиям матери, как бы тяжело и неприятно это ей ни было бы. Подчинение это выражалось во всем – в большом и малом, и наблюдать это со стороны было крайне неприятно. Все жалели бедную Надю, сочувствовали ей и спрашивали, скоро ли она освободится от этого жестокого материнского гнета». Подробности этих отношений между Г.А. и Надежды Охлябининой, описаны отцом в одной из глав «Записок солдата-гвардейца». Это – ровно за неделю до февральской революции. В Борисоглебске же пройдет и весь период от февраля до октября 1917-го, когда в их кавалерийском полку начнется разброд, анархия и демобилизация. Весной 1918 г. произойдет его встреча с революционной Москвой, недоброжелательной, растерянной и мрачной.

Неопределенность положения отца, как «бывшего» офицера, перед лицом усиливающегося «красного террора» заставляет его принять через четыре месяца после Революции самое верное решение – он идет добровольцем в Красную Армию. Принять участие в серьезных боях ему не доведется, но неразбериха и измены, карьеризм и интриги, стяжательство и подозрительность, разложение и распущенность – всему этому он будет свидетель, все это будет рядом. Будет и учеба на курсах Военно-хозяйственной академии, будет эпизод «войны» – при наступлении Юденича на Петроград: курсанты приняли участие в защите Гатчины. Потом будут долгие, трудные экспедиции по Татарии и Башкирии в поисках и покупках лошадей для армии. И, наконец, в марте 1922 г. опять будет демобилизация, на этот раз окончательная.

Конец прошлого и начало нашего века – это расцвет искусства, науки, время бурных общественно-политических движений, пробуждения философской мысли, оживления экономики в России. Автор мемуаров во время учебы в Московской Поливановской гимназии, в Петербургском училище правоведения является свидетелем восхождения к славе многих знаменитостей: Станиславского, Ермоловой, Шаляпина, шахматиста Алехина, балетмейстеров Горского и Голейзовского, композитора Шапорина, художника Бехтеева, балерин Карсавиной, Гельцер и других.

Юношеские «познания» в балетном искусстве, женитьба в 1919 г. на балерине Большого театра Е. Адамович приоткроют ему двери в мир музыки и балета Он сходится в 1921 со знаменитым хореографом А. Горским и даже пишет для него либретто на тему «Свобода, равенство и братство» – очень злободневную и актуальную. Затем четыре года работает администратором у К. Голейзовского в его «Камерном балете», до его закрытия в 1925 г. С Голейзовским активно сотрудничала и Е.М. Адамович.

Г.А. вспоминал: «Мои отношения с Еленой Михайловной складывались несколько своеобразно. Еще учась в гимназии Поливанова, я познакомился со многими ученицами балетной школы Большого театра. Я и мой двоюродный брат, Жорж Мекк, влюблялись в них во всех по очереди. Это было очень чистое увлечение, без намека на какую-либо чувственность. Из них мне больше всего нравилась Елена Адамович, но она держала себя всегда несколько отчужденно от других, а, сделавшись артисткой, скоро вышла замуж за милого человека, красавца, Федора Федоровича Гофмана, из торгового мира. Я бывал у них иногда, но держал себя с Еленой Михайловной крайне сдержанно и почтительно… Я учился в это время в Правоведении, и в Москве мог бывать только на каникулах.

В это время Елена Михайловна занимала в театре второе место после Гельцер. Муж ее, с которым они разошлись, эмигрировал. Она жила с сыном Юрой, трех лет, его теткой и дряхлой бабушкой. Наступили тяжелые времена, когда пшенная каша казалась верхом человеческого благополучия. Квартира не отапливалась. От холода и голода нас спасало увлечение балетом Касьяна Голейзовского. Его искусство было так прекрасно, что заставляло забыть окружающий мир мглы, насилия и кровавых ужасов.

Это увлечение материально ничего не давало, но поднимало тонус жизни. В 1922 году я был демобилизован из Красной Армии. Для меня наступили тяжелые дни. «Камерный балет» Голейзовского, несмотря на большой художественный успех, закрылся. Он перешел работать в Большой театр. У меня не было никакой специальности, я стал безработным и ушел от Елены Михайловны, так как не мог жить на ее содержании. Она не удерживала меня…».

А далее начинается чехарда с работой, продолжающаяся почти десятилетие. Калейдоскоп этих лет таков: ответственный сотрудник журнала «Зритель» и член сельхозартели «Полдень», администратор Дома театрального просвещения и зав. детской колонией «Поварово», секретарь Восточной секции Российской ассоциации научно-исследовательских институтов и статистик Союза Крестьянских молочных товариществ. Одновременно: посещает музыкально-вокальные курсы (класс кино-иллюстрации), издает брошюру о театральных художниках, входит в состав жюри Всесоюзной Спартакиады 1928 г. и сотрудничает в секции по пляске при Совете Физкультуры.

В 1928 году хороший знакомый отца, старый большевик С.А. Лопашов ввел его в состав репертуарной комиссии Большого театра и его Художественного совета. Однако бюрократические, темные силы Большого театра испугались слишком резкой критики своей деятельности Художественным советом и добились его упразднения. В дальнейшем, Художественный совет снова был создан, но туда вошли только «свои» – работники театра.

Как видим, для московского интеллигента тех лет нужно было все уметь и за все браться, чтобы выжить. Для безопасности, чтобы избежать террора и не бросаться в глаза властям своим дворянским происхождением, в 1924 г. отец сократил свою фамилию наполовину, став просто Корсаковым. И все равно конец 1928 г. отец проводит под арестом. Его обвиняют в связях с эмигрантскими кругами. Но 1928-й это еще не 1937-й, и через три месяца он выпущен на свободу.

Однако, после этого он полгода ходит в безработных, живет на 15 руб. 50 коп. – пособие по безработице. С ним живет и его мать Софья Карловна Голицына (фон Мекк), которая с 1924 г. получает 20 руб. пенсии-пособия и подрабатывает случайными уроками французского языка и переводами с немецкого журнальных статей..

Но вот со средины 1929 г. дело опять как будто наладилось, и снова всякие «Цветметзолото» и «Стальпроекты», «Всецветметы» и «Гипроторфы» – статистик, экономист, секретарь… И одновременно участник 1 Всесоюзного слета пионеров, член жюри 1 Всесоюзной Олимпиады СССР (1930) и пр. и пр…

Новая власть, тем не менее, не спешила пользоваться услугами таких людей как отец, и нигде он не задерживался более года, – «сокращение штатов» настигало его всюду. Он же что-то всё хотел и не сдавался. Кто – кого? – жестоко и неумолимо стоял постоянно перед ним этот вопрос, и каждый раз отцу везло. Да, везло, другим было много хуже. А.А. Вершинин, муж сестры Наталии, в 1928 был выдворен в Киргизию, тетка Анна фон Мекк – выслана, еще раньше другая тетка Людмила фон Мекк и дети ее – кто куда, на погибель, в Голодную степь; в 1937-м «за фамилию» на 8 лет на Колыму отправили родного брата Дмитрия Римского-Корсакова. Как-то стал отец подсчитывать – насчитал около 50 человек – друзей, родных, знакомых – невинные ни в чем люди, которым «не повезло».

Когда в 1929 г. расстреляли его дядю, Н.К. фон Мекк – известного железнодорожного деятеля, Г.А. с большим риском для себя спасает от уничтожения и разорения бóльшую часть ценнейшего исторического наследия – переписки П.И. Чайковского с Н.Ф. фон Мекк, хранившуюся в репрессированной семье. Вскоре он передаст эти письма в Дом-музей Чайковского в Клину, и в 1935-36 гг. они будут опубликованы (издательство «Академия», в 3-х томах).

В 1932 г. в Москве меняли паспорта – отцу и его матери в паспортах было отказано, и в продуктовых карточках тоже, как «тунеядцам», по доносу. Это уже было чревато серьезными последствиями. Потребовалось обращаться в «Политический Красный Крест» к Е. Пешковой и «всесоюзному старосте» М.И. Калинину, чтобы устранить это «недоразумение» – паспорта были выданы.

1932 год ознаменовался для отца и другим событием – в октябре этого года он женился на Надежде Ивановне Воскресенской. На этот раз надолго. Произошло их знакомство в Клину, в Доме-музее Чайковского, где Надежда Ивановна работала экскурсоводом и пианисткой. Это знакомство произошло благодаря дружбе отца с композитором Ю.А. Шапориным, который тогда трудился над оперой «Декабристы», живя в Клину, при Музее. Об этом периоде жизни Г.А. вспоминает:

«По приглашению Шапорина я часто стал навещать его. Предполагалось, что он там пишет свою оперу «Декабристы». Делал он это очень неохотно и радовался всякому предлогу, чтобы отлынивать от работы. Жил он там в небольшом деревянном флигеле, специально построенном директором Музея, Н.Т. Жегиным, для приезжающих в Музей гостей. После того, как я передал в Музей, в 1929 году, письма Чайковского к бабушке Н. Ф. фон Мекк, Николай Тимофеевич Жегин был ко мне очень внимателен. Он устроил меня работать в Бахрушинский Музей, за что я был ему очень благодарен. Он пригласил мою маму на лето в 1935 году в Музей, где Софья Карловна, пережив многие тяжелые годы, отдыхала душой, в родственной ей обстановке…

Когда в Музее не было посетителей, а они тогда бывали очень редко, Жегин не требовал какой-нибудь определенной работы от «детей», и мы с Надеждой Ивановной Воскресенской много играли в 4 руки. Надежду Ивановну все тогда называли «Тургеневская барышня». Росла она в очень патриархальной и провинциальной семье, где глава семьи, отец, Иван Павлович, не признавал Советскую власть. Хотя он и работал в прокуратуре Клина то секретарем, то в канцелярии городского суда, но был постоянно ото всюду увольняем, как «бывший», и даже арестовывался. Семью кормила одна старшая дочь – Надя. Нас сближала музыка и лирическая, «тургеневская» атмосфера усадьбы Петра Ильича Чайковского.

Мы поженились в октябре 1932 года. Однако, вскоре оказалось, что одной музыки для счастливого брака мало. Разъединяло нас несходство характеров, разное воспитание, вкусы, отношение к жизни. Совместная жизнь стала затруднительна».

С этого времени род занятий отца несколько стабилизируется и более четко обозначится его путь как человека искусства, путь, которым он потом пройдет до конца своих дней, не изменяя выбранному направлению. С весны 1933 отец заведует школой танца в ЦПКиО им. Горького и одновременно ему удается закрепиться в Центральном театральном музее им. Бахрушииа, где он сначала работает временно, выполняя разовые задания, а уже через год – он старший научный сотрудник этого музея. Позже отец назовет работу в музее своим «университетом», который дал ему и настоящее понимание искусства и просто удовлетворение от общения с людьми иного склада и культуры, чем были до сих пор.

В 1934 г. на ул. Чехова 25 (Малая Дмитровка) в сырой холодной полуподвальной комнате с керосинкой и монстрами-соседями родился первенец, сын Дмитрий. В этом же полуподвале через два года умирает С.К. Голицына, наша бабушка, – так и не успела как следует попользоваться и порадоваться назначенной ей Ленинградским Союзом композиторов пенсией (80 руб.). И здесь, в 1937 году, появился на свет и автор этих строк.

В музее Бахрушина тем временем у отца много интересной и ответственной работы: организации театральных выставок, лекции, научные доклады, смотры. Тогда же отец начинает и свои первые мемуарные опыты – в 1939-40 годах он заканчивает «Записки петербургского зрителя». Начинает вместе с коллегами работу над книгой к юбилею Большого театра, собирает материал. Работа в Бахрушинском музее приносит стабильный заработок – 350 рублей. Нищенский, но для работника культуры нормальный по тем временам.

К концу 30-х годов близких родных у отца в Москве никого не осталось, и вакуум родственного общения частично заполняют родные жены, обитающие в «Соломенной Сторожке» – дачном месте Москвы, близ академии ТСХА. «Соломенная Сторожка» становится наиболее любимым местом пребывания нашей семьи. Здесь всегда уютно, родственно. Здесь множество цветов, солнца и воздуха. Возможно, все это и натолкнуло на мысль обменять наш подвал на Малой Дмитровке 25 на Подмосковье, где, как ему казалось, никакие карательные органы не могли бы достать. Подходящее место нашлось в 1939 г. в Малаховке, обмен состоялся.

В Малаховке действительно нашлось и много воздуха, и цветов, и солнца, но она лишила нашу семью московской прописки: в этом была ошибка отца, и ошибка роковая., так как уже в начале войны малаховский дом был разрушен немецкой бомбой – и в результате возвращение сюда после войны стало невозможным.

Война не дала времени как следует насладиться прелестями дачной жизни. И уже 22 июля 1941 эшелон с эвакуированными умчал нас на Восток.

Северный Казахстан, Петропавловск… Когда в 1941 г. война забрасывает нас за 2000 км от Москвы в Петропавловск, то с первых же дней эвакуации началась отчаянная борьба родителей за выживание, за существование в новом чужом городе без поддержки, без работы, без жилья, без имущества, без хлеба. «Вернуться домой, на родину!» – вот девиз, под которым протекали годы жизни отца в этом чужом городе. Здесь Георгий Алексеевич организует в Доме пионеров музыкальный кружок, который стал основой детского музыкального образования в городе. Затем, в разные годы, он возглавляет коллектив музыкальной школы военно-ослепших граждан, трудится в редакции районной газеты в Пресновке, главным редактором которой был писатель Иван Шухов.

Г.А. Римский-Корсаков все же вынужден был надолго связать свою судьбу с городом Петропавловском. В 1944 году он назначается директором городского краеведческого музея, затем – директором открытой в 1945 г. детской музыкальной школы № 1, а в 1957 г. переходит в открывшееся музыкальное училище, где преподает фортепиано, теорию и историю музыки, поражая своих студентов и коллег высокой культурой, интеллектом, отличной памятью и широтой знаний. За 25 лет педагогической деятельности им подготовлены сотни специалистов, многие из которых стали видными музыкантами, педагогами, руководителями кружков и музыкальных коллективов, работают в теле- и радиокомпаниях.

Кончилась война, и чем дальше уходила или упускалась возможность вернуться домой, в Россию, тем сильнее в глубинах души вскипало это отчаянное желание. Эту же цель преследует он и когда пишет объемную работу «Н.Ф. фон Мекк и ее семья», требующую громадных сил, времени, переписки, наконец, просто тишины и творческого состояния, чего нет и невозможно иметь, живя в очень стесненных жилищных условиях. Однако к этому времени для возвращения на родину возникает существенное препятствие – рождение двух дочерей в браке с М.М. Бычковой, местной уроженкой. И все же, мечтая о возвращении «на Родину», он думал не только о себе, но, пожалуй, прежде всего о своих детях, т.к. прекрасно понимал, что для становления и их развития предпочтительнее столица – центр культуры и большой полнокровной жизни, как ему представлялось, нежели мир убогого провинциального города Петропавловска.

В то время Северный Казахстан, как известно, был средоточием многих «бывших» людей, Здесь отбывали ссылку и праправнучка Пушкина Н.Е. Воронцова, и внучатая племянница Лермонтова К.А. Сабурова, и выпускница Смольного института княгиня Н. А. Козловская, жена генерала, руководителя Кронштадтского мятежа 1921 года. Здесь осели и «враг народа» пианист С.Н. Коншин, и выпускники Пажеского корпуса, а теперь актеры театра, «лишенцы» П.В. Кузьмин и князь Г.И. Кугушев, и многие другие, оказавшиеся не по своей воле на обочине советской жизни. Все они, хотя бы в силу своего воспитания, культуры, знаний создавали тот нравственно-культурный фон города, который так необходим для любого общества. Не оставался в стороне и Георгий Алексеевич Римский-Корсаков. Подводя итог своего пребывания на казахстанской земле, отец в одном из писем родным за границу писал: «Я немного горжусь тем, что внес и свою небольшую долю музыкального просвещения и культуры в этот богатейший край пшеницы и необозримых степей. Таким образом, я остался верен традиции старой русской интеллигенции – сею разумное, доброе, вечное. Это значит, что остался неисправимым романтиком – качество очень невыгодное во все времена».

Из Казахстана в Москву, к родным и близким, Георгий Алексеевич Римский-Корсаков вернулся только в 1968 году, за 3 года до смерти. Скончался он в 1971 году и похоронен на Долгопрудненском кладбище в Москве.

В последние годы жизни Георгий Алексеевич написал много мемуарных и искусствоведческих работ, среди которых статьи и очерки о мастерах русского балета, о П.И. Чайковском, о французском композиторе Клоде Дебюсси, корифеях театра начала XX века, о К.С. Станиславском, о службе в царской армии, об Училище Правоведения, о своей бабушке по матери Надежде Филаретовне фон Мекк и о многом другом, чему ему посчастливилось быть свидетелем или современником.

После кончины автора в 1971 г. появилось немало новых для читателя мемуаров, сообщений, публикаций, особенно за последние годы, в которых содержатся дополнительные сведения, касающиеся людей, о которых писал отец. Имей в руках эти публикации, он, конечно, внес бы соответствующие добавления и коррективы в характеристики и судьбы отдельных лиц.

В настоящем издании читатель познакомится лишь с частью литературного наследия Г.А. Римским-Корсаковым. Отдельной книгой оно никогда – ни в целом, ни частично не выходило. Материал был не ко двору. И если, ознакомившись с этими работами, читатель хоть немного больше узнает и прочувствует ту атмосферу, в которой прожил свою долгую жизнь еще один русский интеллигент конца XIX – XX веков, со всеми ее перипетиями и катаклизмами, пережившими Россией, то можно будет считать, что задачу свою автор выполнил и труды его не пропали зря.

Андрей Римский-Корсаков.

Москва, 2023 г.

Дом моего детства

Посвящается братьям

Собаки живут около людей. Поэтому нельзя писать о собаках и молчать о людях. И с точки зрения собачьей философии, люди должны рассматриваться как материальный или экономический базис. Тем более их нельзя игнорировать.

Некоторых собак мы помним лучше, чем людей. А многих вспоминаем и с большой симпатией. Это бывает от того, что собаки, как и люди, делятся на качественных и количественных. Количественные – это собачья масса. Это те, что облаивают людей по вечерам на улице неизвестно зачем и бросаются на вас, как вы входите в калитку, на которой иногда написано, а также часто бывает, что и не написано: «Осторожно, во дворе злая собака».

Качественные – это те, у которых ярко выражена их собачья индивидуальность. К качественному виду надо отнести и тех собак, кто в нашем сознании связан с особо выдающимися людьми или с исключительно интересными событиями. Само собой разумеется, что самым выдающимся событием нашей эпохи мне представляется моя собственная жизнь.

Отбросим ложную скромность. Разве не думает каждый из нас, что он является центром всей солнечной системы и что, более или менее, Господь Бог создал весь мир только для удовлетворения именно моих эгоистических потребностей. Пуста, скучна и не интересна делается жизнь, когда рано или поздно прозреваешь и приходишь к обратному выводу.

Крот – это не только первая собака, которую я помню. Это вообще мое первое детское воспоминание, также, как драка моих старших братьев. Драка, я помню, случилась в день рождения моей сестры в 1895 году. Видимо весь дом был занят моей матерью, и братья могли совершенно беспрепятственно делать все, что им приходило в голову. А в их голову, как это впоследствии выяснилось, приходило иногда очень многое, но, конечно, значительно меньше, чем мне.

Сестра родилась, когда мне было четыре года. Это было в Жукове[1], небольшой и скромной усадьбе Тверской губернии, приобретенной моими родителями на материнское приданое, путем выкупа ее у многочисленных родных-совладельцев.

Крот – это большая черная собака сеттер, с умным лицом и уставшими глазами, с длинной черной шерстью, на животе переливающейся в рыжий мех. Я помню Крота уже совсем старым, когда он больше спал или мучительно и долго чесался, а потом бродил, пошатываясь из стороны в сторону. Отец мой не был охотником, но это не мешало ему иметь охотничью собаку и несколько охотничьих ружей, со значительным запасом дроби и пороха, на разные случаи жизни. Эти ружья он время от времени доставал из большого платяного шкафа, вделанного в стену в уборной комнате, перебирал их, осматривал, протирал суконкой и… опять ставил на место. Впрочем, иногда отец стрелял из них.

Радостно взволнованный, с почтительным удивлением, я наблюдал, как отец брал двустволку, чтобы выстрелами прогнать появившегося над усадьбой ястреба, угрожавшего благополучию цыплят, утят и прочих представителей младшего поколения птичьего двора. Отец обставлял всякий такой случай торжественным и размеренным ритуалом. Он неторопливо доставал ружье, осматривал его, заряжал, потом выходил в сад и спрашивал: «Где тут ястреб?». При этом неизменно сохранял ироническое выражение лица, как бы желал показать, что собираясь пугать ястреба, он только подчиняется очень устаревшей традиции, предоставляющей главе дома почетную обязанность охранять спокойствие домашнего очага. Отец, по-видимому, имел все основания думать, проверив это на опыте многих лет, что рябая и кривая птичница Аннушка не хуже его и, наверное, быстрее и вернее отпугнет хищника своими визгливым криком и маханьем снятого с головы платка.

Всякое оружие было совсем не типично для отца. Это не был его стиль. Несмотря на свое военное воспитание (он окончил Константиновское Артиллерийское училище) и службу офицером, правда очень недолгую, в какой-то армейской артиллерийской бригаде, он был человек совсем не военный, сугубо мирного облика и в семейном быту он был очень тихий, молчаливый и спокойный. Впрочем, он иногда выходил из себя, чаще всего из-за каких-нибудь пустяков. Но вспылив, быстро успокаивался, и даже посмеивался над своей горячностью. Когда же бывал чем-нибудь недоволен, сердит или расстроен, то мог подолгу вздыхать, сопеть, хмуриться, делать страдающее лицо и молчать, молчать…

Моя мать вышла замуж, когда ей едва исполнилось семнадцать лет. Отцу тогда было двадцать четыре. Дед мой, отец матери, был инженер-путеец и отец «взял» за матерью хорошее приданое. На языке наших дедов и бабок это называлось – «устроить счастье детей». И действительно, почти двадцать лет без малого, родители жили, как говорилось, «счастливо», пока не израсходовали материнское приданое. Во всяком случае, они ни в чем себе не отказывали и жили весело, не думая о завтрашнем дне. Однако этот день все же настал, и тогда пришлось начать думать и подводить итоги.

По всем показателям жизненного баланса оказалось пассивное сальдо. Тогда от порханья по жизни надо было перейти к обывательскому существованию «как все люди». Из цветочной карнавальной колесницы пересесть в извозчичью пролетку. Надо признать, что свой праздничный тур жизни они закончили довольно эффектно.

У отца под занавес случился роман с одной очень известной артисткой петербургского балета, с вызовом к барьеру одного не менее известного петербургского редактора газеты, что повлекло в свою очередь за собой большой «подвал» М. Меньшикова в «Новом Времени» о европеизации, а, следовательно, и распаде устоев старинных русских семей.

У матери в то же время наметились очень удачные театральные выступления, сначала в Петербурге на любительской сцене, а потом с актерами-профессионалами в деревне, в течение целого летнего сезона. Этому творческому взлету матери неожиданно воспрепятствовала роковая встреча с Д.М. Мстиславским[2], за которого спустя некоторое время она вышла замуж, и начался второй период жизни матери, период Sturm und Drang (бури и натиска), о котором она позднее не очень любила вспоминать. Впрочем, потом пришла война, за ней революция, надо было жить только сегодняшним днем, да и от всяких воспоминаний все спешили скорее отделаться и не копить их в себе.

Крот – собака счастливого периода жизни родителей, когда их существование казалось всем со стороны сплошным «праздником жизни». Во многом, но не во всем, это так и было в действительности. Я и Крота, и «праздник» этот помню уже на ущербе. Но все же Крот – это непременный атрибут моего счастливого детства и особого, ни с чем не сравнимого счастья, связанного не с жизнью в Петербурге, богатой впечатлениями, не с пребыванием в разных чудных местах Европы и не с другой, купленной матерью усадьбой, где все было громадное, широко раскинувшееся, в то же время такое чужое и холодное, а счастья, как я его себе представлял, существовавшего только в Жукове – в скромном, простом, убогом природой, тихом и невзрачном Жукове.

Усадьба делалась видимой на выезде из деревни Наводники. Здесь же проходила граница двух уездов. Дорога, начиная от межи границы усадьбы, была настолько плохая, что проехать по ней не надо было и пытаться. Кучер уверенно сворачивал на озимые или яровые хлеба, стоявшие рядом с дорогой. Справа чернела закоптелая рига, где всегда очень вкусно и домовито пахло хлебом и дымом. Слева поднимались стеной деревья сада. Ворота, столбы наших детских качелей, плита для варки варенья, – и вот он – Дом. Двухэтажный, белый, отштукатуренный недавно моим отцом, убогого, коробочного, деревенского (аксаковского) стиля.

С северной стороны дома, прямо против большой открытой террасы, раскинулся широкой и длинной полосой сад (французский) с ковром роскошной густой травы, среди которой свободно и независимо, островками, росли разнопородные молодые деревья. Глубокие канавы по трем сторонам сада закрывались зарослями акаций, тополями, березами, липами и ольхами. В правой половине сада, нарушая всякую симметрию, высилось несколько громадных столетних ив, являя собой памятник далекого прошлого усадьбы, когда, возможно, мимо этих ив проходила проезжая дорога или была граница самой вотчины. У подножия этих ив покоилось несколько больших каменных плит старицкого мрамора, неизвестного, немного таинственного назначения. Уже в новую эпоху, тут же, с правой стороны, в конце дорожки из великолепных молодых туй, встало довольно безобразное легкое строение с большими итальянскими окнами, в котором хранилась всякая садовая принадлежность, а на заре моего существования происходили любительские спектакли, где начинала пробовать свои сценические силы и моя мать. Афиша комедии «Сорванец», помеченная 1893 годом, хранилась у меня и погибла в 1941 году вместе с другими очень ценными и редкими театральными реликвиями.

Южная, по-видимому, более старая сторона сада, была много уютнее и интимнее. Начиналась она крытой террасой дома, густо обвитой диким виноградом, с лестницей в три ступеньки, которые для скорости перемахивалась нами, детьми, в один прыжок, и небольшой круглой клумбой с растущими на ее газоне разноцветными маргаритками, с большим кустом пунцовых пионов посредине. А рядом, справа, стояла изнемогающая от старости яблоня в подпорках, заглушённая гигантскими кустами лиловой сирени, обильной махровым «счастьем». Дальше шли пять высоких дубов, посаженных моими дядями в их юношеские годы. А за ними, через дорожку, вдоль деревянной, резной и когда-то, еще на моей памяти, крашеной изгороди, тянулись тополя и кусты жимолости. Немного дальше, влево, спряталась открытая беседка в зарослях каких-то кустов с белыми, пахнущими медом, соцветиями. От беседки в воду пруда спускались четыре подгнивших ступеньки. На мутной желтой воде плавал сколоченный еще недавно, а теперь разбухший и покривившийся набок, заплесневелый плот. А накоротке между домом и прудом стоял старый ветвистый дуб, под которым зеленела густая и яркая листва редко цветущих гиацинтов, посаженных моим отцом, и немного дальше, вдоль дорожки, безобразно торчали жидкие кусты колючей и грубой «американской малины», совершенно безвкусной (прихоть отца). За малиной и мостиком над канавой, соединяющей два пруда – выход из сада на территорию хозяйственных служб. Здесь была калитка, на которой можно было очень приятно покататься.

На грязной поверхности пруда стайки карасей резвятся вне пределов нашей детской изобретательности и жестокости. Над водой свисают старые ивы и липы, корни которых, как змеи, извиваются по берегам. Небольшая аллея вдоль пруда, из старых берез (на одной из которых, самой ветвистой, находилась наша детская крепость) замыкается проезжей дорогой, спрятанной за живой изгородью акаций. Сбоку новая «господская» баня. Другая, «черная», баня стоит у небольшого птичьего пруда. Она полна таинственного мрака, пахнет дымом, прелым веником и гнилой водой, вызывая какие-то смутные эмоции. Грачиные гнезда у рабочей избы на засохших березах. Непроходимые лужи и непросыхающая грязь, обильно орошаемая навозной жижей на подступах к скотному двору и конюшне. И всюду мощные массивы крапивы и бузины.

Через дорогу, в плодовом саду, росла на запад от дома удивительная антоновка и белый налив, а под ним неповторимая клубника всех сортов. Необыкновенной величины и аромата красная, белая и особенно черная смородина, почки которой неизменно наполняют хрустальный водочный графинчик на обеденном столе. И наконец, поразительного объема и красоты кочны капусты, длинными рядами уходящие в дальние углы огородных владений нашего старинного садовода Ивана. Вот беглая зарисовка моего детского рая, который на обыкновенном человеческом языке называли Жуково.

На северную сторону сада выходил большой открытый балкон с четырьмя ступеньками на дорожку. На балконе стояла тяжелая, очень грубая, безобразная садовая мебель, крашеная когда-то желтой краской. Здесь же, почти до конца жизни усадьбы, летом стояла клетка с большим белым попугаем, привезенным когда-то с тропиков в подарок моим дядей-моряком, Николаем Александровичем. Только у нас в Жукове этот попугай прожил больше сорока лет. Дверцу клетки держали открытой, но никаких поползновений к возвращению себе свободы попка не обнаруживал. Изредка перебирался он на спинку соседнего стула, с полным равнодушием взирая на окружающий его мир. Впрочем, иногда он кричал. Резко, громко, пронзительно, хлопал крыльями, распускал свой желтый хохол и долбил клювом, что придется. Трудно сказать, чем это было вызвано. Питался он хорошо, главным образом подсолнухом. Может быть, это был крик протеста или вопль отчаяния? Может быть, эротический призыв, обращенный к покинутым далеким австралийским возлюбленным? Может быть, тарзаний крик, утверждающий свое бытие в космосе?

Должен признаться, что попка никогда не рассматривался нами, как одушевленное существо. Скорее это был непременный аксессуар дома. Принадлежность дома, постоянная и неизменяемая. При жизни его никто не замечал. Зато когда его не стало, это ощутилось всеми. Попка был также необходим Жукову, как и гигантский араукарий в его столовой, кривая птичница Аннушка, глухой водовоз Иван, домоуправительница Мария Ивановна. Без них Жуково перестало бы быть тем, чем оно было в нашем представлении – то есть раем.

Когда в 1910 году попка умер, я сделал из него чучело. Но перенесенный в другие условия бытия, в другую среду, попка-чучело стал вдруг лишним, ненужным, чужим и фальшивым. Запылился, потемнел, облез. Лучше было бы похоронить его где-нибудь с честью в Жуковском саду.

Перед балконом была крокетная площадка, всегда заросшая травой и очень неудобная для игры. Рядом, на нескольких довольно жалкого вида клумбах, торчали колышки, поддерживающие кусты пионов. Вправо обильные дорожки сирени скрывали белые стены флигеля и хлебный амбар. Влево под старыми густыми красавицами – плакучими березами, стояли качели и была сложена плита для варки варенья (смотри 1 действие «Евгения Онегина»), которое наша мать очень любила варить сама, вместе с нашей старой няней Еленой Ивановной (смотри там же). Нужно ли говорить, что мы, дети, были одержимы страстью к снимаемым с варенья горячим пенкам.

Здесь же, под березами, начиналось царство грибов. Бывало, что пройдя рано утром по канавам кругом сада, я набирал порядочную корзину грибов, редкой добротной формы, красоты и качества – белых и подберезовиков. Большим недостатком этой стороны усадьбы было полное отсутствие какого-нибудь вида. Глаза упирались в противные ольхи, растущие по дальнему фасаду сада. За ними начиналось ровное, плоское поле, за которым виднелись крыши деревни Наводники. Французские Людовики в Версале удачно вышли из подобного положения, расширив и отодвинув на далеко перспективу своего парка, такого же плоского, ровного и безводного, как и Жуковский. В свое время, когда деньги еще не считались, мои родители могли сделать что-нибудь подобное для удовлетворения своего эстетического чувства. В крепостную эпоху можно было соорудить какие-нибудь руины, водопады, искусственные гроты, горы, храмы дружбы, Монплезиры и прочее. Очевидно, что позднее, во время оскудения дворянских гнезд, вид на богатую ниву золотой ржи сильно подкреплял экономический базис хозяев Жукова и должен был вызывать соответствующие эстетические эмоции. Но в юности вид этот очень шокировал меня.

Западная сторона дома с крытым стеклянным подъездом и балкончиком на нем, выходила на короткую въездную дорогу, замыкавшуюся по краям парой кирпичных ворот в безвкусном стиле того времени. Ворота эти никогда не закрывались. Здесь же стоял покосившийся столб с фонарем, никогда не зажигавшимся. Между воротами против дома росло несколько старых тополей, божественно пахнувших после дождя, и на них торчали два или три скворечника. По этой стороне, под окнами дома, росли большие кусты красных роз, таких, как говорят, много на нашем юге. По виду они напоминали большой махровый шиповник. Из этих роз тоже варили очень ароматичное варенье.

С восточной стороны дома была пристроена бревенчатая кухня с крытым переходом в дом. Кухню, по обычаю того времени, никогда не делали в доме, кажется, из соображений запахов, которые не должны были раздражать или соблазнять. Когда я вспоминаю эту кухню, то не могу себе представить, как там сутками могли работать кухарки и повара в летнюю пору. Правда, этот труд изрядно компенсировался возможностями очень хорошего питания и бесконтрольного расходования излишков продуктов. Но как могли хозяева не подумать об этих тяжелых условиях труда прислуги и не организовали приготовление пищи летом на воздухе, как это делалось для варки варенья, а какое громадное количество дров сжигалось ежедневно, так как никаких примусов тогда еще не знали.

Количество съедаемого за день «домом» еще трудней оправдать сейчас, чем недопустимые условия труда работников кухни. В самом деле: утром кофе, в час – обед, в пять часов – чай, молоко, простокваша, конечно, с булочками, хлебом, маслом. В девять – ужин и чай. Четырехразовое питание! Санаторный режим особого литерного назначения.

Усадьба была расположена на большой дороге или, как тогда говорили, на «большаке». Куда шла эта дорога, я не знаю точно. Думаю, что она соединяла два уездных города: Старицу с Зубцовым. Во всяком случае, по ней происходило довольно оживленное движение. Ехала почта с колокольчиками. Проезжали ямщики со станции с бубенцами: коробейники, торговцы всякой мелочью и мануфактурой, желанные гости в каждой усадьбе, в каждом селе. Шли обозы. Громыхали крестьянские телеги. Иногда проезжали, вызывая общее любопытство, помещичьи экипажи, но это бывало очень редко, так как в этом нашем краю было очень мало таких землевладельцев, которые ездили бы в экипажах с кучерами. Большинство переключилось на самообслуживание и пересело в тарантасы или беговые дрожки. А постоянный наш гость, Николай Александрович Долгалов[3], владелец Байкова – роскошных руин, расположенных в шести верстах от нас – приезжал всегда верхом, играя в лихого отставного кавалериста, никогда не будучи им. Прожив весь свой век около кавалерии, расквартированной по уездным городам нашей губернии, Николай Александрович, кажется, сам твердо уверовал в свое военное звание…

Большая дорога шла вдоль всего сада и огибала нашу усадьбу под прямым углом. И здесь, на повороте, под старыми тополями, за которыми была лазейка под забором в огород, стоял кирпичный столб, с вделанным в него киотом с темной иконой неизвестного святого, а под иконой, в столбе, железный ящичек для сбора пожертвований в пользу Ивановской церкви. Перед большими праздниками кривая птичница Аннушка, прозванная «куриной слепотой», зажигала лампадку в киоте. Бутылочка с маслом стояла тут же. Мы, дети, частенько опускали в железный ящичек свой «благочестивый обол» в виде семечек, ржавых гвоздей, пуговиц и прочего подобного движимого имущества, находящегося в нашем личном пользовании. В тихие летние вечера, когда наступали закатные дымчатые сумерки и вся природа уже переступала через черту дневных забот, из конюшен и скотных дворов доносилось блаженно-умиротворяющее жеванье, прерываемое иногда торжественным падением в тишину коровьих экскрементов, а люди сидели при открытых окнах за сытным ужином, переговариваясь о своем мирном труде и делясь надеждами. Тогда мерцанье огонька лампады у темного образа святителя производило впечатление вечного нерушимого покоя.

На юг от дома, через дорогу, расположена была сыроварня с ее подсобными постройками. Немного дальше еще пруд – «раздолье уток молодых», со столетними ивами по вязким берегам, взрыхленными копытами коней и коров. Никогда не просыхающая здесь дорога представляла серьезную опасность для проезжающих. Помню завязшую там крестьянскую подводу и нашего быка, которого едва вытащили. Люди опытные и бывалые объезжали эту топь полем за кузницей, стоявшей тут же, на развилке двух дорог. Кузница всегда привлекала мое внимание таинственным огнем горна, внушая чувство жалости к коням, и в то же время вызывала неизменно чувство брезгливости.

Рядом с кузницей стоял в роще лопухов и крапивы двухэтажный домик, всегда заколоченный и пустой – объект наших детских детективных игр. Когда-то в нем помещалась камера мирового судьи, должность которого некоторое время после женитьбы исправлял мой отец. За прудом, носившим название «рабочего», шагах в двухстах в сторону от дороги, стояло небольшое чистенькое белое здание – уездная больница, вернее врачебный пункт. Постоянного врача здесь не было, а обслуживал прием больных уездный врач из ближайшего села Медведок. Таковым, сколько я себя помню, был врач Анисблат. А запомнил я его хорошо еще и потому, что он не меньше полугода делал мне очень мучительные перевязки, когда я прищемил себе левую руку в Петербургском Гостином дворе, в посудном магазине Корнилова, и почти оторвал себе два сустава. Рана густо поливалась карболкой, как тогда это было принято, чтобы отмочить бинт, и зверски щипало обнаженное мясо. Боже, как я орал! При этой больнице неизменно находилась медицинская сестра Варвара Васильевна Степанова, друг нашей семьи, строгий блюститель морали и стойкая революционерка. В больнице я помню две небольшие очень чистые палаты, гордость больничной няни Аннушки (так называемой «толстой»), но не могу припомнить хотя бы одного больного. Может быть, от того, что нас детей не пускали туда, когда там лежали больные? С другого крыльца находилась квартирка Варвары Васильевны, строго спартанского, вернее пуританского вида.

Когда в 1901 году произошло крушение нашей семьи, с последующим материальным крахом, то больница была ликвидирована, так как оказалось, что земство не могло содержать ее без материальной поддержки моих родителей. Позднее выяснилось, что закрыли больницу еще и из-за того, что два соседних уездных земства не смогли договориться о совместном содержании этого медпункта, находящегося на границе уездов. Каждое из земств боялось, что вдруг больных другого уезда будет больше, чем своих, и таким образом оно будет оплачивать врача за лечение чужих больных!

Все хозяйственные строения были расположены в Жукове в довольно близком, но не тесном, соседстве с домом, на восточной территории усадьбы. Тут были, прежде всего, старый и новый амбары для злаков, с большими весами, на которых при случае можно было покататься и свешаться, немного перепачкав мукой костюм. Рядом был новый птичник с бесчисленными стаями кур, индюшек, уток, гусей, числа которых, думаю, никто точно не знал. Командовала ими, наверно от сотворения мира, кривая Аннушка, «куриная слепота». Дальше, за птичьим двором, со значительными интервалами стояли по границе усадьбы сараи для сена, и за небольшой осиновой рощей находилась молотилка, работавшая на конной тяге и никогда не привлекавшая, как всякая машина, моего особого внимания.

В другую сторону от амбаров, погребов и птичника стояла конюшня, так называемая «господская», как будто собственником другой конюшни, «рабочей», был кто-то другой, или рабочие кони не могли быть использованы для личных нужд хозяев. Лошадей – и тех, и других – было не так уж много, но достаточно, чтобы бесперебойно и безотказно обслуживать в любое время любые поездки многочисленного семейства и, конечно, не отрывать при этом «рабочих» лошадей от предназначенной им судьбой трудовой земледельческой деятельности.

Уход за лошадьми был хороший. «Господские» обслуживались старшим кучером Кузьмой Осиповичем Феличевым и подручным, молодым красавцем Лёней. Рабочая конюшня в Жукове находилась в полном подчинении невысокого, рябого и невзрачного человечка, конюха Никиты, прозванного «молчаливым» или по аналогии с французскими королями – «le taciturne». Стаж работы у нас этих достойных людей исчислялся десятками лет. Находились они на своем посту и в пору экономического угасания семьи, вплоть до ликвидации усадьбы в 1911 году.

Но сердцем усадьбы, ее экономическим базисом, механизмом, направляющим всю ее хозяйственную деятельность, был скотный двор. Благодаря коровам, усадьба не только самоокупалась, но и получала доход, что бывало крайне редко в практике помещичьего землевладения средней нечерноземной полосы России. Молоко от коров, которых в счастливые годы было больше ста, поступало на сыроварню, арендуемую у родителей, как сказали бы теперь – «капитализирующихся дворян юнкерского типа» – швейцарцами Рёберами. Понятно поэтому, что в нашей семье культ коровы стоял так же высоко, как и у индусских последователей Ганди.

Справедливость требует признать, что люди, обслуживающий, хозяйственный персонал усадьбы, помещались в чистых просторных избах, а домашняя прислуга жила в каменном флигеле близ дома, здесь же жила и Мария Ивановна Феличева, или как ее звали окрестные помещики – «маркиза Феличини», за ее величавость, властность, а также желая отметить ее большой незаурядный практический ум и здравый смысл. К ней за советом и просто для приятного умного разговора не брезговали заезжать и господа. Ее безапелляционность, резкость и порой грубость эпитетов и суждений, скептицизм и острый язык никогда не шокировали ее собеседников, поскольку речь ее была искренна, доброжелательна и «на месте».

Мария Ивановна занимала квартирку из двух комнат с русской печкой, за перегородкой. Ее квартирные условия мне часто мерещатся, как беспочвенный и бессмысленный предел мечтаний…

Я не хочу восстановления власти помещиков и капиталистов в России. Я глубоко и искренно осуждаю всякие вздорные попытки повернуть историю вспять. Я глубоко верю в Божественную необходимость социальных и экономических преобразований жизни, в их историческую и логическую последовательность и неизбежность. Я знаю, что капитализм должен будет уступить свое место социализму и что дальше наступит коммунизм. Но я, как человек чувствующий и мыслящий, ничего бы не хотел другого, как прожить так, как прожила свою жизнь у нас в Жукове Мария Ивановна. Если б враг рода человеческого возвел меня на гору и, искушая меня, предложил бы место в Государственном совете Российской Империи, ключ камергера, кресло в балете Мариинского театра и в придачу интимную близость красивейшей балерины, пожизненный бридж в Английском Клубе, обед в Яхт-Клубе, ужины у Эрнста, виллу в Монте-Карло или на Комо и, наконец, красавицу жену, постоянно проживающую не ближе, чем в Риме или Биаррице – я ответил бы ему так: «Ваше Сатанинское Величество, ничего этого мне не надо… дайте мне лучше ордер на жилплощадь, занимаемую Марией Ивановной в Жукове»…

Лес в Жукове был в расстоянии меньше версты от усадьбы, за кузницей, по дороге в село Покровское. Это был лесной массив, границы которого мне не были известны. Кроме того, это был необыкновенный лес, как всё, что росло, жило и существовало в Жукове. Справа от дороги стояли отдельные старые березы, с густой ниспадающей кроной. Между ними попадались небольшие площадки осинника и ольхи. Не доезжая Ульяновского, в густых ветвях осинника горделиво вздымалась густая крона одинокой сосны; она как бы символизировала это царство таких неземных и безмятежных радостей тверской волжской равнины! Красный лес, то есть хвойный, здесь полностью отсутствовал. Он начинался севернее, за Волгой. Южнее хвоя появлялась за селом Ульяновским, в 25 верстах от Жукова. Каждое из деревьев Покровского леса имело как бы свою особую индивидуальность. Возможно, что такому впечатлению способствовали грибы, в изобилии рождающиеся у их подножья. Всякий любитель грибов знает, что у каждого гриба есть свое особое выражение лица, профиль головы, особый характер, по-видимому, обусловленные той окружающей обстановкой и ландшафтом, в котором он рос и был найден. Народная наблюдательность давно подметила разницу между крестьянином рязанским и новгородским, московским и псковским, ярославским и смоленским, воронежским и петербургским. Дети одной расы, одной родины, одного славянского народа, одного языка, они все же потомки разных славянских племен: древлян, поляк, кривичей и других. Грибы, как и люди – «пузыри земли», по выражению Шекспира. Белый гриб, родившийся в Жуковском лесу, имеет свою особую, неповторимую национальную структуру, свои особые гены, особый племенной отпечаток (клише). Грибы были самые разнообразные: белые, подберезовики – толстопузые, крепкие – это, так сказать, «голубая кровь». Потом были «разночинцы» – подосиновики, грузди, и, наконец, «плебеи» – опята, сыроежки, волнушки. Все это собиралось в громадном количестве, поедалось во всех видах и консервировалось, мариновалось, сушилось, солилось. Можно сказать, что культ гриба в нашей семье, по эмоциональному выражению, стоял выше всего, выше даже культа коровы.

Применяя терминологию Павлова можно сказать, что жуковский гриб был одним из условных жуковских раздражителей, который входил слагаемым в комплекс раздражителей, и в моем сознании оформился в целое понятие – Жуково. Поэтому грибы, белые особенно, у меня всегда ассоциируются с Жуковым…

В годы после Октября, живя в Москве, мы с моими друзьями, двумя патриотами русской деревни, любили иногда по выходным дням или под вечер летом, после работы, выехать за черту городской цивилизации и побродить по окрестным лугам, полям и лесам. Так, однажды весной мы попали в Покровское-Глебово-Стрешнево на Волоколамском шоссе, при станции железной дороги того же наименования. Мы прошли мимо чудовищно безвкусного красного кирпичного «господского» замка с претензией на готику и со следами ясно выраженной больной психики последней владелицы этого бездарного творения архитектора Резанова, искалечившего бредовыми надстройками и пристройками каменный корпус XVII века, воздвигнутый боярами Стрешневыми, породнившимися с Романовыми. У сумасшедшей старухи кн. Шаховской, последней владелицы этой усадьбы, ежегодно пристраивавшей к каменному основанию своего древнего дома какие-нибудь кривые, дощатые, а то и просто фанерные башенки, переходы, мезонины и прочие пристройки, был единственный наследник, если не считать сотни кошек – фамильной страсти Шаховских, князь Валентин Шаховский, молодой и скромный помещик Волоколамского уезда. В его старинной усадьбе (Белой Колпи) хранилась в стеклянных шкафах одежда его предков, начиная с XVII века до наших дней. Вся его жизнь и деятельность проходила в ожидании наследства от тетки. Шаховская умерла во время первой германской войны и ничего не оставила своему племяннику. Революция лишила его и старинного гардероба предков.

Углубившись в парк, за усадьбу, и пройдя около километра по довольно противному, не старому и оголенному от земли сосновому лесу и уже намереваясь повернуть обратно, вдруг мы увидели, а вернее натолкнулись на фантастический изящный кокетливый ампирный господский дом-игрушку. Он стоял в сплошном лесу и вырос перед нами совершенно неожиданно. Нас привела к нему не дорога, а тропинка. Никаких хозяйственных служб около него не было. Он стоял сам по себе над самым обрывом, под которым, образуя здесь широкий водоем, протекала речка Химка, впадая где-то недалеко, за Серебряным бором, в Москву-реку. Дом был абсолютно пуст, но в некоторых комнатах находились кое-какие следы жилья – столы, кровати. Очевидно, остатки нерадивого детского дома или детсадика. Такие дома часто меняли хозяев, переходя из рук детдома в какую-нибудь артель, клуб или общежитие. Все новые хозяева вносили свою лепту в дело разрушения памятника чуждой и ненавистной им культуры прошлого, безвозвратно ушедшего века.

За Химкой, влево, живописно раскинулась русская деревня Иваньково – с огородами, полями, перелесками без каких-либо признаков близости урбанистической культуры. Это были последние годы НЭПа, и тогда еще можно было обнаружить много совершенно пустых и беспризорных помещичьих усадеб под Москвой. Мы решили посмотреть на нашу находку с другого берега речки Химки. Спустившись в ее долину и пройдя в деревню, мы узнали, что наш ампирный замок называется «Елизаветино». Издали он еще больше радовал глаз легкостью и стройностью своих архитектурных форм, простотой и изяществом деталей. «Елизаветино» входило в состав усадьбы Покровского-Стрешнева и, по-видимому, дом этот возник на рубеже 18 и 19 веков как какой-нибудь павильон – подарок или каприз кого-нибудь из Глебовых-Стрешневых, потомков того самого Родиона Стрешнева, которого Петр под пьяную руку называл, и, кажется, не без основания, своим «батькой», и у которого в этой усадьбе он певал на клиросе.

За деревней, в перелесках, виднелось несколько отдельно стоящих дач. Пройдя мимо одной из них, в Ибсеновском духе, с громадной террасой, мы узнали, что это дача Суллержицкого, одного из Мхатовцев.

Пройдя еще дальше, мы вошли в божественную березовую рощицу с идеально белыми стволами и изумрудной зеленью. В.Д. Собко расстелил свой знаменитый черный плащ Мефистофеля, сидя на котором он любил уноситься в фантастические грезы, игнорируя действительность. А.И. Малиновский и я разлеглись на нем тоже.

Уткнувшись носом в траву, что я всегда делал, наподобие Антея, я вдруг обнаружил перед своими глазами в большом количестве темно-лиловые фиалки, оказавшиеся чрезвычайно пахучими. Это были южные фиалки Крыма или Кавказа! Как попали они сюда: из Ниццы или Палермо?! Мне удалось узнать, что семена южных цветов попадают при весенних разливах рек в моря, а оттуда плывут, гонимые ветром, вверх по рекам Волге, Дону и их притокам и заплывают в самые глухие и удивительные уголки русского Севера. Действительно, я нашел однажды орхидеи на берегу Москвы-реки, около станции Москворецкая, Подольского района.

Оказалось, что в Иванькове уже много лет проживал художник Симов, известный декоратор Художественного театра. Как-то во время прокладки канала Москва-Волга театральный музей Бахрушина, обратился к Симову в связи с юбилеем Художественного театра с просьбой дать эскизы его декораций для выставки. Симов ответил запиской приблизительно такого содержания: «Какие эскизы?! Какие декорации?! Все кончено! Иваньково, в котором я прожил всю свою жизнь, сносят с лица земли! Всему конец!»

Немного позднее (т.е. до 1941 года), мне пришлось проезжать мимо Иванькова, или мимо того географического места, которое так когда-то называлось на карте. Вместо большой деревни и дачных строений разливалось большое озеро, образовавшееся путем запора воды речки Химки, высились какие-то бесконечные строения и заборы. Это воздвигался очередной новый индустриальный гигант. От одного из поэтических уголков Подмосковья не осталось и следа. Бедный Симов и «симовы»!

Новые заводы, стройки, фабрики, корпуса, трубы тянулись вдоль Волоколамского шоссе, как бы стараясь наверстать упущенное время и исправить допущенную оплошность в задержке коренного искажения буколического ландшафта старого Подмосковья. Здесь блиц-индустриализация, как и всюду, поглотила и повернула дыбом все известные нам исторические понятия, как например: Покровское-Стрешнево, Тушино, село Спасское, Павшино, Губайлово и др. Но тогда, правда, еще каким-то чудом уцелел сосновый островок влево от железнодорожного переезда в Стрешневе, где когда-то жила на даче семья Берсов и куда Лев Николаевич, тогда еще жених, ходил пешком из Москвы все 12 верст от заставы почти ежедневно их навещать.

Тут же за Покровским парком, близ Петербургского шоссе, было небольшое сельское кладбище, где была могилка Ванечки, о короткой жизни которого и его кончине, о каком-то просветленном уходе из нее, так потрясающе вдохновенно и трогательно рассказала Софья Андреевна Толстая в своих записках. На месте этого кладбища раскинулся теперь гигантский поселок стандартных домов.

Хотел бы я видеть, что будет на месте этого поселка через тысячу лет! А что-нибудь, да будет. Тебе отмщение и Ты воздашь!

…В кабинете отца стоял письменный стол, ранее принадлежавший бабушке – Надежде Филаретовне фон Мекк. У бабушки над этим столом висела картина, на которой была предусмотрительно прибита дощечка с надписью «Зима». Много и подолгу я смотрел в детстве на эту картину, желая обнаружить, что именно побудило (и кого?) назвать ее «Зимой» и зачем ее купили? Во всяком случае, нельзя было считать ее объектом для возбуждения каких-либо художественных эмоций. Можно подумать, что покупая ее где-нибудь в мебельном магазине (возможно, что вместе с тем же самым зеленым и плюшевым гарнитуром), мой дед или бабка поставили себе цель купить что-то в золотой раме и притом наименее художественное. Во всяком случае, эта была, – и надо думать, что к счастью, – единственная «картина» во втором этаже дома. Убогое время, жалкие вкусы!

Из коридорчика вела дверь на чердак. С площадки прямо шла дверь в шкафную комнату, где помещалась наша няня Степанида, а позднее Елена Ивановна, или Еленушка, няня моей сестры, поступившая в наш дом в год моего рождения и прожившая в нашей семье до 1922 года.

За перегородкой была дверь в так называемый «мамин WC», а с другой стороны – дверь в спальню родителей, самую светлую и приятную комнату верхнего этажа. Обставлена она была «скромно» – кроме кроватей и мраморного умывальника, в ней была ширма японская шелковая с какими-то экзотическими птицами и цветами, зеркальный шкаф, комод, круглый стол и два глубоких мягких низких кресла, почему-то всегда в чехлах. В углу киот с иконами и зеркало на туалетном столике. На стене – репродукция известной картины Маковского «Боярский пир» и акварельный рисунок «подсолнух и бабочка», приколотый на нем – мой подарок матери и мой первый opus в этом роде. В этой спальной комнате родился я и потом моя сестра. Упомянутая выше японская ширма имеет свою довольно любопытную историю (см. приложение)[4].

Из спальни вела дверь в другую детскую – моей сестры, расположенную над нижней гостиной. Сестра, вплоть до ее девичьей зрелости, страдала какими-то очень страшными припадками удушья, которыми пугала и родителей и всех домочадцев и которые никто из врачей, ни даже отец Иоанн Кронштадтский, не могли вылечить. Потом все прошло, и ее сыну Леве по наследству не передалось.

Еще дальше была расположена комната, неизвестно почему носившая название «бильярдной», без каких-либо следов этого спорта. В ней стояло несколько шкафов, две детские парты и сложены были всякие наши игрушки. Теоретически предполагалось, по-видимому, что здесь мы будем учиться и отдыхать. Но жизнь вносила часто много коррективов в эту норму нашего детского поведения.

Мы предпочитали играть всюду, но не там, где нам было положено. Особенно предпочитали мы подвижные игры. Самой любимой игрой была «в разбойники», когда, отправляясь из одного установленного места, надо было уметь проскочить в «дом», находящийся в другом этаже. Потом в «прятки», и прятались всюду: под столами, диванами, в шкафах, на шкафах, в сундуках, даже под юбкой у матери. Любили кубики, которых было очень много и можно было строить большие крепости, неизменно разбиваемые в конце игры деревянными шарами от кегель. Очень любил я такую заводную игрушку: в домике у окна сидит кот-сапожник и стучит молотком по подошве сапога на колодке, а к окну крадется мышка, которая показывает коту большой нос и скрывается за углом домика, как только кот-чеботарь вскакивает, чтобы поймать ее.

В «бильярдной» висел на стене портрет-литография Унковского, одного из наших тверских ярых деятелей отмены крепостного права, портрет, неизвестно как и зачем сюда попавший, как карта Африки в конторе дяди Вани у Чехова. С таким же успехом мог здесь висеть Марк Аврелий, генерал Гурко или Дизраели. Никому никогда не пришла в голову мысль, что пожалуй Унковского лучше поместить в кабинете отца. Портрет этот был, как будто, единственным предметом, который связывал век нынешний и век минувший.

Наконец, последняя комната верхнего этажа была «Борина комната», то есть комната моего старшего брата. В детские годы при нем был воспитатель, живший в угловой крошечной комнатке с окном, дверью на балкон. Не поддается расшифровке, откуда попала сюда и почему цветная литография «Пожар Парижа при Коммуне». Позднее эта комната предназначалась для гостей. Из комнаты брата вела в нижний этаж лестница, выходящая в переднюю. Вот и все. Не так уж много жилого помещения, принимая во внимание, что за стол садилось не меньше 12 – 14 человек, а спать вповалку, как в ночлежке, тогда не было принято.

До сих пор не могу понять, где и как могли размещаться постоянно приезжающие к нам родные и домочадцы, никогда не стесняя нашу семью и не используя под жилье гостиную, столовую и кабинет отца. Еще труднее представить себе, как при значительном штате прислуги, учителей, родных и гостей никогда ничего в доме не пропадало и не терялось.

Между тем, как теперь, когда я пишу эти строки и мы живем в одной комнате, бесконечно все пропадает и куда-то исчезает! Или, может быть, тогда мы просто не замечали пропажи ложек, ножей, вилок и прочих хозяйственных принадлежностей, поскольку нож был не один, вилок больше двух, ложками обеспечивались все кушающие суп одновременно, точно также у каждого члена семьи была своя чашка, не считая чайного сервиза. Я уже не говорю о том, что месяцами – и зимой, и летом – дом стоял необитаемый. Ставен не было, и никогда никаких попыток к какой-нибудь краже или ограблению дома не было сделано. Не покушалась на хозяйственное добро и прислуга…

Я не помню точно, когда, наконец, умер старый Крот. Но я помню разговоры о том, что его похоронили на месте, выбранном моим отцом в Новом Парке (французском), по левой дорожке у второго мостика. На его могиле был посажен дубок. Он хорошо принялся и быстро развивался. Но вот однажды с ним стряслась беда.

У Марии Ивановны Феличевой жил ее племянник – сирота Ваня Федоров, товарищ моих детских игр и мой сверстник. Как-то раз, по ни чем не объяснимому мальчишескому импульсу, бегая по саду, он вдруг сломал верхушку дубка, обезглавив и обезобразив его. Грозной и не любившей шуток «маркизой Феличини» Ваня был выпорот, а дубок стал расти уже не вверх, а вширь.

Наступил мрачный 1911 год. Мой старший брат Борис, женившийся в 1904 году двадцатилетним юношей, к этому времени давно уже разошелся со своей женой и тщетно искал верного пути в жизни, пробуя то одно, то другое. Вполне было естественно, что он, как старший сын, получил Жуково во владение от родителей. Это имение не было родовым, а было приданым моей бабки, матери отца, рожденной Фиглевой. Это старинная тверская фамилия. Не знаю, какое отношение она имеет к игривому выражению «строить фигли-мигли».

Последними представителями этого рода были, кроме моей бабки, умершей в 1895 году, ее брат Сергей Васильевич, бывший правовед, в 70-х годах заведовавший придворно-конюшенным ведомством (он не оставил мужского потомства)[5], и ее две сестры: Анна Васильевна (девица) и Елизавета Васильевна, по мужу Карамышева, не имевшая детей.

У брата, бросившегося в какие-то фантастические коммерческие авантюры, был долг чести. Он взял большие деньги без всяких расписок и обязательств под «честное имя»… Надо было вернуть долг. Брат решился продать Жуково. После развода родителей продажа Жукова была второй острой травмой, нанесенной моему юному сознанию. Я усиленно сопротивлялся этой продаже.

Мои старшие родные тети и дяди – люди, бывшие в прошлом без всяких средств, но сделавшие себе государственной службой солидное положение в обществе и скопившие себе кое-какой капитал, отказались помочь брату и выкупить у него Жуково, чтобы сохранить его в семье.

Л.Н. Толстой писал, что любит только свою землю, свою усадьбу, свой сад, свой дом, потому что все именно его. Он этим владеет и он, и только он, распоряжается. Он – хозяин. А всякую чужую землю, даже самую красивую и роскошную, как какую-нибудь Швейцарию или Крым, он любить не может. Я с Толстым не согласен. Я никогда не владел Жуковым и никогда не думал быть его хозяином, и между тем, я любил его и люблю сейчас, как очень близкого и родного человека. Мне было всё равно, кому в моей семье или кому из моих родных оно будет принадлежать. Только было совсем необходимо, чтобы оно осталось в семье. И я не мог представить себе добровольный отказ моих родителей от Жукова, тупое, мелочное, обывательское, холодное и очень эгоистичное отношение старших родных к месту, где родились и выросли.

Осенью 1911 года, обходя в последний раз все родные и кровно любимые уголки Жукова, я прошел и к могиле Крота. Дубок уже был намного выше меня. Сломанный рукой Вани ствол по-прежнему безобразно торчал вверх. Но в нем уже ощущалась большая сила, и он обещал быть таким же стройным и красивым деревом, как и его старшая родня в старом саду…

Когда немецко-фашистские войска заняли Ржев, потом Зубцов и стали подходить к Торжку, то все мои мысли о войне сконцентрировались на одной точке земного шара. Что осталось после нашествия врага от построек? Как выглядит теперь жуковский парк и сад? Но из всех этих бессмысленных, чудовищных и диких обрывков фантастических видений, один принял ясные и четкие контуры. Мне виделся старый, полувековой дуб над могилой Крота, который раскинул широко свои могучие ветви и, когда ветер шевелил их, я слышал, как он шептал: «Пала связь времен, зачем же я связать ее рожден?»…

Гимназист Алехин

Это было в 1905 году. Я учился тогда в Москве, в частной гимназии Л.И. Поливанова[6], известного в свое время педагога. Гимназия имела хорошую репутацию. Говорили о скромности, серьезности и воспитанности учащихся, а также о хорошем подборе преподавателей. Действительно, при мне русскую литературу преподавал Л.П. Бельский, известный переводчик «Калевалы»; математику – сначала Н.И. Шишкин (брат известного художника), потом Бачинский, молодой художественный критик; экономическую географию – известный статистик-экономист Игнатов, русскую историю – Ю.В. Готье, впоследствии академик.

Запоздав к началу учебного года, при переходе в шестой класс, я должен был занять единственное свободное место во втором ряду, на крайней к окну парте. Моим соседом оказался паренек, ничем не примечательный на первый взгляд, с удивительно будничной, простецкой внешностью. Курносый, рот большой, с плотно сжатыми тонкими губами. Во рту довольно желтые зубы. Рыжеватые, светлые волосы, сбившиеся спереди на лоб, в виде плохо промытой мочалки. На бледном лице веснушки. Длинные, не очень чистые, красные пальцы, с обгрызенными до мяса ногтями. Руки всегда холодные. Голос довольно высокий и немного скрипучий. Пожалуй, все же глаза были наиболее примечательным органом в этом, вообще говоря, малопривлекательном, юноше. Глаза были водянисто-прозрачные, желтого отлива, ничего не выражающие – «пустые». Когда он глядел, то нельзя было быть уверенным, что он видит что-нибудь, и смотрел он не на собеседника, а через него, в пространство. Походка у парня была легкая и быстрая, но какая-то вихлястая, неврастеничная, и кроме того, он имел привычку дергаться, как-то вдруг выпрямляясь, спереди назад закидывая голову и обводя вокруг невидящими глазами, презрительно сжимая при этом свои бескровные губы. Зрение у него все же очевидно было плохое, так как читал он, очень близко наклоняясь над книгой. Одежду его составляли, черная гимназическая куртка с ремнем и брюки, довольно потертые, не первой свежести. Таким образом, внешний вид моего соседа был далеко не элегантный и мало располагающий к себе. Фамилия его была – Алехин.

С первых же дней ученья я почувствовал себя крайне одиноким. Привыкнув в гимназии к дружескому общению со своими соседями и чувству локтя, меня поразила отчужденность Алехина. Сначала я принимал его молчание за выражение личной неприязни ко мне, но вскоре понял, что Алехин совершенно одинаково безразлично относится ко всему классу. Понял я и причину того, что единственное свободное место в классе оказалось рядом с Алехиным. Надо заметить, что ничего враждебного в отношении класса к будущему чемпиону не было. Но в то время, когда между гимназистами самых разных характеров и разного социального и бытового положения устанавливалась, на время пребывания в стенах школы, определенная товарищеская солидарность и взаимопонимание, между Алехиным и классом стояла какая-то преграда, не допускающая обычных товарищеских отношений.

Алехин «присутствовал» на уроках, но не жил интересами класса. Не только никогда у меня с ним не затевалось каких-либо задушевных разговоров, но я не помню, чтобы мы вообще когда-либо разговаривали.

Несмотря на свое отличнее знание всех предметов, Алехин никогда никому не подсказывал. Первое время при устных ответах я еще рассчитывал на помощь своего соседа, но он упорно молчал, не обращая внимания на красноречивые толчки моего колена и пинки кулаком в бок. Сначала это возмущало меня, так как даже лучший ученик в классе, Лева Поливанов, сын нашего директора, и тот иногда не удерживался, чтобы не подсказать товарищу. Такое поведение Алехина могло происходить от очень большого эгоизма, или от нежелания отвлечься, хотя бы на минуту, от своих шахматных мыслей. На всех уроках, кроме урока латинского языка, который преподавал Л.И. Поливанов, директор гимназии, Алехин был занят решением шахматных задач и обширной корреспонденцией. Уже тогда он играл шахматные партии «на расстоянии» с партнерами всего мира. Но времени для шахматной переписки ему явно не хватало, хотя он и трудился вовсю. Не хватало ему порой и бумаги для писания шахматных задач. Исчерпав свои запасы бумаги, свои тетради и книги, он, нисколько не стесняясь, принимался за мои, чертя на них изображение шахматной доски и движение фигур. Обдумав ответ на посланный ему ход какого-нибудь далекого партнера, Алехин в свою очередь брал почтовую карточку и, написав на ней свой ход, адресовал ее куда-нибудь в Чикаго, Лондон или Рио-де-Жанейро. Само собой понятно, что он получал много таких же почтовых карточек со всего света с разными почтовыми марками. Но «профанам» в шахматной игре, вроде меня, до них нельзя было дотрагиваться. Нечего было и думать получить от Алехина какую-нибудь редкую почтовую марку республики Коста-Рики, Нигерии или Зеленого Мыса. Весь углубленный в свои шахматные дела, Алехин даже на уроках «закона Божия» и французского языка, когда все ученики, кроме сидящих в виде заслона на первых партах, предавались каким-нибудь приятным занятиям, вроде игры в шашки, домино и даже карты, или читали приключения Шерлока Холмса, или наконец, мирно дремали, – Алехин один не отвлекался от своего шахматного труда. Он настолько исключался из окружающей его среды, что не всегда ясно сознавал, где он находится и какой идет урок. Бывало, что вдруг начнет вставать из-за парты. Класс затихал и напряженно ждал, что будет дальше. Постояв немного с растерянным видом и покрутив свой рыжий чуб, Алехин вдруг издавал радостное «Ага!», быстро хватал ручку и записывал придуманный ход. Если преподаватель задавал ему вопрос, то он, услышав свою фамилию, быстро вскакивал и некоторое время стоял молча, обводя класс своими прищуренными, подслеповатыми глазами, искривив рот в болезненную гримасу, как бы стараясь понять, где он находится и что от него требуют. Все это происходило не больше пары секунд, после чего лицо Алехина прояснялось, и на повторный вопрос учителя он отвечал быстро и без ошибки.

Учился Алехин отлично. Когда и как он готовил уроки, не знаю. Но обладая исключительной памятью, ему достаточно было на перемене взглянуть в учебник, чтобы запомнить заданный урок. Конечно, никаких объяснений преподавателей он не слушал, будучи углублен в свои шахматные ходы. И надо заметить, что преподаватели не мешали ему в этом, хотя иногда и позволяли себе иронические замечания. Помню как-то классную работу по алгебре. Все юнцы притихли. Одни ученики, раскрасневшиеся, потные, взволнованные, поскрипывая перьями, торопятся скорее сдать письменную работу. Другие – бледные, растерянные, оглядываются по сторонам, всем своим жалким видом взывая к товарищеской помощи. Вдруг Алехин стремительно встает и с сияющим лицом молча обводит класс глазами и в тоже время, по всегдашней привычке, крутит левой рукой клок своих мочальных волос, сбившихся на лоб.

«Ну, что, Алехин, решили?», – спрашивает его преподаватель Бачинский.

«Решил… я жертвую коня, а слон ходит … и белые выигрывают!»

Класс содрогается от смеха. Хохочет в свои длинные усы всегда сдержанный и корректный Бачинский.

У нас в классе учились дети, родители которых принадлежали к самым различным общественным группам московского населения. Были купцы: Морозов и Прохоров; аристократы: Долгорукие и Бобринские. Дети профессоров и адвокатов – Шершеневич, Гартунг; представители революционной интеллигенции – Лобачев и Клопотович. Но преобладали дети среднего класса, сыновья мелких служащих, чиновников, врачей и др. Алехин был сыном очень состоятельных родителей. Отец – крупный землевладелец Воронежской губернии, предводитель дворянства. Мать его была из семьи известных московских фабрикантов Прохоровых. Но у самого знаменитого шахматиста не было во внешнем облике ничего от самодовольного московского купчика, ни, еще меньше, от родовитого помещика-дворянина. Скорее всего его можно было принять за сына небольшого чиновника, может быть, сына бухгалтера или мелкого торговца.

Алехин, однако, не любил, когда искажали его дворянскую фамилию. Так, когда наш «батюшка» о. Розанов, вызывая Алехина отвечать урок по «закону божию», постоянно называл его – «Олёхиным», с крепким ударением на букву «ё», то будущий чемпион мира также неизменно поправлял почтенного служителя церкви, говоря: «Моя фамилия, батюшка, Алехин, а не Олёхин».

К концу учебного года у меня с Алехиным отношения обострились. Меня стала раздражать шахматная мания Алехина и то, что у меня не было нормального соседа по парте, с которым я мог бы делиться повседневными мелочами нашего школьного быта и обсуждать более серьезные темы нашей молодой жизни. К тому же, безусловно, Алехин был беспокойным соседом. Для своих шахматных занятий он не стеснялся занимать столько места на парте, сколько ему хотелось, так что у меня с ним шла упорная борьба за «жизненное пространство». Мои учебники постоянно попадали в ранец к Алехину и получить их от него было крайне трудно, и мне приходилось покупать себе новые. Он говорил, что берет их домой по рассеянности, случайно. Однако когда эта случайность действовала на протяжении целого года, то давала мне основание считать ее проявлением злой воли. Я не помню, чтобы у Алехина был бы какой-нибудь близкий товарищ. Я не помню, чтобы он принимал участие в жизни класса, в разговорах на волнующие нас, гимназистов, темы. Я никогда не слыхал, чтобы он ходил в театр или бывал в концертах, на выставках картин. Не видел, чтобы он читал какую-нибудь книгу. А между тем, многие из нас зачитывались сборниками «Знания», где печатались Горький, Л. Андреев, Вересаев, Чириков, Бунин. С волнением читали Куприна, Арцибашева, Амфитеатрова. Увлекались «Паном» Гамсуна, Ибсеном, Шницлером. Конечно, перед этим прочитаны были все русские классики и хорошо усвоены Гюго, Золя, Флобер, Мопассан. Конечно, глубоко презирали Вербицкую и Нагродскую, обожали Чехова.

Были у нас и восторженные почитатели Большого Театра, Художественного, Малого. На переменах спорили о новой роли Качалова, о новой постановке «Много шума из ничего» в Малом, о поездке Шаляпина на гастроли в Италию, и о многом другом. Завидовали тем, кто носил такие же фетровые боты, как Собинов, и такую меховую шапку – лодочкой – как Качалов. Были такие ученики, у которых в ранце было больше фотографий балерин, чем учебников…

Не распространял Алехин и билетов по знакомым на концерт композитора Ребикова, сбор с которого, как шептали на ухо каждому, должен был поступить в кассу московского комитета РСДРП. Этот концерт организовала семья С.Г. Аксакова[7], внука писателя, сыновья которого учились в нашем классе.

Не писал Алехин и писем Л.Н. Толстому с просьбой разрешить вопросы, тревожащие тогда многих юношей, стоящих на пороге мужской жизни. Не сидел Алехин на подоконниках нашего гимназического зала и не отпускал по адресу девушек, идущих мимо гимназии, словечки, которые, к счастью, они не могли слышать. Не посещал Алехин и наш гимназический «клуб», где в перемену, погибшие в общественном мнении ученики, наспех жадно глотали дым папирос, при этом рассказывая непристойные анекдоты. Мимо всех этих больших и малых явлений школьной жизни Алехин прошел, не взглянув на них, и может быть, и не заметив их.

Наступил декабрь. Гимназическая молодежь старших классов не могла оставаться равнодушной к переживаемым страной революционный событиям. Когда на улицах Москвы раздались выстрелы, занятия в гимназии прекратились сами собой. Это не мешало нам, гимназистам, встречаться в домашней обстановке и быть в курсе событий. Так мы знали, что для того, чтобы долговязый верзила Николай Бобринский не попал на студенческую сходку в университете, мать его – известная общественная деятельница В.Н. Бобринская, заперла его, а он все же удрал из дома через форточку. Мы знали, что наши товарищи Гартунг и Носяцкий ездили на митинг в Техническое училище и прорывались через кордоны хулиганов из «черной сотни». Мы знали, что Клопотович хранит прокламации. Он же предупредил меня, когда я услышу где-нибудь на улице или в общественном месте команду: «Боевая дружина, вперед!», то я должен буду выйти вместе с другими вооруженными дружинниками вперед и построиться. Это сообщение меня очень смутило. У меня не было никакого оружия. Я мечтал достать себе браунинг, какой показывал мне из-под полы наш знакомый художник Б.Н. Липкин. И, наконец, все же я достал себе «оружие». Это был крошечный детский пистолетик, который стрелял мелкокалиберной круглой пулькой. Его полезное действие было ничтожно мало. Убить им человека было невозможно, но покалечить, особенно себя, было не трудно. И стоил он … один рубль 50 копеек. К сожалению, мой пистолет не принял участие в первой русской революции. На углу нашего Никольского переулка и Сивцева-Вражка, перед домом, где жил известный знаток русского языка Д.Н. Ушаков[8], а позднее и профессор консерватории К.Н. Игумнов, появилась небольшая баррикада. Говорили, что сооружает ее продавец из угловой москательной лавки.

Трудно было устоять, чтобы не помочь ему в этом деле. Впрочем, несколько досок, унесенных мною с нашего двора, не сделали нашу баррикаду более грозной и неприступной. Защитников ее не было и дворники разобрали ее в несколько минут, чтобы она не мешала движению по переулку.

Пускай это была детская игра в революцию, но эта игра свидетельствовала о наших симпатиях и наших настроениях.

Когда возобновились школьные занятия, у многих из нас было что рассказать друг другу. Но Алехин и тут, кажется, не проявил никакого интереса к нашим рассказам, и он глубоко обидел меня тем, что, взглянув на мой пистолет, он несколько раз дернул головой в бок и презрительно улыбнулся.

Потом, когда я перешел учиться в Петербург, я узнал, что Алехин поступил на университетский курс Училища Правоведения. У меня были друзья среди правоведов, товарищей по курсу Алехина, и, бывая у них, я встречался и с моим гимназическим товарищем. Встречи эти не доставляли мне никакого удовольствия, да и ему, по-видимому, также. Тогда же я услышал, как потешались правоведы над необыкновенной «профессорской» рассеянностью Алехина, над его «штатской» душой, над отсутствием у него мундирной выправки и, особенно, над его неуменьем пить вино, что по неписаному кодексу чести некоторых правоведов считалось крайне предосудительным. (Впрочем, позднее он, кажется, этому научился).

Рассказывали, что Алехин мог при случае по рассеянности вместо треуголки – установленного для правоведов головного убора, надеть на голову какую-нибудь старую шляпу и даже картонный футляр и выйти так на улицу, за что он и подвергался суровым выговорам со стороны начальства Училища. Впрочем, в этот период его жизни, в рассеянности и чудачествах Алехина, я думаю, много было от юношеского озорства, желания порисоваться, отличиться, почудить. Когда товарищи бурно и весело реагировали на какие-нибудь удивительно «чудные» выходки Алехина, то у него самого появлялись в глазах какие-то веселые искорки и лицо выражало отнюдь не смущение, а чувство самодовольства и удовлетворения: «Вот, мол, я какой, – мне все нипочем, а вот вы попробуйте-ка…» Отношения мои с Алехиным испортились от того, что я принимал его выходки «всерьез», вместо того, чтобы обращать их в шутку.

Вскоре по поступлении Алехина в Правоведение он одержал свою первую знаменательную победу на шахматном поле.[9] Во всех газетах и журналах появились его фотографии. Появились и карикатуры. Так, в «Петербургской газете» Алехин был изображен в виде мальчика-гимназиста, несущего громадный кубок-приз и согнувшегося под его тяжестью. Это дешевое остроумие было рассчитано на невзыскательные вкусы петербургских обывателей, читателей этой бульварной газеты.

Потом началась война. За ней пришла революция, и я больше Алехина не встречал. То, что мне позднее удалось узнать о чемпионе мира по шахматам, указывало на то, что мой беспокойный сосед по школьной парте во многом изменил свой характер и свое отношение к окружающему его миру.[10]

Дорога, по которой он шел к славе, не всегда была прямой и ровной. Кроме радости побед и успехов, он знал и горькие минуты поражений. Совершал он и крупные ошибки при выборе пути. Происходящее, как я думаю, во многом от недостаточного знания жизни, которую он проглядел за недосугом, и неуменья поэтому разбираться в реальной обстановке.

Теперь, по прошествии многих лет, для меня ясно, странности характера и чудачества Алехина, которые выделяли его из массы школьников, причиняли беспокойство окружающим его юнцам, или вызывали у них насмешки, были признаками его исключительной одаренности.

Не будучи сам шахматистом, но всегда оставаясь русским, я охотно забываю все наши юношеские недоразумения полувековой давности, памятуя только, что Алехин, как шахматный мастер, возвеличил культуру великого русского народа и принес славу русскому имени.

1960 г.

Записки солдата-гвардейца

Глава I

Под влиянием моих первых наставниц: В.В. Степановой (эсерки), Марии Викентьевны[11] (РСДРП), А.М. Левитской (ВКПб), я любил говорить, что ничто не заставит меня пойти служить офицером, разве только крайняя необходимость. Я вполне разделял взгляды Толстого на военную службу и видел в ней что-то весьма унизительное для человеческого достоинства.

Однако пребывание моё в стенах Училища правоведения сильно поколебало эту мою концепцию.

В войну с Японией многие правоведы пошли добровольцами в армию. Тогда же стала намечаться тенденция по окончании училища пойти не на гражданскую, а на военную службу. К этому времени, очевидно, у правоведов идеалы шестидесятых годов окончательно выветрились. Правоведение перестало быть колыбелью «белых юристов». На правоведов, которые, кончая училище, шли служить в Министерство Юстиции, товарищи смотрели, как на неудачников. Их жалели и вскоре забывали. В училище стали поступать для карьеры, для связей, для хорошего общества. После 1905 года из каждого выпуска кто-нибудь из правоведов шел служить в гвардию. В моё время служили: Коссиковский, Г. Гротгус и Струков – в кавалергардах, С. Игнатьев и Шеншины – в гусарах, барон Торнау – в Конном полку, Свечин – в Преображенском (флигель-адъютант)… Когда кто-нибудь из них появлялся в училище, гремя саблей и звеня шпорами, то мальчишки теряли голову, и даже самые благоразумные начинали мечтать о гусарском ментике или кирасирском колете.

В моем классе о военном мундире говорили Бобриков, Фермор, Томкеев, Таптыков, Рогович, Каменский, Яковлев (флот), Балбашевский, Армфельдт. Нет ничего удивительного, что и я стал подумывать о мундире преображенца. Однако, когда я поделился этими мыслями с моим братом Дмитрием, уже носившем гусарский гродненский мундир, то он очень резко воспротивился моему проекту: «Если ты пойдешь служить в пехоту, то ты мне больше не брат. Ты не представляешь, какой это ужас – пехотный полк. Если хочешь служить – иди в конную артиллерию. Часть очень приличная, достаточно скромная. Служба там рай, и тебя туда примут. У меня там много друзей».

Я не мог не прислушаться к совету брата-офицера. На нашей правоведской бирже хорошего тона конная артиллерия никак не котировалась, ее никто не знал. Я тоже. Но у меня там был знакомый, Е.Н. Угрюмов, друг семьи моего дяди Сергея Александровича Римского-Корсакова. Я обратился к нему за советом. Он подтвердил мне все, что сказал мой брат, и добавил, что со своей стороны он посодействует моему поступлению вольноопределяющимся. Сам Угрюмов тоже начал свою службу в конной артиллерии с вольноопределяющегося и потом сдал офицерский экзамен при Михайловском артиллерийском училище.

Надо заметить, Угрюмов очень серьезно предупредил меня, что выдержать офицерский экзамен чрезвычайно трудно – он требует и особых математических способностей, и исключительной усидчивости, внимания, и временного отречения от всех радостей жизни. «Хватит ли у тебя для этого воли и сил?» – спросил Угрюмов. Я отвечал, что попытаюсь. Ответ мой был очень легкомысленным. Действительно, надо было со всей серьезностью отнестись к предупреждению Угрюмова. Я этого не сделал и, может быть потому, что помнил совет брата. Вряд ли он, зная мои средние способности, посоветовал бы мне что-нибудь такое, чего я не мог бы преодолеть.

Мой дядя, артиллерист, а также и мой отец, артиллерийский офицер в отставке, очень приветствовали мое решение. Но никто, кроме Угрюмова, не предвидел всех трудностей, ожидавших меня в дальнейшем.

Итак, я подал просьбу о принятии меня вольноопределяющимся в конную артиллерию. Адъютант, капитан Огарев, предложил мне оставить свой адрес и ждать извещения. Это было великим постом 1912 года. Прошло два месяца, и никакого ответа я не получал. Я обратился за содействием к Угрюмову. Оказалось, что Огарев уже больше не адъютант. Новый адъютант, А.П. Саблин, ничего обо мне не знал. Пришлось подавать прошение вторично. Саблин спросил, не брат ли я гродненского гусара? И узнав, что брат, сказал: «В таком случае вы уже приняты. Поезжайте домой, а в августе приходите, чтобы получить назначение в учебную команду». Я так и сделал.

Настала осень.

Нас было четверо вольноопределяющихся: В.П. Штукенберг (Додя) и два брата Мезенцевых, Александр и Михаил. По совету Саблина я поселился вместе с Штукенбергом. Мы сняли нижний этаж флигеля у вдовы Постельниковой (sic!) в городе Павловске, где находилась учебная команда, на Солдатской улице. Над нами жил гарнизонный священник, носивший крест на Георгиевской ленте, полученный за Японскую войну. Мезенцевы устроились на полном пансионе у нашей хозяйки, жившей в доме, выходившем на улицу. Нам со Штукенбергом пришлось вести самим свой «дом». Откуда-то появился у нас слуга, Иосиф Козловский – немолодой, неопрятный и тщедушный поляк, очень малосимпатичный. Позднее оказалось, что он болен туберкулезом. Это не мешало ему уничтожать все наши запасы и вина. Он всем своим видом выражал свое неудовольствие и, разговаривая с нами, презрительно усмехался. Мне он портил аппетит, а Штукенберг ворчал и спрашивал, для чего мы должны терпеть такую неприятную фигуру около себя? Однако уволить Иосифа у нас не хватало духу. Уж слишком жалкий это был человек. В конце концов он все же от нас ушел. При расчёте, прощаясь, он скривил рот в ехидную усмешку и посоветовал нам взять молодую кухарку: «Я же знаю, что вам требуется». Мы взяли по объявлению в газете одного парнишку. Он был очень веселого и общительного нрава и стал любимцем всех соседних кухарок. Впрочем, он был добродетелен, как красная девица.

Обед мы сначала брали из офицерского собрания. Но это было дорого, а порции не соответствовали нашим зверским аппетитам. Стали что-то готовить дома. Штукенберг очень любил щи по-французски – «по-то-фё» и омлет из сбитых яиц, как я его приготовлял, без молока (ocufs brouilles). Но в основном пищей нашей служили всякие консервы (кукуруза и др.), масло, сыр, колбаса. По-холостяцки денег уходило много, а питались кое-как.

Квартира наша состояла из четырех комнат и кухни. Кроме того, две большие веранды, совершенно нам не нужные. Платили мы за квартиру 50 руб. в месяц. Это было очень дорого для зимнего сезона по Павловским ценам. Зато казармы учебной команды были в пяти минутах ходьбы. Надо заметить, что дома у себя мы бывали только для того, чтобы спать и есть. В начале службы мы так уставали, что и есть не хотелось, а только бы спать и спать. Это вполне понятно. По расписанию наших служебных занятий мы вставали в 4 часа утра и отправлялись на чистку лошадей и уборку конюшен. Уборка продолжалась до 6 часов. Потом до 8 часов был перерыв для умывания и завтрака. С 8 до 11 часов проходили занятия пешего строя и гимнастика. Занимались мы в малом манеже, пристроенном к большому. Конечно, манеж не отапливался, хотя печи и были. В громадных окнах не хватало многих стекол. Температура воздуха была такая же, как и на улице. Но самым неприятным был не холод, хотя наши ноги очень страдали от него, а сильный сквозняк. Для многих его действие было губительно, когда мы разгоряченные, потные, в одних гимнастерках, стояли неподвижно в строю. Очень многие простывали, а бедняга Чирец, со слабыми легкими, схватил жестокий плеврит, был отправлен на родину и вскоре там умер. Удивительно, что никакими гриппами никто у нас не болел. Правда, многие болели, но совсем не гриппом. Кое-кто из солдат, и мы в том числе, носили под гимнастеркой теплую шерстяную фуфайку. Это не запрещалось, при условии, что фуфайку не будет видно. В какой-то мере это предохраняло от холода. Обмундирование у нас было собственное. Надо было иметь два комплекта, один – рабочий, служебный, а другой – выходной. Очень быстро нашу одежду пропитал лошадиный пот, и ехать в «увольнение» на воскресение «в город», т.е. в Петербург, в вонючей шинели было абсолютно невозможно. Пахнет лошадь не противно, но всё же сильный ее запах «шибает в нос».

Сапоги тоже были строевые и городские, также как и шпоры. Конечно, собственная шинель была длиннее казенной и доходила до пяток – согласно кавалерийскому шику. Каждый солдат учебной команды имел закрепленного за ним коня. Он на нем ездил, убирал его, кормил. Мне был дан конь «Донец», – умнейшее животное. Он знал строевую службу, все команды, не хуже самого господина вахмистра. Согласно установившейся традиции вольноопределяющиеся сами своих коней не убирали. Господин вахмистр назначал им «рехмета» из числа солдат учебной команды, т.е. вестового, который за десять рублей в месяц, а то и меньше, убирал лошадь вольноопределяющегося (Александр Мезенцев сам чистил своего коня, с которым он и подружился). Хотя мы сами своих лошадей не чистили, но на утреннюю уборку и вечером ходить были обязаны. Очень мучительны были эти хождения в морозные ночи, когда, как вспоминал Штукенберг Пушкина, «все доброе ложится, и все недоброе встает».

Месяца через четыре мы были освобождены от чистки коней, но в дневальства и дежурства назначались до конца курса учебной команды, то есть до конца апреля. Правда, эти наряды бывали не часто.

Не знаю, где было хуже дежурить: на конюшне или в казарме. На конюшне было холодно и жутко. Температура всё же была не выше нуля. Но просидеть двенадцать часов там было тяжело. Особенно мерзли ноги, и согреть их не было никакой возможности. После 12 часов ночи начинало усиленно клонить ко сну. Борьба со сном, можно сказать, являлась главной нашей обязанностью. Борьба давалась эта нелегко. Мерное похрапывание и дыхание лошадей, однообразное бряцание цепей и удары их о кормушки, шуршание соломы и абсолютная тишина снаружи как-то незаметно убаюкивали. Стоило только присесть на мешок с овсом или на ларь, как уже погружался в сон. Но сознание боролось и сопротивлялось сну, и поэтому этот сон походил больше на клевание носом. Сделаешь клевок и очнешься. Откроешь глаза и с ужасом видишь перед собой какую-то чудовищную морду из гоголевской фантастики! Эта чертовщина оказывается головой лошади, которая неслышно подошла к мешку с овсом. Надо заметить, что ночью все лошади ежеминутно сбрасывали с себя недоуздки, выходили из денников и бродили по конюшне, очевидно в поисках съедобного, так как казённый их рацион был явно недостаточен. На одну лошадь полагалось: 8 фунтов овса, 10 фунтов сена и 12 – соломы-подстилки в сутки, которую они тоже сжирали с удовольствием. Бедные животные все время чувствовали голод и злобно поглядывали на дневальных.

Загонять лошадей в стойла было довольно хлопотливо, к тому же некоторые из них кусались и лягались, так как лошадь вообще животное злое и хитрое.

Дежурить по казарме ночью было, может быть, не так тяжело, но очень омерзительно. Питались солдаты команды хорошо. Обед состоял из очень жирных, и поэтому почти несъедобных щей с большим куском мяса (200 грамм) и жирной каши. Хлеба ржаного полагалось, если не ошибаюсь – 3 фунта (т.е. больше кило) и 56 золот. сахара, т.е. больше 200 гр. Очень много хлеба оставалось. На ужин давали кашу. Порции были большие. От такой пищи ночью в спальном помещении поднимался такой тяжелый дух, что становилось невмоготу и приходилось выходить на улицу, чтобы подышать чистым воздухом. Впрочем, после улицы воздух в казарме казался ещё чудовищнее. Присоедините сюда еще запах портянок, которые сушились, развешанные у печек, и тогда вам будет ясно, что дежурство на конюшне было значительно приятнее.

Устав требовал, чтобы на ночь, для вентиляции, печные трубы не закрывались, а также открывались бы форточки для проветривания. Однако открывание форточек вызывало гневный протест солдат, которые под утро очень страдали от холода, так как асфальтовый пол быстро остужал помещение, в котором и без этого никогда не было жарко. После дежурства казарменная вонь еще долго держалась в носу, и было ощущение, что и шинель, и мундир, и сам весь пропитался этим тошнотворным запахом.

Когда я первый раз пришел на ученье верховой езды, сменой командовал поручик Н.А. Барановский, бывший лицеист, ставший офицером из вольноопределяющихся. Урок заключался в том, что надо было научиться влезать на лошадь, неоседланную, стоящую на месте и идущую рысью. Как оказалось, влезть на лошадь без седла и стремян – дело довольно сложное, почти невозможное. Сколько я ни делал попыток вскочить на спину кобылы «Венеры», это мне не удавалось. Барановский долго смотрел на мои потуги и сопел как морж. Наконец, он подошел ко мне: «Согни левую ногу», – сказал он и легко подсадил меня на круп лошади. «Надо научиться самому влезать. Никто другой раз помогать не будет».

Никакого другого технического приема для влезания на лошадь он ни мне, ни моим товарищам не преподал и скоро ушел домой, поручив занятия вахмистру. Степан Петрович Зайченко был наш первый, непосредственный начальник, вахмистр учебной команды, подпрапорщик, любимец офицеров, да, пожалуй, что и солдаты к нему относились хорошо и уважали его, несмотря на то, что он был еще очень молод годами и только второй год находился на сверхсрочной службе в учебной команде. Характера он был спокойного, всегда ровный в обращении, корректный, выдержанный. Совсем не помню, чтобы он когда-нибудь кричал на солдат или ругался, а тем более дрался. Спокойно отдавал распоряжения, не травмируя солдатскую психику. Усов и бороды не носил и порой выглядел совсем мальчишкой. Иметь с ним дело нам, вольноопределяющимся, было очень приятно. Когда Александр Мезенцев, наш староста (дуайен) передал ему от нас сорок рублей (по десяти с человека) и сказал, что вольноопределяющиеся его благодарят, он очень спокойно сунул деньги в карман и сказал: «Ну, это, как полагается». Потом он получил такую же сумму на Рождество, как поздравление с праздником.

Держал себя с нами Степан Петрович удивительно корректно и даже почтительно. Конечно, говорил нам «Вы» и здоровался за руку. А о нас говорил солдатам в третьем лице: «Соловьев, подай «им», господину вольноопределяющемуся, коня…»

Степан Петрович был женат. «Ихная баба» и «дитё» жили при нем. Жена была совсем невзрачной, серой бабенкой и являла резкий контраст с молодцеватой и подтянутой фигурой мужа. Носил он всегда бушлат светло-песочного цвета, на петлице которого укреплялся конец серебряной цепочки от часов – подарок за хорошую службу от командира батареи. Службу он действительно знал хорошо и умел очень толково передать солдатам необходимые сведения. Так и на этот раз, когда Барановский поручил Степану Петровичу проводить занятия без него, он подошел ко мне и стал показывать, как удобнее всего влезть на лошадь, для чего нужно сделать прыжок на месте и оттолкнуться от земли одновременно двумя ногами. Когда я достиг в этом некоторого совершенства, он показал прыжки на лошадь и на рыси, что оказалось много легче, и, наконец, на манежном галопе. Сначала я дрожал от страха и не мог себе представить, как это можно, вне арены цирка, показывать такие приемы джигитовки. Но потом, поборов свою робость, я осилил с грехом пополам и эту премудрость кавалерийской науки. Штукенберг оказался много храбрее меня и быстро научился обращаться с конем, достигнув в этом даже некоторого изящества и щегольства. Александр Мезенцев давно уже хорошо умел владеть конем, но при этом все его движения были крайне робки и неуверенны, что создавало неправильное о нем представление. Миша Мезенцев страдал больше всех нас, будучи довольно нескладным малым, не обладая ни нужной ловкостью, ни физической силой. Его внешний вид и наружность, носившая болезненный отпечаток, мало располагали к нему начальство, и спасало его от неприятных придирок лишь то, что он был Мезенцев, то есть принадлежал к семье, в которой все мужчины служили в конной артиллерии. Тем не менее, офицеры учебной команды не могли скрыть своей неприязни к этому бедному юноше, который своим кислым видом должен был бы внушать только жалость.

В манежной езде самым большим для меня мученьем были барьеры. На прыжке через барьер строго запрещалось хвататься рукой за луку седла. Это движение делалось совсем непроизвольно, но неизменно вызывало щелканье бича, а также неодобрительное замечание начальства, высказанные довольно брутально. Правовед Кутейников служил вольноопределяющемся в Лейб-гвардии Казачьем полку и рассказывал, что у них в учебной команде за сбитый барьер офицеры штрафуют донцов по 50 копеек. «Ну, мне-то наплевать на штраф. Я ведь богатый», – хихикал Кутейников.

Мой конь Донец брал хорошо барьеры, если я ему не мешал. Но я нервничал, и это передавалось ему. Я не мог попасть в ритм движения лошади и вылетал ей на шею. Лучше всего у меня получалось, когда я вовсе не думал о барьере и о том, чтобы удержаться в седле. Первые прыгуны у нас были Мезенцев Александр и Штукенберг. Надо иметь в виду, что новичками военной службы в учебной команде были только мы, вольноопределяющиеся. Наши товарищи, солдаты, уже служили до команды год в батареях, где и обучались всему тому, что потом проходилось в учебной команде более глубоко и педантично. Поэтому и барьеры для них были знакомы.

Кроме того, не следует забывать, что в учебную команду отбирались из молодых солдат наиболее развитые и ловкие, способные стать позднее младшими командирами. Так что у них было заметное преимущество в службе перед нами. Они уже имели годовой опыт, а мы только начинали осваивать азы кавалерийского и пешего строя.

Пеший строй не представлял бы для нас никакой сложности, если бы не холод и сквозняки. Особого внимания на выправку солдата и хождение в строю у нас не обращалось. Отданию чести и фронту тоже не очень-то много посвящали времени, чем, конечно, мы резко отличались от пехоты.

Как я ни был подготовлен разговорами в Правоведении к своеобразию военной службы, ее обычаям, строгости, все же контраст между штатской идеологией и военной, к тому же гвардейской, был слишком резкий, и моя психика перестраивалась очень медленно. Только надев военный мундир, я понял, что, в сущности, мы в Правоведении абсолютно не знали, что такое военная служба. Наши мальчишеские разговоры касались только внешней стороны этой службы. Мы не представляли себе, что на военной службе ежеминутно могут возникнуть задачи, которые надо тут же самому решать. Понимать и учиться решать эти задачи надо было на ходу. Никаких учителей – как говорить, как ходить, что делать и как делать – у меня не было. Да и обращаться за советом к учителю не было времени. Нужна была сильно развитая интуиция, смекалка, для быстрого решения бесконечно разнообразных вопросов, встающих в ходе общения с солдатами и офицерами и, как правило, являющихся результатом крайне неопределенного нашего служебного положения. К тому же моя природная «людобоязнь», застенчивость и робость очень вредили мне. Я смущался, от смущения терялся и делал ошибки, которые заставляли еще больше смущаться. Таким образом, приходилось учиться на собственных ошибках. Никаких учебников тоже не было. Устав внутренней службы давал ответы только формальные, не вдаваясь в объяснение моментов психологических, социальных и светских.

Запомнился первый мой неудачный дебют, когда я явился впервые на занятия пешего строя. Степан Петрович приветствовал меня ободряюще и предложил встать в строй на левом фланге шеренги солдат. Я встал не вплотную к локтю левофлангового, а на некотором расстоянии. Зайченко подвинул меня, но я опять отодвинулся. Я стоял так, как стояли в строю правоведы. Вошел в манеж поручик Перфильев и поздоровался с командой. Вахмистр доложил ему о появлении в команде вольноопределяющегося. Перфильев спросил меня, как моя фамилия и я, отдав ему честь, назвал себя, он спросил, не брат ли я гродненского гусара? Я отвечал утвердительно, держа руку у козырька, не подозревая, что это противоречит уставу (в строю честь не отдаётся). Между тем, в Правоведении мы отдавали честь, находясь в строю, но я не знал, что там мы были на положении офицеров, а солдатам в строю честь отдавать не следовало. Перфильев отошел от меня, не сделав мне замечания, но только приказал вахмистру заняться со мной. Тут я постиг и эту премудрость, и тогда меня поставили в строй «по ранжиру». Я оказался шестым от левого фланга. Рост мой был 2 аршина 6 вершков. Ниже меня стоял потом Мезенцев Михаил, а немного выше Штукенберг. На правом фланге встал Мезенцев Александр.

Мой рост считался нормой гвардейского солдата. Ниже 2 аршинов и 6 вершков в гвардию попадало очень мало солдат. В лагерях, после учебной команды, в строю 1 батареи, где я служил, я стоял вторым на правом фланге, но по росту должен был бы быть первым. Правофланговый должен хорошо знать все команды и вести за собой всех, стоящих в строю, а на меня начальство, не без основания, не очень надеялось, боясь, что я что-нибудь напутаю.

Зато мне была оказана высокая честь находиться на правом фланге батареи при прохождении ее на «высочайшем» смотру в Царском селе мимо августейшего шефа – Николая II, в мае 1913 года.

Запомнилась любопытная деталь. Сначала было получено распоряжение, что царь будет смотреть батарею в пешем строю. Так как пешим строем у нас никогда особенно не занимались, то начальство страшно перепугалось. До смотра оставалось три дня. Начались усиленные репетиции парада, с прохождением церемониальным маршем мимо командира бригады, генерала Орановского, который злился, кричал и бесновался, видя исключительно расхлябанный, корявый, сумбурный марш наших солдат, совсем не имеющих вида не только гвардии, но даже захудалой армии. Офицеры тоже лезли вон из кожи, чтобы придать нашему строю мало-мальски приличный вид. Наконец, кто-то догадался вызвать трубачей, дело пошло тогда лучше. Все как-то подтянулись. Но все же вид наш был неудовлетворительный. Нам прежде всего не хватало бравой солдатской подтянутости, того безукоризненного изящества движений, которым умеют блеснуть хорошо обученные воинские части. Движение наше в строю не составляло единого гармонического целого, в котором неразличимы отдельные человеческие индивидуальности, а мы были лишь подученные шагать в ногу разные Савченко, Зайченко, Григоренко, Новиковы, Семеновы, Тимофеевы.

Надо заметить, что перед смотром суетилось и волновалось одно только начальство. Солдаты оставались совершенно спокойными. От старшего поколения гвардейских солдат они знали, что бояться царя нечего. «Все равно, как мы ни пройдем перед ним, он скажет нам «спасибо». И стараться не надо и пужаться тоже без надобности». Действительно, не было случая, чтобы Николай выразил на смотре когда-нибудь свое неудовольствие, хотя он, как прирожденный военный, хорошо знал разницу между отличным строем и плохим.

На репетиции парада царя изображал берейтор на рыжей лошади, перед которым мы и проходили, пожирая его, как полагалось, глазами.

Волнения начальства оказались напрасными. Царь смотрел нас в конном строю, без пушек. Вся церемония носила очень будничный вид. Присутствовали лишь все гвардейские начальники, среди которых выделялся толстый генерал с рыжеватой бородкой, в какой-то фантастической форме. На кивере у него был целый букет перьев разной величины, как у принца Мюрата, зятя Наполеона. Генерал очень любовался собой. Это был Сухомлинов, военный министр.

Солдаты оказались правы. Мы получили царское «спасибо», а по окончании парада царь поздравил командира Конной артиллерии с зачислением в царскую свиту, что давало ему придворное звание и право именоваться «свиты генерал-майор Орановский». Это почетное звание распространялось только на первый генеральский чин – «генерал-майора». При производстве в генерал-лейтенанты свитские вензеля с погон и аксельбанты снимались. Генерал-лейтенанты получали другое, высшее придворное звание: генерал-адъютанта.

В последние годы перед Революцией царь очень легко жаловал командиров гвардейских полков и их адъютантов в свою свиту. Вошло почти в закон, что посещая какой-нибудь полк, царь непременно давал свитские аксельбанты командиру и адъютанту. Если этого не случалось, то общественное мнение терялось в догадках и объяснениях, – чем было вызвано поведение царя в данном случае? Поэтому, при выборе себе адъютанта, командиры всегда имели в виду возможность его назначения в свиту. Выбирались всегда офицеры более родовитые, более светские. Назначение в свиту командира и адъютанта рассматривалось обычно не как личная их награда, а как честь, оказываемая царем всему полку. Вот почему никто не сомневался, что после награждения Орановского (общее мнение: совершенно незаслуженного), царь, посетив Конную артиллерию, даст свои вензеля и адъютанту, А.П. Саблину. Этого не случилось.

Никто не мог понять причину такой несправедливости. Конечно, в жизни конной артиллерии было много такого, за что ее нельзя было гладить по головке, – я надеюсь об этом написать дальше. Но раз уж Орановский – этот тупой, недалекий командир и фатальный неудачник был награжден, то, казалось, не было основания для того, чтобы обижать Саблина. Надо думать, что здесь действовали какие-то скрытые и влиятельные силы. Награждая Орановского, Николай проявил свою волю самодержца. Этот акт мог очень не понравиться великим князьям Николаю Николаевичу (начальнику гвардии), Сергею Михайловичу (генерал-инспектору артиллерии, конно-артиллеристу) и Андрею Владимировичу, ожидавшему назначения командиром Конной артиллерии. Они могли протестовать против награждения Конной артиллерии почетными отличиями. Но получилось так, что за грехи Орановского был наказан Саблин.

Интересно отметить, что Александр III давал придворные звания чрезвычайно скупо. За пятнадцать лет своего царствования он сделал только трех камергеров (в том числе Акимова).

При взгляде на большинство солдат гвардейских полков – каких-нибудь Семеновцев, Преображенцев или Кавалергардов – трудно было бы не отметить их необычайной картинности, щеголеватой подтянутости и внешней привлекательности, – хоть с каждого пиши портрет.

Между тем наши конно-артиллеристы не могли похвастаться ни доблестным солдатским видом, ни красотою. Они были, за редким исключением, достаточно мешковаты и корявы. (О том, как пополнялись наши батареи солдатами, см. дальше).

…Несколько труднее давалось нам гимнастика на снарядах. Вольные движения с палками проходили легко. А вот злосчастная «кобыла» и прыжки с шестом нас донимали крепко. «Кобылу» мужественно перепрыгивал Штукенберг. Мезенцев и я мучились на ней. Но самыми тяжелыми были турник и кольца. Больше двух раз я притянуться на кольцах не мог. Но вот однажды, когда начальник команды Линевич вдруг вызвал на занятия пешего строя трубачей, произошло чудо. Под четкий ритм вальса все делалось несравнимо легче, и на кольцах я совсем свободно подтянулся четыре раза! Тут-то я впервые постиг громадное значение музыки. Другой раз я это испытал при переходе из Павловска в Царское село (три версты), когда мы шли на «высочайший смотр». Этот марш, благодаря трубачам, мы сделали шутя, совсем незаметно. В конных занятиях очень большое значение имело, на какой лошади приходилось ездить. Меня выручали необыкновенный ум моего коня Донца и его знание строевой службы. Мне не надо было им управлять, он сам, по своей инициативе, выполнял все команды. Мои товарищи смеялись надо мной и спрашивали, что я буду делать, если Донец захромает или его отдадут кому-нибудь другому. Смеялись и над тем, что я не знал Донца «в лицо».

Действительно, если около Донца не было моего рехмета Соловьева, то я никогда не мог его найти в общей массе лошадей. То, что мне бывало от этого очень стыдно, ничего не меняло. У меня ужасная память на лица, как людей, так и животных. Я бывал поражен, когда Александр Мезенцев мог назвать по именам и показать всех лошадей нашей команды.

Позднее я узнал, что офицер первой батареи Латур де Бернгард страдал тем же неудобным для кавалериста недостатком. Когда над ним посмеивались товарищи, он говорил, что ему совсем нет необходимости искать и запоминать приметы своей строевой лошади, на что ушло бы очень много времени, поскольку есть Шкуренко, его вестовой, которого он сразу узнает, а не узнает, так тот ему крикнет: «Здесь, Ваше благородие».

Солдат, которому доставалась плохая лошадь, бывало, очень страдал от ее тупости, упрямства, злобы и всяких лошадиных пороков, так называемого «норова», да и от тряски. Конечно, все недостатки коня вымещались на спине всадника. Хотя и предполагалось, что в учебной команде должны быть лучшие лошади, однако, попадались такие, от которых хотел избавиться тот или иной строевой начальник, прежде всего – господа вахмистры, которые при слабом командире батареи пользовались всей полнотой земной власти (например, в 4-й батарее у гр. Кутайсова).

Все начальники в конной артиллерии здоровались с солдатами так: «Здравствуйте, братцы». Один Линевич постоянно варьировал свое приветствие, не придерживаясь штампа: «Здорово, орлы!», «Здравствуйте, герои!», «Здравствуйте, молодцы!» Солдатам это нравилось.

Конечно, уже никто из офицеров не приветствовал солдат: «Здорово, ребята!». Это считалось очень дурным армейским тоном. Увы, мне пришлось еще услышать такое обращение к солдатам в 6-м запасном кавалерийском полку. Так здоровались старые ротмистры из армейских бурбонов или неудачников. После того как царь на параде поздоровался с нами: «Здравствуйте, конно-артиллеристы!», – командир нашей бригады, Орановский, тоже стал так здороваться.

Солдаты Донской батареи составляли в учебной команде отдельный взвод. Все строевые занятия, кроме конных, мы проводили вместе с ними. Манежную езду донцы проходили в отдельной смене. Линевич здоровался с ними так: «Здорово, станичники!».

Донцы очень резко отличались от остальной массы солдат учебной команды, среди которых большинство было украинцев или жителей южных русских губерний: Курской, Воронежской, Саратовской. Держались донцы всегда особняком, довольно презрительно относясь к хохлам и москалям. Все они очень гордились тем, что служат на своем коне и в своей «исправной одёже». Материальное благополучие выпирало из всех их пор.

Освещалась казарма керосиновыми лампами. Однажды в отделении донцов лопнуло стекло у «молнии». Взводный, тупой и недалекий москаль, принес новое стекло и стал показывать дневальному донцу, как надо его вставлять в лампу и следить, чтобы лампа не коптела. Надо было видеть, с каким презрением смотрел дневальный и его товарищи-донцы на взводного, и наконец один из них прервал его объяснения, сказав: «Ты не тужься объяснять. Небось, дома лучиной управлялся, а у меня дед еще с Турецкого похода лампу привез». Взводный поспешил уйти, что-то сконфуженно пробормотав, а станичники еще долго галдели и громыхали по поводу невежества москалей.

Вид у станичников был свирепый. Бородатые, косматые, чубатые, они могли при встрече напугать не только ребенка. Между прочим, они очень неохотно носили бороды. Но это была традиция батареи. Борода их совсем не украшала и очень старила. Ввели ее в обиход вернее всего из тактических соображений – для устрашения врагов.

Действительно, когда один из самых страшных донцов, отслужив свой срок, собрался ехать домой, то первое, что он сделал – это сбрил бороду, и превратился в очень благообразного мужичка, из тех, что «по старой вере».

В этом же взводе донцов служил и Кухтин, «герой» гражданской войны на Дону. Он ничем тогда не выделялся из общей массы других станичников. Конечно, если бы я знал, что он когда-нибудь войдет в историю, я пригляделся бы к нему более пристально.

Мы, вольноопределяющиеся, имели вне строя мало точек соприкосновения с донцами. У них же с «иногородними» солдатами шла глухая подпольная война. В перерыве между занятиями мы проводили время со своими батарейцами, и к донцам без дела не заходили. Однако Александр Мезенцев с ними подружился на «лошадиной» почве, часами обсуждал достоинства какого-нибудь коня. Он находил с ними общий язык, умело играл на их кулацком мировоззрении. Конечно, он знал все их прозвища по станицам, как кого «величают», у кого какое хозяйство, и какая семья. И Мезенцев из нас всех пользовался у казаков наибольшим авторитетом, к тому же он носил усы, а мы все были бритые.

Один донской хлопец очень переживал, не получая писем из дома от своей молодой жены. Это служило предлогом для постоянных шуток над ним его товарищей-донцов. Александр Мезенцев тоже принимал участие в этом развлечении молодых кобелей. Казак довольно добродушно отругивался. Но вот как-то один из солдат-хохлов, позволил себе тоже включиться в эту игру и не очень вежливо отозвался о супруге «сына Дона». Тот рассвирепел и бросился на хохла с кулаками, защищая честь своего семейного очага. «Quod licet Iovi, non licet bovi»[12].

С нами, вольноопределяющимися, казаки держали себя с достоинством, скорее дружелюбно, чем безразлично. Они чувствовали себя более ровней нам, более классово близкими, чем солдатам. В разговорах с нами они как бы подчеркивали, что они не хохлы, и не им чета – знают хорошую жизнь. Однако культурный уровень их был крайне низкий, и по развитию они ничем не отличались от ненавистных им москалей и хохлов.

Я не сомневаюсь, что Кухтин, встретившись с нами на поле гражданской войны, прикончил бы нас с удовольствием, независимо от того, к какому лагерю мы принадлежали: к белым или красным, по очень уважительной причине: «Дон – казачья земля, а вы зачем туда пришли?» На этом основании прикончил бы и Александра Мезенцева, хотя не раз мирно беседовал с ним, покуривая его папиросы.

Донцы получали много пищевых посылок из дома. Свиное сало поедалось ими в большом количестве. Постоянно можно было видеть их в часы отдыха, попивающими жидкий солдатский чай с сахаром внакладку, приправленный добрым куском сала и закусывающими это месиво лепешками (коржиками).

Надо заметить, что из солдат-батарейцев нашими симпатиями пользовались как раз хохлы, а не москали. Украинцы были в обращении проще, искреннее, непосредственнее, чем русские, которые всегда, несмотря на улыбочки, таили что-то про себя.

Впрочем, и среди москалей были очень приятные и славные люди, как, например, Чирец. Он был мой сосед по правому локтю в строю. У себя на родине, где-то на Смоленщине, он был волостным писарем. Очень тихий, скромный, но какой-то хилый, он не пользовался любовью господ офицеров. За малейшую неисправность или ошибку его ругали больше других. Поручик Перфильев не раз хлестал Чирца стеком за отсутствие у него солдатской выправки.

Вид он, правда, имел не очень боевой. Бледный, немного сутулый, он вполне походил на сельского интеллигента, и, по-видимому, за эту самую «интеллигентность» ему и попадало. Он с удовольствием читал газеты, которые мы ему приносили. Но читал украдкой, чтобы не видело начальство. Он был во всей команде единственным солдатом, который интересовался политикой, и то в очень скромных размерах. Я уже писал о жутких сквозняках в манеже, где мы занимались строем и гимнастикой. Не знаю, как это случилось, что я не заболел тогда какой-нибудь жестокой простудой. А вот бедняга Чирец частенько болел. Его считали симулянтом. Наконец, он схватил воспаление легких, долго болел и был отправлен домой, где вскоре помер.

Конечно, у офицеров были свои любимчики среди солдат. Любили исполнительных, дисциплинированных, хорошо овладевающих строем и всякой военной наукой. Но любили и безответных тупиц, но с веселыми и всегда довольными лицами. И совершенно не терпели «выражения на лице».

«Гришин, ты опять о чем-то думаешь!?»

«Никак нет, ваше благородие…»

«То-то, смотри у меня… Бабич, чего улыбаешься?»

«Никак нет, ваше благородие», – и Бабич еще больше растягивает рот в блаженной улыбке.

«Бабич,…………., опять вспомнил, что у девок под подолом?! Или, небось, ты даже не знаешь, что у них там есть?»

«Так точно, знаю, ваше благородие».

«Что ж у них там?»

«Одна пустота, ваше благородие».

«Молодец, Бабич».

«Рад стараться, ваше благородие».

И теперь уже вся команда едва удерживалась, чтобы не заржать жеребцами, и офицеры очень довольны.

Первой по строевой подготовке, по лихости и боевому духу у нас считалась 2-я батарея имени «генерал-фельдцигсмейстера, Его Императорского Высочества великого князя Михаила Николаевича» – брата Александра II. Линевич, начальник учебной команды, и его помощники, офицеры Перфильев и Барановский, были тоже чины 2-й батареи. Поскольку между батареями шло соревнование за первое место, то, естественно, Линевич старался, чтобы первыми по успехам были солдаты 2-й батареи. Однако второй уж год подряд получалось так, что отличниками в ученье и в строю были солдаты 1-й батареи «Его величества», несмотря на покровительство Линевича своим солдатам, то есть солдатам 2-й батареи, курс учебной команды с нами вместе закончил с отличием Шаев, солдат 1-й батареи. И только третье место занял кто-то из солдат 2-й батареи, к великой досаде господ офицеров этой батареи.

2-я батарея кичилась своей лихостью и боевым, гусарским духом. Ей очень легко удавалось пускать пыль в глаза начальству в мирной лагерной обстановке. Ее командир, полковник Гриппенберг (сын известного генерала, командующего армией в Японскую войну), предпочитал вести свою батарею на ученье всегда галопом. Это могло нравиться лагерному начальству. Но посвященные в тайны конной артиллерии знали, что Гриппенберг, потерявший одну ногу в войну с Японией, совсем не мог ездить рысью, и галоп для него был самый удобный аллюр. О подвигах 2-й батареи в войне с Германией я ничего не знаю и не слыхал, а командир 1-й батареи Эристов показал себя выдающимся артиллеристом, о чем я надеюсь рассказать позднее. Надо заметить, что военной наукой нас не очень донимали. В этом, как и во многом другом, мы очень отличались от пехоты. Мы изучали уставы: внутренней службы и гарнизонный. При этом от нас требовали не зубрежки параграфов устава, а общего знания и, главным образом, уменья быстро найти в уставе нужный параграф, приноровленный к определенному случаю военной службы. Конечно, мы должны были хорошо знать обязанности дневального, дежурного, караульного начальника и разводящего. Нас практически много тренировали на этих ролях, считая, что самое главное – это понимание требований устава, а не его зубрежка.

Батареи были вооружены 3-х дюймовыми легкими полевыми скорострельными пушками. В каждой батарее – шесть орудий (три взвода). Во время войны 1914 года третий взвод упразднили и в батарее стало 4 орудия (два взвода).

Как это ни странно, но мы очень мало занимались изучением пушки, из которой мы должны были уметь стрелять. Правда, однажды как-то мы ее разобрали, посмотрели ее составные части, постарались запомнить их название. Потом провели немного занятий у орудий на плацу. Поучились строить «параллельный веер», то есть выравнивать все четыре орудия строю параллельно. В этом деле, которое является азбукой артиллериста, мы заметили некоторую неуверенность в объяснениях наших офицеров. Впоследствии я узнал, что офицеры-артиллеристы, окончившие Пажеский корпус, далеко не все владели безукоризненно этой премудростью. Должен сознаться, что никогда, в учебной команде, ни потом в батарее, я не умел строить этот «веер», да и не очень-то к этому и стремился, считая это делом, не имеющим никакой практической ценности. Ближе к весне мы стали заниматься при орудиях примерной стрельбой. Все солдаты должны были уметь исполнять обязанности каждого номера орудийного расчета. Каждый должен был уметь обращаться с прицелом, поставить трубку на заданную дистанцию, зарядить пушку и пр. Все это делалось для того, чтобы во время боя иметь возможность заменить выбывшего товарища. Надо признать, что учебная команда очень мало давала знаний для прохождения службы младшего командного состава (младших и старших фейерверкеров). Все, что изучалось, мы знали очень поверхностно. Для вольноопределяющихся все эти науки были новые, тогда как наши товарищи-солдаты до поступления в учебную команду уже служили год, и, будучи молодыми солдатами, еще в батареях познакомились и со строем, и с верховой ездой, и с пушкой, учили и уставы. Так, эта учебная команда должна была только суммировать их знания, и выявить наиболее достойных для производства в старшие фейерверкеры и назначения на младшие командные должности: взводных, орудийных начальников и пр. Чистке лошадей придавалось большое значение, так как будущие фейерверкеры должны были обучать молодых солдат уходу за конями.

Линевич был сам очень хороший наездник. Но научить ездить он не умел, так как был крайне невыдержан, неуравновешен, нетерпелив и сумбурен. Если бы солдаты учились ездить только в учебной команде, то вряд ли бы они смогли бы научиться хорошо владеть конем.

В нашу учебную программу входило обучение рубки лозы и глины, в пешем и конном строю. Но никто не умел рубить, за исключением нескольких солдат. У многих лошадей уже были отрублены уши. Это являлось результатом неудачной рубки с коня. Кое-кто из офицеров неплохо рубил лозу в пешем строю, но не умели рубить с коня, кроме Линевича, который рубил артистически на всех аллюрах. Очень хорошо рубили донцы. Хуже всех москали.

После нового года к нам в учебную команду прислали молодого солдата Мейера. Он был сын умершего офицера армейской артиллерии. Образование получил всего пять классов гимназии, что не давало ему права на отбывание воинской повинности вольноопределяющимся 1-го разряда. Но и для 2-го разряда (т.е. служить два года, вместо солдатских четырех) надо было иметь аттестат за шесть классов. Его мать хлопотала определить сына в гвардейскую конную артиллерию, где ей казалось, что к ее сыну будут относиться лучше, чем в какой-нибудь другой части и где служба легче. Это была роковая ошибка. Офицеры не признавали его своим и не хотели знать его офицерского происхождения. С солдатами он себя держал несколько отчужденно. Обижался, когда они обращались с ним запросто, по-товарищески. Но и с нами, вольноопределяющимися, у него отношения не наладились. Он был довольно тупой малый, малоразвитый и какой-то нескладный и «недоделанный», как называли его солдаты. Никаких общих интересов у нас не было, кроме службы, да и ту мы несли по-разному.

Мы сначала приняли в нем большое участие, считая, что попасть в солдатский котел человеку другого общества, другого воспитания, должно было быть очень невесело. Но вскоре мы убедились, что Мейер малый довольно пустой, умственно ограниченный, но с большими претензиями. Его внутреннее состояние заключалось в какой-то роковой «обиде». Обида на всё и всех. И на свою судьбу, и на школу, которую он не кончил, на офицеров, которые не очень деликатно третировали его, как простого, рядового солдата, и на солдат, которые над ним слегка подсмеивались и не хотели признавать его выше себя. Конечно, обида была и на нас, что мы были на особом льготном положении в команде. Эта была «обида» такого рода, с которой, наверно, родятся, живут и умирают армейские пехотные офицеры, обиженные судьбой, царем и обществом. Служить Мейеру было еще трудно потому, что он был какой-то скованный, неловкий и неповоротливый – «корявец», как называли таких солдат офицеры. Не знаю, куда он делся по окончании учебной команды. Ему, конечно, лучше бы было служить нестроевым, каким-нибудь писарем или каптенармусом. Потом началась война… Но вот в 1919 году, когда я ехал с командой красноармейцев на Гатчинский фронт, то на Варшавском вокзале вдруг встретил Мейера. Он узнал меня. На нем была фуражка с каким-то техническим значком и работал он где-то техником. Держался он вполне уверенно, и мне показалось, что наконец-то человек нашел свой путь.

В Павловске кроме 5-й и 6-й конных батарей, а также нашей учебной команды, были еще размещены Гвардейский Сводно-Казачий полк и гвардейский тяжелый мортирный дивизион. У наших солдат конной артиллерии были вполне добрососедские отношения с казачьим полком, командиром которого был свиты генерал-майор граф Граббе 1-й, и постоянная вражда с солдатами мортирного дивизиона. Их презрительно называли «пижосами» и подвергали всяким насмешкам. Впрочем, такое же отношение было к ним и со стороны наших офицеров.

Наш большой манеж был гарнизонным. В нем проводили поочередно занятия верховой ездой все части, квартирующие в Павловске. Мы начинали ученье там в 10 часов, а до нас и после нас ездили другие смены. Обычно после нас занимались наши офицеры под руководством старшего полковника, барона Велио, командира 5-й батареи. Также два раза в неделю ездили и офицеры мортирного дивизиона, под командой их командира, уже не молодого полковника. По уставу полагалось, если во время строевых занятий появлялся кто-нибудь из офицеров старше чином того, кто проводил занятие, то следовало остановить занятия и скомандовать: «Стой. Смирно! Господа офицеры!» Вошедший, обратившись к офицерам, говорил: «Господа офицеры», и, если был офицером своей части, то мог поздороваться с солдатами, а если чужой, то ограничивался тем, что, обратившись к руководителю занятий, говорил: «Продолжайте, пожалуйста».

Так вот у наших господ офицеров считалось хорошим тоном не замечать «пижосов», офицеров мортирного дивизиона, и ничего им не командовать, делая вид, что они их не заметили, хотя не заметить их было невозможно уж по одному тому, что наш вахмистр следил пристально за появлением каких-нибудь других офицеров и тут же потихоньку докладывал об этом нашему начальнику. Вполне понятно, что «пижосы» имели основание обижаться.

Как-то раз Линевич разошелся и задержал нашу смену сверх положенного по расписанию срока. Между тем, после нас должны были проводить езду мортирные офицеры. Они уже все собрались и, покуривая, посматривали на часы. Верховые держали лошадей. Наконец, пришел их полковник и спросил, почему они не начинают езду? Ему, очевидно, ответили, что манеж занят. Он громко крикнул Линевичу, который не замечал прихода полковника: «Капитан, освободите манеж! Ваше время давно истекло». Тут только Линевич «заметил» старшего начальника, остановил смену, скомандовал «смирно». На эту команду полковник ничего не ответил, что полагалось, и, подозвав Линевича к себе, начал его отчитывать за нарушение правила устава, заставив его держать руку у козырька и нас в положении «смирно», пока не излил ему все накипевшее у «пижосов» чувство обиды. Впрочем, от этого внушения отношение между соседями не стали лучше.

Я думаю, что конфликт между нашими офицерами и «пижосами» мортирного дивизиона был значительно глубже и серьезнее, чем традиционное презрительное отношение всякого верхового к пешему, конного солдата к пехотинцу. Дело было не в том, что кавалеристы кричали проходящему пехотному полку: «……………, пехота, не пыли».

Здесь у нас, в Павловске, столкнулись две «идеологии», два понятия о военной службе, аристократы с плебеями, очень глубокое различие между отношением офицеров к службе, к пониманию сущности этой службы. Наши офицеры считали, что «Гвардейская конная артиллерия» – это, прежде всего не воинская часть, а нечто вроде клуба, куда допускаются немногие, и только те, кто разделяет основное положение, что конная артиллерия – это общество офицеров, общественная, аристократическая по своей природе организация, как есть другие подобные организации: кавалергарды, гусары, уланы и пр. Очень ясно изложил нам эту концепцию поручик Перфильев: «Мы не артиллерия, не кавалерия, не пехота, а мы «гвардейская конная артиллерия». Мы общество офицеров с определенными вкусами, традициями, взглядами на жизнь. Кому не нравится наше общество, могут найти себе другое, по вкусу».

Тоже самое написал А. Игнатьев в своей книге «50 лет в строю» о кавалергардах, которые смотрели на свою службу в этом полку, как на наиболее приятное для них времяпрепровождение в очень приличном обществе, как на аристократический военный клуб, где солдаты и лошади являются лишь аксессуарами более или менее стеснительными, в зависимости от того, как кто умеет ими пользоваться. Впрочем, ведь есть вахмистры, которые прекрасно знают, что надо делать с солдатами и лошадьми. Для наших господ офицеров к солдатам и лошадям присоединялась еще пушка, – неприятная обуза для многих. Но, в конце концов, вахмистры и фейерверкеры (унтер-офицеры) тоже знали, что с ней надо делать. «Я служу в гвардейской конной артиллерии не потому, что я люблю пушку и лошадь, а потому что мне нравится то общество офицеров, которое называется «гвардейской конной артиллерией».

Необходимо заметить, что и у нас, и у кавалергардов были настоящие специалисты военного дела, хорошие строевики и артиллеристы. Это показала война. Но в мирное время эти мастера, военные-профессионалы, держали себя скромно и незаметно, как бы не желая вносить диссонанс в гармоническое единство своего аристократического клуба. Над такими энтузиастами и знатоками военной службы прочие господа офицеры немного подтрунивали, но, в общем, уважали их, и признавали их бесспорный авторитет в деле организованного человекоубийства.

Таким мастером, настоящим артистом артиллерийского искусства был, например, полковник кн. А.Н. Эристов, командир 1-й батареи. Кавалергарды-офицеры тоже показали себя молодцами в войну. Не их вина, что полностью обнаружить свои кавалерийские качества они не могли в условиях позиционной войны. Но и в пеших столкновениях с неприятелем они проявляли исключительную храбрость. При атаках в пешем строю они не ложились под огнем неприятеля и давали себя убивать, считая «неудобным» прятаться от вражеских пуль! Конечно, они несли большие потери при таком античном ведении боя. Что касается до солдат этого полка, то они, как и другие солдаты гвардейской кавалерии, воевали очень неохотно. Впрочем, строевую службу военного времени они несли хорошо. У нас говорили, что когда кавалергарды в сторожевом охранении, тогда можно спать спокойно. По-другому мы себя чувствовали, зная, что нас охраняют «желтые» кирасиры[13].

Совсем другое отношение к военной службе наблюдалось у пехотных артиллеристов и, в частности, в мортирном дивизионе, где служили всерьёз специалисты военного дела, профессионалы…

В средине зимы мы одну из комнат нашей квартиры сдали подпоручику этого дивизиона, только что окончившему Константиновское артиллерийское училище[14]. Надо было послушать, с каким восторгом он говорил о своих мортирах, о службе, о своих познаниях в артиллерии, о своем учении. Как он гордился тем, что окончил училище с отличием, что дало ему право поступить в гвардию! Так вот, именно знания открыли ему двери в гвардию. Только лучшие ученики артиллерийских училищ могли служить в гвардейских частях. Они комплектовали 1, 2 и 3 гвардейские артиллерийские пехотные бригады, и только как редкое исключение попадали из училищ в гвардейскую конную артиллерию. Все остальные наши офицеры пришли к нам из Пажеского корпуса. Только четверо были из вольноопределяющихся (Гагарин, Мейендорф, Барановский, Угрюмов). На всю первую батарею, насчитывающую десять офицеров вместе с командиром, было только два офицера, окончивших училища: Эристов и Данилов. Остальные восемь были пажи.

Между тем, трудно себе представить пажа, который пошел бы служить в мортирный дивизион.

Для того, чтобы служить в гвардейской конной артиллерии, требовалось согласие всех господ офицеров этой части. Такова была традиция гвардии, её неписаный закон. Кандидат баллотировался, как в члены клуба. Достаточно было одного голоса против, чтобы подавшему просьбу было отказано принять его в часть. «Вставили ему перо», – как говорилось в офицерском обществе. Обычной формой отказа было «неимение ваканций».

Отказ от принятия в какой-либо из гвардейских кавалерийских полков имел очень серьезные последствия для молодого офицера. Если это делалось известным, то, как правило, это закрывало ему двери во все другие полки гвардии. Впрочем, бывало и так: какого-нибудь NN из хорошей родовитой семьи не приняли в кавалергарды только по той причине, что там его никто не знал, и при баллотировке про него никто ничего не мог сказать ни плохого, ни хорошего. А в Уланском полку у него были знакомые офицеры, которые могли его рекомендовать своим товарищам, и его принимали. Но вот вдруг уланы узнавали, что NN не был принят кавалергардами. Тогда выяснялась причина отказа. Если ничего порочащего NN кавалергарды не сообщали, то он мог благополучно продолжать службу в уланах.

Вообще не быть принятым в какой-нибудь из гвардейских кавалерийских полков считалось очень позорным. Вот почему все переговоры о поступлении в полк пажа или юнкера-выпускника начинались задолго до окончания военного училища и велись в строжайшей тайне. Для положительного ответа надо было иметь знакомых офицеров, лучше всего таких, которые пользовались авторитетом в полку. Эти знакомые щупали почву, выясняли путем закулисных, конспиративных разговоров с офицерами, какие шансы у молодого кандидата для поступления в полк. Таким образом, кто-то из офицеров должен был выступать в роли адвоката, и, конечно, дипломата. Когда все эти подготовительные переговоры давали основание надеяться на положительный ответ, NN являлся в канцелярию полка, чтобы подать просьбу о принятии. Этот визит являлся в то же время и смотринами. Кандидат представлялся командиру полка, который вел с ним разговор на различные темы, чтобы лучше распознать характер и личные качества молодого человека. Этот разговор мог происходить и в присутствии старших офицеров полка, которым предоставлялось решающее слово в этом тонком деле.

А.Н. Линевич рассказывал – правда, за стаканом вина – что в некоторых гвардейских полках учиняют кандидату в офицеры нечто вроде своеобразного допроса. Задаются будто бы весьма каверзные вопросы, как например: «Вы рыбку кушаете? А свистеть умеете? Вино пьете?» Если неофит дает отрицательный ответ на эти вопросы, то его в полк не принимают, поскольку это изобличает его склонность, если не прямую принадлежность, к гомосексуалистам. На это один из офицеров заметил Линевичу, к великому удовольствию присутствующих: «Александр Николаевич, а я что-то не замечал, чтобы ты когда-нибудь свистел?»

Иногда представляющихся кандидатов командир приглашал позавтракать в офицерском собрании, чтобы посмотреть, умеют ли они прилично есть и пить.

Потом командир полка передавал просьбу NN на рассмотрение общества господ офицеров. Это был кульминационный момент в жизни молодого человека. От решения собрания офицеров зависела вся дальнейшая судьба NN. И судьба эта часто зависела от чистой случайности. Достаточно было кому-нибудь из офицеров сделать какое-нибудь ироническое замечание по поводу предлагаемой кандидатуры, чтобы насторожить остальных и заставить их воздержаться от подачи своего голоса за кандидата, хотя бы из чувства осторожности и щепетильного проявления офицерской чести: как бы чего не вышло, как бы в военных и светских кругах не стали бы говорить, что полк принял неподходящего офицера. Вот почему, как я уже писал, предварительная согласованность этого вопроса в кулуарном порядке была совершенно необходима. Все эти переговоры происходили сугубо секретно для того, чтобы NN, в случае наметившегося отрицательного ответа, мог бы вполне безболезненно для своего самолюбия и дальнейшей карьеры подать просьбу в другой полк, где у него могло быть больше шансов на успех. Вот почему было абсолютно недопустимо объявлять заранее свое желание служить в том или другом гвардейском полку, не получив ещё согласия господ офицеров. Юнкер пехотного училища Истомин, сын генерала Истомина, служащего в придворном ведомстве в Кремле, любил в разговоре часто повторять: «У нас, в Измайловском полку», намереваясь по выпуску из училища служить в этом полку. Однако, его туда не приняли, только из-за того, что он поторопился считать себя офицером этого полка, а юноша был очень скромный, благовоспитанный, но, по-видимому, довольно наивный.

Очень многое, но не все, зависело от позиции командира полка. Бывали случаи, когда желание командира часто не совпадало с желанием господ офицеров и вступало с ними в жестокий конфликт. Так случилось, например, в Гродненском гусарском полку, когда в 1911 году туда захотел выйти из Николаевского кавалерийского училища юнкер Мартовский. Офицеры отказались принять его. Мартовский был из богатой купеческой семьи, а среди младших офицеров полка сложилось мнение, что не деньги дают право быть принятым в их общество.

Командир полка, полковник Бюнтинг (сам бывший офицер Лейб-гвардии Конного полка) не согласился с мнением полкового собрания, и указал, что Мартовского в полк рекомендует великий князь Николай Николаевич. Офицеры все же возразили. У них в это время шла борьба за чистку полка и удаления из него тех, кто поступал в полк ради красивого гусарского мундира. Возглавлял это направление в полку поручик Вершинин, отличный строевик и спортсмен. Он пользовался большим авторитетом среди молодежи.

Группа офицеров, состоящая из пятнадцати человек, отправила Николаю Николаевичу петицию, в которой почтительно просила его принять во внимание их традицию: допускать в свое общество только тех, кого они знают и кого они хотят. В настоящем случае они лишь отстаивают свое право, не касаясь личности Мартовского.

Николай Николаевич рассвирепел, получив петицию. Он приказал Бюнтингу принять Мартовского своей властью. Группа «пятнадцати» заняла отрицательное положение по отношению к командиру полка. Старшие офицеры испугались окрика великого князя и решили подчиниться приказу. «Пятнадцать» решили бойкотировать Мартовского, если он наденет мундир Гродненских гусар. Об этом сообщили Мартовскому. Однако, он был настолько бестактен и самонадеян, что все же появился в полку, Несколько офицеров, в том числе Вершинин и Римский-Корсаков (Дмитрий, мой брат) не ответили на воинское приветствие Мартовского. Он пошел жаловаться Бюнтингу. Тогда Римский-Корсаков публично, в присутствии Мартовского, высказал свое мнение о его поступке. Мартовский послал к нему секундантов, Бюнтинг немедленно сообщил обо всем Николаю Николаевичу, который приказал не допускать дуэли и послал комиссию усмирить «бунт» в Гродненском полку. Дуэль не состоялась. Комиссия решила оставить Мартовского в полку, а Вершинина, как смутьяна и подстрекателя к неповиновению, уволить в отставку без права поступления на военную службу; Римского-Корсакова и ещё нескольких офицеров из наиболее недовольных – уволить в запас.

Может возникнуть законный вопрос, чем руководствовались молодые люди при выборе полка для прохождения службы?

Все гвардейские полки, за исключением 3-й гвардейской пехотной дивизии и отдельной кавалерийской бригады, находящихся в Варшаве, были расположены в столице или её окрестностях. При этом, какое могло иметь значение – служить ли в Царском Селе или в Петергофе, на Захарьевской или на Конногвардейском бульваре? Другое дело – служить ли в Сувалках или Орле, в Ельце или в Москве? Однако, не надо забывать, что служба в гвардии требовала наличия значительных материальных средств, так как на офицерский оклад жить было невозможно, находясь на службе в гвардейской кавалерии и конной артиллерии. Служба в гвардии давала одинаковые льготы всем, независимо от полка, как в кавалерии, так и пехоте и артиллерии. В гвардии производство в следующий чин происходило через каждые три года, вплоть до чина полковника. Особенно быстрое продвижение в чинах было в конной артиллерии и кавалерии, так как у них была своя очередность производства. Поэтому, как правило, полковники гвардии были не старше сорока лет, а в отдельных случаях, если они выходили в отставку, то делались генералами в возрасте 32-35 лет. Какой контраст с армией, где бывали капитаны с седыми головами, которые ждали по пятнадцать лет и больше производства их в подполковники! Офицер гвардии проходил путь от подпоручика до генерала в 15-20 лет, тогда как в армии этот путь можно было пройти лишь за 30-40 лет. Служить в гвардии всюду было одинаково трудно (в пехоте) и одинаково легко (в кавалерии и артиллерии). Легче было служить, где было больше офицеров. В кавалерии таким «легким» полком был кавалергардский, а трудным – конный (в 1914 году там было 23 офицера на четыре эскадрона) и гусарский, где было мало офицеров.

Были полки более дорогие, – как два гусарских, кавалергарды, Конный, Уланский, и более «скромные», такие, как два кирасирских, драгуны, конногренадеры.

Офицерские расходы составляли, помимо всяких обязательных полковых отчислений, ещё «манже, буар и сортир», как писал Лесков, то есть питание, выпивка и светские обязанности, требующие безупречно сшитого мундира и «содержания себя в чистоте». А мундиров должно было быть несколько (см. книгу Игнатьева). Имея в месяц 100 рублей, было очень трудно служить в кавалерии, но совсем хорошо можно было себя чувствовать в гвардейской пехоте. Впрочем, многое зависело от силы характера, выдержки и воли. Так Сергей Гершельман, когда все офицеры в собрании пили шампанское, пил только водку из самой маленькой рюмки, как ликер. Все Гершельманы в конной артиллерии умели себя так поставить, что к ним не предъявлялось никаких «винных» требований. В отношении питья им предоставлялась свобода действия: могли пить, а могли и не пить. Но, вообще говоря, пятьсот рублей в месяц необходимо было иметь каждому офицеру конной артиллерии, чтобы не прибедниваться и чувствовать себя свободно. Это не значит, что все офицеры этой части располагали такой ежемесячной суммой. Офицер, который не знал другого в жизни, кроме манежа, казарм и собрания, мог служить на значительно меньший доход. «Желтый» кирасир Жорж Левис-оф-Менар (мой двоюродный брат) служил, имея 250 рублей в месяц, а его брат Макс, тратил по тысячи в месяц и, наконец, должен был уйти из полка. Гастон Гротгус, кавалергард, женясь на Неклюдовой, собирался жить на 300 рублей в месяц. Таким образом, материальные возможности будущего офицера только отчасти могли влиять на выбор полка.

Если не было особых традиций или дружеских и родственных связей, требующих прохождения службы в каком-нибудь определенном полку (например: все Мезенцевы, Хитрово, Гершельманы, Кузьмины-Караваевы – служили в Конной артиллерии), то чаще всего полк выбирали по его репутации.

Кавалергарды – «штатский» полк. Конный – аристократический и военный (со значительным процентом нерусских фамилий). «Синие» кирасиры – службисты, «желтые» – полк прибалтийских баронов. Гусары – полк богатых аристократов. Уланы, драгуны, конногренадеры – служаки, строевики, очень консервативны и замкнуты («Петергофский гарнизон»), Гродненский – гуляки, «Уланский Его Величества» (Варшава) – спортсмены и строевики, полк скромный и приличный. К «скромным» полкам относили также синих и желтых кирасир, драгун и конногренадер. Во 2-й дивизии дисциплина была более жесткая, чем в 1-й дивизии. У синих и желтых кирасир больше спрашивали с офицера службу, чем у кавалергардов и конногвардейцев. Самым «разболтанным» полком считался кавалергардский. Впрочем, конная артиллерия ему в этом не уступала.

Игнатьев писал в своих воспоминаниях, что кавалергарды могли быть знакомы, кроме офицеров гвардейской кавалерии, только с офицерами 1-й гвардейской пехотной дивизии. 2-я пехотная дивизия считалась уже «parvenu»[15]. Офицеры этой дивизии в высшее петербургское общество не допускались. Во 2-ю гвардейскую пехотную дивизию входили полки: Московский, Гренадерский, Павловский и Финляндский.

Однажды, уже будучи вольноопределяющимся, мне пришлось провести вечер в обществе старших офицеров Московского полка. Мой родственник, Л.П. Римский–Корсаков был офицером этого полка. Потом окончил Военно-юридическую Академию, служил в Москве и, приехав по делам службы в Петербург, остановился у своего бывшего командира полка, генерала NN, жившего на Лиговке, за Московским вокзалом. Лиговка считалась улицей крайне дурного тона. На ней, совсем недалеко от Невского, находились «Золотые львы» – известный публичный дом. В высшем обществе старались Лиговку не замечать. Конечно, никто из офицеров 1-й дивизии не мог бы жить там. Тихая и приятная беседа, которая велась за самоваром у добродушного хозяина, генерала NN, в его очень скромной квартирке, характер и стиль разговора офицеров полка, в котором ещё не забывались вольнолюбивые традиции их однополчан-декабристов, резко отличались от развязного, наглого и самоуверенного тона разговора наших офицеров. Это были служаки, военные профессионалы, «капитаны Тушины», скромные, тихие, без отвратительного зазнайства и презрительного отношения к жизни.

Очень «светскими», шикарными считались «Стрелки императорской фамилии». Малиновые рубашки и барашковые шапочки многих соблазняли. Потом, все знали, что это любимая форма Николая II и это поднимало репутацию части. Любопытно, что остальные гвардейские стрелковые полки (2-й и 3-й) всегда забывались, когда говорили о гвардейской пехоте, и репутации у них никакой не было, – так себе, просто полки. Особое, и весьма почетное место занимал в гвардии «Саперный батальон» (полк), престиж которого умело поддерживал его командир А.А. Подымов, очень уважаемый своими офицерами и солдатами.

Свиты генерал-майор А.А. Подымов или, как звали любившие его солдаты, «Дым-Дымыч», был человек редкой души и обаятельности. Мне приходилось его часто встречать в семье военного инженера Ивана Леонардовича Балбашевского, отца моего большого друга и товарища по Правоведению. Кажется, Подымову удалось доказать великому князю Николаю Николаевичу, что для того, чтобы поднять престиж Гвардейского саперного батальона, необходимо приукрасить его внешний вид. И действительно, в предвоенные годы красивая внешность гвардейских саперов, их культурный вид обращали на себя внимание. При этом у них не было совсем забитого и замуштрованного вида, как у многих пехотинцев. Говорили, что Подымов был для солдат более, чем «отец родной», и что его отеческое чувство к подчиненным происходило из симпатий особого рода. Может быть, кое-что в его поведении давало повод для таких толков. Так, бывая у Балбашевских, он принимал самое активное участие в шумных играх и веселых забав молодежи, пажей и правоведов, матери которых умилялись, глядя на солидного генерала, бегающего с завязанными глазами, играя в «кошки-мышки», а отцы не без ехидства улыбались себе в усы. Казармы саперов были смежные с нашими, и мы знали, что саперы глубоко уважали своего Дым-Дымыча. Чем строже и требовательнее он был в строю, тем обходительнее и сердечнее вне его.

Когда после Октября офицерам на улицах столицы показываться было небезопасно, и во всех старых полках рушилась дисциплина и изгонялось или убивалось старое начальство, Подымов продолжал спокойно командовать своим полком. Он был убит шальной пулей от случайного выстрела, когда выходил на улицу из канцелярии полка.

Батареи конной артиллерии действовали вместе с частями гвардейской кавалерии и составляли вместе с ними отдельные тактические единицы, бригады, в которые входили: два полка кавалерии и одна конная батарея. Такое положение способствовало созданию большей близости между этими частями одной бригады. В какой-то мере стиль кавалерийских полков накладывал свой отпечаток на их конную батарею. Каким-то образом получилось, что офицеры в батареях подбирались согласно специфическим психотехническим особенностям этой кавалерийской бригады.

1-я батарея входила в состав 1-й гвардейской кавалерийской бригады 1-й дивизии. Полки: Кавалергардский и Конный. Трудно было бы найти другую батарею, которая по своему составу офицеров, их характеру, манере себя держать больше бы подошла к этим полкам. Здесь можно было встретить более серьезное отношение к жизни, больше мысли, более широкие масштабы и кругозоры. Здесь было больше человеколюбия и больше внимания к солдату, чем в других батареях. Здесь было больше аристократической выдержки, изысканности и тонкости, и при всем этом… хорошие боевые качества. Масть рыжая.

Гусары и драгуны. Много претензий. Много шума из ничего. Игра в энтузиазм, лихость, «мувмант». (О «мувманте» смотри ниже). Это 2-я батарея. «Где гусары прежних дней». Денис Давыдов! Ура! Масть вороная. У солдат бороды. «За дружеской беседою… и т.д.»

3-я батарея находилась в Варшаве. Расположена бок о бок с Гродненским и Уланским полками. Солдаты – саженные красавцы, как один. Господа офицеры больше проводят время в офицерских собраниях гусар и улан, чем у себя. Фактически батареей командует вахмистр Бочкарев.

4-я батарея живет душа в душу с «синими» кирасирами и равняется на них. Простые, милые люди, без каких-либо поз, вывертов, и без обременительных мыслей. Масть – темно рыжая. В боевом отношении довольно вялая и плохо обученная.

5-я батарея – полки Уланский и Конно-гренадерский. Хорошие строевики. Живут замкнуто, по-деловому. Скромно. Караковая масть.

Даже своим внешним видом, манерой держаться и характером офицеры артиллеристы напоминали своих товарищей-однобригадников. При крепкой взаимосвязи гвардейской кавалерии с конной артиллерией, офицеры артиллеристы выражали как бы суммарный характер всех строевых, воинских и светских добродетелей всей гвардейской кавалерии, являясь, в равной мере, и кавалергардами, и гусарами, и уланами. Вот почему офицеры конно-артиллеристы были вхожи всюду, где были приняты кавалеристы. Оба, самые аристократические петербургские клубы: «Яхт-клуб» и «Новый», открывали свои двери конно-артиллеристам. Они посещали и аристократические салоны графини Шуваловой, графини Игнатьевой, графини Клейнмихель. Это был «высший свет» Петербурга, le vrai beau monde[16], как говорил старый князь Курагин в «Воскресеньи». В этот beau monde не могли проникнуть офицеры гвардейской пехотной артиллерии. Но, конечно, если бы случайно кто-нибудь из них туда и попал, то встретить там «пижосов» мортирного дивизиона было бы невозможно.

Интересно отметить, что такой замкнутости, классовой обособленности и аристократической отчужденности 1-й кавалер. дивизии, о которой пишет Игнатьев, во времена декабристов не существовало. Пушкинский Германн, бедный офицер инженерных войск, мог попасть на бал, где находился и князь Елецкий, кавалергард. По-видимому, по мере нарастания революционных настроений в стране, верхушка правящего класса пыталась все больше отгородиться и изолироваться от суровой правды, спрятаться даже от своих же, более скромных собратий, убежать от всего того, что могло хотя бы отдаленно напомнить о том, что, кроме Петербурга и его высшего общества, есть ещё Россия и её народ.

Таким образом, антагонизм, скрытая вражда между соседними артиллерийскими частями в Павловске носила сугубо социальный характер. Это была вражда аристократов к плебеям.

Но не следует думать, что сама гвардейская конная артиллерия была однородна по своему классовому, социальному составу. Поручики Перфильев и Угрюмов не могли бывать там, где бывал Линевич и Огарев, женатый на герцогине Сасо-Руфо. Треповы и Хитрово были своими там, где не бывали полковник Завадский и поручик Данилов, женившийся на «платочке», как говорили офицеры, и поэтому принужденный уйти из нашей бригады в Академию. Любопытно, что и генерал Орановский, наш командир бригады, вряд ли был бы принят в «Новый клуб», где играл в бридж его зять Линевич. И получалось так, что если Орановскому надо было довести о чем-нибудь по службе командиру гвардейского корпуса генералу Безобразову, то он поручал это штабс-капитану Линевичу, который за картами в клубе мог это лучше сделать, чем Орановский на официальном докладе в канцелярии корпуса. Тут уместно упомянуть о существующей с давних времен в нашей армии писаной и неписаной субординации, на что ещё указывал Толстой в «Войне и мире». По служебному положению капитан Линевич всего лишь обер-офицер, намного ниже генерала Орановского (штаб-офицера), а по положению в обществе Линевич выше Орановского, своего зятя. Линевич в клубе по-приятельски обедает с генералом Безобразовым, играет с ним в карты и рассказывает анекдоты, а Орановский мог разговаривать с Безобразовым только по службе, стоя навытяжку. Впрочем, я думаю, что такие факты должны были наблюдаться во всех частях русской гвардии, и только ли русской? Что касается до социального неравенства, то и его я наблюдал не только в конной артиллерии, но и в других воинских частях, где всегда можно было найти среди офицеров «белую» и «черную» кость.

Мне очень бы хотелось написать побольше о наших солдатах, но чувствую свою полную беспомощность. Почему? Не потому ли, что они, когда я вспоминаю их, представляются мне какой-то серой, однородной массой, из которой, как редкое исключение, выделяются единичные фигуры, но и они совсем не обладают какими-нибудь особыми индивидуальными качествам, чтобы о них можно было бы много написать. Думается мне, что тут немаловажные обстоятельством являлось то, что в учебную команду направлялись солдаты, отобранные по особому психотехническому признаку. Все батареи стремились к одной цели: получить младший командный состав, который был бы дисциплинированным и преданным, может быть не так службе, как своим господам офицерам. Здесь никаких талантов и качеств от солдат не требовалось, лишь бы слушались, безмолвно повиновались и, конечно, делали бы «веселое лицо». Все, кто обладал своими, личными, человеческими качествами, все, кто мог бы заявить о своем человеческом достоинстве, кто имел «выражение» на лице, все такие не допускались к командным должностям и были на особом счету в батареях, как беспокойный и неприятный элемент. Действительно, какой командир не пожелает, чтобы в его части все бы исполнялось быстро, беспрекословно и с удовольствием. Вот таких приятных автоматов и должна была изготовлять учебная команда. Милые, приятные парни, с добродушными покладистыми характерами, с образованием не свыше 4-х классов сельской школы, с желанием угодить «господам».

Большой процент (свыше 50%) был там украинцев, которые тогда считались менее тронутые «разлагающей» цивилизацией города, с его всякими «идеями» и направлениями. Как это ни странно, солдаты с положительной характеристикой мне запомнились хуже, чем отрицательные персонажи. Но этих у нас в Павловске было немного. Очень противным был Куриный, 1-й батареи. Он лез к нам в дружбу, надеясь как-нибудь, чем-нибудь заработать на этой дружбе. Личность была отталкивающая. В первые же дни войны он раскрылся весь. Участвуя в боях вместе с кавалерией, как доброволец, он с нескрываемым удовольствием добивал шашкой раненых немцев. Я не поручусь, что он их не обирал при этом.

Другой выдающейся личностью Павловского гарнизона был Григорьев, 5-й батареи. Развратник, пьяница, гуляка, тип удалого былинного молодца, продавшего свою душу дьяволу, нечто от Гришки Кутерьмы. Бледный, испитой, с бегающим, испуганным взглядом, он производил жалкое впечатление. Однако его очень любили господа офицеры за его удаль, за широкую «русскую душу» и особенно за его голос. Он был запевалой в хоре песенников. Голос имел небольшой (тенор) с надрывом и со слезой, как нельзя лучше подходившими к настроению пьяных офицерских собраний. Лучшим номером его репертуара был «Вечерний звон». Он был из рабочей семьи, и на его лице больного дегенерата, можно было без труда прочитать жуткую повесть его безотрадного детства и хмурой беспросветной пьяной юности. К тому же у него, очевидно, была не в порядке и щитовидная железа. Когда двадцать лет спустя я случайно встретил одного из офицеров 5-й батареи, Эндена-старшего, очень опустившегося и одряхлевшего, он меня конечно не узнал и не хотел мне верить, что я служил в Павловске. Но когда я ему напомнил о Григорьеве и о «Вечернем звоне», он встрепенулся, обрадовался, прослезился и полез меня обнимать.

Каждый раз, когда господа офицеры удостаивали нас разговором, они вспоминали двух вольноопределяющихся: Гагарина и Мейендорфа, которые только недавно закончили учебную команду. Первый из них был сыном крупного русского ученого, директора Пулковской обсерватории, князя Гагарина. Молодой Гагарин закончил Технологический институт, но, попав служить в конную артиллерию, так увлекся её «мувмантом», что решил сделаться артиллеристом. Он в одну зиму прошел курс артиллерийского училища, блестяще сдал весною труднейший офицерский экзамен и был принят во 2-ю батарею, по случаю чего отпустил себе бороду и стал похож на черного жука. Линевич говорил про него: «Он знает высшую математику лучше, чем Архимед (!). Он ещё не сдал какой-то экзамен у себя в институте и не получил значок, знаете – такой большой, с птицей, и там ещё куча разных предметов – целый солдатский вьюк. Но будьте спокойны – он эту птицу поймает». Действительно Гагарин эту птицу поймал, а после революции, как я слышал, работал на одном из наших засекреченных военных заводов.

Мейендорф был полной противоположностью Гагарина. Однако, как будто общее было – увлечение сугубым «мувмантом». Он был одним из сыновей известного генерал-адъютанта, барона Мейендорфа, начальника царского конвоя. Для характеристики этой семьи может отчасти служить такой пример. Я учился вместе с младшим из сыновей Мейендорфов, Андреем, в гимназии. Как-то я его спросил, читал ли он «Анну Каренину»? – «Да, читал, но только одно место: скачки. Мне очень понравилось. А больше Толстого ничего мне дома не позволяли читать».

Я не знаю, какое образование было у нашего Мейендорфа. Он тоже захотел держать офицерский экзамен, но способности его к математике, физике и алгебре были очень скромные, и с Архимедом (почему с Архимедом, не знаю?!) Линевич его не сравнивал. Действительно, Мейендорф уже два года подряд пытался безуспешно сдать этот злосчастный экзамен и собирался ещё остаться сверхсрочным вольноопределяющимся и на третий год, но неожиданно ему помог счастливый случай.

Мейендорф обладал одним чудесным качеством для будущего офицера 2-й батареи, качество которое нам постоянно наши господа офицеры ставили в пример: когда офицеры гуляли в собрании и вызывали песенников, то Мейендорф присоединялся к ним и, стоя в строю хора, усиленно ревел все любимые господами песни. При этом надо заметить, что ни голоса, ни слуха у него не было, но зато был… «мувмант», который так высоко ценился в этой гвардейской части.

Накануне выхода всей нашей бригады в Красное село, в лагеря, офицерское собрание конной артиллерии в Виленском переулке посетил Николай II. Посещение это не было неожиданным. Царь уже не раз бывал в собраниях полков гвардейской кавалерии. Он приезжал в гвардейские полки, чтобы отдохнуть душой. Он с удовольствием проводил время в собраниях этих полков, где он чувствовал себя более «среди своих», чем в Зимнем Дворце или в Царском Селе. Здесь он переставал быть российским самодержцем и превращался в рядового гвардейского полковника. И действительно, для него, по-видимому, узкие и мелкие интересы гвардейских полков были более понятны и близки, чем нужды Российской империи. Ему приятнее было смотреть на весёлые и довольные лица офицерской молодежи, чем ежедневно созерцать торжественно-почтительные физиономии своих придворных и надутые чванством лица министров.

Весной 1913 года он опять предпринял такое турне и уже навестил многие части, так что его появление можно было ожидать и у нас. Не забудем, что с конной артиллерией у него были особенно близкие отношения с тех пор, как он, будучи наследником (в начале 90-х годов) командовал её 1-й батареей.

Николаю, как наследнику престола, полагалось практически ознакомиться с тремя основными родами оружия: с пехотой, с кавалерией и артиллерией. Характерно, что инженерные части тогда верховным руководством армии игнорировались. Поэтому он служил последовательно в Преображенском полку, командуя 1-м батальоном, в Лейб-гусарском полку – командиром эскадрона и в конной артиллерии командиром батареи.

Царь приезжал обычно к обеду, который часто затягивался до утра. Так было и на этот раз. К концу обеда появились песенники, в рядах которых шагал на правом фланге и сверхсрочный вольноопределяющийся Мейендорф. Царь, конечно, обратил на него внимание, спросил его фамилию, узнал, что он уже третий год пытается овладеть тайнами баллистики и неорганической химии, что он по духу стопроцентный конно-артиллерист, и произвел его в подпоручики, предварительно сказав Мейендорфу, чтобы он передал поклон отцу (отец Мейендорфа был начальником царского конвоя). Тут же новому подпоручику прицепили офицерские погоны и стали их «обмывать». Николай, не желая им в этом мешать, уехал, а господа офицеры решили остаться «гулять» до утра, тем более, что в пять часов был назначен выход в лагерь.

Когда к этому часу я прибыл в батарею, то обратил внимание на странную походку господ офицеров и не менее странные лица, особенно у молодежи. Тут я узнал о «счастливом» событии. На Мейендорфа было страшно смотреть. Видно погоны обошлись ему не дешево. Однако, он геройски сел на коня и благополучно прибыл в Красное село.

Здесь я думаю, будет уместно опровергнуть ложное представление о царе Николае, как о пьянице. Ни молодым, ни в более зрелые годы он не увлекался вином. Он никогда не позволял себе лишнего глотка, и скорее поражал своей умеренностью, чем невоздержанностью. Посещая гвардейские полки, он неизменно пил только одну мадеру фирмы Крона, бутылку которой гофмаршальская часть предварительно доставляла в офицерское собрание. Однако в то же время Николай не препятствовал присутствующим офицерам пить, сколько они хотели, и к концу обеда за столом становилось довольно шумно, особенно на конце, где сидела молодежь. Разговаривали тоже оживленно, совершенно не стесняясь присутствием главы государства, священной особы русского императора.

Однажды в Конном полку произошел такой случай. За ужином говорили о солдатской храбрости и о высоко развитом у многих понятия воинского долга. Приводили примеры. Рассказывали о разных трагических случаях. Один из офицеров напомнил, как часовой у порохового погреба в одном из польских городов во время большого пожара не покинул своего поста, хотя кругом все горело. Царь спросил: «Какую награду получил часовой?» – «Ровно ничего, Ваше величество, только высочайшую благодарность». Даже Николай, не склонный вообще к юмору, и тот рассмеялся.

Обычно, когда приезжал Николай в полк, то там собирались и бывшие служащие, какие-нибудь старые генералы, а также и те, кто перешел на гражданскую службу. Так в Конном полку за царским столом находился и барон Врангель, чиновник министерства иностранных дел. В это время как раз Австрия захватила Боснию и Герцоговину (1913 год). У Сербии шел спор с Италией и Австрией по поводу Скутари, порта на Адриатическом море, который русское правительство склонно было уступить Австрии за определенную компенсацию. Наше общественное мнение, т.е. мнение петербургских светских салонов, поддерживало притязания Сербии. В военных собраниях тоже шумели по этому поводу. Говорили даже, что на границе произошел уже бой Ахтырского гусарского полка с австрийской кавалерией… И вот, когда уже были провозглашены все полагающиеся тосты, кто-то из молодых офицеров вдруг спросил Врангеля в минуту наступившей тишины: «Скажи, барон, за сколько ты со своим министром продали Скутари Австрии?». Врангель страшно смутился и не знал, что ответить. Действительно, задать такой оскорбительный для русского правительства вопрос в присутствии русского императора было необычайной дерзостью. У более трезвых офицеров от ужаса похолодели ноги. Не слышать вопроса царь не мог. Что-то он скажет? Однако, Николай лишь усмехнулся, потрогал по своей привычке усы, и, не взглянув на Врангеля, взял рюмку, отпил глоток, очень милостиво посмотрев на смельчака-офицера. Видя это, кто-то из молодых предложил выпить за Ахтырский полк… Дипломатический инцидент был исчерпан.

Об этом случае много говорили в петербургском обществе, отмечая, что случись что-нибудь подобное при покойном Александре III, то от офицера-нахала осталась бы одна пыль. Да и вообще в его присутствии никто не имел права разговаривать, и даже члены его семьи, кроме жены, не смели сесть без его разрешения. Говорили, что, если бы он был жив, то Австрия не посмела бы захватить Герцоговину, не говоря уже о Скутари. Вспоминали его исторические слова, обращенные к министру иностранных дел Гирсу во время одного из очередных европейских кризисов. В это время Александр в шхерах финляндского залива ловил рыбу и отдыхал. Все европейские правительства волновались, так как могла разразиться война и с нетерпением ожидали, что скажет Россия, на чью сторону она встанет. Гирс тоже беспокоился, а Александр молчал и никакого решения не принимал. Наконец Гирс не выдержал, отправился на яхту к царю и спросил его, что ему сказать послам европейских государств, с крайним беспокойством ожидающих решения России? «Скажите им, – ответил Александр, – что когда русский император ловит рыбу – Европа может подождать».

Недаром Горький говорил про Александра, что как царь он был «большим мастером своего дела».

Каждый полк, куда приезжал «гулять» Николай II, старался угостить его хорошими песенниками. Поэтому во многих полках гвардии на музыкальную часть обращали большое внимание. В Преображенском, Кавалергардском и Финляндском особенно хорошо было поставлено это дело. В Преображенском полку был свой оркестр, пополняемый музыкантами-профессионалами, детский оркестр народных инструментов, в котором играли дети-подростки полковой школы и, наконец, песенники, в которые отбирались солдаты с хорошими голосами. Всей этой музыкой руководили музыканты-профессионалы высокой квалификации. Начальником над всеми музыкантами-преображенцами был в мое время штабс-капитан Кутепов. У Кавалергардов тоже была полковая школа для подростков, которая с большим успехом играла в разных общественных местах. Все эти ребята носили форму полка, и было забавно смотреть на них, как они старались изображать из себя взрослых солдат. Мысль подготовлять кадры военных музыкантов была сама по себе вполне правильной, но приходилось не раз слышать плохое о моральном воспитании этих юнцов, на которых самое отрицательное влияние оказывала казарма с её крайне разнузданными нравами. Все пороки улицы большого города были им не чужды. Казармы конной артиллерии были расположены в Виленском переулке и вплотную примыкали спиной к казармам преображенцев. Поэтому, у нас всегда были очень хорошо осведомлены обо всем, что делалось у соседей, и многое приходилось слышать такого, «что не снилось мудрецам».

Солдаты, проходившие курс военных наук в учебной команде, ворчали, что им приходится нести большую служебную нагрузку, и они мечтали скорее вернуться в батарею, где они пользовались значительно большей свободой. Действительно, помимо очень частых нарядов, их редко отпускали на воскресенье в Петербург. Поездки эти совершались по увольнительным запискам за подписью Линевича. Каждую субботу нам приходилось после занятий ходить к нему проситься в «город». Он нас отпускал без возражений.

Надо признаться, что первое время, пока мы не освоились ещё со своим «постыдным» положением, как говорил А. Мезенцев, поездки эти были довольно мучительны. Уж очень донимала нас «воинская честь». Боязнь не отдать какому-нибудь начальнику честь было буквально нашим кошмаром! Поскольку на улицах столицы можно было встретить тысячи офицеров, приходилось проявлять ежеминутно особую зоркость и сообразительность. Генералов тоже было много и поэтому ходить пешком мы старались в исключительных случаях, особенно первое время. Поясню, что по уставу честь следовало отдавать всем генералам, адмиралам, офицерам, военным чиновникам (узкий погон), в том числе и врачам, подпрапорщикам и унтер-офицерам. Генералам и адмиралам честь отдавалась, становясь во фронт за четыре шага до «объекта». Во фронт также становились всем членам императорской фамилии мужского и женского пола, и даже новорожденным. Всем офицерам своей воинской части также полагалось становиться во фронт. У нас, в конной артиллерии, мы должны были это делать: командиру бригады – генералу Орановскому, и всем штаб-офицерам, т.е. полковникам, а также всем офицерам своей батареи и, конечно, учебной команды. Отставным генералам тоже становились во фронт, чему они всегда были очень довольны. Таков был военный закон. Однако жизнь вносила в этот закон некоторые поправки. Так обычно чиновникам (узкий погон) честь не отдавали. Унтер-офицерам тоже. Подпрапорщикам – в зависимости от того, какого полка и от их солидности. Считалось крайне предосудительным отдавать честь полицейским офицерам, а от жандармских офицеров можно было отвернуться.

Сначала, конечно, я отдавал честь всем без разбора серебряным и золотым погонам, по пословице «кашу маслом не испортишь». Но позднее мы навострились в этом деле, и даже иногда слишком часто «забывали» о чести, рискуя неприятными последствиями.

Как-то я ехал с Штукенбергом на извозчике по Литейному и отдал честь «нечаянно» молодому полицейскому офицеру. Штукенберг стал меня стыдить. Я оправдывался тем, что у офицера было очень грустное лицо и что может быть он сын честных родителей, и только по какой-либо роковой причине пошел служить в полицию, может быть из-за страстной любви.

«Страстная любовь в жизни полицейского…, – заметил Штукенберг, – Эта тема достойна кисти Айвазовского. Почему это никто не догадается написать такой роман?»… В это время мы выехали на Невский. Извозчику пришлось приостановиться, чтобы пропустить проезжающие экипажи, и мы оказались рядом с полицейским капитаном, стоящим на перекрестке. Конечно, мы смотрели на него и чести не отдавали.

«А где же честь, господа вольноопределяющиеся?» – обратился он к нам.

«Честь? Какая честь? Кому честь?» – спросил Штукенберг.

«Как какая?! Извольте отдавать мне честь!» – закричал полицейский чин.

В ответ на его крик Штукенберг пренебрежительно махнул рукой, извозчик хлопнул лошадь, и мы покатили дальше, а капитан что-то кричал нам вслед. Конечно, в данном случае мы ничем не рисковали. Предположим, что он бы нас задержал и отправил в наши батареи. И если бы мы доложили по начальству, что не отдали честь полицейскому, то никто бы нас за это не наказал.

Вообще, отношение гвардии к полиции и жандармерии было весьма отрицательное. Офицер гвардии, который пошел служить в жандармы, навсегда терял право бывать в своем офицерском собрании. Генерал Слезкин, очень уважаемый офицер конной артиллерии, пошел служить на гражданскую службу, и был назначен генералом для поручений при министре внутренних дел. По этой должности он должен был носить жандармский мундир. Так вот, когда он бывал на наших батарейных праздниках, то он одевал артиллерийский мундир вместо жандармского.

Как-то в театре, в антракте, я увидел офицера в форме, которую я никогда до того не видал. На нем был черный мундир, однобортный, с прямым воротником, как у кирасиров, с серебряными погонами, но держал он не палаш, а кавалерийскую шашку. Я спросил правоведа Роговича: «Что это за форма?» – «А вот это и есть самая большая сволочь – полевой жандарм, – ответил Рогович. – Это те самые, которые на фронте ловят и вешают дезертиров, мародеров, шпионов и пр. Гнусная должность, гнусная служба».

Рогович был сыном большого лица в царской администрации. Его отец был помощник обер-прокурора Св. Синода, и такой суровый отзыв его сына о жандармах был весьма показателен для отношения общества и гвардейских кругов к полицейской службе. Больше всего нам беспокойства долгое время в Павловске причинял с отданием чести генерал Геринг.

Он был анекдотическим комендантом «Павловской крепости»[17], сам бывший конно-артиллерист. Геринг был одним из наиболее молодых генералов в гвардии. Ему было не больше тридцати пяти лет, но на вид он был ещё моложе. Высокий, красивый, стройный, с черными подстриженными по-английски усиками, он нам причинял много неприятных минут. Его нельзя было даже принять за полковника. Нас сбивал долгое время с толка его молодой вид, и мы не становились ему во фронт, а ограничивались только отданием чести, и только подойдя к нему вплотную, мы замечали его генеральские погоны и очень смущались. Впрочем, Геринг нас никогда не преследовал за невнимание к его генеральским «сединам». Но нам было всегда неловко, что мы не признали своего генерала.

С Герингом у меня был связан ещё один конфузный случай.

Ещё будучи правоведом, я, перепробовав многие парикмахерские, где могли бы справляться с моими неукротимыми, жесткими рыжими волосами, стал наконец причесываться у «Алексея и Семена» – в маленькой парикмахерской на Караванной, ближе к цирку Чинизелли. Там было только два мастера солидных лет и внешности, очень почтительных и в тоже время простых в обращении, хорошо усвоивших все тонкости петербургского светского этикета. Это и были Алексей и Семен, хозяева предприятия. После нескольких моих посещений «Алексея и Семена» они уже знали мою фамилию. Алексей, работая над моим пробором, как-то осведомился, не родственник ли я Алексея Александровича? Узнав, что я его сын, он проявил почтительный интерес к здоровью отца, к его жизни, сказав при этом, что мой папа на протяжении многих лет всегда причесывался у него, ещё когда сам Алексей был молодым мастером. Разговаривая негромко, не нарушая благопристойной тишины самого хорошего тона, Алексей вел со мной светский разговор о последних городских новостях. Между прочим, он сказал мне, что когда они открывали эту самую парикмахерскую, то все товарищи их не советовали им называться русскими именами «Алексей и Семен», указывая, что такая вывеска не привлечет к ним клиентуру, привыкшую к иностранным именам парикмахеров. Они же первые решили в Петербурге назваться русскими именами и не прогадали, у них стали бывать сливки сливок петербургского «монда», не говоря уже о том, что они причесывали всяких великих князей, в том числе и семью великого князя Константина Константиновича (поэта К.Р).

Когда я стал вольноопределяющимся, то в ряду других неприятных последствий солдатского положения явилось и посещение парикмахерских, где я постоянно мог встретить офицеров и генералов. Военный обычай требовал в таких случаях подойти к офицеру и, отдавая честь, спросить разрешение остаться и сидеть в его присутствии. Здесь мы уподоблялись юнкерам военных училищ, а не солдатам. Сложность этого дела заключалась в том, что под белой простыней нельзя было видеть погоны офицера, а, следовательно, и знать, как к нему обратиться: ваше благородие, ваше высокоблагородие или, наконец, ваше превосходительство[18].

Приходилось изворачиваться и призывать на помощь солдатскую смекалку: Например, при входе в парикмахерскую сначала посмотреть на вешалку и определить, какие на офицерском пальто погоны. Генералов сразу можно было узнать по красным лампасам на штанах. Но бывали трудные случаи, когда в парикмахерских креслах сидело два офицера под простыней, да ещё с намыленными физиономиями! Военный этикет требовал в таких случаях обратиться к старшему в чине. А внешний вид гвардейских офицеров часто обманывал. Иногда Алексей или Семен приходили на помощь и, не отрываясь от бритья, носом указывали мне на старшего офицера. Но однажды ни вешалка, ни носы Алексея и Семена мне не могли помочь…

Стало известно, что командиром Лейб-гвардии Драгунского полка назначен граф Нирод, адъютант великого князя Николая Николаевича, с производством его в генералы. Случайно я знал Нирода в лицо.

Как-то, заехав в парикмахерскую и бросив взгляд на вешалку, я увидел два серых офицерских пальто и оба генерал-майорские, В одном из сидящих под простыней я сразу узнал Нирода и обрадовался, что теперь я уже не ошибусь и блесну сейчас моим знанием гвардейских командиров. Смело подойдя к Нироду и назвав его – «ваше сиятельство», я спросил разрешение остаться. Мое обращение видимо польстило молодому генералу, и он просиял от удовольствия, но тут же спохватившись, сказал: «Да, но почему вы не обращаетесь к своему начальству?»… И он указал глазами на сидящего в другом кресле совсем молодого офицера с намыленной щекой, который при ближайшем рассмотрении оказался все тем же… генералом Герингом!

Я смутился, покраснел и повернулся к Герингу, который, между тем, вежливо отказывался от чести, которую ему любезно передавал Нирод, как старшему генералу, а Нирод в свою очередь доказывал Герингу, что он, как младший генерал, не смеет вторгаться в священные права старшинства. Пока оба генерала изображали Версаль на Караванной, я стоял с рукой у козырька и не знал, что делать дальше. Меня выручил Алексей, этот фигаро-дипломат. Он предложил мне занять свободное кресло.

Нирод, между тем, не без самодовольства говорил Герингу: «Удивительно, как это быстро все узнали…», – намекая на то, что я, служа в другой дивизии и в другом гарнизоне, под простыней признал его генеральство и приветствовал «сиятельством».

Между прочим, Геринг принадлежал к той семье Герингов, которая породнилась посредством браков с потомством А.С. Пушкина и его сына Александра Александровича.

На военной службе я стал стричь голову машинкой №00. Когда в 1914 году я отправлялся на фронт, то вместе с термосом и флаконом одеколона купил себе машинку «00», с которой не расставался вплоть до 1950 года, когда её у меня украл школьник, товарищ сына. Брился я всегда безопасной бритвой, и поэтому пока у меня была машинка, я никогда не ходил в парикмахерские. И вот, начав бывать после 1950 года по необходимости в парикмахерских города Петропавловска, где я проживаю[19], я наглядно мог убедиться в глубине той пропасти, которая отделила советский мир, советский быт, воспитание советских людей, от старого, дореволюционного мира, его обычаев и понятий о благопристойности и вежливости. Впрочем, и наши общественные столовые и магазины также указывают на резкие изменения, происшедшие в сознании людей.

До 1917 года нельзя себе было представить, чтобы не только в столицах, но даже в самых глухих и жалких провинциальных городках России мастера-парикмахеры могли бы себя держать развязно и невнимательно с посетителями. У нас утерялся секрет, или вернее, элементарное правило вежливого и приветливого обхождения с клиентами. Как правило, у нас «мастера» (за редким исключением очень низкой квалификации) ведут между собой очень оживленный и громкий разговор о своих личных делах, совершенно не считаясь с присутствием клиентов, игнорируя как бы самый факт их существования, как будто они имеют дело не с людьми, а с заводскими станками, на которых они должны побольше выработать, побольше заработать, перевыполнить план, руководствуясь лозунгом: «готово, следующий!».

Было бы неправильно думать, что до революции работники парикмахерских не старались бы побольше заработать. Но в основу их работы было положено качество их труда, а не количество обработанных голов. И в понятие качества работы входило не только умение стричь и брить, но и уменье занять посетителя. Как «обходительно», вежливо, предупредительно, а главное внимательно относились работники парикмахерских к посетителям, стараясь сделать все возможное, чтобы произвести приятное впечатление уменьем себя держать с достоинством, без раболепства и пресмыкательства, уменьем вести благопристойный разговор. Клиента полагалось занимать, и уменье это делать очень ценилось. От обстановки, от уменья принять клиента зависела посещаемость парикмахерской, т.е. доход хозяина, а также и мастеров, которые получали за свой труд «на чай» от 30 копеек до одного рубля. Миллионер А.А. Бахрушин давал «на чай» не больше 15 копеек.

В женских отделениях у посетительниц бывали свои любимцы из мастеров, на которых под большие праздники, устанавли валась очередь. Многие состоятельные клиентки приглашали мастеров к себе на дом. Поговаривали, что иногда тут дело не обходилось без романов.

В известной московской парикмахерской «Базиля» на Кузнецком мосту одновременно работало не менее десяти мастеров, но было тихо, как в церкви. Конечно, разговаривали с клиентами в полголоса, чтобы не нарушить тон спокойной благопристойности учреждения, чтобы не делать этот разговор общим, чтобы проводить его более интимно. Со случайными посетителями разговор шел на обывательские темы: «лед прошел», «весна обещает быть холодной», «открывать сад Эрмитаж будут в шубах» и т.п. Но как только посетитель начинал делаться «своим клиентом», разговор менялся. С ним можно было поговорить и на городские, и на общественные, и даже политические темы.

В Москве я обычно стригся у «Братьев Орловых» на Тверской, против Брюсовского переулка. Однажды, поговорив со мной о Гучкове, новом городском голове, о борьбе графини Уваровой с городской управой за запрещение проводить трамвай по Красной площади, мастер прошептал мне на ухо: «А вот тот господин у окна, это сам сенатор Гарин…». Взглянув в указанную сторону, я увидел крайне невзрачного господина средних лет, с несколько уродливым оскалом рта, как будто он все время смеялся. Этот сенатор приехал в Москву в связи с шумом поднятым газетами по поводу будто бы открывшихся больших злоупотреблений в московской полиции, и у градоначальника, генерала Рейнбота, обвинявшегося в получении взяток с публичных домов. Результатом ревизии Гарина явилась отставка Рейнбота. Не знаю, брал ли Рейнбот взятки или нет, но один из самых шикарных веселых домов в Москве помещался на Спиридоновке напротив дома Морозова, где проживал сам градоначальник с супругой. Рейнбот был женат на Зинаиде Григорьевне Морозовой, вдове известного мецената-миллионера Саввы Ивановича Морозова.

Очень часто именно от своего парикмахера можно было узнать какую-нибудь городскую новость, узнать «верную лошадь» на ближайших бегах, услышать, как реагирует город на новый закон или распоряжение правительства, узнать сколько «взял» Шаляпин со своего концерта, посудачить про новое чудачество авиатора Уточкина и т.д.

Каждый мастер должен был знать своего клиента, знать круг его интересов, интересоваться его делами, но без навязчивого любопытства, знать, когда можно было пошутить, а когда и «посеръёзничать». Вся эта «политика» требовала основательного знания жизни, опыта, ловкости, смышлености, дипломатического такта. Вот почему посещение парикмахерской в старое время многим доставляло такое удовольствие, что они ходили туда каждый день.

Недавно[20], находясь в парикмахерской, я услышал, как одна из мастериц, проводив своего клиента, громко жаловалась на него: «Подумайте только, я ему предлагаю освежить голову, а он говорит – «не надо». – Ну, не хочешь и черт с тобой, старый пес». Комментария этот факт не требует.

С таким же чувством приятного удовлетворения, чувством радости бытия, происходило и посещение в далеком прошлом ресторанов. В России меньше, чем в какой-нибудь другой стране, обед являлся актом, освещенным традицией. Но, тем не менее, и у нас умели обедать, каждый по своему достатку. Существовало три вида «точек питания»: кафе-столовые, чаще всего при кондитерских, без подачи горячих кушаний и спиртных напитков; рестораны (1, 2 и 3 разрядов), посещаемые чиновниками, интеллигенцией, служащими, студентами, торговым классом. Для низких слоев населения были многочисленные чайные, трактиры, пивные, кухмистерские. В каждом из этих заведений посетитель встречался уважительно, обслуживался со вниманием, независимо от того, сколько он съест и выпьет. Гвардейские офицеры могли посещать рестораны только 1-го разряда. В ресторане «кафешантанов» разрешалось находиться только в кабинетах, а не в общей зале.

Были извозчичьи чайные, где хозяева раза два в год кормили и поили посетителей бесплатно (на именины хозяина). Были студенческие столовые, где обед (щи с мясом – 200 гр. и котлета – 200 гр., с гарниром) стоил 27 копеек. В Народных домах котлета стоила 6 копеек, и была чистота поразительная.

Накормить вкусно, обслужить быстро и внимательно, с тем, чтобы захотелось прийти сюда ещё раз и ещё много раз, – таков был закон частного предпринимателя, трактирщика. В ресторан приходят, чтобы поесть и отдохнуть, для деловой беседы и для приятного времяпрепровождения. В ресторане каждый находит то, что ему нужно. И у «Эрнеста» – в самом дорогом и аристократическом петербургском ресторане, помещавшемся на Каменноостровском проспекте (между прочим, у него не было никакой вывески), и в самой бедной харчевне Галерной гавани посетитель встречался с уважением, как гость хозяина. Только у «Эрнеста» обед с бутылкой вина стоял 15-25 рублей, а в Галерной – 25 копеек.

Все мысли хозяина ресторана, трактира, пивной были направлены на то, чтобы привлечь, как можно больше посетителей. Если мне в «Праге» что-нибудь не понравилось, то я буду ходить в «Метрополь» или «Эрмитаж». Если рабочих Трехгорки плохо обслужит хозяин в трактире на Пресне, то будьте уверены, что они к нему не придут посидеть за кружкой пива после работы, а их трудовые деньги заполучит какой-нибудь другой паук в Проточном переулке.

Как-то я был в Пресновке[21], в 1942 году, в районной столовой, один вид которой, казалось, был скопирован с харчевни Калифорнии или Аляски, как мы их себе представляем по рассказам Джека Лондона, Майн-Рида, О. Генри. Совсем молоденькая официантка во время подачи обеда посетителям села на стул и начала щелкать семечки.

«Что случилось, Клава? – спросила её буфетчица. – Почему ты перестала подавать обед?».

«А, ну их к черту. Надоели», – очень просто ответила девушка.

В столовой №1 в городе Петропавловске в углу стояло переходящее Красное Знамя, награда за лучшую работу. Во время обеда, в разгар работы, в столовую пришла официантка Тася, бывшая в этот день свободной. Она только что купила себе босоножки. Это событие крайне заинтересовало всех остальных официанток. Они бросили обслуживать посетителей и начали по очереди примерять туфли, высказывая попутно свои замечания и веские соображения. Одна из них объясняла своим товарищам по работе, что, как известно, от резиновой подошвы очень потеют ноги. Другая, не менее авторитетно говорила о том, что от матерчатых туфель всегда бывают мозоли, от которых она не знает, как избавиться. А посетители? Они сидели тихо и смирно, не протестуя, и терпеливо ожидали, когда кончится эта импровизированная конференция по мозолям!

Конечно, описанную сцену увидеть в дореволюционное время в каком-нибудь ресторане было бы невозможно. Это было бы немыслимо увидеть и в любом трактире, где посетителей обслуживали не лакеи во фраках, а половые, «молодцы», как их называли – в белых рубашках и штанах. Ничего подобного нельзя было бы встретить и в демократических «Народных домах», которые обслуживались тоже девушками-официантками.

Я ручаюсь, что за всю историю торговли в России не могло быть случая, когда продавец старался бы опорочить качество продаваемого им товара. А вот я, покупая однажды в предвоенные годы соевые конфеты в одной из московских кондитерских, услышал от продавщицы искреннее сочувствие: «Как вы можете есть такую гадость?». Другой раз в Мосторге, когда я покупал ботинки, продавщица с полным сознанием своего гражданского долга предупредила меня: «Не берите эти ботинки – это стахановская работа» (то есть брак!!!).

Я очень часто нарушал установленное правило отдания чести. Уж очень надоедало подчас. Иногда бывали и комические случаи. Так однажды я куда-то спешил и шел пешком. Завернув за угол, я столкнулся с очень представительным генерал-адъютантом. Мне было лень становиться во фронт, и я ограничился лишь отданием чести, бодро прошагав мимо, и, видимо, ошарашив его своим нахальством. Генерал остолбенел, остановился и с растерянным лицом смотрел мне в след. Потом я его встретил в театре, и узнал, что это был генерал-адъютант, светлейший князь Голицын, начальник царской охоты.

Иногда, под веселую руку, мы дурачились. Как-то, после хорошего завтрака у нашего друга Андрея Крона, я со Штукенбергом шел по Литейному проспекту. В этот предвечерний, сумрачный час генералы должны были сидеть смирно по домам, и мы шли, весело поглядывая на прохожих. Вдруг откуда ни возьмись из одного из подъездов вышел граф Дона-Шлобиттен, генерал-адъютант германского императора, который был командирован состоять при особе русского императора. На началах взаимности при Вильгельме II состоял наш русский генерал, граф Татищев. Такой обычай обмениваться генералами, по-видимому для шпионской работы в высших сферах общества, существовал у нас со времен Николая I. Дона-Шлобиттен носил форму прусского генерала, надевал каску и плащ. По уставу мы были обязаны становиться ему во фронт, что мы с Додей Штукенбергом и проделали. Немец нам откозырял двумя пальцами и не взглянул на нас. «Какой нахал», – сказал Штукенберг. И тут мы вспомнили, что не зашли в кондитерскую, где нам надо было что-то купить. Мы повернули обратно и увидели Дона-Шлобиттена, опять идущего нам на встречу. Я предложил укрыться в ближайший подъезд, но Додя воспротивился.

«Он подумает, что мы его боимся». И мы опять, с шиком и звоном шпор, распространились перед другом Вильгельма Гогенцоллерна. Однако, и на этот раз этот высокопоставленный шпион не обратил на нас внимания, слегка лишь отмахнувшись от нашего приветствия.

Штукенберг возмутился: «Давайте его научим, как надо себя вести в русской столице! Идем скорее!» Мы быстро перешли Литейный, обогнали немца по другой стороне улицы и, забежав ему вперед, бодро зашагали навстречу и лихо стали во фронт. На этот раз немец заметил нас, и удивленно взглянул, но, увидев наши почтительные лица, доброжелательно кивнул нам и бросил: «Очень ка-ро-шо». На что мы ответили: «Рады стараться, ваше сиятельство!», – а немец ещё покивал нам головой и отдал честь по русскому уставу – всей ладонью.

«Вот как их надо учить. Теперь он нас век не забудет!», – рассмеялся Штукенберг.

Однако то, что могли себе позволить господа вольноопределяющиеся, конечно, было невозможно для рядовых солдат. Нам приходилось слышать много рассказов от наших товарищей, как к ним на улицах придирались офицеры, особенно молодые, за плохое отдание чести. Впрочем, случаи отобрания увольнительных записок были редки. Обычно офицер ограничивался разносом солдата и приказанием вернуться в часть и доложить своему командиру, что ему было сделано замечание. Исполнить это приказание или не исполнить – оставалось на совести провинившегося. Старшие офицеры избегали вообще замечать нарушение правил устава, а тем более, если они находились где-нибудь не в многолюдном месте. Можно было нарваться на очень грубый отпор, вплоть до мордобоя.

Если мы, люди развитые и много видавшие и много знающие, попадали в трудное положение и часто ошибались и в отдании чести, и в правильном обхождении с начальником, то солдатам было подчас еще труднее догадаться, как поступить и что говорить. Подавляющее большинство солдат никогда не жило в городе, и почти никто не бывал в таких Вавилонах, как Петербург, который выделялся из всех других больших городов Империи своим разлагающим бытом, чудовищным развратом и полным отсутствием моральных принципов.

Вообще надо признать, что положение вольноопределяющихся на службе было фальшивое. Мы были и не солдатами, и не офицерами. Устав рассматривал нас, как солдат нижних чинов, которые пользуются по образованию льготой – служат всего год, причем, в конце срока службы держат экзамен на чин прапорщика и потом увольняются в запас. Если вольноопределяющимся и делались какие-нибудь послабления по службе (например: проживание не в казарме, а на частной квартире), то исключительно по усмотрению командира части. Но хотя мы и были нижними чинами и господа офицеры говорили нам в строю «ты», но в то же время они знали, что не только нас нельзя тронуть пальцем, но и выругать. Если Линевич кричал в манеже на езде: «Савченко, что ты болтаешься, как ..... в проруби» То нам он кричал: «Мезенцев, что вы болтаетесь, как бревно в проруби», а уж Мезенцев должен был знать, какое это бревно болтается, и обижаться на Линевича за такое картинное сравнение было невозможно.

Обращались офицеры к нам по-разному. Линевич говорил «вы», но на езде хлопал бичом по ногам. Правда, предполагалось, что он хлопает по лошади, а наши ноги случайно попадались под бич. Перфильев говорил «ты», но обыгрывал это «ты», как актер, играющий на сцене, считая, что мы тоже играем роль солдат. Это входило в его представление о выработке в нас «мувманта». Барановский сопел, как морж, и говорил с нами примерно так: «Корсаков, вы меня понимаешь?» Энденмладший говорил «ты» без всяких фокусов и это, пожалуй, было приятнее всего.

Нелепость нашего положения подчеркивалась ещё более при встречах с женой Барановского. Здороваясь, мы целовали ей руку, а он, её муж, сопел и буркал: «Здорово». Целование руки дамам, между прочим, глубоко возмущало наших солдат. Особенно волновались станичники. Они отплевывались и говорили: «Как? Разве это возможно, чтобы бабе руку целовать? Да за какие это грехи? Да она, паскуда, руки свои бог знает куда сует, а я ей буду потом их целовать!..»

Полное смешение всех правил устава в отношении вольноопределяющихся произвело открытие небезызвестного в Петербурге в дореволюционные годы (1911-1914) «Скетинг-ринга», на Марсовом поле. Это учреждение было открыто благотворительным Комитетом по улучшению быта заключенных в тюрьмах, возглавляемого высокопоставленными особами. Это был теплый и большой сарай овальной формы, в середине которого была площадка для катанья на коньках с роликами. Кругом за барьером стояли столики кафе-ресторана, за которыми сидела публика, смотрящая на катавшихся. Было очень светло (неоновое освещение), очень уютно, очень прилично, очень элегантно и весело. Играл военный оркестр. Публика, которая посещала этот «ринг» была смешанной. Тут бывали гвардейские офицеры, «золотая молодежь», лицеисты, правоведы, пажи, а также министры, дипломаты, старые генералы. Очень много светских дам и девушек, семьи крупных чиновников, адвокатов, финансистов. Одним словом – «сливки» петербургского общества. И в то же время, на равных правах там каталась «Анна Ивановна», Женя Шточек, Лирио из «Аквариума» и много других милых особ[22], с которыми было кататься много веселей, чем с девушками из приличных семей.

На «Скетинг-ринге» я бывал ещё правоведом. В 1911 году по распоряжению шефа Училища правоведения, принца А.П. Ольденбургского, наш класс был командирован на «Скетинг», чтобы научиться кататься и потом учить своих товарищей. Предполагалось, что это катание полезно для здоровья. Может быть, это так и было бы, если бы впускали больше чистого воздуха, хотя вентиляция там была и неплохая, но все же нельзя было сравнить закрытый зал с улицей, даже и петербургской.

Сделавшись вольноопределяющимся, я ни минуты не сомневался, что я имею право посещать «Скетинг». По-видимому, и военное начальство в этом не сомневалось. Кроме того, никто не стал бы проверять, кто разрешил мне кататься. Правда, на ринге я чувствовал себя вполне уверенно и свободно, а вот вой ти, сесть, чтобы надеть ролики, а потом пройти по проходу до ринга, бывало мучительно из-за обилия всякого начальства, перед которым надо было тянуться. Все же, несмотря на всю сложность военного ритуала, я бывал на «Скетинге» довольно часто.

Из военных постоянными посетителями «Скетинга» были: павлоградский гусар Анненков, ротмистр Родзянко (кавалергард), казак-атаманец Солдатенков, полковник Старицкий – преподаватель Артиллерийской академии. Этот последний проделывал очень сложные фигуры для того, чтобы решать практически различные задачи по физике. Он был специалист по проблеме скорости и движения. Молодежь частенько потешалась над седым полковником, который ни на что не обращал внимания, вертелся на одной ноге или делал крутые виражи перед носом прелестных особ, на которых он ни разу не взглянул.

Встречи с великими князьями нас не пугали. Старые все ездили в автомобилях с императорским вымпелом у левого переднего колеса. Младшие – Кирилл (моряк), Борис (гусар), Андрей (конно-артиллерист), а также Дмитрий Павлович (конногвардеец), правда, много ходили пешком, но не были опасными. Да и мы их хорошо знали в лицо. Страшным был только один: Николай Николаевич – «лукавый», будущий главнокомандующий в войну 1914 года. Он же тогда командовал всеми войсками гвардии и любил прицепиться на улице к любому солдату. Попадало и офицерам. В лагерях, в Красном Селе, когда солдаты замечали на дороге его автомобиль, то прятались в канавы «от греха».

Вскоре после поступления в учебную команду я решил начать готовиться к офицерскому экзамену. По рекомендации одного из наших офицеров я договорился об уроках по математике и основам артиллерийской науки с полковником Птициным, преподавателем офицерской стрелковой школы в Царском Селе. По желанию моего преподавателя он должен был сам приходить ко мне в Павловск два раза в неделю, имея в виду необходимый моцион после учебных занятий. Со свойственной артиллеристам педантичной точностью он определил расстояние от его квартиры в Царском до моего дома в Павловске в три с лишним версты, подсчитал в сколько минут он проходит обыкновенным шагом версту, т.е. 500 саженей, и высчитал время нахождения в пути так аккуратно, что появлялся у меня минута в минуту в назначенный час. Такая пунктуальность была очень в духе русской артиллерии, чего нельзя сказать про кавалерию, а тем более пехоту.

Полковник Птицын имел очень запоминающуюся внешность. Он был так похож на Николая II, что бывало просто неловко смотреть на него. Сходство было не только внешнее (борода, усы, глаза, фигура, рост), но и в жестком выражении лица, и в манере говорить, в жестах, в потрагивании рукой усов и бороды. Совсем не удивительно поэтому, что многие солдаты, встречающие Птицина на шоссе и в Павловске, становились истуканами ему во фронт. Конечно, старые солдаты гвардейских полков Царскосельского и Павловского гарнизонов не ошибались и не принимали Птицына за Николая, зная, что царь один пешком по улицам не бродит, и что он не носит артиллерийский мундир. А молодые солдаты, да ещё всяких вспомогательных частей, они считали, что царь или не царь, а лучше стать ему во фронт: кашу маслом не испортишь.

Действительно, все военнослужащие войск гвардии знали, что Николай никогда не ходит пешком. Проживая в Царском Селе в Александровском Дворце, он гулял только в дворцовом парке, тщательно охраняемом и отгороженном от той его части, куда свободно допускались все желающие. В Ставке, во время войны, он ходил гулять ежедневно по шоссе, тоже сильно охраняемом. Так что встретить его идущим «просто так» было невозможно. Кроме того, у Николая были излюбленные мундиры, которые он постоянно носил, кроме исключительных случаев, когда он надевал какую-нибудь форму, соответствующую данному поводу: например, парад или полковой праздник. Если он приезжал на полковой праздник, то он надевал мундир полка, который посещал. На парадах он чаще всего был в форме Преображенского полка. В домашнем быту он любил носить короткую офицерскую тужурку, как он изображен на известном портрете В. Серова. Последние годы он предпочитал носить форму стрелков императорской фамилии: малиновую шелковую рубаху с погонами, черные шаровары и мягкие высокие сапоги с отворотами.

Думаю, что давно пора мне рассказать о моих товарищах-вольноопределяющихся. Начну с Мезенцевых, Александра и Михаила. Отец их, Александр Петрович Мезенцев, бывший конно-артиллерист, член Государственной Думы 3-го созыва, принадлежал к партии земцев-октябристов. Он был сыном директора Пажеского корпуса, генерал-лейтенанта Мезенцева. Семья была крайне патриархальной, вела замкнутый образ жизни и жила традициями шестидесятых годов. Оба сына с презрительным скептицизмом относились к реакционному царскому правительству.

Саша Мезенцев был уже «старик». Ему было лет двадцать шесть. Он принадлежал к категории «вечных студентов», т.е. таких, которые никак не могли закончить университет, да и не очень к этому стремились. Влюбчив он был до чрезвычайности, но привык скрывать свои страсти, будучи воспитанным в очень строгих правилах. К своей военной службе он относился, как к неприятной необходимости, и почему-то с первого же дня занял резко отрицательную позицию по отношению ко всем офицерам учебной команды. В результате у него и его брата создались с ними очень холодные отношения. Здесь, может быть, сыграло роль то, что семья Мезенцевых была старой конно-артиллерийской семьей, в которой очень осуждалось новое направление, новый тон, усвоенный молодым поколением конно-артиллеристов, лидером которого был Линевич. Надо думать, что Линевич и другие молодые офицеры знали, что их очень не одобряют «старики», в числе которых был и генерал Сергей Петрович Мезенцев[23], брат Александра Петровича. Младший их брат, Борис Петрович был полковник в отставке, тоже конно-артиллерист. Он посвятил свою жизнь поклонению артистке петербургского балета Ураковой. Этот совсем безобидный, тихий, скромный холостяк, человек, далекий от какой-либо политики, погиб в 1918 году на барже в Кронштадте, когда был объявлен красный террор.

По окончании учебной команды и лагерного сбора все мы сдавали экзамен на чин прапорщика. Кроме нас четырех собралось ещё человек двадцать – вольноопределяющихся разных частей. Как и следовало ожидать, эти экзамены явились пустой формальностью. Решающим моментом была топографическая съемка местности на окраине Красного Села. И вот тут Мезенцев, который весь год бузил и фыркал, не желая изучать тот учебный материал, который нам преподавали, посылая к черту и военную службу, и её науку, и наших преподавателей, вдруг обнаружил очень хорошие знания по всем предметам. Вся его буза, оказывается, была просто хорошим тоном, позой старого студента, презирающего военную службу. И, конечно, из Саши Мезенцева получился бы очень неплохой офицер, если бы он пошел служить, конечно, не в конную артиллерию, а в один из гвардейских кавалерийских полков 2-й дивизии. Не знаю, почему он этого не сделал.

Во время первой войны с Германией Мезенцев служил в штабе 6-й армии, охранявшей подступы к Петербургу. Командовал этой армией генерал Фан-дер-Флит, тоже конно-артиллерист, друг и старый товарищ Александра Петровича Мезенцева. Он взял Сашу Мезенцева к себе адъютантом. Конечно, и тут Саша чертыхался и клял свою скучную и однообразную штабную службу и рвался на фронт, но, думаю, что в глубине души был очень доволен своей судьбой. Штаб армии помещался в самом Петербурге, и Саша Мезенцев всю войну проспал мирно в своей постели в родительском доме. Впрочем, бывало, что он не всегда спал дома, где в таких случаях говорилось, что он дежурит в штабе. А между тем…

Как-то уже во время войны, обедая с Мезенцевым в одном из ресторанов (кажется, у Донона), я встретился со своей доброй приятельницей Е.Д. Зиновьевой. Ещё когда я был гимназистом в Москве, а Женя ученицей балетной школы Большого театра я переживал пору первой чистой влюбленности. Отец её был итальянец, известный оперный режиссер Доменико Дума. Несмотря на свою жгучую и очень эффектную внешность итальянской красавицы, Женя была не только русская (по матери) и православная, но и глубоко целомудренная московская мещанка, с очень ограниченным миропониманием и примитивными вкусами.

Мои родные, очень напуганные моим увлечением, самого безобидного характера (в наше время это называется «дружить»), захотели тогда меня отправить учиться в Петербург, в училище Правоведения, чтобы разлучить с Женей. Уговорить меня на этот переезд поручили самой Думе. Она этого достигла исключительно легко и быстро, сказав мне, что она сама… в ближайшие дни переводится служить в Мариинский театр.

В Петербурге я скоро познакомил Женю с правоведом Петей Зиновьевым, за которого через два месяца она вышла замуж. Я поревновал (для приличия) и быстро утешился в вихре новых петербургских развлечений.

Эта случайная встреча А. Мезенцева с Женей Зиновьевой оказалась для него роковой. Вскоре я узнал, что он собирается на ней жениться. Когда я приехал с фронта в Петербург меня захотели видеть оба «потерпевших» – Женя и Мезенцев, оба хотели излить все, что у них накопилось на душе. Роман их проходил с надрывом. Мезенцев, покручивая свой ус, с увлажненными страстью глазами, исповедовался мне в своем чувстве к Жене, которое, как ему казалось, она недостаточно разделяет. Женя со своей стороны умоляла меня, во имя нашей старой дружбы, посоветовать, что ей делать? Ей тоже «казалось», что она недостаточно любит Сашу, чтобы стать его женой, и ее пугает чуждая ей по духу и общественному положению – чопорная, аристократическая – семья Мезенцева, в которой, как она думала, она не найдет себе место. Она, бесспорно, была права. Я посоветовал ей воздержаться от официального замужества, и в заключение прибавил, чтобы она не беспокоилась: если ей захочется ещё раз выйти замуж, то я достану ей и третьего мужа. Однако, на следующий раз Женя обошлась без моей помощи и вышла замуж за Севастьянова, бывшего лицеиста, сына директора почтового ведомства и, кажется, не сожалела об этом.

Надо заметить, что семья Мезенцева была очень против этого брака. Они ничего не могли сказать плохого о Жене, как о человеке, охотно веря в её положительные моральные качества. Тем не менее, родители боялись слишком большой разницы в воспитании, культуре, привычках их сына и Жени. Они умоляли меня отговорить их Сашу от опрометчивого шага. Я сделал, что мог. Мне помог случай. Мезенцев познакомился с приятельницей Жени, известной артисткой балета О.В. Федоровой 3-й, с чуткой душой и бурным темпераментом, которая была обаятельнейшей женщиной, и Женя была забыта.

Миша, брат Саши Мезенцева, был тихий, скромный, малоразговорчивый, хмурый и болезненный юноша, совсем не имевший воинского вида. Его внешность вызывала полное недоумение: зачем надо было ему служить, и неужели его нельзя было освободить от этой почетной обязанности? Саша Мезенцев громко чертыхался, когда приходилось «исправлять» службу в карауле или подниматься ночью на уборку коней, а Миша ругался тихо, шепотком. За все время своей службы в учебной команде он ничем себя не проявил. Если Саша любил иногда, впрочем очень редко, изобразить гусара и выпить стакан вина, то Миша и этого себе не позволял. Воспитываясь в очень патриархальной семье, оба брата считали вино делом греховным и относились к нему с некоей презрительной усмешкой. Такое отношение к дарам Бахуса несколько отдаляло меня и Штукенберга от Мезенцевых.

Семья Мезенцевых была очень религиозная. Но у молодежи откуда-то появился дух протеста и скептицизма. Старшая дочь была близка идеям народничества. Сыновья считали себя красными. Но в то же время я никогда не замечал у них проявления каких-либо интересов: ни наука, ни политика, ни тем более искусство, ни спорт их не интересовали. Вся их жизнь проходила главным образом за самоваром. Саша ставил перед собой стакан с чаем, доставал папиросу, и долго её мял и втыкал в мундштук, и в это время, не спеша, на низких нотах рассказывал какой-нибудь случай из семейной хроники или из жизни старых конно-артиллеристов. По существу, это была обывательская болтовня, пересуды наших начальников и зубоскальство. Во всем их быту не было ничего от молодости, от юношеских порывов и страстей. Даже их кухарка Мавруша, идеал красоты, у которой так много было тела, что трудно было сразу разобрать где перед и где зад, и та, как не вздыхала, не могла добиться хотя бы малейшего сочувствия от Саши Мезенцева.

В изложении семейной хроники Мезенцевых были иногда и любопытные эпизоды. Так Саша рассказывал о своем родственнике Ширинском-Шихматове, капитане гвардейского экипажа[24]. Он славился на весь флот своим пьянством и тучностью, происходящих, как можно думать, от этого порока. Ширинский занимал должность «хозяина» офицерского собрания и ктитора[25] экипажной церкви. Его расписание дня тоже было своеобразно. Вставал он поздно, к обеду, выпивал жбан сливок, как противоядие, и занимался хозяйственными делами. Он не обедал. Вечером он начинал пить коньяк и пил его всю ночь. Под утро ужинал и ложился спать, когда экипаж поднимался на строевые занятия. Если вечера он проводил дома, то пил коньяк (одну – две бутылки ежедневно) уже в обществе своей супруги, которая старалась от него не отставать. Эта молодая и интересная дама не уступала мужу и в тучности. Оба вместе они производили весьма комическое впечатление.

Русский флот, как известно, трудно было удивить уменьем пить. Это считалось традицией. Но удивительно, как милостиво и даже предупредительно относилось начальство к таким алкоголикам, как Ширинский. Он был капитан первого ранга, но никаких военно-морских обязанностей не нес. Тут может быть имело немалое значение, что в экипаже офицеров было много, а боевых единиц только одна: крейсер «Олег»(?). Великаны-красавцы матросы жирели от безделья. Это была ещё более спокойная военная часть, чем кавалергарды, более морская пехота, чем флот (недаром Гвардейский экипаж в 1814 году брал Париж). Службу на яхтах «Штандарт» и «Стрела», также как охрану царских дворцов, никак нельзя было сравнить с боевой службой Балтийского, Черноморского и других экипажей.

Мезенцев рассказывал ещё анекдот, как Ширинский был однажды в гостях у дворцового коменданта, князя Путятина, который тоже славился своей необычайной способностью пить.

Путятин сам пил только водку, но когда бывали гости, подавалось всякое вино. Жена его очень страдала от болезненной страсти мужа и бывала очень недовольна, когда к ним приходили собутыльники мужа. Особенно она боялась посещений таких рекордсменов пьянства, как Ширинский. И вот она решила проучить мужа и его гостя враждебной по отношению к ним демонстрацией. После приятной беседы она предложила им поужинать, чем бог послал, а сама извинилась, что у неё болит голова и ушла спать.

Когда Путятин и его гость вошли в столовую, то увидели, что на столе стоит большая бутыль водки (четверть, т.е. два с половиной литра) и на тарелочке лежит один единственный огурец. Путятин приказал вестовому принести ещё что-нибудь закусить, но оказалось, что все заперто, даже хлеб, а ключи у хозяйки. Друзья переглянулись и решили покориться судьбе… Наутро хозяйка, жена Путятина, торжествуя свою победу, вошла в столовую и увидела, что на столе стоит пустая бутыль водки, а рядом лежит на блюдечке соленый огурец…

Вот таких анекдотов Саша знал очень много и со вкусом мог их рассказывать.

Не лишены бытового интереса и анекдоты про генерала Фан-дер-Флита. За свой мягкий благодушный характер и доброе отношение к подчиненным этот генерал получил прозвище: «командующий санкт-петербургский и ладожский», по аналогии с петербургским митрополитом (церковным генералом), носящим этот титул.

У нас рассказывали про Фан-дер-Флита анекдот, который А.С. Суворин в своих известных «записках» относит к другому сановному лицу.

Фан-дер-Флит собирается на какой-то смотр и надевает свою парадную форму со всеми орденами. Потом смотрится в зеркало и довольный собой спрашивает своего вестового:

«Скажи, дружок, на кого я похож?»

«На льва, ваше высокопревосходительство».

«На льва? А ты разве видал где-нибудь льва? В зоопарке?»

«Никак нет, в.в., на иконе в церкви».

«На какой иконе?»

«На иконе, где изображено, как Господь наш Иисус Христос въезжает в Иерусалим…»

Как известно Господь Иисус Христос въезжал не на льве, а на осле. Вестовой немного перепутал.

Про этого же вестового А. Мезенцев рассказывал, что он чувствовал себя у генерала Фан-дер-Флита ещё более покойно и уютно, чем у Христа за пазухой. Он совсем его не боялся и не уважал его генеральский чин. Однажды Фан-дер-Флит поздно вернулся домой и застал своего вестового спящим, одетым, на его генеральской кровати, прижавшим к груди пустую бутылку. Кругом, конечно, было все загажено. Эта дерзость переполнила чашу терпения блаженного командующего армией, и он послал вестового под арест с препроводительной бумагой, в которой писал, что он просит содержать вестового на гауптвахте строгим арестом, но оказывать ему снисхождение, так как «это добрейший и милейший человек» и, кроме того, надо учесть в его пользу, что валялся он на кровати один и никакой гулящей девицы с собой не положил, что мог бы сделать какой-нибудь другой вестовой в данном случае!!

По-видимому, служба в конной артиллерии действительно располагала к приятию православного святительского чина. Припомним, что известный в дореволюционные годы архиепископ Серафим Чичагов был товарищем по службе Фан-дер-Флита.

Первое время в Павловске, когда у нас появлялась на столе бутылка вина, а появлялась она у нас частенько, мы приглашали «уничтожать зло» и Мезенцевых. Но они всегда отказывались под разными предлогами. Поэтому, естественно, что когда позднее к нам раза два заходил вечерком поручик Перфильев «выпить добрый стакан вина», как он говорил, Мезенцевы при этом не присутствовали.

Странное дело: в этой семье Мезенцевых, о которой, как я писал, все старшее мужское поколение были конно-артиллеристы, а не монахи, на вино смотрели не только косо, а как на какое-то греховное развратное действие, и о вине говорили, как о чем-то очень неприличном. Вообще это была странная семья, очень не современная, не похожая на петербургскую семью «хорошего общества». Люди они были хорошие, но морально-бытовые их установки были крайне отсталые. По своим политическим идеалам они довольствовались программой Кадетской партии, а семейный уклад равнялся, если не на Домострой, то на «Юности честное зерцало».

Бывать в этой семье было тягостно. Что-то было в ней гнетущее, мрачное. Очень попахивало «достоевщиной». Только много лет спустя я узнал некоторые факты, объясняющие мрачный колорит семейного быта Мезенцевых. Но и на моих глазах у них происходило много такого, чего было вполне достаточно, чтобы лишить их спокойного и радостного самочувствия.

У моих товарищей Мезенцевых была сестра Тата, девушка лет восемнадцати. Милая, скромная, но несколько восторженная, увлекающаяся. Братья сказали мне, что она тяжело больна. Пульс все время учащенный, до ста ударов в минуту. Кажется, это была Базедова болезнь. Понятно, что все внимание родных приковано к бедной больной. Они знают, что положение её безнадежно. Дни её сочтены. Да и она это знает. Каждый старался ей угодить, чем только мог. Но девушка угасала. Она умерла в 1915 году. В том же году умер и Миша. По мобилизации он был отправлен в Смоленск в какие-то тыловые артиллерийские склады. Там он заболел менингитом. Нет ничего удивительного, что эти смерти потрясли бедных родителей, и что мать стала заговариваться. Я посетил их весной 1918 года. Саша предупредил меня, чтобы я не обращал внимание на то, что говорит его мать. Я застал родителей за игрой в преферанс. Мария Александровна разговаривала со мной, не прерывая игры:

«Миша всё ещё в Смоленске, но теперь уж скоро приедет домой. Я боюсь за его здоровье. Он такой слабенький. А Тата… где же Тата?! (С испугом) Ах, да – Таты нет, но в воскресенье мы поедем её навещать в госпиталь. Она очень хорошо, говорят, ухаживает за ранеными»… Никто не возражал несчастной матери и все ей поддакивали, но слушать её речи было страшно. Но мне стало ещё страшней, когда приглядевшись к игре, я понял, что Мария Александровна не замечала, какие карты она сбрасывала и какими ходила, но партнеры – муж Александр Петрович и две старушки делали вид, что играют «всерьез», между тем, как они сидели с картами, чтобы лишь развлечь её. А тут ещё Саша со своей нелепой женитьбой…

И вот потом я узнал, что у Марии Александровны была ещё одна дочь от первого брака. Муж, который был много старше её, умирая, взял с неё клятву, что она никогда больше не выйдет замуж. Спустя несколько лет она захотела выйти замуж за А.П. Мезенцева. Но ей мешала клятва. Чтобы освободить себя от такой чудовищной каннибальской клятвы, ей пришлось обращаться к авторитету самых высоких особ православной церкви, и она получила разрешение и благословение на вступление во второй брак. Родились ещё дети – Мезенцевы. Все шло хорошо. Старшей дочери было уже лет двадцать. Как-то зимой она пошла на каток, упала… и не встала. Голова была разбита. С этого дня в их дом входит религиозная мания. Да и трудно было бы без поддержки религии перенести гибель трех своих взрослых детей.

Совсем другого стиля была семья Штукенбергов. Отец моего товарища, Владимира Павловича (Доди), был талантливый инженер-путеец. Он умер совсем молодым, работая на постройке Сибирской железной дороги, оставив жену и троих малышей: Додю, Борю и Лёлю. Боря окончил Институт путей сообщения (железнодорожный), и во время войны стал морским офицером. Леля вышла замуж за «морского землемера», как говорил Додя, т.е. за топографа-гидролога (?), а Додя?.. Додя, также как и Саша Мезенцев, стоял на пути к получению почетного звания «вечного студента». Но тут подвернулся случай. А.П. Саблин, алкоголик, но малый славный, адъютант конной артиллерии и большой приятель Доди, раз по пьяному делу предложил ему отбывать воинскую повинность во 2-й лихой, непобедимой, вороной, конной батарее. Додя согласился. Мать ахнула. «А университет?!»… – «Ах, мама, ну что ты понимаешь? Все равно когда-нибудь служить надо».

Так Додя Штукенберг, шикарный петербургский студент, штатский до кончиков пальцев, не имеющий никаких воинских традиций, если не считать деда матери, майора Повалишина, бравшего Измаил, стал вдруг военным человеком. Да еще каким военным! Самого гусарского стиля, а на вид худенький, немного сутулый, слабые легкие, бледный, хилый, на кривых ножках, черные усики (английские), пробор, в зубах трубка с английским табаком с толченым черносливом, а водку глотает только чистую, без примесей, и кривит рот презрительной усмешкой, когда я добавляю «тминной», и бросает мне: «Кирасирские вкусы». Это надо было понимать так, что я, солдат 1-й батареи, придерживаюсь вкусов своей Кирасирской дивизии, а он, Додя, 2-й батареи, и конечно проникнут весь гусарским духом 2-й дивизии.

Чем интересовался в жизни Додя? Всем, чем полагалось молодому человеку его общества: скачки, спиритизм, Вл. Соловьев (немного), бридж (много), женщины (в пределах нормы), вино (не нормировалось), Арцыбашевым, символистами и пр.

Как видно, университет и наука в этот прейскурант не входили. Но все же Додя не бросал мысль закончить когда-нибудь юридический факультет. Способности у него были хорошие, и он, конечно, мог бы это выполнить, мешал ему только очень рассеянный образ жизни. Политические убеждения: конституционно-демократические. Верил, что Государственная Дума может обновить строй России. Верил, что ответственное перед Гос. Думой Министерство даст России спокойствие и процветание. Иронизировал над черносотенцами. Пуришкевича называл идиотом, сожалел о смерти Столыпина. Уважал реформы Александра II. Очень переживал дело Бейлиса и ликовал, когда его оправдали. Кстати, когда этот процесс был закончен и ждали объявления решения присяжных, тысячи людей звонили в редакции петербургских газет, и телефонистки всем неизменно угрюмо отвечали: занято. Но когда, наконец, было получено известие об оправдательном приговоре, то телефонистки, при вызове редакций, весело объявляли: Бейлис оправдан.

Эти жизненные установки Доди Штукенберга казались мне вполне приемлемыми для того, чтобы установить с ним добрые товарищеские отношения. Да и военная служба не очень-то располагала к спорам о спиритизме и Брюсове. Должен признать, что служба эта совершенно изолировала меня от всех общественных вопросов и культурных интересов, от литературы, театра, музыки. Годы, когда я носил военный мундир, надо вычеркнуть из моей интеллектуальной жизни. Они много дали для обогащения моего сознания, для того, чтобы «вправить мне мозги», но задержали мой духовный рост.

Штукенберг тяжело переносил физическую усталость и подбадривал себя добрым стаканом виски без содовой. Потом мы вспомнили, что во флоте для бодрости пьют ром, потом мы стали пробовать все сорта вин, какие только, нашлись в бакалейном магазине Кирпичникова в Павловске. Вино без хорошей, вкусной закуски мы не признавали. Кирпичников старался нам услужить и снабжал нас превосходным сыром бри и камамбером, копчеными угрями, сигами и маринованной селедкой. До сих пор вспоминаю, как низко кланялись нам продавцы этого магазина и как сам хозяин выходил из конторы, чтобы приветствовать нас, приподымая картуз над своей лысиной. А мальчикам, т.е. нам, это доставляло громадное удовольствие.

Мы знали, что наши предшественники, Гагарин и Мейендорф, не раз удостаивались чести присутствовать на офицерских оргиях в качестве песенников хора. Они угощали Линевича и его помощников и у себя дома. Мы с Штукенбергом решили устроить вечер и пригласить своих начальников. Линевич отклонил наше приглашение, а Перфильев пришел. Я думаю, что он пришел специально для того, чтобы поговорить с нами, поучить нас уму-разуму. Когда вина было выпито более, чем достаточно, Перфильев взялся нам разъяснять теорию и практику «мувманта»: «Это мое словечко. Оно имело успех. Вот, поймите меня»… И тут мы услышали очень для нас любопытное мнение о нас офицеров. Оказывается, нами господа офицеры были недовольны. Мы белоручки. Мы отделяемся от солдат. Мы не хотим слиться с их массой, как это делали Гагарин и Мейендорф. Мы задираем нос. Мы не делаем веселое лицо. У нас всегда недовольный вид. Мы не понимаем «мувманта». Мы со Штукенбергом протестовали и представляли ему свои контрпретензии. Мы заверили Перфильева, что отношения у нас с солдатами самые товарищеские. В доказательство мы привели ему факт, что солдаты, не стесняясь, кроют при нас матерно офицеров. Перфильев был ошеломлен и спросил, как же мы реагируем на это? «И мы тоже кроем», – откровенно признался Додя.

«Вот это мне нравится! Вот это и есть «мувмант»! Молодцы. Не в том, что кроете, а что смело признаётесь! – шумел Перфильев. – А за что же нас кроют?» – «За гордость. За классовое неравенство, – сказал я, – за унижение человеческой личности». – «За то, что вы начальники, а они подчиненные. За то, что они должны подчиняться», – сказал Додя.

«Ничего не понимаю. Это философия! Мне казалось, что у наших солдат нет основания быть недовольными офицерами. Им у нас живется неплохо. Неравенство? Во Франции, в демократической стране, капрал матерно ругает солдата, какого-нибудь маркиза или герцога, и тот не обижается».

«Мы, вольноопределяющиеся, тоже не обижаемся, когда вы нас ругаете, потому что мы добровольно, сознательно подчиняемся вам, а они служат по принуждению, они «серая скотинка», которую вы дрессируете, и им это не нравится».

«Нет, вы ничего в русском солдате не понимаете. Мы воспитываем в них лихость, удальство, смелость, молодечество, и они охотно учатся этому. Они презирают только слабых, трусливых, неженок, белоручек, и пойдут в огонь за храбрым офицером. Германская армия считается лучшей по дисциплине. А какое там уважение к солдатской личности и сострадание? Один мордобой, а у нас мувмант. Прошлый год на маневрах Гагарин (опять Гагарин) упал с лошади и не мог встать, нога запуталась. Я подскочил и кричу: «Есть мувмант, Гагарин?!» – «Есть, ваше благородие», – отвечает он, лежа под брюхом лошади. А Мейендорфа (опять Мейендорф!) спрашиваю на днях: «Как дела, Мейендорф?» – «Отлично, ваше благородие». – «Экзамены сдаете?». – «Проваливаюсь, ваше благородие!». – «На что надеетесь?». – «На мувмант, ваше благородие!».

От всего этого полупьяного разговора у нас с Штукенбергом осталось впечатление, что все же нас с ним господа офицеры не считают вполне безнадежными в плане «мувманта». Иначе Перфильев к нам не пришел бы. Говоря же о Мезенцевых, Перфильев делал такое грустное лицо, что было ясно, что их даже не пытаются воспитывать.

«Мувмант» мы поняли так, что в той игре в солдатики, в которую мы включились, поступив служить в гвардейскую конную артиллерию, мы, несмотря ни на что, неизменно должны делать веселое лицо и изображать лихость во всех случаях жизни. Я принял этот тезис с некоторыми оговорками: шута разыгрывать на потеху офицерам не буду и в приятели им напрашиваться не хочу. Мысль об игре в солдатики мне понравилась. Действительно, для того, чтобы сохранить свое человеческое достоинство, служить можно было только играючи, отнюдь не относясь к этому серьезно, как к делу.

Я думаю все же, что корень неприязни солдат к офицерам надо было искать не столько в социальном неравенстве (барин и мужик), сколько в экономическом. Мне не раз приходилось слышать от наших солдат страшную правду и упреки в адрес офицеров, прогуливающих большие суммы денег:

«Он (Линевич) вчера в собрании пропил и проиграл пятьдесят рублей, а мой отец в деревне за год таких денег не зарабатывает». А донцы рассуждали так: «Вот офицеры пьют шампанское по пять рублей бутылка, а она, как квас. Сколько его выпить надо, чтобы захмелеть? А пили бы царево вино. Его на один рубль выпьешь (три бутылки) и очумеешь, а ему, вишь, воспитание, не позволяет. Кто его тогда уважать будет за рубль-целковый. Известно – дворянство».

Штукенберг достиг больших успехов в мувманте. Его очень полюбили офицеры, между прочим и за то, что он умел хорошо пить. В войну 1914 года он, будучи прапорщиком запаса, прикомандировался к 2-й батареи и прослужил в ней до 1917 года. Когда была организована особая кавалерийская дивизия, посланная через Персию на Ближний Восток для связи с английской армией, начальник дивизии кн. Белосельский-Белозерский взял Штукенберга к себе адъютантом. Князь был женат на англичанке и сам больше походил на английского лорда, чем на русского генерала, рюриковича. Додя ему очень понравился своим английским видом. Тут, конечно, свою роль сыграло и виски без содовой, и трубка, и мыло «Пёрс», и особенно бриджи. Штукенберг благополучно вернулся в 1918 году из персидского похода в чине штабс-капитана. Я виделся с ним после этого все го лишь один раз. Записываю со слов Штукенберга очень любопытный рассказ, как 2-я батарея приняла переворот 25 октября.

«2-я батарея вместе с некоторыми другими воинскими частями оставалась верной Временному правительству и стояла у Пулковских высот, охраняя от Красной Гвардии подступы к Петрограду. И вот к нам являются парламентеры с белым флагом. Их глава, матрос балтийского экипажа, попросил собраться всех офицеров и обратился к нам с такой речью:

«Господа офицеры, мы пришли к вам заявить, что Временного правительства, которое вы охраняете, больше нет. Новое рабоче-крестьянское правительство, организовано во главе с дворянином Ульяновым-Лениным. Вам мы предлагаем остаться служить новому правительству, а кто не хочет, может идти домой без всякого принуждения». Я точно сохранил в памяти слова матроса. Ему стали задавать вопросы, на которые он очень бойко и грамотно отвечал. Он предложил передать ему все имущество батареи вместе с пушками и конями, что и было тут же сделано. Матрос и другие парламентеры держали себя вполне корректно. Офицеры говорили между собой, что если все большевики такие, как этот матрос, то с ними ещё можно жить»…

Однако позднее все офицеры 2-й батареи, кроме Гагарина, оказались в эмиграции. Зная Штукенберга, я не думаю, чтобы он враждебно выступал против советского строя. Для этого он был и достаточно умен, и достаточно… ленив.

Перфильев, кроме «мувманта», учил нас науке пить вино. Он показал нам, что нельзя пить глотками, а надо вливать вино в горло. Для этого надо тренироваться, чтобы вино не попало в дыхательные пути. Должен признаться, что этим искусством я не овладел, и не очень к этому стремился.

Второе правило, которое преподал нам начальник, было уменье никогда не пьянеть. Для этого надо прочистить желудок, освободить его от вина при помощи двух пальцев засунутых в рот. «Не ждите, когда вас потянет в уборную, а идите туда заранее». Перед большим пьянством бывает полезно выпить рюмку постного масла, чтобы смазать стенки желудка, и тогда не опьянеешь, только очень будет болеть голова.

Перфильев напомнил нам, что несмотря на выпитое вино, мы должны утром, как всегда, вовремя быть на уборке коней! Воинский дух и чувство долга проверяется вином. Надо заметить, что командир наш не ушел от нас, а убежал, вдруг сорвавшись с места. По-видимому, он почувствовал себя не хорошо, но не хотел этого нам показать.

Должен признать, что подняться на утреннюю уборку мне было не легко. Я посылал все и всех к черту и не хотел вставать. Додя вылил на меня кувшин воды и всячески изругал, и только тогда я пошел выполнять мой воинский долг, как его понимал Перфильев. Конечно, сам он, как обещал, на уборку не пришел.

Стоять в строю «смирно» после пьяной ночи было крайне мучительно. Шатало во все стороны и мутило ужасно. Все же мы с Штукенбергом благополучно осилили все занятия, а вот Перфильев пришел в манеж бледный, как бумага, два раза выходил «оправиться» на воздух и, наконец, ушел совсем, сославшись на вызов в канцелярию бригады. Степан Петрович откуда-то уже знал, что Перфильев «гулял» у нас, и предложил нам идти домой спать. Мы мужественно отказались и почувствовали себя героями.

А. Игнатьев в своей книге «50 лет в строю» очень верно изобразил жизнь молодого гвардейца-кавалериста. Очень точно показан безотрадно пустой быт гвардейского общества. Жестоко правдиво показаны картины беспробудного пьянства. Однако надо внести поправку в финансовые подсчеты автора. Он правильно пишет, что жалование (зарплату) в гвардейской кавалерии младшие офицеры не получали, а только расписывались в ведомости. Но нельзя согласиться с тем, что обеды офицерского собрания ему обходились всего в сто рублей в месяц. Вполне возможно, что в эту сумму не входила стоимость выпитого вина, что составит вместе не меньше двухсот рублей. По тем данным, которые приводит Игнатьев, можно думать, что он получал от родителей около 250 рублей на свои расходы. Думаю, что эта сумма значительно им преуменьшена. Возможно, что и с Игнатьевым здесь происходило то, что с многими другими молодыми офицерами, живущими на средства родителей. Он мог действительно получать от них 250 рублей в месяц твердого оклада, но потом, по мере надобности, несколько раз в год обращаться к ним с просьбою погасить неотложные долги. Я знаю, например, случай, как один старый помещик, в прошлом армейский улан, хвастался перед молодежью, что он в годы юности получал от родителей лишь всего 25 рублей в месяц, и очень весело жил. Но потом оказалось, что когда этот почтенный ротмистр ушел в отставку, то его родителям пришлось продавать имение, чтобы заплатить его долги.[26]

Игнатьев напрасно прибеднивается. Служба его в кавалергардах, а его брата в лейб-гусарах свидетельствует об очень прочной материальной базе его семьи. Непонятно, зачем Игнатьеву понадобилось приуменьшить свои офицерские расходы. Я, будучи всего лишь вольноопределяющимся, для которого были недоступны, как для нижнего чина, многие офицерские расходы, тратил в месяц не меньше 100 рублей.

Книга Игнатьева много бы выиграла, как литературное произведение, если бы автор писал более объективно, меньше бы вкладывал своего чувства в описание различных явлений жизни.

Глубоко прав Игнатьев, когда пишет, что постоянные «гулянья» офицеров в присутствии песенников-солдат оказывали весьма пагубное влияние на нравственность нижних чинов. Я думаю в дальнейшем рассказать об этом.

Когда я поступал в 1912 году служить вольноопределяющимся в гвардейскую конную артиллерию, то я уже знал, что первое место в обществе офицеров этой военной части занимает флигель-адъютант капитан Линевич. Он был начальником учебной команды, где я должен был проходить службу. Команда размещалась в Павловске, вместе с 5 и 6 (донской казачьей) батареями. Бесспорно, что на тусклом фоне общества гвардейских офицеров Линевич являлся довольно яркой и самобытной фигурой.

Александр Николаевич Линевич был сыном своего знаменитого отца, «героя» Японской войны. По своему происхождению Линевич принадлежал к тем удачливым детям-кантонистам, которые дали несколько известных имен на военном поприще, например, генералов: Н.И. Иванова, братьев Гершельманов и др.

Впервые о Линевиче-отце заговорили, когда он стал начальником сводного отряда войск европейских государств при подавлении «боксеров» в Китае. Говорили, что этот поход принес Линевичу значительный капитал, полученный от реализации золотых китайских богов из разграбленных русскими солдатами языческих храмов. Так или иначе, но генерал Линевич имел возможность удачно выдать замуж своих дочерей, определить сына в Пажеский корпус и выпустить его служить в гвардию. Одна из дочерей была замужем за лейб-акушером, профессором Оттом, а другая за генералом Орановским, в мое время командиром гвардейской конной артиллерии.

Александр Николаевич делал быструю военную карьеру. Будучи флигель-адъютантом, получив вензеля на погоны в память своего отца, он в тридцать два года был уже полковником, командиром батареи в самой аристократической гвардейской кавалерийской бригаде.

В своей области Линевич-сын был бесспорно талантлив, ловок, смел, не глуп, оригинален в пределах допускаемых его флигель-адъютантскими аксельбантами, а иногда и выходя за эти пределы. Любил позировать и всюду играть первую роль. Любил поиграть «в солдатики», при условии, чтобы эта игра не нарушала его сибаритских привычек и приятного проведения времени. Надо заметить, что «игрой в солдатики» называлась военная служба. Он хорошо знал эту службу, хотя и делал вид, что она его мало интересует и что солдаты, пушки и лошади – это только фон, декорация для него, Линевича – центра нашей солнечной системы.

Он был прекрасным кавалеристом, и это не удивительно, поскольку, по его словам, он сел на лошадь в самом раннем детстве. Его отец препоручил четырехлетнего сына старому казаку-сибиряку с приказанием сделать из него человека. Наука была суровой, но принесла плоды. Линевич действительно знал лошадь и умел с ней обращаться.

Молодые офицеры с восторгом шли за Линеничем, старались подражать ему. Он задавал тон, которого придерживалось большинство молодежи, на которую снисходительно взирало старшее поколение офицеров, боясь отстать от века, но в глубине души, вероятно, не всегда одобряя этот тон, а бывшие конно-артиллеристы (генералы Гилленшмидты, Мезенцевы, Слезкин, Фан-дер-Флит) совсем не сочувствовали этому легкомысленному, игривому и наплевательскому тону – blasé[27], принятому как в определенных кругах высшего общества, так и в некоторых частях гвардии. Это была бесспорно «коррупция». Она разъедала дореволюционное светское общество сверху. Рыба начинала дурно пахнуть с головы. Запахло нехорошо и в гвардии.

Линевич обладал приятной внешностью: среднего роста, слегка согнутые «по-кавалерийски» ноги, небольшая круглая голова, большие круглые, несколько утомленные глаза, над ними густые круглые брови, красиво очерченный рот, который любил при смехе показывать два ряда прекрасных зубов, и, наконец, небольшие подстриженные по-английски усики. В общем, лицом Линевич напоминал очень Макса Линдера, известного героя немого кино.

Высоко поднятые круглые брови, челка волос, свисающая на лоб, разговор плечом и несколько наглая улыбка Линевича напоминали также и о малосимпатичных героях французских романов. Ничего аристократического, джентльменского в нем не было. Духи, которые употреблял Линевич, были очень дурного тона. Это был блестящий парвеню, не лишенный личного обаяния и смекалки, чтобы удачно продвигаться по шкале светского успеха. Говорили, что его любили царские дочери.

Многие офицеры конной артиллерии в Павловске носили не русские кители, а английские френчи-рубашки из мягкого, защитного цвета сукна с английским гербом на пуговицах. Шил их портной Брусс, из английского магазина на Невском. Моду эту ввел Линевич. Это стала как бы особая форма, присвоенная павловским офицерам учебной команды. Командир 5-й батареи, барон Велио, и некоторые из старших донцов носили обыкновенные кители[28].

Линевич позволял себе надевать этот домашний костюм не только на территории своей части, но и являлся в нем на званые вечера павловского начальства. Так много шума наделало его появление в домашнем френче на балу у командира гвардейского сводного казачьего полка, свиты генерала графа Граббе. Эта вольность благополучно сходила Линевичу, но не прошла бы у другого.

В отношении к солдатам Линевич был очень неровен. Как у всех дурно воспитанных людей, у него настроение играло большую роль в его поведении. В самом деле, мог ли старый дядька, сибирский казак, преподать своему воспитаннику правила общественного поведения и подлинного джентльменского обхождения?

Когда Линевич появлялся на строевых учениях в манеже, то все обращали внимание на задок его фуражки. Если он был приподнят и торчал кверху, значит Линевич был сильно не в духе и ученье проходило бурно, с истошным криком, хлопаньем бичом по лошадям, по людям, по чём попало. Доставалось и нам, вольноопределяющимся, но все же в пределах благоразумия, так, чтобы мы не могли бы счесть себя оскорбленными.

С перекошенные от злобы лицом, с налитыми кровью глазами (очевидно припухшими от вчерашнего загула) Линевич гонялся за кем-нибудь из нас по манежу, когда не получался заданный им строевой прием. Иногда он доходил до такого бешенства, что бросал в виновного бич, комья земли и даже раз запустил свою фуражку. Как правило, было замечено, что чем больше злился и бесновался наш командир, тем хуже у нас все получалось. Даже лошади и те начинали нервничать, дурить и не слушаться всадников. Впрочем, сколько бы Линевич ни кричал на занятиях, я не помню, чтобы он наказывал солдат нарядами. Никаких дальнейших неприятных последствий для солдат его беснование не имело. На другой день Линевич приходил на ученье чистенький, свежий; правда припудренный, но веселый и довольный. В такие дни все в манеже шло прекрасно. И люди, и лошади чувствовали себя превосходно, а на барьере лошади даже прыгали выше, чем обыкновенно. Тогда Линевич отпускал по нашему адресу довольно серенькие остроты или, прервав ученье, рассказывал офицерам, своим помощникам, анекдоты. Линевич никогда не бил солдат ни рукой, ни стеком, как это делал его помощник – поручик Перфильев. Солдатам он импонировал своей ловкостью и удальством. Он мастерски рубил и брал барьеры, что не все офицеры умели делать. В отношении к вольноопределяющимся был вежлив, но, разговаривая с ними, всегда делал страдающее лицо. Мы хорошо усвоили его манеру: для сильнейшего разноса нас ругать нашего соседа. Нам говорилось: «Мезенцев, уберите, пожалуйста, зад», а впереди идущему: «Савченко, убери ж…, что сидишь, как … на именинах?»

Мне для строевых занятий достался конь Донец. Это было умнейшее животное. Он прекрасно знал все команды и с голоса выполнял их. Как-то я прозевал команду, и услышал голос Линевича: «Корсаков, не мешайте вашему умному коню выполнять мою команду!». Раза два в месяц Линевич приглашал на наши гимнастические и верховые занятия трубачей. Удивительно, что музыка прекрасно действовала на нас и лошадей. Все труднейшие гимнастические упражнения под музыку проделывались легко, без всякого напряжения, а лошади крепко держали ритм рыси и галопа, меняя аллюр по слуху, не дожидаясь приказа наездников.

Редко, но бывало, что Линевич устраивал ночные тревоги. Тогда вся учебная команда носилась за Линевичем по полям, болотам и оврагам, окружающим Павловск. Конечно, в таких случаях Линевич бывал сильно в подпитии. Надо заметить, что и пить Линевич тоже умел хорошо, и в соревнованиях такого рода выходил победителем.

Старые солдаты любили рассказывать, как Линевич умел «гулять». Тон их рассказа свидетельствовал о том, что они в душе очень гордились своим командиром. Рассказывали, что как-то на маневрах наши офицеры попали в гости к драгунам[29]. Пили всю ночь. Наутро Линевич в свою очередь пригласил драгун гулять в походную палатку 2-й батареи. Гуляли еще день и ночь. Наконец в «живых» остался один только Линевич, а из драгун – штаб-ротмистр Римский-Корсаков (не родственник), первый пьяница во 2-й кавалерийской дивизии. Трубачи и песенники уже давно перестали играть и петь. Корсаков запросился «домой». Хозяин его удерживал. Гость рвался уходить, а Линевич его не отпускал и стыдил. Корсаков отказывался пить. Тогда Линевич вдруг рассвирепел и, обнажив шашку, потребовал, чтобы гость пил за здоровье 2-й батареи. Тот тоже пришел в ярость и схватил пустую бутылку. Вестовые стали разнимать своих офицеров. Безобразную сцену прекратил трубный сигнал тревоги. Все бросились «по коням», а через несколько минут Линевич уже вел галопом свою батарею на позицию.

Такого рода геройство особенно нравилось нашим станичникам-донцам. Они умели по достоинству оценить казачье ухарство сибирского казачка – Линевича. Гомерическая гульба была в традициях славных сынов Дона.

Я лично был свидетелем подобного же фантастического гуляния Линевича с нашими офицерами. Как-то летом 1 и 2 кавалерийские дивизии были срочно вызваны из лагерей Красного села для учебного отражения десанта в Финском зализе. После стрельбы по движущимся мишеням в море, мы к вечеру расположились на ночлег где-то около Ораниенбаума. Вахмистр Бочкарев пригласил меня ночевать в свою палатку. Рядом, в ста шагах находилась офицерская палатка-столовая. Гулянье началось с зарей. Всю ночь там играли трубачи и пели песенники. Всю ночь оттуда раздавались отчаянные крики, вой и улюлюканье. Раннее солнце осветило картину столь же живописную, сколь и назидательную. На ярком фоне зелени высилась белая палатка, сверкающая в лучах солнца, как шатер шемаханской царицы, а вокруг неё, в самих разнообразных позах лежали «трупы» господ офицеров, выползших из палатки.

Конечно, я всю ночь не мог сомкнуть глаз. Не спал и мой хозяин, Бочкарев. Он был озабочен тем, чтобы солдаты не последовали примеру господ офицеров и не перепились бы. Он поминутно обходил все лагерное расположение и караульные посты. Он знал, этот старый солдат-дипломат, что за малейшее нарушение порядка отвечать будет он, а не офицеры.

Мне не раз приходилось слышать горькие сетования со стороны солдат на вопиющую расточительность их командиров. Они называли это «развратом». Они прикидывали в уме, сколько один офицер мог «прогулять» в вечер денег, и ужасались. При этом они сильно приуменьшали подлинный расход денег, не представляя себе реальные ресторанные цены. Так у них сложилось мнение, что самое дорогое вино – это шампанское. Мне не хотели верить, что есть красное вино по 12 рублей за бутылку. «Зачем же его пьют?» – спрашивал наш взводный.

Я замечал, что солдаты значительно острее переживали свое экономическое неравенство с офицерами, чем социальное. Солдат не возмущало то, что офицеры пьянствуют. Но они негодовали на то, что офицер мог пропить в один присест столько, сколько крестьянину не заработать и за год. Тяжело и страшно было наблюдать ту пропасть, которая отделяла офицера от солдата. Для тех, кто был воспитан в известном предубеждении к военной службе и к «военному духу», для тех, кто внимательно читал Толстого, а потом и Куприна, кастовый дух армии, узаконенная пьяная праздность, нарочитая расточительность офицерского общества – все это было очень противно.

К нам, вольноопределяющимся, Линевич относился свысока. Он отклонял наши попытки пригласить его к нам, ни во время нашей службы, ни позднее. Как-то раз я со Штукенбергом был в Мариинском театре. Устав разрешал нам сидеть в императорских театрах не ниже 2-го яруса. Мы там и находились. Внизу, в бенуаре, мы заметили Линевича. Он сидел в ложе конной артиллерии[30] и смотрел на нас в бинокль. На другой день после ученья Линевич милостиво обратился к нам: «Я вчера хотел к вам подняться, господа, и поболтать о балете, но вы сидели так высоко, что мне стало лень лезть к вам, и я не пошел. Как вам нравится Павлова? Что? Суха? Я так и знал…» – и отошел от нас, не дожидаясь нашего ответа.

Имя Линевича ещё громко прозвучало незадолго до войны на ежегодных, весенних конных состязаниях – Concours hippiques – в Михайловском манеже.

Будучи во Франции, Линевич вывез оттуда трех рыжих кобыл, купленных у его приятеля, одного из Лейхтенбергских. На одной из скачек в манеже на этих кобылах скакали наши офицеры-артиллеристы: Юрий Гершельман, Барановский и Линевич. Они взяли все три первые приза. Не обошлось, конечно, без буффонады в стиле «молодой конной артиллерии». Офицеры-победители, дурачась, одевали перед выездом одни и те же шпоры, которые, как они говорили, заколдовала жена Барановского (рожд. Бюцова), очень милая и неглупая дама. Переодевание шпор происходило на глазах у всей публики. Многих это очень веселило. Другие считали это недопустимой вольностью. Но этот спектакль был очень по сердцу нашему wunderkind’у, или enfant gâté[31], Линевичу. И к нему удивительно шло прозвище «Юлиус», которое ему дал кто-то из нас. Действительно, он очень был похож манерами на того старшего «униформа» в цирке, который проводил беседы с клоунами: «Господин Юлиус, пожалуйте сюда…» – клоун хлопает бичом, и тот выходит на манеж.

В начале войны Линевич получил в командование первую батарею, в которой я начинал мою военную службу. Весной 1915 года я был произведен в офицеры армейской кавалерии. Мне нужно было получить мои военные документы. Я узнал, что первая батарея отведена на отдых на линию железной дороги Гродно-Вильна. Я отправился туда. Случилось так, что приехав на один день, мне пришлось задержаться на неделю. Задержка моя произошла из-за самоубийства молодого солдата Соловьева. Он бросился под поезд и не оставил никаких записок. Говорили только, что он сильно тосковал. Случай этот всех очень разволновал. Для Линевича это была большая неприятность. Надо было производить дознание и докладывать о случившемся разным большим начальникам, в том числе и царю. Линевич проявлял кипучую деятельность. Впервые я видел его без грима и рисовки. Он был по-настоящему взволнован и огорчен.

Когда я напомнил Линевичу о моих документах, он поморщился и спросил: «Разве вы так торопитесь нас покинуть?» Пришлось ждать. Наконец, я получил мои бумаги. И вот наступил последний мой ужин вместе с офицерами батареи. «Собрание» помещалось в тесной и грязной литовской халупе. После нескольких рюмок водки я узнал опять прежнего Линевича, веселого и беззаботного удальца-гуляку. Он очень живо и остроумно рассказывал разные забавные случаи из своей службы в Сибирском казачьем полку, к которому он был прикомандирован во время Японской войны[32].

Так, он рассказывал, что по прибытию в полк он стал делать визиты офицерам. Первым он явился к командиру полка. На вопрос Линевича, дома ли барыня, денщик ответил: «Подъесаула нет, а сама дома, пожалуйте». Потом пошел доложить о приходе Линевича и, вернувшись в гостиную, таинственно прошептал: «Так что барыня оправляется, просила вас обождать, сейчас управится». И действительно, через пару минут вышла любезно улыбающаяся командирша, потирая руки, обильно смоченные одеколоном, приготовив их таким образом для поцелуйного обряда.

Ужин наш подходил к концу, когда Линевич вдруг встал и потребовал, чтобы все наполнили свои стаканы. Потом он сказал: «Господа, в рядах нашей батареи несколько лет прослужил вольноопределяющийся Римский-Корсаков. Теперь он уходит от нас… Пожелаем ему удачи в жизни и счастья».

Я был глубоко потрясен совсем неожиданным теплым обращением ко мне Линевича. В глубине души я очень горько переживал, что не мог остаться служить в этой батарее, к которой я искренно был привязан, как к офицерам, так и к солдатам. Я вскочил и хотел ответить на дружеский тост, но от волнения не мог ничего сказать. Слезы хлынули из глаз. Я подошел к Линевичу, молча обнял его, крепко поцеловал. По лицам офицеров я видел, что они искренно сочувствуют мне.

Позднее, уже после войны Линевич женился. Женой его стала Обольянинова, бывшая замужем за уланом Трубецким. Ещё учась в Москве, я был как-то с сестрой на вечере у нотариуса Н.А. Жеребкова, бывшего правоведа, женатого на Трубецкой, сестре улана. На этом балу была с мужем и будущая жена Линевича, с которой мне пришлось танцевать, хотя я и очень робел перед петербургской светской красавицей. Она была свежа, молода и совсем не походила на серых и скучных петербургских дам. Лицом она была похожа на Линевича. Уже после революции я узнал, что Линевич уехал во Францию, где он надеялся найти себе занятие и место в жизни при посредстве Лейхтенбергского.

Дмитрий Сергеевич Перфильев состоял помощником начальника учебной команды. Он был сыном директора орловского кадетского корпуса. Окончив Пажеский корпус, он вышел в третью конную батарею, расположенную в Варшаве. Там у него произошла какая-то тяжелая романтическая драма. Он сошелся с одной дамой общества. Хотел на ней жениться, добившись развода, а муж дамы сгоряча покончил с собой. Тогда дама отказалась выйти замуж за Перфильева, и он просил о переводе его в Петербург. Так он стал офицером второй батареи, а потом получил назначение в Павловск. Здесь он вел тихий образ жизни, «провинциальный», т.е. нигде не бывал и напивался от случая к случаю в офицерском собрании, как все его товарищи. У него было маловыразительное, несколько припухшее от пьянства лицо, маленькие, недобрые глазки и тонкие сжатые губы. Фигура была щупленькая, петербургская. В руках у него всегда был тонкий стек, которым он частенько хлестал солдат, чаще всего за «здорово живете», вымещая на них свое дурное настроение, а, может быть, это была часть программы «мувманта». Солдаты не любили Перфильева за надменность и пажеское высокомерие. Вскоре после февральской революции Перфильев поехал с фронта в командировку и пропал. Никто не знал, куда он девался.

Другим помощником Линевича был Николай Александрович Барановский. Очень неповоротливый, всегда как-то стеснялся и краснел. Прежде, чем что-нибудь сказать, он долго сопел и фыркал. За это его прозвали «морж», и лицом он был похож на это симпатичное животное.

Н.А. Барановский кончил Александровский лицей. Был вольноопределяющимся. Держал офицерский экзамен. Был женат на Н.Е. Бюцовой, дочери дипломата, очень не глупой и милой даме. Н.Е. Барановская была маленького роста, очень худенькая и немного сутулая. На голову она одевала большой капор с кружевами, из под которого зимой довольно комично торчал ее большой нос. Солдаты всегда подсмеивались над ней, а донцы выражали свое крайнее удивление, как это Барановский мог взять себе такую «плохую бабу». «Что с неё толку?» – говорили они. В обращении Барановский бывал грубоват, лишен тонкости и такта. Кроме того, он был чрезвычайно рассеян. Про него рассказывали, что он однажды поцеловал по рассеянности руку начальника штаба гвардейского корпуса, генерала Гулевича. Будто, поднимаясь по лестнице на вечер к начальнику штаба, Барановский обдумывал, кому там надо будет целовать руку: «Конечно, генеральше. А ему, генералу? И ему тоже: ведь он же женат», – так рассудил этот морж! Как известно, в старину в светском обществе было принято целовать руку только замужним женщинам. По аналогии с этим обычаем Барановскому почему-то бросилось в голову, что и женатому генералу тоже следует поцеловать руку! По этому поводу в офицерских кругах очень веселились, поскольку ходили слухи, что в своей личной жизни Гулевич был более похож на женщину, чем мужчину.

У Н.А. Барановского был брат Василий Александрович, бывший правовед, типичный белорусский помещик. У него была страсть к конским скачкам. Ежегодно великим постом он приезжал в Петербург, чтобы скакать на конских состязаниях (concour hippiques) в Михайловском манеже. На протяжении нескольких лет Барановский скакал на сером коне – «Филарете» – и никогда никаких призов не брал. Но это его совсем не смущало, и он продолжал упорно скакать каждую весну. По имени коня этого Барановского стали звать Филаретом. Впрочем, он был очень добродушный и чуткий человек.

Мать Барановского была московского купеческого рода, из семьи известного книгоиздателя Сабашникова.

Совсем незаметной фигуркой был третий офицер команды, Энден-младший. Очень подвижный, маленький, шустрый офицерик, только что окончивший Пажеский корпус. Его прозвище было – Чижик, хотя он более был похож на воробья. Не знаю, куда он потом делся.

Из других офицеров-артиллеристов Павловского гарнизона мы чаще всего встречались с полковником бароном Велио, командиром пятой батареи. Это был сумрачный, хмурый, всегда как будто чем-то недовольный человек. Лет ему было около сорока. Немного сутулый, плотный, ходил, опираясь на палку, похожий больше на помещика чем на офицера. Смотрел он как-то боком, исподлобья. Однако солдаты знали, что стоило только Велио увидеть жену генерала Геринга, как сумрачный полковник весь преображался, подтягивался, лицо озарялось светлой улыбкой, глаза смотрели весело, и весь он молодел лет на двадцать. «Quid non facit amor»[33], – писал поэт Овидий. Солдаты пятой батареи очень внимательно следили за романом своего командира для того, чтобы в счастливую минуту выпросить у него что-нибудь такое, в чем в другое время хмурый полковник наверно бы отказал им.

Мы всегда бывали рады, когда приезжали какие-нибудь офицеры из Петербурга в гости к нашим. Тогда занятия заканчивались раньше или проходили уже только под командой вахмистра. Начиналось гулянье в собрании с песенниками. Всякие вечерние занятия откладывались или проходили без офицеров, что всегда было очень приятно.

Одним из частых гостей, посещающих Павловский гарнизон, был известный в гвардейских кругах ротмистр Алексей Панчулидзев. Он состоял адъютантом какого-то высокого начальника, и вся его служба проходила в том, чтобы посещать по очереди офицерские собрания гвардейской кавалерии. Он был очень глуп, что не мешало быть очень самоуверенным и довольным собой. Он так привык к успеху в высшем свете, что потерял чувство самокритики, глубоко веруя в то, что все, что делает и говорит, всем очень нравится.

Алексей Панчулидзев был сыном Евгения Алексеевича Панчулидзева (о нем чуть дальше) и состоял ктитором церкви Удельного ведомства, самой фешенебельной в Петербурге. Про священника этой церкви рассказывали, что, проходя во время службы с крестом по храму и обращаясь к прихожанам, чтобы его пропустили, он говорил: «Pardon, madame, pardon monsieur».

Панчулидзев-отец служил в лейб-гусарах, но ушел в отставку, заплатив несколько десятков тысяч рублей долга за своего однополчанина. Кажется, это был полковник Котляревский. В этом полку был обычай отвечать всем офицерам за долги одного. Котляревский служил в эскадроне, которым командовал Николай II, будучи наследником. Когда Котляревский разорился и должен был уйти из полка, то царь назначил ему пожизненную пенсию из собственных, «кабинетских» средств в размере трех тысяч в год.

Я встречал этого Котляревского, когда потом служил в Борисоглебске (Тамбовской губернии). Он производил впечатление очень скромного и тихого человека. Глядя на него, трудно было себе представить, что он мог «прогулять» свое большое состояние, да еще наделать долгов. Судьба Котляревского сложилась трагически. После Октября он продолжал жить в усадьбе своих друзей. Его никто не тревожил. Но вот, в 1920 году, появилась банда Антонова. Её лозунг был: «Бей жидов, офицеров и комиссаров». Котляревский погиб.

Появление Алексея Панчулидзева в нашем манеже сопровождалось веселыми оживленными возгласами офицеров. Наша смена брала барьеры. Линевич обратился к Панчулидзеву, пожимая его руку: «Ты как раз во время. Сейчас ты нам покажешь, как надо брать барьеры».

«А что же, ты думаешь, что я не возьму ваш паршивый барьерчик. Ты знаешь, что на парфорсной охоте у графа Эстергази я получил почетный бант…»

«Подайте коня его высокоблагородию», – распорядился Линевич. Панчулидзев лихо вскочил на лошадь, поднял её в галоп, сделал круг и пошел на барьер, но… проскакал мимо, к великому удовольствию наших офицеров. Не смущаясь, Панчулидзев снова поскакал к барьеру и… снова лошадь закинулась.

«Она не хочет», – сказал Панчулидзев, спрыгивая на землю.

«Это не кобыла, а конь, ваше высокоблагородие», – почтительно заметил наш вахмистр.

«Разве?.. То-то я вижу, что дурак, прыгать не умеет».

А наши солдаты смотрели на эту буффонаду и говорили: «За такую езду у нашего брата шпоры снимают, да ещё пять нарядов дают».

Очень верную характеристику Панчулидзеву дал в своей книге Игнатьев. Но, как это ни удивительно, у этого великосветского балбеса была очень строгая и серьезная мать. Говорили, что её сынок частенько получал от неё оплеухи, несмотря на офицерское звание. Она прославилась как заклятый враг революции. Она требовала жестоко расправиться с восставшим народом, сурово обличала Керенского и Временное правительство за слабость, ругала генералов «бабами». После Октября она усилила свою контрреволюционную агитацию и, как говорили, очень смело пошла на смерть в дни объявления красного террора.

Как-то постом, во время занятий, в манеж зашел один из офицеров пятой батареи и что-то сказал Линевичу такое, от чего у того фуражка свалилась на затылок, а глаза буквально от ужаса полезли на лоб. Забыв о нашем существовании, офицеры стали взволнованно о чем-то совещаться.

Не успели мы слезть с коней и вывести их из манежа, как уже знали потрясающую новость: капитан Кологривов, старший офицер четвертой батареи, был убит солдатом той же батареи. Обстоятельства убийства были следующие. В четвертой батарее очень расшаталась дисциплина. Командир батареи, граф Кутайсов, очень милый и симпатичный человек, совсем был не военный. Он устранился от командования и только подписывал то, что ему подавали вахмистр и каптенармус. Самые распущенные солдаты оказались в батарее Кутайсова. Еще незадолго до гибели Кологривова произошел случаи очень показательный для настроения чинов 4-й батареи. На улицах столицы был задержан солдат, конно-артиллерист, просящий милостыню. Он обратился за «Христа ради копеечкой» к одному барину. Барин пожалел солдатика, расспросил его, какой он батареи, и тут же сообщил об этом своему брату, адъютанту Николая Николаевича. Скандал получился грандиозный.

Кологривов взялся так подтянуть дисциплину, как всегда её подтягивали в русской армии, т.е. кулаком, нарядами, отданием под суд и лишением отпусков.

В цейхгаузе стали пропадать вещи, в том числе оружие. В день убийства была обнаружена пропажа двух наганов с патронами. Тогда Кологривов приказал запереть двери и обыскать весь личный состав батареи. Сам он встал у двери, ведущей в верхний этаж казармы, и обыскивал каждого проходящего солдата. Были пропущены и обысканы все нижние чины, когда последний из них, подойдя вплотную к Кологривову, выпустил в него несколько пуль из нагана, а сам бросился бежать в верхний этаж казармы, где успел забаррикадировать дверь. Когда же туда поднялся вахмистр, чтобы задержать убийцу, то с верхней площадки в него загремели выстрелы. Вахмистр отступил. Осажденный приступил к активной обороне. Он стал стрелять из окон по офицерам, которые показывались на дворе или на улице (в Виленском переулке).

Перепуганное начальство вызвало пожарную команду и обратилось за помощью к преображенцам, по соседству.

Кутайсов решил пойти уговорить убийцу сдаться. Но тот крикнул: «Не подходи, буду стрелять!» Кутайсов ушел. Наконец, к вечеру начались приготовления к штурму при содействии пожарных. Осажденный не стал ждать начала военных действий. Он открыл окно и крикнул: «Прощайте, товарищи!». Раздался выстрел. Все было кончено. Преступник покончил с собой. Защищаться он не мог. Патронов у него больше не было.

Тело погибшего солдата до прибытия военного начальства положили в цейхгауз. Кутайсов вошел туда, приказал всем выйти и закрыл за собой дверь. Солдаты заинтересовались, что он будет делать, и подглядели, как их командир встал перед их погибшим товарищем на колени и стал молиться. Потом поклонился ему в землю и, перекрестившись, вышел. Это христианское прощание Кутайсова с военным преступником и убийцей произвело очень сильное впечатление на солдат.

Какие последствия для командования конной артиллерии имело это беспрецедентное событие? Было объявлено, что Кологривов пал жертвой служебного долга в результате несчастного случая, вызванного внезапным помешательством убившего его солдата. Вахмистр четвертой батареи был уволен, и на его место назначен С.П. Зайченко, вахмистр учебной команды.

В связи со смертью Кологривова, у нас, вольноопределяющихся, возник сложный дипломатический казус: надо ли нам присутствовать в церкви на отпевании Кологривова, или это не обязательно? Учебная команда по приказу не была назначена присутствовать на похоронах. Однако, учитывая наше особое положение: ни солдат, ни офицер, – мы опасались, чтобы наше отсутствие не было бы, при желании, неправильно истолковано. Мы решили явиться в церковь все четверо. Но на нас никто не обратил внимания. Офицеры уж очень были взволнованы и удручены случившимся.

За несколько лет до описанного происшествия в Петербурге произошел случай, наделавший много шума. 6 января 1905 года, в праздник Крещения, при водосвятии на Неве, взвод первой батареи конной артиллерии, производя установленный салют, вместо холостого выстрела обстрелял картечью толпу придворных во главе с царем Николаем II. Никто не пострадал только потому, что орудие было нацелено выше, и пули пролетели над головами собравшихся, ударив в стены и окна Зимнего дворца.

Как это могло случиться? Расследование установило, что заряд картечи остался по недосмотру в стволе орудия после учебной стрельбы. Старший офицер батареи, капитан Ротт-1, был уволен из гвардии в армию, где он получил в командование одну из конных батарей.

Все эти из ряда вон выходящие случаи, эти «ЧП», как их именуют в Советской армии, а именно: стрельба по царской семье, собирание милостыньки солдатами, наконец – убийство капитана Кологривова, создали гвардейской конной артиллерии славу самой распущенной, расхлябанной и недисциплинированной части. При всяком другом главе государства и верховном командовании армией такие происшествия повлекли бы за собой суровое наказание начальникам части и, в первую очередь, командиру. Между тем генерал Орановский не только не был привлечен к ответственности вместе с командирами батарей, но получил, как я уже писал, почетную награду – был зачислен в свиту царя. Можно ли считать такой порядок нормальным? Не свидетельствует ли это о полном разложении всей государственной системы, о деморализации «образцовых» гвардейских частей? Действительно, рыба начала дурно пахнуть с головы.

Однако перечисленные печальные события, случившиеся в гвардейской конной артиллерии на протяжении каких-нибудь шести – семи лет, на этом не закончились. Летом 1913 года в Красном селе, на лагерном сборе, произошло ещё одно трагическое происшествие. И на этот раз это случилось в четвертой батарее у графа Кутайсова.

Батарея ездила на учебную стрельбу на военное поле. Вернулась к обеду в Красное село. Командир приказал старшему офицеру разрядить оставшиеся снаряды, для чего нужно было у них вынуть капсули. Калзаков, старший офицер, поручил наблюдение за этим делом одному из младших офицеров, который в свою очередь передал это дело вахмистру. Когда почти все капсули были вынуты, кто-то позвал Зайченко (вахмистра), и доканчивать разрядку снарядов осталось трое солдат. Они спешили скорее доделать свою работу и пойти обедать. Один из них, солдат первого года службы, для быстроты решил не пользоваться специальными щипцами, а взял молоток и, приказав товарищу придержать снаряд, стал выколачивать капсуль. Произошел взрыв. Солдата, который помогал держать снаряд и прижал головку его к своему животу, разнесло на мелкие части. Двое других были сильно контужены.

Кутайсов донес о случившемся рапортом Орановскому, командиру бригады. Орановский доложил об этом случае командиру гвардейского корпуса, Безобразову (генералу «вот-ведь»), а этот последний – великому князю Николаю Николаевичу, командующему войсками гвардии и округа. И, наконец, рапорт Кутайсова попал министру Сухомлинову для доклада царю. К рапорту командира батареи был приложен акт произведенного дознания за подписями старшего офицера, одного из младших и старшего писаря батареи. В акте, между прочим, было написано, что в результате взрыва, происшедшего от неосторожного обращения со снарядом, был убит канонир Афанасьев, происходящий «из крестьян села Волчки, Рославльского уезда, Костромской губернии». Царь внимательно прочитал рапорт и наложил такую резолюцию: «Сожалею о случившемся, но Рославльского уезда в Костромской губернии не знаю».[34] Получив такое деликатное указание царя на незнание им географии России, министр счел нужным заметить Безобразову допущенную Орановским ошибку в рапорте. Безобразов объявил в приказе по гвардейскому корпусу выговор Орановскому за небрежное составление рапорта.

Орановский в приказе по батарее объявил строгий выговор командиру батареи Кутайсову и приказал наложить строгое взыскание на тех, кто допустил ошибку в названии губернии. Кутайсов посадил под арест старшего офицера на трое суток, младшего офицера (производившего дознание) – на семь суток, и писаря, писавшего рапорт и дознание, разжаловали в рядовые.

Таким образом, благодаря резолюции царя, фиксировавшего свое внимание не на факте гибели человека, а на канцелярской описке, совершенно изменилось отношение начальства к содержанию рапорта. Никто не понес должного наказания за преступную халатность при исполнении служебных обязанностей. Взыскания были наложены за незнание отечественной географии. По этому поводу говорили, что Николай, как все Романовы, обладал очень хорошей памятью. Особенно хорошо он знал географию. Он отлично помнил фамилии всех генералов и командиров частей. Помнил, где какой полк расположен, а ведь их было сотни. Кроме того, говорили, что Николай особенно хорошо знал Костромскую губернию, так как считал себя, как Романов, дворянином этой губернии.

В нашей семье сохранился рассказ, наглядно подтверждающий факт обладания исключительной памятью некоторыми членами семьи Романовых. Генерал-инспектором военных учебных заведений был великий князь Константин Константинович (поэт К.Р.). Он ежегодно объезжал кадетские корпуса, расположенные в разных городах страны. Один мой родственник, Илюша Раздеришин, начал учиться в Киевском корпусе, который как-то посетил Константин Константинович. Потом Илюша по неуспеваемости в науках перешел учиться в Воронежский корпус. Обходя выстроившиеся роты кадет и пристально, как всегда, вглядываясь в лица подростков, князь вдруг остановился перед Илюшей и спросил: «Позволь… ты же учился раньше в … (К.Р. на секунду задумался) в Киевском корпусе? Как твое имя и фамилия?» Илюша назвал себя.

Два года спустя Илюша заканчивал Орловский корпус.

«А, Раздеришин, здравствуй. Мы с Илюшей старые знакомые, еще с Киевского корпуса», – обратился Константин Константинович к удивленному директору. Надо заметить, что никаких особых примет Илюша в своей наружности не имел и даже, можно сказать, что обладал чрезвычайно обыкновенным лицом, каких тысячи.

Зима пролетела быстро. В апреле учебная команда была нами закончена. Мы имели право быть произведенными после экзаменов в старшие фейерверкеры, т.е. старшие унтер-офицеры (три желтые нашивки на погоне). Экзаменовали нас на плацу в Павловске, разбив по батареям, наши командиры. У меня сошло все более или менее благополучно, кроме знания материальной части орудия и построения «параллельного веера», на что обращал большое внимание Эристов, командир нашей первой батареи. Мезенцевых и Штукенберга их командиры никаких таких премудростей не спрашивали, и тут же приказали им нашить две нашивки. Мне же Эристов сказал, что я должен ещё подучить построение веера, без чего нельзя себя считать артиллеристом.

Учебная наша страда кончилась. Через несколько дней нам предстояло выехать в лагеря.

Господа офицеры устроили гулянье «монстр» по случаю окончания наших занятий. Все солдаты учебной команды в качестве песенников были приглажены петь и пить в офицерское собрание. Нас, вольноопределяющихся, пригласить забыли.

Простившись с вдовой Постельниковой и с Маврушей (совсем пушкинские персонажи), мы переехали на жительство в Петербург.

Глава II

Не успели мы вернуться из Павловска в Петербург, как стали готовиться к выезду в лагерь Красного села. Однако я побывал и на скетинг-ринге, куда меня привлекало не само катанье на роликах, а элегантное общество. Громадное удовольствие я получил и от посещения маленького, ничем не примечательного, похожего на коробку кинотеатра «Марс», на Знаменской, рядом с Кирочной улицей. Он вмещал не больше ста человек публики. Встретить там офицеров было невозможно. Приходили сюда одни и те же люди, завсегдатаи, энтузиасты кино, как например семья Вонлярлярских. Музыка была представлена старой пианисткой и молодым скрипачом. Здесь я увидел два замечательных фильма: «Липучка» («La glie»), французский, и «Охоту на слонов в Африке». В этой картине было, между прочим, показано, что негры, убив слона, не ели его мясо до тех пор, пока в разлагающейся туше не появлялись громадные жирные черви, которых с удовольствием поедали черные охотники. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что я стал вегетарианцем, и не ел мясо ни при каких условиях, даже на войне. Только голод первых лет после революции вынудил меня опять есть мясо. Впрочем, я избегаю его и сейчас, и ем по необходимости.

Мы жили тогда на Троицкой улице близ Загородного. Дом был совсем новый и не успел просохнуть. В квартире была страшная сырость. Обои отваливались от стен. Для больных почек матери эта сырость была вредна. По совету хирурга Федорова она решилась на удаление больной почки. Тогда, кажется, только он один делал такие операции. Это дело было новое и не совсем проверенное. Операция состоялась 3 мая 1913 года, как раз в тот день, когда наша первая конная «батарея Его Величества» вышла на рассвете в Красное село. Конечно, состояние матери меня очень волновало. Однако все закончилось вполне благополучно, и мать стала чувствовать себя удовлетворительно. Перед операцией мама спросила Федорова, сколько она сможет прожить с одной почкой. Он подумал и сказал: «Что же, лет двадцать пять я могу Вам обещать». Матери тогда было 46 лет. Она скончалась в 1936 году. Если она не дотянула до 25 лет жизни, обещанных ей хирургом, то это можно объяснить тяжелыми бытовыми условиями и плохим питанием военных и революционных лет. Однако предаваться грустным мыслям в военной обстановке не приходится.

Я был назначен встать в ряды конных разведчиков. При выезде из ворот казарм пушки и зарядные ящики загрохотали по булыжной мостовой, заглушая человеческую речь. Этот грохот продолжался до выезда из города. Было холодно, неприветливо и неопределенно на душе. Наверное, никто тогда из нас не думал, что не позднее, чем через год нашей батарее будет суждено не раз громыхать по улицам безмолвных и притихших городов Восточной Пруссии. В дороге, несмотря на солнце, стало еще холоднее, и когда мы уже подходили к лагерю, пошел сильный снег с градом. Мы все сильно продрогли, так как были одеты в летнюю походную форму, то есть в одни гимнастерки.

1-я и 2-я батареи размещались в деревне Михайловке, в 6-ти верстах от Красного села. Для того чтобы там найти себе квартиру, я заблаговременно ездил туда с Штукенбергом. Мы долго ходили вдоль деревни, протянувшейся на версту, стараясь поселиться поближе к своим людям, но все избы были уже заняты. Наконец, кто-то предложил нам занять верх большой избы в самом начале деревни. Офицеры там не хотели жить, так как еще недавно там застрелился их товарищ, поручик Зиновьев. Это довольно темное и мрачное помещение состояло из двух больших летних горниц. Необходимую мебель, как-то: стол, стулья, походную кровать и широкую тахту перевезли из Петербурга. Квартира несимпатичная, но другой не было. Первое время по ночам бывало жутко. Что-то стучало, стонало, трещало. Но приведение не показывалось.

Шли мы из Петербурга «походным порядком», часа три, если не больше. Когда я добрался до нашей квартиры, то нашел там Додю Штукенберга в довольно жалком виде. Он совсем замерз, дрожал от холода, стучал челюстями и не мог согреться на своей походной постели, тем более, что мы, надеясь на май, и не захватили ничего теплого, чтобы прикрыться. Однако стакан доброго старого рома, который я привез в своей походной фляжке, согрел Додю, а приготовленный на примусе его любимый омлет, вернул хорошее настроение.

Служба наша заключалась в батарейном учении в пешем и конном строю. Пешее учение сводилось к действиям батарейной прислуги при орудиях. Для конных учений батарея с орудиями направлялась на военное поле, версты за три-четыре, и там по команде командира проделывала всякие перестроения на различных аллюрах. За очень редким исключением все это учение сопровождалось невероятным криком и руганью, которая передавалась по команде сверху вниз. Командир батареи кн. Эристов ругал старшего офицера и взводных, и всех вообще за неточное знание устава и недостаточно быстрое перестроение. Офицеры ругали солдат. Солдаты ругали и дергали своих коней. Кони считали, что при создавшейся ситуации им всего лучше держаться вместе, и не было никакой силы заставить какого-нибудь коня выехать из строя и отделиться от батареи. Один только вахмистр, который хорошо знал все команды и устав, сохранял наружное спокойствие и самообладание, подсказывал молодым офицерам, что надо делать. Новый способ «немого» командования батареей при помощи сигналов, подаваемых командиром шашкой, был только что введен в артиллерийский устав. Предполагалось, что командиру, находящемуся на некотором расстоянии от батареи, удобнее командовать знаками, чем голосом, который в боевой обстановке может быть и не услышан. Правда, наряду с шашкой команда подавалась и сигналами трубы, звуки которой были слышно отчетливо и на большом расстоянии. Насколько мне известно, в войну с Германией ни одного раза не применялась немая команда, что можно было, конечно, предвидеть заранее.

На учении в Красном селе господа офицеры применяли смешанный способ управления батареей в поле: голосом и красноречивыми жестами, где эволюции шашкой играли наименьшую роль. Это был способ «mixt». Поминание некоторых неблаговидных эпизодов из биографий родителей нижних чинов продолжалось часа два, после чего батарея возвращалась домой, то есть в Михайловку. Песенники выезжали вперед и все приходили в мирное благодушное настроение. В это время никто старался не думать, что завтра опять будет все происходить также хаотично и надрывно, гнусно и глупо!

Если по пути нам встречалась 2-я батарея, то «песенники» исполняли так называемый «галоп 2-й батареи», то есть пели известную тогда цыганскую песню «За дружеской беседою…», а песенники 2-й пели наш галоп: «В деревне Михайловке девка родила». Тем самым мы выказывали уважение и почтение нашей братской батарее, и они отвечали нам тем же. Во время этого пения офицеры отдавали честь, как при исполнении полкового марша или гимна. Этот спектакль доставлял большое удовольствие всем его участникам.

Командовал 2-й батареей полковник Гриппенберг, сын генерала, известного во время войны с Японией. Полковник лишился ноги в этой войне, что не мешало ему очень смело ездить верхом, причем ногу-протез ремнями привязывали к седлу. Ездил он всегда галопом, потому что так для него было удобнее. Зато это создавало ему репутацию лихого командира. Конечно, в случае какой-либо аварии с лошадью он мог бы сильно пострадать.

Кормились мы с Додей из офицерской столовой. Это было дорого и неудобно. Приходилось самим ходить на «Царскую дачу», так называлась небольшая летняя дача, построенная для Николая II, когда он в 90-х годах командовал первой батареей. С тех пор там летом жили командиры батареи и помещалось офицерское собрание. (Дача была построена в ложнорусском, «ропетовском» стиле, с «петушками»). Это давало лишний случай встретить кого-нибудь из офицеров, что совсем нас не радовало. Платили мы за нашу квартиру тоже дорого: кажется, рублей 200 за три месяца. Живя в Михайловке, мы совсем не чувствовали себя «на даче». И сама деревня без единого деревца, и жалкие огороды, и совсем скучная, чахлая природа, вполне отвечала лагерному настроению, когда оставалось только одно: пить, пить и пить. Что мы и старались делать по силе возможности.

Наконец я был произведен в старшие фейерверкеры (старший унтер-офицер с тремя нашивками на солдатском погоне). Это произошло так. Как-то на учении при орудиях Эристов подозвал меня и спросил, какой прицел я скомандовал бы, чтобы обстрелять идущую по военному полю 2-ю батарею?

«Прицел пять ноль, трубка – 5 ноль, Ваше сиятельство».

«Недолет».

«Прицел шесть ноль, трубка пять пять», – импровизировал я.

«Перелет, и большой».

«Прицел пять пять, трубка пять пять».

«…И 2-я батарея благополучно возвращается домой в Михайловку. Можете прицепить себе третью нашивку».

«Покорнейше Вас благодарю, Ваше сиятельство».

Так Эристов не мог отказать себе в удовольствии поиздеваться над моими артиллерийскими знаниями. Воображаю, как он меня презирал! Меня такая награда мало порадовала. Я чувствовал, что здесь что-то не то. Так оно и оказалось. Дело в том, что в это время мой брат Дмитрий был объявлен женихом Веры Евгеньевны Панчулидзевой. Эристов, как хороший знакомый, ездил поздравить Веру и ее родителей и она со свойственной ей жеманностью и аффектацией, обратилась к нему: «Александр Николаевич, я надеюсь, что брат моего будущего мужа у меня на свадьбе будет с тремя нашивками?» «Обязательно», – ответил Эристов. Вера была девушка на возрасте, очень хотевшая выйти замуж. Родители ее не были богатыми, но жили в достатке. Отец грузин – генерал-лейтенант в отставке, бывший нижегородец, получивший Георгия за взятие Карса. Мать – урожденная Якимова, армянка, владела какой-то нефтяной вышкой в Баку. Женихов для Веры ловили из среды гвардейской молодежи. Сначала ловили в Варшаве, где в Гродненском гусарском полку служил Алексей Панчулидзев, старший брат Веры и товарищ по полку моего брата. Вера начала окручивать брата Дмитрия еще там, но тогда он совсем об этом не думал и имел довольно прочные связи с разными француженками из кафе-шантана (Лирио и др). Эти милые особы говорили про брата: «Il n’est pas beau, mais il a un corps aristocratique»[35]. Позднее Лирио жила в Петербурге, и ею увлекался некоторое время и мой брат Борис. Когда меня ей представили, она очень комично всплеснула руками и сказала:

«Как? Еще один Римский-Корсаков? А я думала, что уже со всеми с ними переспала? Сколько же их еще?»

Очень неглупая была женщина.

Кроме брата, у Веры на прицеле было еще два кандидата в женихи: Юрий Гершельман, офицер нашей батареи, сын бывшего московского генерал-губернатора, и еще флигель-адъютант Петровский, «желтый» кирасир. Однако Петровский не оправдал надежд Веры и женился на другой. Гершельман, возможно, и женился бы в конце концов, но без особого энтузиазма. Идя навстречу желанию нашей матери, брат Дмитрий в принципе не возражал против подходящей женитьбы. Он бывал постоянно в семье Панчулидзевых, и с Верой у него были хорошие отношения, но не было того чувства к ней, которое приводит, наконец, к женитьбе. В зиму, предшествующую его браку, он очень был занят Анной Федоровной, из числа тех милых молодых особ свободного поведения, которые постоянно бывали на скетинг-ринге, но держали себя с большим достоинством. Увлекался ею и А.А. Вершинин, позднее муж нашей сестры, товарищ Дмитрия по Гродненскому полку. Не знаю, как они с братом Дмитрием делили благосклонность Анны Федоровны, но, кажется, у них была полная на этот счет договоренность. Какую-то не последнюю роль в этой лирической элегии играл и А.Н. Линевич. Почему-то, не знаю, но они упорно отказывались познакомить меня с Анной Федоровной, хотя я и знал, что ни моя внешность, ни кошелек не давали мне право надеяться на успех.

Этой же зимой 1912-13 года у моих родных возник проект женить брата на очень славной девушке, Марусе Волковой. Отец ее, Александр Александрович, красавец мужчина, à la Стива Облонский, занимал разные синекуры во многих частных обществах, а мать была дочерью очень богатой генеральши Дукмасовой (кажется, рожденной фон Дервиз). У нее был очень неплохой особняк на Большой Морской, рядом с Германским посольством. Маруся была единственная дочь и любимица бабушки Дукмасовой, женщины очень скупой и злостной. (Много позднее, уже живя в Петропавловске, я познакомился с семьей другой дочери Дукмасовой, Софьей Ивановной, которую генеральша-самодурка почему-то не желала знать). Судьба Маруси сложилась трагично. В 1915 году она находилась сестрой в одном из санитарных поездов и погибла от аварии с примусом. Все очень ее жалели, а в 1918 году погиб ее отец. Мы все очень желали этого брака. Поэтому решение брата было для родных полной неожиданностью, и было принято без энтузиазма. По-видимому, инициатива в этом деле принадлежала Вере. Она энергично перешла в наступление на брата. Наверное, поплакала. Наверное, сумела убедить брата в необходимости жениться на ней; в том, что его отказ может обидеть ее родителей и братьев, которые все так любят Митю.

Дом Панчулидзевых был светский, типично Петербургский. Жили только визитами, бриджем, свадьбами, похоронами, сплетнями. Очень много и вкусно ели, и любили угощать. Ни одной книги я у них в доме не видал. Никаких предметов искусств. Впрочем, родители Веры были люди доброжелательные, но без особой родственной теплоты и весьма ограниченных интеллектуальных интересов. Типичная петербургская военная семья. Это был «свет», но не высший. Квартира их была по Кирочной улице дом 9, около Литейного. Под ними жила моя кузина С.А. Бантыш, сестра Оли и Сережи Евреиновых. Панчулидзев-отец, Евгений Алексеевич, служил в офицерской кавалерийской школе, когда там начальником был Брусилов. Они были в приятельских отношениях, и Брусилов был крестным отцом Веры. До того, кажется в 90-х годах, Евгений Алексеевич командовал Нарвским гусарским полком в Ельце.

В 1914 году Брусилов вызвал Панчулидзева из отставки и назначил его начальником санитарной части 8-й армии. Однако с ним произошел очень печальный случай. При отступлении нашей армии в 1915 году из Карпат, в одном из городов Галиции был оставлен полевой госпиталь и в нем свыше 500 солдат больных тифом. Австрийцы узнав, что госпиталь тифозный, сожгли его со всеми больными. Панчулидзев был отдан под суд. Следствие тянулось очень долго. Брусилов не изменил своего дружеского отношения к старому товарищу. Он жил при штабе армии и ежедневно обедал с Брусиловым в его вагоне. Но старый генерал очень болезненно переживал случившееся. Удар был слишком силен, и Панчулидзев умер до окончания следствия. А вскоре умерла и его жена Варвара Антоновна.

Свадьба брата Дмитрия состоялась летом. Венчание было в церкви Пажеского корпуса. У брата шафером был я, поручик Феодосиу (варшавский улан) и Штукенберг. У Веры: Юрий Гершельман, Борис Панчулидзев (брат, паж) и Фон-Мевес, конной артиллерии. Все было чинно и скромно. Но зато после кое-кто из нас решил гулять и дальше, и мы три дня «пировали» на холостой квартире нашего родственника Кости Богдановича. Все были без денег и поэтому глушили только водку, закусывая редиской. В нашей компании находились два известных гитариста: один – профессионал, эстрадник и альфонс Саша Макаров, автор душещипательных романсов, а другой – Всеволожский, бывший правовед, камер-юнкер, человек хмурый и странный. Его первая жена Селецкая, а вторая Леночка Мерц, не были в восторге от его характера.

Не успел я после свадьбы прийти в себя, как в лагерной жизни произошел со мной конфузный и досадный случай. Как-то поздно вечером, когда мы уже спали после утомительного рабочего дня, нас разбудил вестовой из канцелярии батареи. Он передал мне приказ по конной артиллерии, подписанный Орановским, и сообщил, что его срочно послал ко мне Огарев, старший офицер батареи. Никогда раньше нам, вольноопределяющимся приказы не присылались, и тем более ночью. Заподозрив недоброе, я при свете свечи прочел, что в расписании дежурств на гауптвахте в Красном селе стоит моя фамилия на первом месте. Я знал, что каждому из нас в течение лагерного сбора придется быть караульным начальником при штабе нашей бригады в Красном селе, но надеялся, что это будет позднее, а пока почитывал устав караульной службы. И вдруг!.. Так как я служил в первой батарее, очередь началась с меня. Конечно, остаток ночи я не спал и, волнуясь, проклинал все и всех. Рано утром я побежал в батарею, чтобы захватить с собой назначенного от нашей батареи мне в помощники младшего фейерверкера, который тоже перепугался и бросился начищать свои сапоги, памятуя, что Красное село не Михайловка, где наше строевое начальство не очень придиралось к внешнему виду солдат. А в Красном всякого начальства, хоть залейся! Дежурного по батарее я попросил передать вахмистру, который еще спал, что мы выбыли в Красное село для несения караульной службы. По дороге я старался припомнить устав, но к ужасу своему убедился, что забыл от волнения все его параграфы. Я помнил только наставления Линевича и Перфильева, что о каждом выстреле часового на посту военный министр докладывает государю Императору.

Явившись в 4-ю батарею к нашему старому другу вахмистру Степану Петровичу Зайченко, я сообщил ему о причине моего прибытия. Он выразил некоторое удивление, заметив, что караульным начальником по расписанию назначен их фейерверкер. Я показал Зайченко приказ. Он пожал плечами и пошел мне помочь вступить в должность караульного начальника. Караульное помещение с гауптвахтой помещалось на самом шоссе, по которому беспрерывно проезжали всякие высокие начальники, начиная с командующего войсками гвардии великого князя Николай Николаевича. Для всех для них надо было выстраивать караул с различными церемониями для отдания им чести. Выстраивался караул и в других случаях, предусмотренных уставом караульной службы, самой зловредной и бесполезной книжонкой, созданной высокопоставленными военными тунеядцами специально для того, чтобы портить кровь таким лихим «вольноперам», каким был тогда я. Никакой «мувмант» тут уж помочь не мог. Просто надо было знать караульный устав, что я сказать про себя никак не мог. Поэтому я решил не прикрываться фиговым листком своего сословного превосходства и откровенно обратился к солдатам 4-й батареи, находящимся в моей команде, с просьбой мне помогать и подсказывать, что и как надо делать.

Помимо беспокойства чтобы не пропустить какое-нибудь высокое лицо, я чувствовал себя неуверенно по отношению к арестованному солдату 4-й батареи, сидящего на гауптвахте под моим надзором. Зайченко меня предупредил, чтобы за ним поглядывать: может напиться пьяным, и вообще. Арестованный только номинально находился под замком. Он запирался в камеру только тогда, когда появлялся дежурный офицер или другой начальник. В остальное время «заключенный» сидел, покуривая с командой, или играл в карты. Вечером мой арестант что-то повеселел, и в воздухе запахло горючим.

Вдруг мой помощник предупредил меня, что по шоссе движется Кавалергардский полк с полковым штандартом. А это значило, что надо выстроить на линейку весь караул для отдания чести, что я и сделал. Но когда полк подошел к гауптвахте, то определилось, что штандарта при нем нет.

Началась дискуссия: распускать караул или держать его, имея в виду, что кашу маслом не попортишь. Старые солдаты ушли в караульное помещение, а некоторые остались со мной, из любопытства. Получилось что-то совсем ни на что не похожее. Беспорядок и неразбериху в карауле можно было сразу заметить. Конечно, если бы это проходили не Кавалергарды – «аристократический военный клуб», как писал о них Игнатьев, а более эрудированная в строевой службе часть, то мне бы не прошло это безобразие без последствий. Но самое неприятное обнаружилось в последнюю минуту: штандарт все-таки был с ними, а я от волнения его не приметил, и никто мне об этом не сказал! Я был крайне раздосадован и совсем потерял голову от огорчения, и ожидал всяких неприятностей. Так что, когда пришел в караульное помещение наш адъютант, А.П. Саблин, то я решил, что он несет мне, по крайней мере, выговор. Но оказалось, что он пришел спросить, почему я нахожусь в карауле? Я показал ему приказ, подписанный им. «А, вот как? Я и забыл», – сказал Саблин.

Наступила ночь, мой помощник дипломатично спросил меня, как я отнесусь, если к арестованному ненадолго придет его «сестра»? Я отверг эту просьбу. Солдаты стали меня уговаривать. Парень посажен на тридцать суток. Скучает. Я согласился, чтобы «узник» поговорил с сестрой через окно своей камеры, выходящее на задворки 4-й батареи. Однако «сестре» это не понравилось. Она фыркнула что-то, пожала плечами и ушла. По-видимому, она не знала того, что знают все наши десятиклассницы, что Маша Троекурова имела сношения с Дубровским через дупло. Я же предлагал заменить дупло окном. Однако остальная часть ночи прошла спокойно, если не считать, что приходил проверять посты дежурный офицер. Утром я сказал об этом арестованному, и поздравил себя, что не разрешил «сестре» ночевать у него.

«Напрасно беспокоитесь об этом», – сказал мой узник. Он подвел меня к окну своей камеры с железной решеткой и без малейшего труда вынул из нее несколько железных брусьев.

«Пока бы вы ему рапортовали, ее и духа бы здесь не осталось», – сказал он под дружное гоготанье всего караула. Мне оставалось только присоединиться к общему веселью.

Так что, ночью все спали, кроме меня и часового.

Когда я вернулся в Михайловку, Эристов сказал мне, что я все перепутал с дежурством и что по приказу я должен был вступить в караул не вчера, а только сегодня. Итак, я исполнил приказ на сутки раньше! И никто меня не остановил и не поправил. Виноват во всем был, конечно, Огарев, который создал ночную панику с приказом. То, что недосмотрел приказ малограмотный Зайченко – это понятно. А Саблин, который не сумел прочитать свой собственный приказ?! Как этот сам по себе незначительный эпизод характерен для служебных нравов гвардейской конной артиллерии! А может быть не только гвардии конной артиллерии, а вообще гвардии в предреволюционные годы, когда весь государственный строй «вонял с головы». На ошибках учатся. Я подробно рассказал моим товарищам вольноопределяющимся обо всем случившемся со мной. Они внимательно слушали и все приняли к сведению, поэтому, когда пришла их очередь вступать в караул, они уже хорошо к этому были готовы, и все у них сошло гладко и благополучно.

Время в лагере тянулось томительно, скучно и однообразно. Мы очень уставали, мало спали, много выпивали, ничего не читали, болтали всякий вздор и ждали, как школьники, воскресенья, чтобы поехать в Петербург, освежиться и помыться. Было жаркое лето, но мы его не воспринимали так, как это бывает в настоящей деревне. Да и кругом была такая убогая природа, крестьяне были какие-то не настоящие. Может быть, это еще от того, что я не видел у них пахотную землю, а только чахлые приусадебные огороды.

Офицеры тоже скучали. Организованное и узаконенное безделье томило их. У нас было мало женатых офицеров, да и жены все, кроме Н.Е. Барановской, оставались в городе. Поскольку молодежь тянулась к женскому обществу, у Барановской было постоянное с6орище офицеров, и, проходя мимо их дома, всегда можно было слышать громкий смех, визг, веселые и всякие дураческие выкрики на русском и французском языках.

В нашей батарее было девять офицеров. Женатые были: командир Эристов, жена (рожденная Малама) – довольно привлекательная молодая дама, в которую Эристов был влюблен. Потом старший офицер Огарёв (жена – рожденная герцогиня Сасо-Руфо) и поручик Дмитрий Гершельман 1-й. Я мало имел дела с капитанами Огаревым и Роттом, а больше с младшими офицерами: тремя Гершельманами – Юрием, Сергеем и Александром, а также с Б.В. Латур де Бернгардом. Юрий Гершельман был известный спортсмен. Он много скакал. В обращении довольно надменен, сдержан и замкнут. Я думаю, что сдержанность его происходила от того, что он не чувствовал под собой крепкой материальной опоры. Конечно, лишь деньги дают свободу в обращении, смелость и «развязность». После смерти его отца, бывшего Московского генерал-губернатора, мать Юрия стала получать довольно скромную пенсию, и сыновья, чтобы служить в конной артиллерии, должны были сжиматься до крайности. Я уже писал о том, что Сергей Гершельман в офицерском собрании не пил другого вина, кроме водки, и только самыми маленькими ликерными рюмками.

Все они держали себя с нами вполне официально и отчужденно. Вне служебного времени мы с ними не встречались. Кстати, никаких дежурств в лагере мы не несли и посещали только строевые занятия. Самым строгим начальником был Эристов. В нем играла кавказская кровь. Он шумел, горячился, иногда взрывался от бешенства, но солдат не бил. У него, конечно, были любимцы. В благодушном настроении он мог, как Наполеон, в виде особой награды потрепать солдата за ухо или похлопать ласково по щеке. Он хорошо знал службу. Окончил артиллерийскую академию и прекрасно стрелял, что мы увидели на войне.

Капитан Ротт 2-й мне запомнился больше как красивый офицер, посещающий всякие светские увеселения. Его можно было встретить всюду – и в театрах, и на скачках, и на балах, и на скетинг-ринге. Чаще всего он сопровождал одну молодую даму, про которую в свете говорили, что она «очень интересная дама, но у нее неприятный Ротт». Может быть, такая его оценка была вызвана тем, что держался он всегда немного надменно, смотря на окружающих с некоторым презрением. Позднее я понял, что это была лишь усвоенная им поза, не соответствующая его внутреннему душевному содержанию.

Моим командиром взвода был поручик Борис Владимирович Латур де Бернгард. Его отец, генерал, носил только одну фамилию – Бернгард. Но сыну это показалось мало. Он раскопал какие-то фальшивые документы, съездил во Францию и выяснил, что имеет право присоединить к Бернгарду прозвище – «де Латур», что значит буквально: «из башни» или «из замка».

Его отец, старый генерал-артиллерист, был известен тем, что очень старался выглядеть моложе, красил волосы, румянился и пудрился. Говорили о его повышенной эротической доминанте. У него было два сына: Борис и Георгий, чиновник министерства иностранных дел. Среди «золотой молодежи» у Георгия была совершенно определенная скандальная репутация, что не мешало ему быть хорошо принятым в обществе.

Латур был любим солдатами. Отношения у него с ними были вполне дружеские, вполне человеческие. Мягкий в обращении, он никогда не повышал голоса и не кричал на солдат. Всегда крайне сдержанный, хотя иногда казалось, что эта сдержанность дается ему не легко. Свою нервозность он умел крепко держать в руках.

Пришел он в батарею из Пажеского корпуса, и к строевой службе относился безразлично. Был постоянным ходатаем перед начальством по всем солдатским нуждам. На всякие проступки солдат и отступления от правил службы смотрел более, чем снисходительно. Говорили в шутку, что когда поручик Латур дежурит по бригаде, то караульный начальник, все дежурные и дневальные могут спать спокойно. Он их никогда не будил. Он был худощавый, высокий брюнет с довольно красивым лицом. Подстриженные усики по-английски, как их тогда носили, скрывали его коварные усмешки и язвительные улыбки. Манера говорить у него была такая, как будто он только по необходимости говорит нужные в данном случае слова, а сам думает что-то совсем другое. Он был склонен к хорошему, тонкому юмору, и, как мне кажется, был не глуп. Но все свои качества он старался тщательно скрывать из соображений хорошего тона или светской осторожности. У Бориса Латура был еще брат, чиновник министерства иностранных дел.

Мои отношения с Латуром были несколько своеобразные. Случайно я узнал один факт из его биографии, который он хотел от всех скрыть. Латур знал, что мне это известно. Конечно, я никому и никогда не говорил об этом. Но, разговаривая со мной, он как-то тревожно смотрел мне в глаза, как бы спрашивая: «Будешь молчать или нет?». Я же всем своим видом старался дать ему понять, что не собираюсь ничего разглашать и причинять ему неприятности. Тем не менее, мне кажется, он не вполне был уверен во мне, и все время опасался меня. Думаю, что от этого он не сделал ничего для того, чтобы я, будучи позднее произведен в офицеры, остался служить в батарее. Он был слишком эгоист и светский карьерист, чтобы из чувства самосохранения не желать видеть меня возможно дальше от Петербурга и гвардейской конной артиллерии. Он был типичный представитель петербургского светского общества. Холодный, эгоистичный, озабоченный только своим личным успехом в этом обществе. Но все ему можно простить, все грехи и слабости, за теплое, дружеское, по-настоящему глубоко человечное отношение к солдатам.

И вот, наконец, дошла очередь писать и про нашего вахмистра, подпрапорщика Бочкарева. Он по своему служебному значению стоял сразу же после командира батареи. Это был бравый красавец, высокого, кавалергардского роста, с моложавым лицом, с изысканными манерами и обаятельной улыбкой для нас и тяжелым кулаком для солдата. Мягкий приятный баритон вполне соответствовал его декоративной гвардейской внешности. Попал Бочкарев к нам в батарею за год до начала моей службы. До того он служил в Варшаве, в 3-й гвардейской конной батарее. Поэтому первое, что он меня спросил при нашем знакомстве, не брат ли я гродненского гусара, и на мой утвердительный ответ сделал приятное и несколько лукавое понимающее лицо. Действительно, там, в Варшаве, наши артиллеристы жили в большой дружбе с гусарами и уланами. Тем более, что помещались все в одном месте, в Лазенках. Артиллеристы приходили в собрание гусар и улан, как к себе домой. Офицеры-кавалеристы, конечно, все хорошо знали подпрапорщика Бочкарева, и при встречи с ним здоровались, как со своим подчиненным.

Назначен был Бочкарев к нам вахмистром в связи с увольнением в запас старого вахмистра Титова (подлинную фамилию его я забыл), прослужившего в 1-й батарее Его Величества более 25 лет. Столь долгий срок пребывания на сверхсрочной службе снискал ему широкую популярность и большое уважение у всех гвардейских начальников. Он служил вахмистром уже тогда, когда Николай II, будучи наследником, в начале 90-х годов командовал 1-й батареей, и был поэтому лично ему известен. Рассказывали, что он сумел так себя поставить, что его побаивались молодые офицеры, не говоря, конечно, о солдатах. Он, конечно, был полный и неограниченный владыка в своей батарее. На протяжении долгих лет он собирал обильную жатву с солдат и имел гарантированный гонорар и с командира, и с тех господ офицеров, которых он избавлял от неприятной и докучной обязанности вникать в строевую службу и учить солдат. Он был хороший и разумный хозяин, и батарейное хозяйство у него было поставлено прекрасно, что не могло не радовать командира батареи и требовало от него благодарности. Но и старший офицер батареи, который по военному уставу является хозяйственным руководителем батареи, мог спать вполне спокойно. Титов был женат, но свою «бабу» держал где-то в деревне, в Смоленской или Калужской губернии. По-видимому, он хорошо знал, как неприязненно относится начальство к женатым вахмистрам. Он довольно ловко приспособился обходиться без женской ласки. Как можно было понять из разговоров солдат, он действовал, как Фридрих II или как султан в гареме, который бросает платок той или другой одалиске, смотря по настроению. Надо думать, что это обстоятельство не могло не быть известно начальству, но, как показывали факты, оно предпочитало смотреть на шалости вахмистра сквозь пальцы, лишь бы удержать его на службе. Однако наступил день, когда этот почтенный служака решил, что все, что было доступно его мечтаниям на царской службе, он уже получил, и пора подумать об отдыхе. Это решение совпало, как говорили, с постройкой у него на родине еще одной паровой мельницы. Видно «баба» хозяйничала без него неплохо. Он попросил уволить его в запас. Командиры в один голос запротестовали и заявили, что и слушать не хотят об его уходе со службы. Тогда он обратился к различным старым генералам, некогда бывшими офицерами 1-й батареи, и просил похлопотать за него. Ему ответили, что никто не может себе представить 1-ю батарею без вахмистра Титова. Он предупредил начальство, что раз его не увольняют по хорошему, то придется уволить по дисциплинарному уставу. Он стал напиваться и безобразничать. Ему объявляли выговоры в приказе, но не увольняли. Он не являлся на службу. Никто этого не замечал. Тогда он решился на крайний шаг: поджег цейхгауз. Только тогда его уволили, без отдачи под суд. Проводы его, говорят, были очень торжественные. Он получил много ценных подарков от старых и новых офицеров. Он уже имел все медали, которые могли носить нижние чины армии.

Офицеры его не забывали, и в мое время говорили о нем с умилением и теплом.

Бочкарев, таким образом, получил довольно сложное наследство. Репутация лучшей батареи поддерживалась в значительной мере авторитетом вахмистра Титова. После него обнаружились разные недостатки. Многие офицеры привыкли не заниматься службой, а только присутствовать в батарее в положенные расписанием часы. Само собой, что был ликвидирован «институт одалисок», но его длительное существование принесло свои печальные плоды, о чем речь будет дальше.

Бочкарев в 1914 году ушел с батареей на фронт. Получил несколько георгиевских крестов и очень мечтал стать офицером. Убыль в офицерском составе в 1915 году помогла ему в этом. Он был произведен в прапорщики и получил назначение в какую-то армейскую артиллерийскую часть. Вспоминаю случай на фронте, в котором Бочкарев показал себя блестящим специалистом в области профессиональных военных обычаев. Осенью 1914 года наша батарея остановилась в городе Августове. Расположилась в казармах, покинутых в связи с войной местным пехотным полком. Мы с Бочкаревым заняли абсолютно пустую офицерскую квартиру и наслаждались тишиной и покоем после беспокойного марша по корням и пням августовских лесов. Как приятно было спать на полу, имея крышу над головой!

Как-то утром, когда мы попивали чаек, к нам вошел незнакомый пехотный полковник. Мы встали. Он подошел к нам и поздоровался с каждым из нас, вольноопределяющихся, за руку. Дойдя до Бочкарева, он протянул и ему руку, но Бочкарев, не подавая руки, представился ему: «Подпрапорщик Бочкарев». Полковник, не расслышав, спросил: «Что?» – и продолжал держать свою протянутую руку. Бочкарев еще раз громко и отчетливо доложил о себе. Тогда полковник, видимо сообразив в чем дело, отнял руку и несколько обиженно спросил, надолго ли мы заняли эту квартиру? После его ухода мы были смущены и взволнованы происшедшим случаем с рукой и стали выговаривать Бочкареву за то, что он не подал руки полковнику. Но Бочкарев уверял нас, что иначе он поступить не мог, что бывали случаи, когда офицеры, ошибаясь, здоровались с ним за руку, а потом, заметив ошибку, начинали всячески ругать за то, что не предупредил о своем солдатском звании. Нам показалось это чудовищным. Но, зная армейские обычаи, мы допускали любое проявления хамства со стороны господ офицеров. Мы допускали, что в официальной обстановке офицер не подавал руку солдату, но на фронте, в домашних условиях, в которых находились мы в данном случае, это проявление офицерской, сословной спеси нам было омерзительно. Стыдно, неловко было смотреть Бочкареву в глаза. Стыдно за своего товарища, стыдно за человеческое достоинство. Дискриминация, каста неприкасаемых!..

Из примечательных событий лагерного сбора надо упомянуть стрельбу батареи на военном поле, а потом на море в районе Ораниенбаума. Этих стрельб было очень мало. Всего два раза на военном поле. При однообразии лагерной жизни стрельба явилась все же развлечением и для офицеров, и для солдат. Я был назначен состоять ординарцем при командире батареи. Поэтому я находился на наблюдательном пункте, невысоком насыпном кургане, расположенном в километре от орудий. Сюда явилось разнообразное начальство. Один старый генерал, в очках и больших калошах, несмотря на жаркий июльский день, был в пальто с петлицами 1-й гвардейской артиллерийской бригады. Вид у него был профессорский, внешним видом он напоминал участников войны с Турцией 1877 года. Не спеша и очень обстоятельно, он стал меня спрашивать, откуда я и кто. Узнав мою фамилию, он спросил, не родня ли я Сергею Александровичу, и обрадовался, что я его племянник. «Передайте ему привет от старого товарища», – попросил он. Это оказался Потоцкий, инспектор артиллерии гвардейского корпуса, известный библиофил. Старик страдал от жары и хотел пить. Он обратился ко мне с просьбою достать ему где-нибудь воды. Просьбу Потоцкого о воде я передал адъютанту Саблину, который шепнул что-то Орановскому, и почти тотчас на наблюдательном пункте появился «шакал», как называли тогда разносчиков-маркитантов, таскающих за воинскими частями корзины с холодной закуской и выпивкой для услаждения господ офицеров. У «шакала» нашлась бутылка теплого нарзана, которую Потоцкий выпил с удовольствием и очень благодарил меня. Мне подумалось тогда, что, наверное, вечером за чаем он будет рассказывать жене об этом чрезвычайном происшествии. И еще подумалось, как удобно и приятно воевали во времена Тюреня или Морица Саксонского, когда армию сопровождали не алчные шакалы, а хорошенькие маркитантки.

Стрельбу (несколько очередей) вел сначала Эристов, потом Огарев. Считалось необходимым, чтобы все офицеры батареи в течение лагерного сбора провели стрельбу. Но снарядов было мало. Их экономили. Младший офицер мог быть доволен, если ему удавалось выпустить две батарейные очереди в год.

Эристов был самым выдающимся военным, специалистом-артиллеристом. Для него война была целью жизни, содержанием его военной службы. Это был артиллерист не только «Божьей милостью», но и замечательно образованный офицер, блестяще окончивший Военно-артиллерийскую академию. Между тем, по службе Эристов был самый неприятный, мелочный, беспокойный, порой грубый и бестактный, даже неумный начальник. От него страдали не только мы, вольноопределяющиеся, но и офицеры. Внешность у него была не очень внушительная: небольшого роста, брюнет на кривых ножках, с подстриженными усами по-английски, в пенсне и с выпученной нижней губой – признак стремления властвовать. Исключительно в силу отрицательных качеств Эристова я не остался служить в конной артиллерии. Оставаться в батарее вместе с Эристовым было невозможно. Эристов был грузин по национальности. Мать армянка, Сараджиева, из семьи богатых виноторговцев. Говорил Эристов с сильным кавказским акцентом и был крайне несдержан и горяч. Правда, он также быстро остывал, как и воспламенялся, но от этого не было легче. В минуту раздражения он терял, казалось, всякий контроль над собой и готов был, если не убить, то, во всяком случае, вцепиться в горло. Сердясь, он топал ногами, размахивал кулаками и неистово кричал всякие поносные слова. От него ежеминутно можно было ожидать какой-нибудь дерзости, которую никто из нас не мог бы допустить. Вольноопределяющиеся, находясь на фронте, не раз обсуждали вопрос, как придется им поступить в случае, если Эристов, неистовствуя, позволит себе задеть их честь и то, что называется, достоинство «порядочных людей»? Дуэль между нижними чинами и офицерами не допускалась. Во время войны дуэли вовсе запрещались и карались как уголовное преступление на территории военных действий. Поэтому для нас, вольноопределяющихся, требовать от Эристова удовлетворения обычным путем было невозможно. С другой стороны, недопустимо было и простить Эристову оскорбление. Применение оружия в защиту своей чести против своего командира во фронтовой обстановке, без дуэли, неизбежно влекло бы предание военно-полевому суду со всеми вытекающими печальными последствиями. Не желая подвергать себя риску подобной невеселой перспективы, мы решили при первом же благоприятном случае просить откомандировать нас в другую часть.

Позднее я понял, что Эристов отлично знал предел допустимого в своем неистовстве, и когда надо, отлично умел владеть собой. Вся его бесня происходила от распущенности и чувства безответственности. Кроме того, бывая в семье Панчулидзевых, где постоянно находилось много кавказцев, я убедился, что крик, спор, шум, хватанье за кинжалы, является непременной принадлежностью всякого собрания уроженцев «пламенной Колхиды».

В японскую войну Эрнстов получил несколько боевых наград. Он был, безусловно, храбрый человек, что не мешало ему быть самодуром. Впрочем, его упрямство разлеталось в прах при соприкосновении с желанием его жены, которую он действительно обожал.

В 1914 году он сделал с батареей поход в Восточную Пруссию и сразу же получил очень почетное назначение. Он был произведен в генералы и назначен командиром Кавалергардского полка. Случай беспрецедентный. Назначение состоялось по желанию офицеров этого полка. Впрочем, об этом я надеюсь ещё поговорить дальше.

И как военный, и как начальник, и как артиллерист, Кутайсов, командир 4-й батареи, являлся полной противоположностью Эристова. Про них говорили, что у них общего только то, что они живут на одной лестнице в казенном доме артиллерийского ведомства на Литейном проспекте. Кутайсов был добрейший и милейший человек, удивительно мягкий и гуманный. Он был потомок известного героя 1812 года, начальника русской артиллерии, убитого при Бородине. Однако внук артиллериста-героя совсем не интересовался артиллерийским делом. Вообще, он мало чем интересовался, кроме беззаботного и веселого «гулянья» по жизни. От своих предков Кутайсов унаследовал громадную библиотеку, которая занимала всю его казенную офицерскую квартиру. Владелец этой библиотеки хвастался, что он не прочитал ни одной из своих книг. Зато не было в Петербурге какого-нибудь увеселительного заведения, где его не встречали бы как близкого друга и дорогого гостя.

Рассказывали, что как-то Кутайсов «гулял» в кабаре на Крестовском острове. Под утро он решил ехать в «Золотые львы», лупанарий на Лиговке, считавшийся самым шикарным в столице. Чтобы не скучать такой длинный путь (не менее 7 километров), граф придумал взять с собой оркестр из кабаре, который он рассадил по одному музыканту на каждого извозчика. Оркестр должен был играть его любимые эстрадные номера (классическую музыку Кутайсов слушать не любил). Кутайсов ехал впереди колонны музыкантов и дирижировал. Само собой, что извозчики ехали с разной скоростью, и колонна растянулась более чем на версту. Говорят, что это зрелище было изумительное. Были музыканты, которые очень добросовестно исполняли свои партии, останавливались, где положено по партитуре. Кутайсов был очень доволен и говорил, что если на редких удивленных прохожих и городовых эта музыка и не могла произвести достаточно стройного впечатления, то вот, если бы они могли подняться в воздух, то на некотором расстоянии от земли все звуки оркестра должны были бы слиться в единую стройную мелодию и гармонию. В «Золотых Львах» обрадованная хозяйка встречала Кутайсова радостным восклицанием, прижимая руки к груди: «Herr graf ist gekommen![36]»

Надо заметить, что Кутайсов никогда не позволял себе каких-нибудь бесчинств и безобразий, и платил за все щедро, конечно, не считая. И вот этот добродушный, веселый и, казалось, такой пустой гуляка, когда мы очутились в Восточной Пруссии, очень глубоко ощутил трагизм войны. Немногие и короткие встречи с Кутайсовым на фронте убедили меня, что это был человек большого сердца и большой души.

Наша дивизия вошла во Фридлянд в сумерки. Боя не было. Немцы куда-то скрылись. Город был совершенно безлюдным. Все заперто: двери, окна, магазины. Все окна закрыты ставнями. Ни собак, ни кошек, ни птиц. Полная абсолютная тишина. Городок затих и притаился. Все мы как-то тоже притихли и приуныли. Только оглушительно громыхали по булыжной мостовой наши пушки и зарядные ящики. И этот грохот был приятен. Хотелось ещё каких-нибудь живых, людских знакомых звуков. Узкие улочки старинного городка едва пропускали наши орудийные запряжки. Если бы окна вдруг открылись и… нам деваться было бы некуда. Рядом со мной стремя в стремя оказался Кутайсов. Мне захотелось с ним поговорить.

«Страшно, ваше сиятельство», – начал я.

«Да, ужасно страшно. За каждой ставней притаились живые ни в чем не повинные люди и дрожат от страха. Ждут, что мы будем их убивать, грабить, жечь, а мы дрожим, как бы не начали из окон строчить пулеметы. Сто лет назад город занимали французы. Потом мы, и тогда жители дрожали. За что? Кому это нужно? Вам не нужно и мне тоже не нужно. Я об этом все время думаю. Война – какой-то чудовищный, противоестественный абсурд. Я должен убивать этих паршивых немцев, иначе они убьют меня и унизят и опозорят нашу Родину, а теперь мы с вами только и думаем, чтобы унизить и опозорить их родину. Я ничего не понимаю…».

Я тоже ничего не понимал.

Как-то в Восточной Пруссии, продвигаясь вперед, наша дивизия подошла к небольшой железнодорожной станции, которую спешно покидал полк немецкой пехоты. В бинокль было отчетливо видно, как они грузили какое-то имущество в товарные вагоны. 4-я батарея получила приказ разгромить станцию и уничтожить поезд с немецкими солдатами. Кутайсов быстро свернул с шоссе, занял позицию и начал обстреливать станцию. Дистанция была не свыше трех километров. Поезд стоял на совершенно открытом месте. Первая очередь легла намного правее. Потом был сильный перелет. Потом недолет. Потом перелет. Потом снаряды стали падать левее станции. Немцы тем временем уже успели погрузиться в вагоны, и поезд отошел от станции. Наконец гранаты стали рваться на железнодорожной насыпи. Несколько гранат как будто накрыли цель, поезд быстро уходил. Все наблюдавшие стрельбу 4-й батареи выражали живейшее нетерпение и досаду. Любой фейерверкер мог бы стрелять лучше, чем Кутайсов. Он только попугал немцев, не нанеся им ни малейшего вреда. Мне даже показалось, что Кутайсов не хотел обстрелять поезд. Может быть, он пожалел этих «паршивых немцев»? Похоже, что так.

Я стоял рядом с Эристовым и слышал, как он сказал негромко, как бы про себя: «Вот классический пример, как не надо стрелять…»

Что должны были подумать немцы о качествах русской артиллерии? В этот день «подопечные» Кутайсова наверно были очень веселы. С ними очень мило пошутил русский командир батареи. Но эти шутки быстро прекратились, когда с ними заговорили пушки Эристова. Впрочем, не буду забегать вперед.

Судьба Кутайсова сложилась трагично. Он благополучно закончил войну. После Октября он демобилизовался и уехал на Украину, радуясь тому, что он может больше не служить. Он поселился у своих друзей, в одной из усадеб Харьковской губернии. Бандитская шайка, грабившая всё на своем пути, зарезала Кутайсова и всю семью его хозяев…

Эристов стрелял хорошо по любой цели: подвижной и неподвижной. Огарев же был посредственный стрелок и нуждался в подсказке. В седле он себя чувствовал более уверенно, и совсем на месте в Яхт-Клубе. Этот фешенебельный клуб находился на Морской. За его большим итальянским окном в часы прогулок располагались в креслах важные военные «шлюпики» и разглядывали проходящую публику. Огарева можно было тут видеть часто. Против дома Яхт-Клуба стоял старый городовой, весь увешанный медалями. Он считал своим долгом и почетной обязанностью бросаться и почтительно высаживать подъезжающих к клубу его членов. Огарев был спортсмен, и любил скакать постом на Конкур-Ипик в Михайловском манеже и на офицерских скачках в Красном селе. Не знаю, какие были его успехи в спорте, но в строю он бывал довольно беспомощен. Офицеры дали ему прозвище «лупета». По-видимому, происхождение прозвища надо искать в его корне. У него была привычка лупить солдат стеком. Кажется, офицеры его не очень любили. Он был, безусловно, «со странностями». Когда в 1914 году батарея пошла на фронт, Огарев был оставлен в Петербурге и получил другое назначение. Солдаты об этом не пожалели.

Младшим офицерам, не занятым во время стрельбы на батарее, полагалось находиться на наблюдательном пункте. Они скучали и дурачились. Сергей Гершельман нашел в земле шрапнельную пулю и показал ее Латуру: «Смотри, какая большая пуля». «Ну да. Это ведь прошлогодняя. Она выросла», – с невозмутимо спокойным видом отвечал Латур. Такой юмор был в его стиле.

Эристов послал меня с каким-то распоряжением на батарею. Стреляли с большими перерывами. Я надеялся успеть передать распоряжение и вернуться на наблюдательный пункт до выстрелов. Солдаты рассказывали малоприятное о шуме выстрелов, что от него «аж голова пухнет». Однако, когда я приехал на батарею, то солдаты, мои товарищи по учебной команде, стали меня уговаривать остаться с ними и посмотреть, как они стреляют. Отказаться было неудобно. Сознаться, что боюсь шума выстрелов, было стыдно. Я оставил своего коня у зарядных ящиков, стоявших по уставу несколько в стороне, у опушки чахлого лесочка, и пошел к батарее. Но вдруг меня как-то прижал к земле резкий, высокий, металлический, сухой, очень сильный звук выстрела. Не успел я зажать уши, как тарарахнул второй, третий, и дальше все шесть орудий разрядили свои жерла. Офицеры затыкали уши. Солдаты жмурились и хмурились, но рот, по уставу, не открывали. Позднее, уже на фронте, мне пришлось слышать стрельбу наших гаубиц, калибром больше (4,5 ?), чем наша 3-дюймовая полевая пупка. Их выстрелы были много мягче и тише. Как-то обе наши батареи, 1-я и 2-я, отправились в район Ораниенбаума отражать «неприятельский десант» и обстрелять флот. Это уже вполне походило, если не на войну, то на настоящие маневры. До Ораниенбаума от нас было километров 25. Но мы двигались не прямо, а совершали какие-то обходные движения, и к нашей позиции подошли только поздно вечером. В пути было занятно наблюдать, как суетились наши командиры и как Эристов фыркал на командира дивизиона полковника Пилкина, и как, наконец, они сцепились. Эристов не упускал случая, чтобы не выразить своего неудовольствия каким-нибудь распоряжением Пилкина, или чтобы не указать ему на его незнание строевой походной службы. Конечно, Пилкин не оставался равнодушным к этим колкостям.

После долгих блужданий по перелескам и деревням и томительных остановок на дорогах, батарея, наконец, заняла позицию для стрельбы на окраине военного поля. К Эристову подскакал полковник Пилкин и начал ему выговаривать строгим тоном:

– Полковник, князь Эристов, что это за позиция? В солдатики играете, ваше сиятельство?

– Никак нет, господин полковник, позиция прекрасная для тех, кто понимает что-нибудь в артиллерийском деле, – сразу, накаляясь, дерзко отвечает ему Эристов.

– Объясните ее преимущества.

– Широта обстрела и отсутствие мертвого пространства.

– Да, но у Вас обнажен правый фланг, и там невозможно поставить кавалерию для вашего прикрытия. А где Вы держите коноводов и зарядные ящики?

– У самой батареи. Так мне удобнее.

– Это запрещено уставом. Извольте убрать их оттуда.

– И не подумаю.

– Я Вам приказываю, полковник, князь Эристов.

– Я могу их передвинуть только к чертовой матери, и заодно отправить туда всех, кто мне мешает стрелять!

– Вы забыли, что здесь командую я, командир дивизиона! – кричит Пилкин.

– Ну и командуйте себе на здоровье, а меня оставьте в покое.

Пилкин уж давно соскочил с лошади и оба полковника стояли друг против друга, держа правую руку у кокарды, красные и возбужденные; того и гляди начнут драться. Я находился ординарцем при Эристове, и стоя в нескольких шагах от него, с волнением ожидал развязки служебной драмы, разыгрываемой перед моими глазами и на виду у всей батареи. Солдаты делали равнодушные лица, а между тем в душе потешались над своими начальниками, всецело находясь в их споре на стороне своего командира.

– Точь-в-точь, как два петуха, – шепнул мне взводный Белкин. – И вот так у них всегда. Кто я, да кто ты. Ни один не уважит. Срам, и только.

Офицеры спокойно выжидали окончания беседы своих начальников. Один только Огарев, старший офицер батареи, выражал явное нетерпение. Латур покусывал стебель сорванной ромашки. Д. Гершельман сбивал стеком головки цветов. Полковники, между тем, уже кончили говорить друг другу дерзости и стояли молча, не желая уступить друг другу. Не знаю, сколь бы времени продолжалась эта трагикомическая сцена, если бы не появление генерала Орановского. Он, видимо, хорошо знал упрямые и непокладистые характеры своих полковников, кавказский темперамент Эристова, с одной стороны, и с другой – аристократическое высокомерие и надменность Пилкина, сына старейшего генерал-адмирала, состоящего при особе государя императора еще со времен Александра III. При появлении Орановского полковники опять стали наскакивать друг на друга. Спор возобновился с прежним ожесточением.

– Господа, прошу Вас, успокойтесь. Нельзя же так, – суетился около них долговязый Орановский. – Les soldats vous écoutent. Finissez, s’il vous plaît[37], – умолял он своих подчиненных.

– Полковник Пилкин, дивизионная стрельба отменяется. Получено донесение, что неприятельская кавалерия (2-я дивизия) обходит нас со стороны Дудергофа. Первая бригада отходит спешно к Михайловке, избегая соприкосновения с неприятелем, – наконец командует Орановский, и батарея наша на рысях уходят домой.

– Отстрелялись, – смеются солдаты.

Я думал, что ссора Эристова с Пилкиным должна кончиться не иначе, как дуэлью. Однако наш вахмистр подпрапорщик Бочкарев успокоил меня, сказав, что такие столкновения начальнических авторитетов повторяются постоянно в удобных и неудобных случаях и кончаются не дуэлью, а «гуляньем» в офицерском собрании.

Но все же до Михайловки мы не дошли. Внезапно (как на войне!) нас повернули в другую сторону, и мы пошли в Ораниенбаум.

Увы, учебной стрельбе отводилось в нашем расписании очень мало времени. За все лето я помню, что батарея стреляла только три раза. Количество выстрелов было крайне ограничено. Если сам командир батареи мог дать всего несколько очередей по цели, то младшие офицеры жаловались, что им совсем не дают стрелять, и редкому счастливцу удавалось пальнуть разок-другой. Для таких, знающих свое дело командиров, как Эристов, отпущенных ему выстрелов, может быть, было и достаточно, но надо иметь в виду, что для других командиров батарей, менее эрудированных, то есть тренированных в стрельбе, учиться вести боевую стрельбу было крайне необходимо. Ведь как-никак, кроме «мувманта», у наших офицеров должны были бы быть и специальные военные знания, учитывая, что государство все же рассматривало гвардейскую конную артиллерию не как аристократический офицерский клуб, а как боевую тактическую единицу. Играть в солдатики на войне уже никак нельзя было, а надо было сражаться и побеждать врага, а это возможно было только при наличии хорошей практической подготовки. Надо заметить, что Пилкин был паж, сын старого придворного адмирала, а Эристов окончил Михайловское артиллерийское училище и Академию. Конечно, Пилкин был по сравнению с Эристовым полным профаном, но старался показать, что он начальник.

Наконец, мы подошли к берегу Финского залива. На расстоянии 3-4-х километров от берега двигалась баржа со средней скоростью, по которой и производилась стрельба. Из-за дальности расстояния результаты стрельбы были нам не видны (полевые бинокли Цейса были только у офицеров). Но как-то никто особенно и не интересовался этим. Все спешили на бивак, который расположился вблизи Дворца, на большой поляне. Здесь были поставлены палатки, в одной из которых разместилось офицерское собрание.

По лицам офицеров можно было догадаться, что они предвкушают великий загул. Здесь же рядом поставили орудия. К коновязи привязали коней. Солдаты расположились у костров, а господин вахмистр предложил мне поместиться в его палатке. Сюда же пришла и вся батарейная аристократия: каптенармус и взводные. Солдатский ужин был прекрасный. Украсил его и добрый стакан вина. Впрочем, Бочкарев ничего не пил. Он дежурил всю ночь и наблюдал за порядком, боялся, что солдаты разбредутся и кони отвяжутся. А ночь была великолепная. Тихая. Звездная. Только в офицерской палатке гремели трубачи, пели песенники и кричали ура. Когда утром батарея возвращалась домой, в Михайловку, то вид у всех чинов батареи был довольно мрачный.

Не могу не рассказать еще об одном трагикомическом случае, хотя я в нем играл довольно жалкую роль. Об этом случае любили вспоминать и от души посмеяться мои товарищи вольноопределяющиеся. Не помню почему, я как-то запоздал утром к батарейному учению, и к ужасу своему узнал, что батарея ушла в дальний круговой марш, направлением на Петергоф. Надо было догонять. Дежурный предложил мне взять резвого коня, Жемчуга. Я вскочил в седло и поехал вправо, в сторону Петергофа, противоположному Красному селу. Но как оказалось, я решил без хозяина. Как только я проехал последние дома деревни, мой Жемчуг высоко поднял голову, громоподобно заржал и повернул в сторону военного поля, где по его расчетам должны были находиться его боевые товарищи. Все мои усилия направить его в нужную мне сторону были тщетны. Более того, чем я сильнее требовал от него повиновения, тем он меньше обращал на меня внимания и ускорял свой аллюр, идя все время крупной размашистой рысью, не переходя, однако, в галоп. Бежал он, конечно, без всяких дорог, не обращая внимания на канавы, пни и рытвины. Он двигался стремительно и грозно, как танк, все вперед и вперед, по верблюжьи задрав голову. В моем сознании предстал образ великого Тартарена, несущегося на своем верблюде по пустыне… Однако мне было не до шуток. Жемчуг уверенно шел к тому месту, где обычно происходили батарейные учения, но там мы батарею не обнаружили. Это не смутило мое дикое животное, и оно понеслось дальше, испуская страшные лошадиные вопли.

Мое положение все меньше мне переставало нравиться. Правда, до Красного села оставалось еще не менее 4-5 километров, и я мог надеяться на то, что рано или поздно в моем звере иссякнет движущая его сила, и он принужден будет остановиться. Вдруг мы перескочили какие-то шесты с красными флажками и вступили в зону полигона. Только не доставало, чтобы меня приняли за движущуюся мишень! Надо было скорее проскочить это опасное место, и я дал гнусному отродью шпоры. Жемчуг поддал скорости. Теперь меня пугало другое. А что если Жемчуг из чувства братской солидарности захочет примкнуть к какой-нибудь другой кавалерийской части, находящейся в это время на военном поле? Вот был бы позор и стыд! Позор на всю бригаду, на всю дивизию! Скандал и то положение ridicule[38], что может погубить и самую хорошую военную репутацию!

Я попробовал внушить Жемчугу, что Дарвин, да и другие ученые, считают человека высшим видом животных, и что человек претендует, не без основания, как Homo sapiens, на господство во всем животном мире и требует полного себе подчинения со стороны всех домашних животных, в том числе и лошади. Эти свои соображения я подтвердил несколькими ударами стека. Жемчуг, оглянувшись, удивленно посмотрел на меня и перешел на галоп. Этот тип не признавал никаких научных систем! И вот вдруг мы увидели впереди движущуюся по полю кавалерийскую колонну. Я говорю «мы», имея в виду себя и Жемчуга, который испустил боевой клич и ускорил аллюр до карьера. Мне ничего не оставалось, как следовать за ним, стараясь удержаться в седле во чтобы то ни стало. Солнечные лучи слепили глаза и не давали мне рассмотреть, куда несли меня со скоростью звука Жемчуг и моя судьба. И, наконец – О, радость безмерная! – я увидел пушки, и как будто кони рыжие или может быть светло-гнедые… Итак, это если не наша батарея, то 4-я. Во всяком случае, «свои». А больше всего я боялся причалить к кавалергардам. И вот Жемчуг, испуская победные клики, на которые ему отвечал дружный рев батарейных коней, врезался в группу конных разведчиков, и, больно прижав мне ногу к стремени фейерверкера Куриного, радостно и с облегчением вздохнул. Эта скотина считала, что честно выполнила свой воинский долг.

Эристов счел нужным сделать мне замечание за то, что я взмылил коня, а капитан Ротт сказал, ни к кому не обращаясь: «Вот, видите, а мы-то думали, что это «всадник без головы». И мой взводный офицер Латур, как всегда, немного хитро улыбаясь, спросил: «Вы не находите, что лошади вообще очень ехидные и коварные животные?»… Он был прав. Этот случай, как и другие позднее, убедили меня, что лошади – злые животные, с сильно развитой волей и характером. Много лет спустя я прочел книгу А. Игнатьева «50 лет в строю». Я с громадным удовлетворением узнал, как Игнатьева, хорошего строевого офицера, окончившую высшую кавалерийскую школу, носил конь на парфорсной охоте, и он едва мог с ним совладать. После этого мне уже не так стыдно вспоминать случай с Жемчугом…

После стрельбы в Ораниенбауме вскоре начались маневры всей гвардии. Нас отпустили по домам. Осенью мы должны были держать экзамен на прапорщика. Экзамен этот имел чисто формальный характер. Я его выдержал, так же, как и мои товарищи, и был произведен в прапорщики. Однако, я решил игнорировать «Высочайший приказ» о моем производстве в офицеры и остался на сверхсрочной службе вольноопределяющимся-фейерверкером. Я имел в виду держать офицерский экзамен при Михайловском артиллерийском училище, лелея смутную надежду потом служить в гвардейской конной артиллерии. Мечтам этим впоследствии не удалось осуществиться. Нужно ли жалеть об этом? Это польстило бы моему самолюбию. Мне приятно было бы считать себя членом той воинской корпорации, которая называлась «гвардейской конной артиллерией», но… судьба моя сложилась совсем по-другому. Интересно отметить, что мое оставление на сверхсрочной службе не было оформлено никаким приказом или распоряжением. Я даже не известил об этом официальным рапортом Эристова. Мои отношения с батареей сложились вполне удовлетворительно. Ни на какие строевые занятия и в наряды я не ходил. Иногда только я появлялся там, чтобы поболтать с Бочкаревым и моими старыми товарищами. Не скажу, чтобы это мое положение меня удовлетворяло. Но тогда ничего другого я придумать не мог, и, к сожалению, никто из старших мне ничего разумного не подсказал. Мои родители надеялись, что я благополучно выдержу офицерский экзамен, и не беспокоились обо мне. И вот для меня начался крайне бестолковый и малоприятный период жизни.

Прежде всего, встал вопрос, где мне жить? Моя мать переехала в Москву, считая, по-видимому, что ей в Петербурге делать больше нечего: сосватала дочь Наталью и женила сына Дмитрия. Брат Борис был уже женат, а я был еще «малолетним». Конечно, она имела основание не беспокоиться особенно обо мне, имея так много родных в Петербурге, у которых я всегда мог найти убежище и «питание». В те времена в обеспеченных семьях лишний рот не составлял какой-либо обузы или тяготы для бюджета. И все же я не знал, где мне поселиться. Не знаю почему, брат Борис не предложил мне поселиться у него, что было бы вполне естественно. Отношения у меня с ним были очень теплые и дружеские. Не знаю почему, я сам не заговорил с ним об этом? Его положение в обществе тогда из-за его жены было не совсем нормальным и устойчивым. Брак их был гражданский. Моя семья признала этот брак, но родные его игнорировали. Но, конечно, не это помешало бы мне жить у Бориса. Мне не очень по душе была его жена, Constance Baudry. Француженка. Из честной семьи бретонских рыбаков. Дитя парижских бульваров. Артистка кафе-варьете. Ничего общего у меня с ней не было. Я предпочел бы для него простую русскую девушку. Но брат был влюблен во Францию, в ее воздух, землю, народ. Я его не осуждаю, но сожалею.

Мой правоведский товарищ Ваня Фермор, предложил мне жить у него. Они только что приехали в свой дом на Фурштдатской. Это был громадный пятиэтажный доходный дом в ужасном «египетском» стиле. Дом был богатый, с большой претензией на великолепие. На фронтоне красовались громадные египетские головы. Парадная мраморная лестница, стены расписаны «под Египет». Все в этой роскоши было дурного тона, что-то от Одессы – не солидное, кричащее. Александр Фермор, брат Вани, человек тонкого юмора, сказал матери: «Мама, почему ты не поставишь еще на лестнице при входе пару золотых львов? Это бы мне напоминало о веселых днях моей молодости»… Он имел в виду шикарный публичный дом в Петербурге – «Золотые львы». Однако вся эта безвкусица не помешала бельгийскому посольству занять бельэтаж этого дома, а этажом выше поместились румынские дипломаты. Над ними поместились сами хозяева: Нежинские-Фермор. У меня об этом доме сохранились печальные воспоминания. В августе 1912 года, перед тем как поступать на военную службу, я гостил у родителей Фермора в их небольшой усадьбе-даче в Тверской губернии, близ станции Малышево. Конечно, мы там очень веселились, дурачились. Как-то мы вернулись из дальней прогулки под вечер, когда уже сгущались сумерки. Сели ужинать. Но Али, младшей сестры Вани, еще не было. Наконец, она пришла и с удивлением обратилась ко мне: «Как, Вы уже здесь? Как Вы успели добежать из сада? И, пожалуйста, больше меня не пугайте. Я не из пугливых». Я уверил Алю, что в саду я не был, и давно ужинаю со всеми. «Странно. Очень странно, – сказала Аля, – Вы шли по аллее мне навстречу, а когда я Вас окликнула, Вы как будто прошли и растаяли в кустах». Мы начали острить и хохотать по этому поводу, но вдруг заметили, что Алисе Ивановне, матери Али, сделалось дурно. Все бросились к ней. Когда она пришла в себя, то сказала, что очень волнуется за своего мужа, Александра Семеновича, уехавшего по делам в Киев. У него больное сердце, и было уже несколько припадков. Но причем тут рассказ Али? Оказалось, что в семье Фермеров существовала «белая дама», приведение, появление которого предвещает кончину кого-нибудь из близких людей. Она сама видела в молодости такое приведение, которое вышло из ворот их дома – и вскоре умерла мать, старушка Фермор. И вот к нам на другой день пришло известие от Александра Семеновича, что у него был сильный припадок «грудной жабы», но что теперь ему лучше и он возвращается домой. Вся семья была очень опечалена. Дети любили своего отчима и называли его – «родной».

Я уехал в Петербург. Под впечатлением первых дней военной службы случай этот совсем забылся. Я ходил в военной форме, с шашкой на боку. Звенел шпорами и думал об отдании чести. Конечно, я должен был показать себя Ферморам. Вся их семья, за исключением старшего женатого брата Николая, относилась ко мне с сердечным вниманием. В это время они жили временно в небольшой квартире своего нового дома, во дворе. Неожиданно к ним нагрянуло еще несколько наших товарищей, в том числе и Миша Бобриков, перешедший учиться в Лицей. Встреча друзей проходила в каком-то «дурном», приподнятом тоне. Хохот не умолкал ни на минуту, даже за обедом. Дурачились, острили, кто как мог. Даже родители стали смеяться. Обед кончился. Родители ушли к себе. Мы еще весело болтали, как вдруг вбежала Алиса Ивановна с криком: «Скорее доктора. Родному дурно!». Я бросился к нему. Он лежал одетый на кровати и хрипел. Глаза были закрыты. Пульс я не нашел. Алиса Ивановна стояла рядом и беспомощно повторяла: «Скорее доктора!» Потом взяла его руку и прошептала мне: «Это конец». Я не хотел этому верить, и стал зачем-то поспешно щеткой растирать его. Но рука его безжизненно повисла. Хрипы прекратились. Вошел Ваня, а за ним и все остальные родные. Трудно передать их горе. Бобриков уехал еще до конца обеда. На другой день он заехал зачем-то к Ване. Подымаясь по лестнице, он улыбался, вспоминая вчерашний смех и анекдоты. У двери, на площадке, он увидел крышку гроба, но не мог сопоставить ее с чем-то страшным. Он был глубоко потрясен, когда ему сообщили роковую весть. А через месяц умерла милая старушка, мать Алисы Ивановны. Немного спустя, я встретил Шуру Фермора. Он мне напомнил о приведении, которое видела Аля… Да, друг Горацио, странный это случай.

Прошел год. Ферморы, наконец, переехали в свою новую великолепную квартиру. Я принял приглашение Вани и поселился у них, вернее, у него, так как квартира делилась на две половины – мужскую и женскую. Посредине был громадный зал, переходящий в большую столовую. Но вскоре я убедился, что заниматься мне будет здесь трудно. Комнаты были так устроены, что негде было приткнуться. На кабинет Шуры Фермора я не мог рассчитывать. Он сам там занимался, так как, окончив Правоведение, он поступил в Археологический институт. Квартира была громадная, но очень неуютная. За залом жила Алиса Ивановна и Аля со своими собаками. Это была ее страсть. У нее были очень породистые ирландские сеттеры, и, несмотря на свои пятнадцать лет, она любила охотиться, а еще больше любила получать медали на собачьих выставках. Кроме любви к собакам, она ничем особенно не отличалась. Красотой она не блистала. Весь ее духовный и внешний облик был чисто мужского склада.

Много лет спустя, точнее пятьдесят лет спустя, я узнал, что Аля живет во Франции. Что она вдова. Что ее муж Дюмениль был профессор химии. Что у нее две дочери замужем за французами. Что у нее небольшая усадьба около Бордо, где она возделывает виноград и разводит пуделей, которые получают золотые медали на всех международных выставках. Она много путешествует. Правит машиной она сама…

По каким-то неуловимым интонациям и улыбкам Алисы Ивановны я почувствовал, что я рассматриваюсь как потенциальный жених для Али. Это парализовало мои добрые отношения с девушкой. Зато я хорошо и искренно подружился с ее старшей сестрой Верой. Она была лет на шесть старше меня. Достаточно интересная для барышни Петербургского общества, в котором привлекательная внешность была крайне дефицитным явлением. Однако лицо ее было очень не русским. Что-то среднее между Ригой и Эреванью. Ей долго не везло с замужеством. Женихи срывались с крючка. Первый жених был Е.Н. Угрюмов, конной артиллерии, будущий муж моей кузины Ольги Сергеевны Римской-Корсаковой, в первом браке Богданович. Общество офицеров не дало своего согласия на брак Угрюмова с Верой Фермор, и он отказался от женитьбы. Впрочем, позднее я узнал, что эта моя кузина Оля не позволила Евгению Николаевичу жениться. По-видимому, ему пришлось делать выбор между Олей и Верой.

Второй жених, граф Гендриков, чиновник аристократической государственной канцелярии. Я получил приглашение на свадьбу. Накануне свадьбы стало известно, что Вера Николаевна больна и бракосочетание откладывается… А потом узнали, что мать жениха категорически запретила сыну вступить в этот брак, хотя они были без всяких средств. Говорили также, что Гендриков вел себя не по-джентельменски: он весело рассказывал, что у него сорвалось выгодное дело.

Для любой девушки получить два отказа от женихов накануне свадьбы был бы тяжелым ударом, и надо еще удивляться, как она мужественно переносила эту горькую обиду. Было ясно, что такая богатая невеста, как Вера Николаевна, не могла долго оставаться без мужа. К моменту встречи Али с приведением она уже была замужем за Н.Н. Басиным, бывшим лицеистом, потомком известного художника. Когда я спросил Ваню, что он может сказать об их зяте, Н.Н. Басине, то получил неожиданный для меня ответ: «Это махровый хам». Для характеристики Басина может служить такой факт: на юбилейном лицейском балу Басин встретил Коковцева, бывшего лицеиста и своего начальника, но не поклонился ему, а повернулся спиной, так как он узнал, что Коковцев уволен с поста председателя Совета Министров и Министра финансов. Удивительное дело: никто в этой семье не чувствовал к Басину расположения. Сильно сомневаюсь, что какое-либо чувство к мужу было и у Веры Николаевны, несмотря на появление на свет дочери, названной Аллой. По поводу этого необыкновенного и претенциозного имени Шура Фермор сказал, что, услышав его, будут сбегаться все собаки с Сергиевской улицы, где поселились Басины.

У этой девочки была кормилица Настя, редкой красоты. Высокая, стройная, с чудными глазами и нежным голосом. Басины очень ею гордились и фотографировали ее у всех известных фотографов. Она ранила мое сердце, когда я гостил у Ферморов в Тверской губернии. Настя была холодна, как айсберг. Тогда я решил покорить ее штурмом… Но я пишу «Записки солдата», а не «Дон-Жуана», где этот эпизод моей юности был бы более уместен, и, думаю, доставил бы читателю несколько веселых минут…

Брак этот не оказался прочным. Как-то в 1920-х годах, живя уже в Москве, я просматривал в магазине «Международная книга» французские журналы, и на обложке одного из «L’Illustration» увидел изображение молодой дамы с девочкой. Она очень похожа была на Веру Николаевну. Я прочел подпись: «M. Dumenil et sa fille Alla, супруга командующего французской Средиземноморской эскадрой на борту броненосца «Ришелье» принимает визит du commandant en chef de l’arme russe, le general baron Wrangel[39]».

Я еще сомневался в возможности превращения сестры Вани Фермор в жену французского адмирала. Плохо верилось, что это та самая Вера Николаевна, с которой мы не раз играли в 4 руки любимую рапсодию Листа, однако Н.П. Колчановский, мой правоведский товарищ, подтвердил мне этот факт, при этом он, как всегда, покачался вправо и влево, приподнял плечи и сказал с обычным для него сарказмом: «Это, понимаешь ли, одна из гримас революции».

И уже совсем недавно я узнал от своих родственников во Франции, что Вера Николаевна овдовела и почти совсем ослепла. Дочь Алла замужем за офицером-французом. Таким образом, Аля Фермор и Вера Николаевна добились положения в обществе, к чему они так всегда стремились.

У Вани Фермора в комнате висел большой портрет А.С. Нежинского в более молодые годы. Все приходившие к Ване товарищи спрашивали его: «Это твой отец?» «Нет, – отвечал он. – Это мой отчим». Однако сходство его с портретом было поражающим. Позднее я узнал, что Ваня, Аля и Вера были дети А.С. Нежинского, а не Фермора, фамилию которого они должны были носить по существующим русским законам, так как они родились тогда, когда еще их мать не была разведена с ее первым мужем – Фермором. Старшие сыновья, Николай и Александр, высокие, худые, длиннолицые, были подлинные Ферморы. Знал ли об этом Ваня? В то время, может быть, и не знал. Все дети очень любили своего отчима и он, в свою очередь, проявлял к ним очень теплое отческое чувство. Беспощадный, как говорили о нем, в денежных делах к клиентам, свирепый с кредиторами, очень тонкий и опытный юрист, он все свои силы, время и знания отдавал этой своей семье. От первого брака у него был взрослый сын, бывший лицеист, которого я увидел впервые на похоронах Александра Семеновича. Он состоял юрисконсультом многих частных обществ. Была у него и частная юридическая практика. (Ваня говорил, что «за визит» клиенты платили ему 25 рублей, как профессору-врачу. Впрочем, известный Захарьин брал и 50, и 100 – кто сколько мог платить). Все это приносило ему очень большой заработок, и семья, благодаря ему, была очень обеспечена. К тому же, Александр Семенович имел чин действительного статского советника, то есть был штатский генерал. Такого большого положения в царской России могли добиться немногие евреи-одесситы. Не могу не отметить, что Александр Семенович был православный и очень религиозный. На его письменном столе стоял мраморный Христос, а в углу висела большая икона. Он завещал похоронить себя в соборе Александро-Невской лавры, где место стоило очень больших денег. Между тем, все члены его семьи были очень равнодушны к вопросам религии.

Мать Вани, Алиса (Лариса) Ивановна, была из прибалтийских немок. Наверно какая-нибудь мещаночка из Риги или Митавы, но конечно не баронесса. Вид и тон у нее был довольно властный, но к детям и мужу она относилась с большой сердечностью. По-русски говорила с неприличным балтийским акцентом, с каким говорили обе наши матушки-царицы Екатерины.

Ваня Фермор был низкого роста. В правоведском строю он вместе с Манжелеем стоял на крайнем левом фланге, что его глубоко мучило, а у него были смелые мечты. Дело в том, что он вбил себе в голову «выйти в уланы Ея Величества». Он был неплохой спортсмен, и на наших правоведских конных состязаниях брал призы. Но этого было, конечно, мало для получения права стать офицером очень фешенебельного гвардейского полка. Не знаю, как Ваня не учитывал тот неприятный факт, что офицеры конной артиллерии не хотели принять в свое общество Веру Николаевну и не дали разрешения Угрюмову жениться на ней.

Хочу напомнить, что известная эстрадная «цыганская» певица Вяльцева была замужем за Бискупским, офицером конной гвардии. Общество офицеров этого великосветского полка не возражало против этого брака.

Вяльцева, как большинство артисток, любила рекламу и любила быть всегда на виду. Однажды Вяльцева сидела с Бискупским в ложе Михайловского манежа на очередном concour-hippique (конные состязания). На Вяльцевой, помимо всяких драгоценностей, в том числе и знаменитого многометрового жемчужного ожерелья, была накидка – «палантин»из черно-бурых лисиц, которую она небрежно свесила через барьер ложи. Сделано это было, конечно, с расчетом, чтобы ей позавидовали все присутствующие в манеже дамы из высшего общества, куда она все же, несмотря на брак с Бискупским, входа не имела, а также, чтобы ее накидку увидели все репортеры газет и на другой день написали о ней в своих описаниях concour’а.

Однако, многие лошади пугались лисиц Вяльцевой и бросались в сторону. Наконец, один из офицеров-судей, громко, на весь манеж обратился к Вяльцевой, отдавая ей честь: «Анастасия Дмитриевна, уберите, ради Бога, вашего страшного зверя с барьера, лошадки пугаются»… Вяльцева сделала сконфуженно-испуганную гримасу и широким эффектным жестом накинула лисиц на плечи. «Лошадки» перестали пугаться. Конечно, это была искусно разыгранная демонстрация.

Между тем, когда офицер этого же полка, граф А.П. Беннигсен женился на Ф.В. Хвольсон (бывшей в первом браке за Пашковым), дочери известного адвоката, племяннице двух академиков, то ему предложили уйти из полка, потому что Ф.В. Хвольсон еврейка. Но так как он был очень любим в полку, то ему позволили вернуться, мундир же он должен был носить не конной гвардии, а обще-кавалерийский, армейский. Как будто предосудительный поступок, который он совершил, женившись на еврейке, был неэтичным только в Петербурге, и вполне морально допустимым в Киеве или Саратове. Как будто должны были быть две этики: гвардейская, петербургская, и армейская провинциальная. Между тем, жена А.П. Беннигсена, Фанни, была умная, хорошо образованная, воспитанная и очень обаятельная женщина. Все офицеры конной гвардии, в том числе и великий князь Дмитрий Павлович, старались не пропускать ее приемные дни в их очень скромной квартире на Надеждинской.

Как я уже писал, чтобы служить в желанном гвардейском полку совершенно необходимо было иметь там знакомых офицеров, которые могли бы рекомендовать кандидата. У Вани никого знакомых в Уланах не было. Но вот Ваня узнал, что другой наш товарищ-правовед, Каменский, сын бывшего улана и племянник графа Шулленбурга, полковника Уланского полка, тоже после окончания Правоведения хочет идти в Уланы. Ваня стал усиленно дружить с Каменским, рассчитывая на его протекцию. Однако, когда дело подошло вплотную к решению этого вопроса, Каменский занял нейтральную позицию, очевидно, не желая компрометировать себя ходатайством за «не совсем верного» кандидата. Во время войны 1914 года Ваня всё же стал вольноопределяющимся Уланского полка. Не знаю, как ему это удалось. Я встретил его в первые дни войны, на границе Восточной Пруссии, где была собрана вся гвардейская кавалерия. Уланы прошли мимо нашей батареи, и я имел возможность пожать Ване руку. Вид у него был очень довольный и немного комичный, опять же из-за его малого роста. Это была наша последняя встреча в этом мире, и я не знаю о его дальнейшей судьбе. Не скажу, чтобы мне было бы особенно симпатично стремление этой семьи во чтобы то ни стало войти в высшее петербургское общество.

Во время войны Алиса Ивановна поселилась на Дворцовой набережной. За стеной у ней был Дворец великой княгини Марии Павловны. Рядом особняк Нарышкиных. Под ними жил Давыдов, директор кредитной канцелярии. За Невой, напротив – Петропавловская крепость. Дальше, для удовлетворения своего честолюбия, Вере и Але надо было переехать жить на Елисейские поля, что они и сделали…

Ухаживать за Алей я не собирался, и за Верой Николаевной тоже, хотя мне временами казалось, что она этого как будто иногда ждала, особенно, когда мы играли с ней в 4 руки. Я стал себе подыскивать другую берлогу, и как раз в это время со мной случился неприятный инцидент. Старший брат Вани, Николай Николаевич Фермор, был женат на очень богатой и бойкой молодой особе Мясоедовой. Жили они на Васильевском острове, в своем доме, на Малом проспекте. В прошлом это был особняк художника Брюлова, и в зале сохранился плафон, им расписанный. Николай Николаевич был довольно мрачный, малоразговорчивый, и, как надо думать, не очень умный человек, но с большим гонором. Про него Ваня рассказывал, что Николай Николаевич любил приглашать гостей к обеду, после которого звал мужчин в свой кабинет посмотреть «его рога»… он их коллекционировал.

Так вот, однажды, придя в столовую пить чай, где собралась вся семья Ферморов, я встретил там Николая Николаевича, которому поклонился и протянул руку. Николай Николаевич не ответил на мое приветствие и вышел. Я отвел Ваню в сторону и просил выяснить у его брата мотивы его странного и некорректного поведения относительно меня. Ваня очень рассердился. Он уверил меня, что не заметил происшедшее, иначе он сразу же одернул бы брата. «Не обращай на него внимания, – сказал Ваня, – Все знают, что Коля дурак». Я не мог согласиться с такой формулой объяснения поступка Николая Николаевича и просил ясного ответа на мой вопрос: почему его брат не пожелал со мной здороваться? Если ответ для меня будет неудовлетворительный, то я принужден буду требовать «сатисфакции». Ваня обратился к своей матери. Алиса Ивановна просила меня не обращать внимания на Николая Николаевича и повторила мне, что, к сожалению, Коля у них придурковат, и не всегда знает, что делает. Тут же она отправила Ваню требовать для меня извинений у старшего брата, а сама пошла звонить его жене по телефону, сказав: «Подождите, она ему задаст»…

Ваня вернулся с тем, что Николай Николаевич просил передать мне, что он не видел моего поклона и мою протянутую руку, а не поздоровался сам, считая, что мы в тот день уже с ним виделись, и в заключение просил передать мне приглашение к обеду. «Кстати, кажется, у Коли есть новые рога, которые он Вам продемонстрирует», – сказал Шура Фермор, а мать, спрятав улыбку, погрозила ему пальцем.

Вся семья Нежинских-Ферморов настолько сильно выражала мне свои симпатии по этому случаю, что я решил предать этот casus foederis[40] забвению и поехал обедать, причем Ваня просил меня обратить внимание на редкую красоту новой горничной в доме его брата.

Горничная, действительно, оказалось удивительно красивой блондинкой с формами Дианы и с надменно-презрительным выражением лица. По-видимому, она хорошо знала себе цену, и не желала размениваться на мелочь. Бедный Ваня плохо ел, так как Диана, подавая ему различные блюда, как бы случайно клала свои божественные перси ему на плечо, и он, смущаясь и краснея, спешил отказаться от предлагаемого кушанья, что вызывало недоуменные вопросы хозяйки и тонкую усмешку на строгом лице виновницы столь необычайного воздержания от еды моего бедного друга, любившего вообще хорошо покушать. Я же кушал с удовольствием и, глядя на хозяина дома, который разглагольствовал о значении для цивилизации проникновения христианства на острова Полинезии, думал: «И надо же, чтобы этому идиоту привалило такое счастье». Потом нам были сервированы и «рога». Они оказались на этот раз не русской фауны. С нами обедал некто в черном сюртуке, французский граф Шала (Challat). Это был молодой человек, лет за тридцать. Высокий брюнет с упитанным лицом, с челкой волос на лбу, он очень был похож на провинциальных католических патеров, которых так сочно изображают Мопассан и А. Франс. Добавьте сюда черный галстук, небрежно повязанный, и рубашку, торчавшую из-под жилета. Он хорошо говорил по-русски, но с сильным акцентом. Что привело его в Россию? Любовь к православию, которое он считает истинной церковью Христовой. Сам он изучает богословие с каким-то ученым архиереем и желает постричься в русский монастырь. Не знаю, удалось ли ему это. Теперь, спустя много лет, пройдя длительный курс «бдительности», я думаю, что Шала мог бы быть агентом Ватикана.

Когда мы с Ваней возвращались после обеда домой, он стал мне доказывать, что у Дианы много недостатков: грубые руки, не плавная походка…

– Да, – прервал я его, – мой дорогой Ванюша, вполне согласен с тобой, что «зелен виноград».

Интересно отметить, что конфликты с бряцанием оружия среди светской молодежи были не редкость. Так, учась еще в Правоведении, я был привлечен к участию в остром конфликте между Ваней Фермором и нашим товарищем – Петей Роговичем. Я ставлю себе в заслугу, что мне удалось тогда добиться примирения противников и не довести дело до дуэли.

Ваня в училище был на положении «майора», то есть второгодника. Традиция училища предоставляла второгоднику права того класса, в который он поступил и учился до оставления на второй год. Учащийся младшего (7-го класса) являлся как бы младшим офицером и потом за семь лет прохождения курса, доходил до звания «генерала» (1-й класс). Такая своя «табель о рангах» имела немаловажное значение в быту училища, где существовало очень строгое, совсем военное подчинение младших воспитанников старшим. «Майоры» считались чином выше того класса, в котором, они учились, и бывало, что держали себя свысока к своим товарищам. Обедали они со своим классом и спали вместе. На перемену уходили в «свой класс», куда младшим не только нельзя было входить, но даже и смотреть. Мерой наказания для «майоров» было сидение на скамейке в зале, тогда как все прочие его одноклассники стояли «смирно» у колонны. Принимали «майоры» участие и в жизни своего «выпуска», то есть класса, который имел порядковый номер по счету с основания училища в 1835 году. Мой выпуск был 75-й (юбилейный), а Вани 74-й. П.И. Чайковский был 20-го выпуска, который называли «золотым».

Училищные праздники «майоры» проводили со своим выпуском, и у IV класса, старшего на гимназическом отделении училища, был свой праздник – «перелом». Проводился он ближе к весне, до масленицы. Его значение было в том, что четвертый класс «ломался»: из гимназистов мы превращались в студентов. Но фактически «перелом» был предлогом для оголтелого пьянства мальчишек в стенах училища.

На «перелом» класс мог пригласить преподавателей и «майоров», что обычно и делалось.

У нас незадолго до «перелома» произошла какая-то «буза» с «майорами», которые, и особенно Ваня Фермор, держали себя вызывающе. На общем собрании нашего класса решили объявить бойкот «майорам», о чем им и сообщили. Этот бойкот имел, вообще говоря, силу лишь в стенах училища. С «майорами» мы не должны были разговаривать, здороваться и… подсказывать на уроках.

Рогович, которой очень педантично относился к вопросам правоведской этики, встретив Ваню где-то в театре, поклонился ему (как старшему), но при этом сказал: «Руку я Вам подать не могу, Иван Николаевич». («Майоров» называли по имени отчеству. У нас был ещё «майор» – Василий Константинович Ушаков, который ушел из училища в Павлоградские гусары). На другой день Ваня просил меня отвезти Роговичу его вызов «на картель». Рогович ответил, что он не хотел лично оскорбить Ивана Николаевича Фермора, но не считал себя вправе нарушить постановления общего собрания класса о бойкоте «майоров». А поэтому ему перед Иваном Николаевичем извиняться не в чем. Фермор доказывал, что бойкот может иметь силу только на территории училища. Долгое время противники были непримиримы. Конечно, начальство училища узнало об этом инциденте, но не подавало вида, а следило за развитием событий через нашего классного руководителя М. Guttinet (Гютине). Наконец примирение состоялось. Отец Роговича занимал высокий пост помощника обер-прокурора Синода, был известный правый деятель, принадлежал, как говорил старик Курагин в «Воскресеньи» – к «du vrai grand monde»[41]. Конечно, никакой дуэли он не допустил бы. Конфликт этот был одним из эпизодов игры правоведов «в гвардию». Училищное начальство с одной стороны потакало этой игре, а с другой боялось, что мальчишки слишком разыграются, и конечно не хотело лишиться своих почетных и выгодных должностей.

«Перелом» все же состоялся с участием «майоров». В.К. Ушаков, который был значительно старше всех нас годами, как-то пришел в класс, закрыл за собой плотно дверь и повернулся к нам. Мы поняли, что это будет говорить с классом не Ушаков, а старший воспитанник, «майор» В.К. Ушаков, и все встали.

Он сказал: «Ну, довольно всяких там бойкотов. Мы все прежде всего правоведы, и чтобы не было никакой вражды и розни в наших стенах. Надеюсь, что вы это поймете, и мы все дружно отпразднуем «перелом». Так и было.

Вскоре после конфликта Фермор-Рогович со мной произошел случай, который при наличии других действующих лиц мог бы тоже повернуться в сторону вызова к барьеру. На очередном правоведском конном состязании я встретил нашего другого «майора» – графа Николая Армфельдта (Мика). Здороваясь с ним, я должен был бы снять перчатку, так как Армфельдт был без перчаток. Не желая заставлять его ждать, пока я сниму узкую и с трудом надетую белую замшевую перчатку, я ее не снял, и, пожимая его руку, я сказал: «Не обижайтесь. Моя перчатка достаточно чистая, чтобы пожать вашу руку». Пройдя несколько шагов, я сообразил, что, пожалуй, Армфельдт может неправильно истолковать мои слова («бойкот майоров») и повернулся, чтобы сказать ему об этом. В то же время повернулся ко мне и Армфельдт, до которого дошел двойной смысл моих слов. «Ваш каламбур, – сказал Мика, – очень смел… Если бы это был не я, а кто-нибудь другой, в воздухе опять запахло бы порохом…» Но Мика был умница.

Однако конфликт Фермор-Рогович и возможность дуэли в правоведской среде, по-видимому, крепко запали в голову начальства. На масленицу мы не учились четыре дня, и я предложил В. Фермору, Армфельдту и Лоло Неклюдову проехать в Москву к моей матери. Как это не стыдно теперь признаваться, но одной из основных целей поездки было желание проверить на московском беговом ипподроме новую придуманную нами систему беспроигрышной игры на тотализаторе.

В это время «прикомандировался» к Правоведению один юнец-сирота. Он нигде не учился, принадлежал к высокому военному обществу. Прожигал жизнь довольно интенсивно и принимал участие во всех наших эскападах и «наворотах», как говорил милейший Борис Пронин, хозяин «Бродячей собаки». Этот славный юноша был Алек Галл, племянник известного генерала, покончившего с собой после того, как был в аристократическом Яхт-клубе ложно обвинен конногвардейцем Бискупским в нечистой игре в карты. Неизвестно, зачем сделал Бискупский такую подлость, но общественное мнение считало, что это он подкинул Галлу краплёные карты, и генерал Галл застрелился, не признавая себя виновным. Алек Галл был юноша, выросший без родительской ласки, по своей природе очень добрый, чувствительный и привязчивый. Стоило кому-нибудь сказать ему несколько теплых слов или пожалеть его, как ребенка, и он крепко привязывался, и даже больше – прилипал к этому человеку. Он напоминал маленького щенка-кутёнка, который скулит и ищет сосок матери, и, найдя чей-нибудь палец, сосёт его, блаженно помахивая хвостиком. Но это был типичный петербургский юноша хорошего общества, лишенный каких либо позывов к образованию и интеллектуальному развитию. Его идеалом было удовольствие. Труд и борьба за существование были понятия, исключённые из его словаря. Этику он понимал как «светские приличия». При всём том, он был очень простой и сердечней мальчик, и это помогало ему быстро сближаться с людьми.

Галл очень привязался к Армфельдту, в семье которого его принимали, как родного. После того, как его «пожалела» моя мать, он проникся и к ней теплым родственным чувством. Таким образом, приглашая к себе Мику Армфельдта, я естественно пригласил и Галла. Но они все пожелали остановиться не у меня, а в гостинице.

В первый же день мы помчались на бега, чтобы проверить нашу беспроигрышную систему выигрывать в тотализаторе. Однако к концу бегов для нас стало ясно, что наша система, несмотря на свою гениальность, не свободна от недостатков и требует доработки. Мы обедали в «Дрездене», где остановились мои товарищи. Мика Армфельдт жаловался, что у него болит живот. Вечером поехали смотреть «Дядю Ваню» в МХТ, и Мика остался дома и лег спать с грелкой на животе. Утром я узнал, что ночью к нему вызывали врача. Я срочно перевез его к нам, на Никитский бульвар, 12. Но ему делалось всё хуже, боли усиливались. День прошел в волнениях. Галл решил позвонить по телефону матери Армфельдта, чтобы сообщить ей о болезни сына, с тем, чтобы она переговорила с начальством Училища, что Мика может задержаться в Москве. Дело осложнялось тем, что все мы уехали в Москву без разрешения директора или хотя бы классного руководителя, рассчитывая вернуться к началу занятий. Не добившись по телефону матери Мики, Галл отправил телеграмму его тётке, которая была женой П.Г. Курлова, бывшего тогда шефом жандармов и товарищем Министра внутренних дел. На другой день московский губернатор В.Ф. Джунковский прислал узнать о здоровье Мики. Мы с Галлом отправились к нему и рассказали все, как было. Джунковский сказал нам, что его запросил Курлов и директор Правоведения, генерал Мицкевич, не фиктивная ли эта болезнь и не было ли дуэли? Очевидно мать Армфельдта была у Мицкевича и он, узнав, что ее сын уехал в компании известного скандалиста Корсакова и «бретера» Фермора, решил, что налицо дуэль и тяжелое ранение Армфельдта! Мы предложили Джунковскому свидетельство врачей, но он сказал, что ему достаточно наших объяснений.

В тот же день Фермор и Неклюдов вернулись в Петербург, а хирург Гинце потребовал немедленно делать Мике операцию аппендицита, но требовал также и согласия матери, так как считал положение больного очень серьезным. Галл опять бросился к Джунковскому, чтобы найти мать Мики по правительственному проводу. Наконец удалось получить согласие матери, и она сообщила, что выезжает в Москву.

Мику перевезли в лечебницу Руднева в Серебряном переулке на Арбате. Гинце сказал моей матери, что положение Мики очень тяжелое, что упущено много времени, что у него гнойное воспаление и что он видит один шанс благоприятный – это молодость больного.

Армфельдт потом рассказал, что когда его выносили санитары из нашей квартиры, то он, окинув взглядом всю обстановку: цветы, рояль, гравюры на стенах и нас, его сопровождающих, хотел нам сказать, что все нас окружающее мелко и ненужно, что всё это прах, и хотел сказать моей матери что-нибудь хорошее, поблагодарить ее…, но ничего не сказал, решив, что и вещи, и слова, и волнение её, и вся сцена вокруг него – всё это прах, ничто в сравнении с тем, что он умирает… Операция по удалению аппендикса продолжалась один час и 20 минут. Я ожидал в вестибюле лечебницы результата. На площадке лестницы Галл рыдал, спрятав голову в коленях у моей матери и умоляя ее молиться за Мику. В эту минуту приехала графиня Армфельдт. Раньше я с ней не встречался. Она спросила о сыне. Я сообщил ей, что операция еще продолжается. «Давно начали?» – спросила она. Я ответил, что давно, больше часа. Она посмотрела на меня долгим вопросительным взглядом и сказала: «Идёмте к нему». На лестнице, увидев рыдающего Галла, она остановилась, и еще раз посмотрев мне в глаза, спросила: «Скажите правду: это не дуэль?» Я заверил ее, что никакой дуэли не было. Лицо её было сурово и по нему нельзя было прочесть, какие думы и чувства волновали её в эту минуту. Конечно, в операционную сестра нас не пустила, но сказала, что операция закончилась. Вышел Гинце. Он был сосредоточен, и видно было, что достаточно измучен. На вопрос о сыне он ответил так: «Операция прошла удовлетворительно. Положение, тем не менее, остается серьёзным. Но всякие чудеса бывают». Три дня положение Мики было неопределенным, и у доктора был сконфуженно-предупредительный тон разговора.

Наконец Мика пришел в себя и стал возвращаться к жизни. Тогда графиня уехала, отклонив предложение моей матери поселиться на время болезни Мики у нас. Поражала её выдержка. За все эти тревожные дни ни жалобы, ни слезы, ни лишнего слова. Такая же выдержка была и у сына, за что я его очень любил. Товарищи Мики любили повторять слова, сказанные Наполеоном о его деде: «Интриган и развратник», применяя эту характеристику к внуку. Но надо признаться, что «развратником» он был не больше всех нас, грешных. Правда во время операций, под наркозом, он болтал такую чудовищную дрянь и сестры настолько смущались, что Гинце прикрикнул на них и предложил не обращать внимания на бред больного. Потом Гинце сказал графине, что он не ожидал, что светская молодёжь блестяще освоила жаргон пьяных сапожников или матросов. Но интригу Мика любил, любил как артист, как художник. Любил интригу, ради интриги. Но он никогда не пользовался недостойными приемами, ложью, клеветой, сплетней. Северная, скандинавская выдержка наряду с большим и смелым умом, и редкая человеческая обаятельность выделяли Армфельдта из рядов бледных, тусклых, заштампованных правоведов – «государственных младенцев». Я мало знаю о семье Мики. Родители его, кажется, были в разводе. Мать его была Туманова, но не кавказская, а подлинной «крови Рюрика», смоленская княжна. Средств у семьи не было вовсе. Трое Армфельдтов учились в Правоведении на стипендию «Великого княжества Финляндского». Частенько мы с Яковлевым, смеясь, говорили, что если бы Мика захотел, то мог бы стать и сам великим князем Финляндским, и обещали ему свою поддержку в этом. Но в этом-то и дело, что он сам этого совсем не хотел и все его мечты сводились в стенах училища к доброму «навороту» и – сорвать банк в «железку».

Во время войны 1914 года он стал офицером, «синим кирасиром», то есть гвардейского Кирасирского «Ея Величества» полка. За несколько дней до февральской революции я с ним обедал у «Контана». Возвращаясь домой, мы говорили о том, что «не все благополучно в Датском государстве», что в политическом мире назревают какие-то бурные процессы. Тогда уже все говорили в Петербурге, как о назначенном бенефисе Шаляпина, что – «Через две недели будет революция». «Я думаю, – сказал Мика, – что если завтра будет революция, то все мы (он, по-видимому, имел в виду офицеров гвардии и светскую молодежь) будем висеть на фонарях, хотим мы этого или не хотим. Для нас ничего другого революция не даст. Вспомни 1789 год. В новой России нам нечего будет делать». Я возражал ему и горячо доказывал, что при любом строе армия и офицеры будут нужны, а с уничтожением чиновников и бюрократов откроется безграничное поле деятельности для людей доброй воли. Мика скептически улыбался и, пожимая мою руку, сказал: «Что же, тем лучше, если это будет так, но я в это не верю».

Это была моя последняя встреча с ним. Армфельдт благополучно провёл всю войну на фронте. Весной 1918 года кирасиры разоружались где-то на Украине. Офицеры съехались в Киев. Когда Антонов захватил Киев, то началось массовое уничтожение офицеров. В квартиру, где находился Армфельдт и его однополчане – правоведы Владиславлев и Васьянов, а также Кожин, пришла группа матросов и стала проверять документы. Мика представил им паспорт, удостоверяющий его финляндское подданство. Матросы вернули ему паспорт и просили не беспокоится, а другим приказали «выходить на смерть». Конечно, Армфельдт не пожелал воспользоваться своим финским паспортом и вышел вместе с товарищами. Мир душе твоей, благородный и дорогой друг. Проклятие убийцам…

Темы «дуэли» еще не исчерпана. Я надеюсь дальше рассказать еще об одном конфликте, который угрожал завершиться дуэлью.

Осенью (1913 г.) я ездил в Москву на свадьбу сестры. Я очень не любил этот обряд, напыщенный и фальшивый. Однако венчание сестры происходило тихо, скромно и уютно, в полу-домовой маленькой церкви Шереметевых в Шереметевском переулке. «Свадебное угощение» было предложено в доме нашего дяди Николая Карловича фон Мекка на Пречистенке № 25. Не помню, кто был шафером у сестры, кроме меня и Бобрикова Миши. А у жениха, Алексея Алексеевича Вершинина: варшавский улан Феодосиу и конный артиллерист поляк NN, который после революции был в Польше генерал-инспектором польской артиллерии. В тот же вечер молодые уехали к нам в усадьбу Волочаново, Волоколамского уезда.

Усадив их в вагон-салон, любезно представленный дядюшкой «молодым» для такого торжественного случая, мы, шафера, переглянулись, помолчали и решили, что, пожалуй, можно выпить еще пару бокалов вина. Сначала почему-то поехали в театр-варьете «Омон». Там прослушали, как Плевицкая поет «Ухарь-купец» и вышли на площадь (теперь Маяковского), где извозчики-лихачи сразу же помчали нас к «Яру», тогда еще «старому Яру». Я попал туда впервые и был поражен его скромному внешнему виду.

Старенький, деревянный, двухэтажный дом, каких много встречалось не на центральных улицах столицы. Скромная небольшая передняя с немолодыми швейцарами. Небольшой зал ресторана. Между окнами зеркала-трюмо. На окнах и дверях старомодные желтые шелковые портьеры, которые висели здесь ещё во времена Островского. Никакой роскоши. Всё очень домовито и солидно, и провинциально. Публики очень мало. Почему-то кто-то предложил пройти в отдельный кабинет и послушать цыган. Пошли. Послушали. Выпили ещё. Было скучно и нудно. Цыган я вообще физически не переношу, ничего они у меня не вызывают. Поехали, но, кажется, еще не домой, а, наверное, пить кофе к сводне, мадам Глазовой.

Когда они поженились, то сестре Наталье было 17 лет, а ему около 30. Поссорившись с отцом из-за своего вынужденного ухода из полка (см. I часть), Вершинин сначала занялся… театральной антрепризой и стал возить опереточную труппу, куда входили также <…>[42] и Щавинский. В это время у него, у Вершинина, еще продолжался гусарский роман с одной французской артисткой «Варьете». Но надо было думать о дальнейшей своей судьбе. Он поехал в Бельгию изучать сельское хозяйство, а потом принял предложение моего брата Дмитрия и поселился у нас, продолжая вести довольно рассеянный образ жизни. На лето он вместе с моими родными переехал в Волочаново. Он был выдающийся спортсмен. Брал много призов на скачках и конных состязаниях Петербурга и Москвы. Умел хорошо объезжать лошадей. Любил собак, коров, кур и всякую живность, при условии, чтобы она была породистой. Моя сестра Наталия тоже любила всех этих животных не от скуки, а тоже как-то более глубоко и всесторонне. Эта общность интересов сблизила их. Сестра к тому же была тоже очень породиста, весьма приятной внешности, и обаятельна. А породу Вершинин очень ценил, и сила симпатии к моим детям у него измерялась в зависимости от того, кто из них был более Корсаков и кто менее. Оба любили французские романы и хорошее общество. Это не мешало моей сестре доить коров, мыть поросят, кормить щенят и вытирать их следы. Вершинин любил поговорить, то есть он любил, чтобы его слушали, не прерывая. Сестра не любила говорить и умела слушать. Кроме того, если бы Алеша неожиданно объявил бы, что его конь Барин превратился в быка, сестра Натуся ни минуты бы в этом не сомневалась. Поэтому не удивительно, что они пятьдесят лет прожили душа в душу.

Они поселились в деревне. Кроме выездки лошадей, они занялись разведением французских бульдогов и молочным хозяйством. В числе лошадей, которых тогда «напрыгивал» Вершинин, был и Барин, ставший вскоре знаменитым. Барин был строевой конь моего брата Дмитрия, которого он взял себе из очередного пополнения по совету Вершинина.

Каждому гвардейскому офицеру, кроме своей собственной лошади полагалась одна строевая. Мой брат ездил довольно хорошо, но не был «аматёр» конского спорта. Уйдя из полка, он привёз Барина в деревню, а затем продал его Вершинину. Барин, действительно, был редкий прыгун. По легкости прыжка и подъема в воздух его можно было сравнить с известным балетным артистом Нижинским, а по изяществу движений и строению ног – с Анной Павловой. Когда мы с сестрой гуляли в деревне, то Вершинин сопровождал нас на Барине и на небольшой рыси перепрыгивал все встречающиеся канавы и заборы разной высоты. Но у дорогого Алёши был довольно странный и крутой характер (как и у его отца, генерала Вершинина). Он вдруг решил, что он устарел для спорта. Несмотря на редкие спортивные качества Барина, он продал его своему товарищу по полку ротмистру Алексею Панчулидзеву, который служил в это время в офицерской кавалерийской школе.

Алексей Панчулидзев был товарищ по полку моего брата Дмитрия и Алексея Вершинина. Однако, во время столкновения офицеров гродненских гусаров с их полковым командиром Бюнтингом, в 1911 году, Панчулидзев занял нейтральную позицию и не подвергся каре, которая обрушилась на Вершинина, Потоцкого, моего брата и других офицеров. Это был человек, о котором трудно что-нибудь сказать хорошее, но и плохого в нем тоже не было заметно. Типичный кавалерийский офицер из хорошего общества, который выполняет все светские обычаи, хорошо служит и вовсе не пытается изобретать порох. Много шума наделала его женитьба. Он женился на Марии Федоровне Мейер (рожденной Бухмейер), родной сестре Федора Федоровича, зубцовского предводителя дворянства. Она была много старше Панчулидзева, и у нее от первого мужа была дочь Мара, 18 лет, и сын –16 лет. Что побудило Панчулидзева вступить в такой брак, остается тайной. Предварительно он довольно долго сожительствовал с ней, и так как она была в разводе с мужем, это никого не удивляло, и никто не мог ее осуждать за это. Она была вполне свободна. Но когда эта сорокапятилетняя женщина стала женой двадцативосьмилетнего офицера – это стало смешно. Она была ровесница нашей мамы, а мама была уже бабушкой. Ее дочь Мара была хорошенькой, и мать старалась держать ее дальше от себя и от мужа. Все-таки были случаи, когда Мару принимали за жену Панчулидзева, а не Марию Федоровну. Хотя она была довольно моложава, но… зачем им нужно было жениться?!

Весной 1914 года Панчулидзев выиграл на Барине «Императорский приз» на международных офицерских состязаниях в Вене. Дальнейшая судьба этого редкостного коня мне неизвестна. Вскоре началась мировая война. Как-то мои друзья ехали в отпуск с австрийского фронта вместе с Панчулидзевым. Он рассказал, как он с разъездом гродненских гусар захватил в плен австрийский разъезд и австриец-офицер сказал ему, что считает за честь быть пленённым ротмистром Панчулидзевым, владельцем Барина, которого знает вся кавалерия Европы! Эта изящная новеллетта совсем в стиле детей-Панчулидзевых. Ведь уверяла же Вера, жена брата Дмитрия, что ее брат Алексей не пишет ей письма из-за границы, потому что он женился на дочери германского императора Вильгельма II, ну и не хочет ей причинить неприятность. Ох, сколько раз ее брехня вредила брату!

Надо было подумать о новом месте жительства, Штукенберг предложил мне переехать к нему. Он занимал с матерью и братом Борисом небольшую квартиру на пятом этаже, в тупике Гродненского переулка. Додя и его брат мало бывали дома, и их комната днем была в моем распоряжении. У его матушки было больное сердце, и она больше лежала. Жила эта семья очень скромно. Основной источник денежных средств была пенсия, получаемая за умершего отца, инженера-путейца, одного из строителей Сибирского пути. Здесь мне было хорошо, но… я все же стеснялся хозяев. Я сказал об этом Доде, и он устроил меня на жительство в новую гостиницу «Элит» на Лиговке. Ее построил архитектор Перцев, родственник Доди, который не отказывался служить Перцеву гидом по разным темным притонам столицы. Мне был предоставлен небольшой номер с окном во дворе на 3-м этаже и «питание», то есть завтрак, обед и легкий ужин, и за все это с меня брали 150 рублей в месяц. Конечно, это было безумно дорого. Студенты снимали комнаты со столом у хозяев где-нибудь на Петербургской стороне за 25-30 рублей и даже дешевле. Но я был непрактичен, неопытен и, скажу прямо, глуп и чванлив. Я уже мнил себя шикарным гвардейским офицером, для которого недопустимо жить на разных этих выборгских и прочих сторонах. Однако моя мать отказалась предоставить мне такую большую ежемесячную сумму, зато этот расход очень любезно согласилась принять на себя наша милая тетушка, Анна Львовна, жена дяди Николая Карловича Мекка. Впрочем, через пару месяцев она сообразила, что значительно дешевле и разумнее будет мне жить с их сыном Аталлом, студентом-путейцем. Дядя Николай Карлович был председателем правления Московско-Казанской железной дороги и по делам ездил каждую неделю один раз, а то и чаще, из Москвы в Петербург. Поэтому у него была квартира, где он останавливался и где жил Аталл. Тогда эта квартира была на Шпалерной, № 44. Дядя приезжал из Москвы утром. Днем ездил по разным Министерствам, а вечером, если не возвращался обратно в Москву, то сидел дома на диване и раскладывал пасьянсы. Газета «Новое время» аккуратно печатала в хронике, что в Петербург вчера прибыл председатель правления Московско-Казанской железной дороги Н.К. фон Мекк. Но дядя так часто приезжал и уезжал, что непонятно, для чего старалась газета, разве что давала заработать хроникеру. Впрочем, мои знакомые, говорили, что все так привыкли к этому сообщению, что если бы его не было в хронике, то все почувствовали бы себя неспокойно и растерянно.

Занимался ли я? Да, и очень серьезно. Еще в «Элите» я поставил себе в номер большую черную классную доску, на которой с утра до вечера чертил всякие формулы, схемы и чертежи орудий, снарядов и пр. Отвлекался я только на поездки два раза в неделю к моему преподавателю, полковнику Старицкому (из Михайловского артиллерийского училища) и по праздникам проводил вечера у родных или в семье моего товарища Володи Балбашевского. Они изредка увлекали меня в кино «Марс», но все же ученье шло удовлетворительно. Пугала меня только физика, и еще больше химия. У меня всегда была плохая память, и механически запоминать формулы мне было немыслимо. На что я рассчитывал? На что надеялся? Не знаю, вернее всего на чудо. Я уже писал, что никакой строевой службы я в это время не нес. В батарее бывал в редких случаях. Был и на празднике первой Его Величества батареи. Это торжество произвело на меня довольно сильное впечатление, но мне стыдно сознаться – я совсем не помню, когда оно происходило.

Праздник начинался с молебна в помещении батареи в Виленском переулке. Люди были выстроены в две шеренги. Я стоял на правом фланге в первой шеренге. Рядом со мной стоял сверхсрочный вольноопределяющийся Михайлов, с которым я здесь впервые встретился. Но о нем я слышал много рассказов солдат и офицеров. Тон этих рассказов всегда был юмористический. Смеялись над его рассеянностью, над его плохой строевой выправкой, над его сильной близорукостью и над его нескладной верховой ездой.

Действительно, вид у Михайлова был комичный. Белобрысая голова, вытянутая редькой, очки, прямой длинный нос, небольшой ротик. Это лицо напоминало что-то неприличное. Характера он был добродушного и незлобивого. Это позволяло ему легко переносить всякие насмешки солдат и нетерпеливые окрики офицеров. Непонятно, почему он пошел служить в фешенебельную гвардейскую часть. Его отчим командовал где-то армейской пехотной дивизией, куда входила, очевидно, и какая-нибудь артиллерийская бригада, где ему было бы очень легко и приятно служить. Правда, к военной службе он был плохо приспособлен. Тем не менее, он хотел быть офицером-артиллеристом. Но, встретив недружелюбный прием со стороны наших офицеров, стал говорить, что никому не посоветует выходить в гвардию, где офицеры плохо воспитаны, грубы и бессердечны. Мне кажется, что он любил быть объектом смеха и шуток. Так, на празднике батареи, когда была подана команда «направо», он повернулся налево. Это вызвало хохот всей батареи и юмористические реплики офицеров.

По окончании молебна, очень непродолжительного, Эристов поднял чарку за здоровье августейшего шефа батареи, государя императора. Тост этот был покрыт, как пишут в официальных сообщениях: «громкими, долго несмолкающими криками «Ура». Затем следовали другие официальные тосты в порядке иерархической подчиненности. Наконец, Эристов провозгласив все тосты, положенные по церемониалу, ушел в офицерское собрание. Потом выпил за здоровье всех нижних чинов батареи старший офицер, капитан Огарев, и тоже ушел. Затем то же проделали по очереди, в порядке подчиненности, все офицеры. Каждый, выпив чарку, уходил. Сергей Гершельман, кроме того выпил за здоровье бывшего вахмистра. Наконец мы остались одни под началом вахмистра Бочкарева, который тоже поздравил солдат, но при этом счел нужным напомнить, чтобы «тише гуляли». Но и без того все солдаты помнили, что «до Бога высоко, до царя далеко, а господин вахмистр – вот он здесь». Батарея пошла обедать, где каждому солдату полагалось от командира по чарке водки.

Михайлов и я были приглашены к закуске к господину вахмистру. Квартира его находилась тут же в центре помещения, и состояла из одной большой комнаты, разделенной перегородкой. В передней части была кухня, а за ней находились вместе столовая и спальня. К столу были также приглашены каптенармус и старший писарь. Все трое вместе они составили «батарейный треугольник». Михайлов захмелел и ослаб с одной рюмки. Я довольно мужественно держался некоторое время и даже пошел с вахмистром в манеж, где должен был состояться концерт-спектакль для нижних чинов в присутствии высокого начальника. Что происходило со мной дальше в этот день, я не помню. Однако Бочкарев потом говорил мне, что я мирно заснул на чьей-то койке, и утром благополучно покинул гостеприимных хозяев. Какие там присутствовали генералы, я никогда бы не узнал, если бы, как оказалось потом, не попал в большую групповую фотографию, которая у меня долго хранилась. На карточке я оказался рядом с бывшими конно-артиллеристами генералами Фан-Дер-Флитом, А.П. Мезенцевым (дядя моих товарищей), генералом Слезкиным и двумя Гилленшмидтами. Один из этих Гилленшмидтов командовал «кирасирами Его Величества» (желтыми). Швед по происхождению, он принадлежал семье владельцев военных заводов в Туле. Он был известен, как большой самодур, но храбрый генерал. Когда в 1915 году у нашего верхового командования явилась мысль создать кавалерийские корпуса для проникновения в тыл противника, то командиром гвардейского кавалерийского корпуса был назначен Гилленшмидт. Однако, особых боевых лавров ни корпус, ни его командир себе не стяжали. Проникнуть в тыл неприятеля при уже определившейся позиционной войне оказалось делом нелегким. После нескольких попыток прорвать неприятельский фронт, гвардейская кавалерия спешилась и засела в окопах.

К этому времени относится рассказ об одном из чудачеств Гилленшмидта. После одного из боевых столкновений с австро-германцами на Волыни кавалерийский корпус получил распоряжение отойти от линии фронта в тыл и расположиться вдали от линии неприятельского обстрела. Свой штаб Гилленшмидт наметил разместить в одной из отдаленных деревень. Под вечер Гилленшмидт со штабом направлялся к месту своего расквартирования. Они двигались по дороге, влево от которой все населенные пункты обстреливались интенсивным орудийным огнем неприятеля. Особенно сильно немцы стреляли по большой усадьбе-фольварку, находящемуся в километре от дороги. Один из офицеров-ординарцев обратился к своему товарищу, указывая на фольварк, и сказал: «А ведь неплохо, что ночевать мы будем в N, а не в этом фольварке». Собеседник ответил: «Да, конечно. Но я не понимаю, почему немцы его так сильно обстреливают. Я сегодня там проезжал – там нет ни души. Они наверно думают, что там разместился какой-нибудь штаб или командный пункт». «Нашли чудаков», – заметил первый.

Гилленшмидт слышал этот разговор и ничего не сказал, но когда они доехали до развилки дорог, он, ни слова не говоря, повернул своего коня влево, к горящему фольварку, вместо того, чтобы взять по дороге вправо, которая вела в N. Начальник штаба обратил внимание своего командира, что он поехал не туда, куда нужно, на что Гилленшмидт ответил: «Я передумал. Сообщите частям корпуса, что мы будем ночевать вот на этом фольварке». Офицеры переглянулись и молча последовали за Гилленшидтом, проклиная про себя самодурство упрямого генерала. Однако, когда они доехали до въезда в усадьбу, обстрел вдруг прекратился. Нашли какие-то чудом уцелевшие строения, где и расположились на отдых.

Наступило утро, но Гилленшмидт как будто и не собирался покинуть полюбившееся ему живописное и тенистое местечко. Нервы у всех были напряжены до крайности, так как все ожидали, что немцы с наступлением дня опять начнут обстрел усадьбы. Но неприятельская артиллерия почему-то молчала. После полудня Гилленшмидт приказал седлать коней. Никто уже не спрашивал его, куда он теперь думает направиться. Но на этот раз он на рысях пошел в N. Когда штаб отъехал на значительное расстояние от фольварка, немцы опять начали его обстреливать, а также стреляли и по дороге к нему…

Генерал Слезкин был старинный приятель моих дядей и сосед по имению одного из них (Александра Александровича Римского-Корсакова) по Полоцкому уезду. Я помню Слезкина у дяди в Старом дворе на праздновании дня свадьбы (тридцатилетия?). Этот очень молодой генерал поражал всех уменьем говорить всякие спичи стихами любого размера и содержания. Казалось, что ему легче говорить стихами, чем прозой. Слезкин вышел в отставку генералом, но вскоре поступил на гражданскую службу и был назначен генералом для поручений при Министерстве внутренних дел. Эта должность требовала по положению ношения жандармского мундира. Слезкин одел его очень неохотно: по неписаной традиции жандармские офицеры не допускались в офицерские собрания гвардейских полков. При посещении собрания конной артиллерии Слезкин надевал свой артиллерийский мундир.

У Слезкина был сын Гога (Георгий), товарищ детских игр моего старшего брата Бориса и моих кузенов. Впоследствии Гога Слезкин стал писателем. Однако, как это часто бывает, знакомство с ним почему-то оборвалось на рубеже детства.

Этой же зимой я был приглашен и на праздник 4-й батареи. Там милейший друг наш Степан Петрович Зайченко сервировал гостям богатое угощение, после которого я попал на солдатский бал. Играли трубачи. Подмалеванные девицы с энтузиазмом отплясывали разные па-де-катры, краковяки и прочие модные тогда «салонные» танцы. Конечно, самыми элегантными и ловкими танцорами были наши писари и нестроевые. Крепко воняло потом, табаком и вином. Все были в сильном подпитии. Офицеры благоразумно отсутствовали. Одна бойкая девица в голубом платье декольте спросила меня, почему я не танцую. Я сказал, что не умею. «Идемте, я Вас научу», – приставала ко мне «девушка». Я всячески уклонялся от ее приглашений и отшучивался. Вдруг меня кто-то дернул за рукав. Оглянувшись, я увидел совсем пьяного солдата, который, едва держась на ногах, пытался мне что-то сказать: «Господин вольноопределяющийся, мне нужно Вас по секрету», – наконец выговорил он. «Я вижу, что Вы хотите иметь сношение с Нюркой… так я не дозволяю, – вдруг закричал он, валясь на меня. – Я ейный кот, понимаешь, кот, и не позволяю, вот и все…». Я старался успокоить Нюркиного «кота», но он расходился, расшумелся и явно хотел сцепиться. И вдруг совсем спокойно сказал: «А если хотите ее иметь, то будем драться на дуэли, по благородному, потому что я благородный человек и не хочу чтобы ее … без моего согласия…». Меня выручил Зайченко, увел к себе. Я ему рассказал о вызове на дуэль. Мой противник оказался денщиком нашего адъютанта Саблина. Что касается Нюрки, то любезный хозяин предложил мне, если она мне нравится, тут же предоставить ее мне. «Однако я Вам не советую. Они у нас здесь все с Обводного и Лиговки, опасно». Я поблагодарил Степана Петровича, но не воспользовался его «угощением».

Когда я рассказал Доде Штукенбергу о моей несостоявшейся дуэли с денщиком Саблина, он очень веселился. Он рассказал об этом Саблину, который тоже хохотал и допрашивал своего «рехмета» (так в конной артиллерии называли вестовых и денщиков), чтобы он признался, как он собирался драться на дуэли с вольноопределяющимся, на это тот, сконфуженно ухмыляясь, отвечал:

«Виноват, ваше благородие, выпимши был. Ничего не помню. Это все она…»

«Кто – она?»

«Да это моя…»

При этом Саблин глубокомысленно заметил Доде, что нижние чины куда больше знают и понимают, чем о них думают г.г. офицеры. Я уже не раз это слышал от них, и они это констатировали всегда с некоторым удивлением и даже с испугом.

Солдаты гвардейской конной артиллерии не отличались высоким ростом. Они были много ниже солдат гвардейской Первой пехотной дивизии и Первой кавалерийской (Кирасирской) и, конечно, Гвардейского морского экипажа. Минимальный рост гвардейского солдата был установлен в 2 аршина, 6 вершков. В первой роте Преображенского полка правофланговые бывали и в 2 аршина 11, и даже 12 вершков, то есть имели рост Петра Великого. Но они были выше солдат Второй гвардейской кавалерийской дивизии. Как известно, при очередном наборе новобранцев осенью в гвардию отбирали служить наиболее высоких парней и по возможности более красивых. Однако, на местах воинские начальники, получив распоряжение военного Министерства отправить в гвардию определенное число солдат, не всегда могли отобрать красавцев, и за неимением таковых руководствовались не эстетическим критерием, а социальным. В гвардию посылали крестьянскую молодежь посерее, «от сохи». Фабричную молодежь направляли во флот и технические войска.

Однако по распространенному во все времена истории человечества блату бывало, что в гвардию попадали уроды, в армейские полки Нарциссы и Ильи Муромцы. Ежегодно осенью в Михайловский манеж в Петербурге в назначенные дни собирались все командиры гвардейских частей со своими штабами для набора молодых солдат из числа присланных новобранцев. Каждый командир старался заполучить себе лучшие экземпляры пушечного мяса. Нередко во время отбора страсти разгорались, и почтенные генералы вступали в резкие пререкания между собой из-за понравившегося им парня. Генералы спорили и шумели, как школьники, несмотря на то, что разбивка новобранцев происходила под непосредственным наблюдением командующего войсками гвардии. В мое время им был великий князь Николай Николаевич. Отбор солдат вызывал много нареканий, обид, зависти и жалоб. В связи с этим был установлен «высочайшим» приказом порядок старшинства полков, пользующихся правом первыми отбирать себе новобранцев. Так, долгое время это право первой очереди принадлежало Преображенскому полку, который интересовался только брюнетами. Уже при мне это право, не знаю, на каком основании, было «высочайше» передано гвардейскому саперному батальону (позднее полку), которым командовал свиты генерал-майор А.А. Подымов.

Солдаты каждого гвардейского полка помимо «масти», то есть цвета волос, подбирались по особому характерному признаку, так сказать, особому «профилю» данной части. Так, в Павловский полк направлялись все курносые, в память курносого основателя полка, императора Павла. В Гвардейский Экипаж шли широкоплечие гиганты. Рыжие комплектовали Кирасиров Его Величества (желтых – в нашу 1-ю батарею, поэтому я и был, очевидно, назначен служить в нее). Но наши были сложены далеко не классически и с физиономиями более простоватыми, чем у кирасир, не говоря уже о более низком росте.

Блондины-кавалергарды имели лирическое выражение лица. Брюнеты конной гвардии имели более суровые и строгие лица, чем добродушные преображенцы. Много человеческого обаяния было у шатенов – Семеновцев. Вежливые, деликатные в обращении, они, уходя на службу в запас, пополняли кадры проводников вагонов, швейцаров, курьеров, мелких служащих.

В мое время все же писаных красавцев в гвардии было мало. Многие имели эффектную внешность и выправку, что в соединении с мундиром производило впечатление картинности и красоты.

Отобрать в многочисленной, разношерстной массе новобранцев, одетых в крестьянские зипуны и лапти, солдата, отвечающего установленному внешнему профилю полка, было совсем не просто. Но среди начальников и, главным образом, среди старых вахмистров и фельдфебелей были специалисты с наметанным острым глазом, которые еще до начала разбивки спешили написать мелом на груди того или иного парня название своей части. Проходящее вдоль строя новобранцев высокое начальство утверждало эту кандидатуру или отвергало ее.

Начальство конной артиллерии мало интересовалось солдатской эстетикой, и поэтому среди наших батарейцев было много совсем непривлекательных и даже уродливых солдатских лиц.

Исправить это положение в самые предвоенные годы взялся поручик Латур де Бернгард. Но не нашел поддержки со стороны начальства, и поэтому корявость наших солдат, за редким исключением, была их самой отличительной чертой. Тысячу раз был прав Л.Н. Толстой, когда писал о развращающем влиянии военной службы на народ. Армия несла в народ моральное и духовное растление. Я думаю, что чувство полного освобождения от всяких норм морали необходимо, чтобы поднять человеческие массы на массовое уничтожение людей. Гитлер говорил своим солдатам: «Я освобождаю вас от чувства совести и стыда». Впрочем, есть еще другой стимул для того, чтобы идти на убийство – страх.

Солдатская проституция в гвардии приняла перед войной 1914 года очень широкие размеры. Одним из таких мест узаконенного разврата был «Народный дом императора Николая II» или, как он переводился на французский язык: «Maison public de l’empereur Nicolas II». Он вполне оправдывал это свое французское название. Действительно, это был вполне публичный дом. Этот дом был создан по инициативе и, главным образом, на средства принца А.П. Ольденбургского, как одно из мероприятий Общества попечительства о народной трезвости, где принц был председателем. «Дом» функционировал зимой и летом. Помещался он за Петропавловской крепостью, на Кронверкском проспекте, рядом с зоопарком. Внешне «дом» был похож на железнодорожный вокзал. В его конструкции преобладало железо и сталь. Внутри большие залы, очень неуютные, прочные, но без какого-либо декоративного убранства. Там имелось два больших прекрасно оборудованных театральных помещения: для спектаклей драмы, и другое – для оперный постановок. Художественным руководителем оперы долго был Н.Н. Фигнер. Драмой руководил – Арбатов (?). В опере часто пели гастролеры: Шаляпин, Собинов, Липковская и другие известные певцы. В драматическом театре давались очень эффектно поставленные патриотические спектакли: «Измаил» (М. Бухарина) и «Оборона Севастополя». Давали и сказочно-фантастические пьесы, вроде «Разрыв-трава» и др. Замечательного натурализма в патриотических спектаклях, в батальных сценах достигал режиссер Попов (?). Он же был и мастер пиротехники. На Малахов Курган сыпались бомбы, и с громом, огнем и дымом разрывались, совсем, как настоящие. Куда делся после революции этот незаурядный режиссер массовых сцен, не знаю. Кроме того, еще была открытая эстрада со всякими номерами, и аттракционы. Входной билет стоил 10 копеек. Столовая и буфет славились своей дешевизной (котлета 150 грамм с обильным гарниром – 5 копеек!), чистотой и хорошим качеством приготовления. Вход для солдат вполне свободный. Обслуживание посетителей необыкновенно внимательное, предупредительное и быстрое. Официантки в белых фартуках и чепцах работали быстро, без шума и крика, не позволяя себе ни одного лишнего слова или взгляда. Чаевые не полагались. За всем громадным штатом служащих и за общим порядком наблюдал генерал Черепанов. Полиции совсем не было видно. Но была своя внутренняя охрана. Уголовный розыск работал хорошо. Пьяные не допускались войти, и в самом «Доме», кроме дешевого пива (6 копеек бутылка), ничего спиртного не было. Было свободно, непринужденно, но вполне прилично. Настолько прилично, что здесь могли бывать солидные чиновники и дамы, также бывало и много студентов. Но при всем этом, что-то было и другое, что создавало постыдную репутацию этому почтенному учреждению. Как мне рассказывал мой друг N., прекрасно освоивший все легальные и тайные притоны Петербурга, сюда приходили «разных чинов и звания» любители собственного пола и заводили быстрые и легкодоступные знакомства с любым из солдат, никогда не встречая отказа, уплачивая за сеанс от одного рубля до пяти. Здесь бывал и член Государственного совета О., и тайный советник Е.

Знало ли об этом военное начальство и администрация Народного дома? По-видимому, нет? Должна была знать тайная полиция, но поскольку здесь не занимались политикой, старалась ничего не замечать. Но какое раздолье было для шпионов иностранных государств! (Об этом я буду писать дальше). Но все же незадолго до войны 1914 года произошел случай, вызвавший запрещение солдатам посещать Народный дом. Это запрещение исходило от принца Ольденбургского, человека очень недалекого, как всегда рубившего с плеча и попадавшего пальцем в небо. Однажды генерал Черепанов обратил внимание на одного солдата, который подвел гримом глаза и брови, нарумянил губы, и, подражая проституткам, приставал к посетителям. Черепанов задержал его и отправил в комендатуру, где его обыскали и нашли адрес известных гомосексуалистов. «Вон педерастов из Народного дома!» – сказал Ольденбургский и… закрыл вход в Народный дом солдатам всего гарнизона.

Мера вполне глупая, так как, кроме Народного дома Николая II, были еще другие: Таврический сад, Лиговский Народный дом Паниной, на Васильевском острове, и др. места, которые могли посещать нижние чины.

В русской армии было ходячим мнением, что «хомосексуализм» – это порок артиллеристов. Конечно, это было неверно. Разговоры эти были вызваны тем, что офицеры-артиллеристы в своей массе не были похожи на пехотинцев или кавалеристов. Их отличало и то, что они были более интеллигентны, более строгого поведения, более гуманного отношения к солдату. Они совсем мало пьянствовали. Читали книги, что особенно раздражало кавалеристов. Отношение к женщинам строгое, рыцарское, корректное, а не кобелиное, наглое, как в кавалерии. Основанием для обвинения артиллеристов в мужеложстве, по-видимому, была зависть. Артиллеристы жили опрятнее, чище, были богаче духовно, и это не нравилось массе армейского офицерства. Надо заметить, что в эти предреволюционные годы в некоторых кругах светской молодежи и художественной интеллигенции появилась мода на всякие изысканные, «изощренные», «острые», «эстетические» вида разврата. В большой моде была поэтесса Сафо с острова Лесбос, культ Диониса. В какой-то мере эту моду отражали журналы «Золотое руно», «Весы», «Аполлон». Это возрождение «античного духа» мы находим в творчестве Мережковского, Бальмонта, Кузмина.

Появились художественные кружки: «Бродячая собака», «Летучая мышь», «Золотая гроздь», «Клуб эстетов» и т.п. Появились женоподобные, томные молодые люди, изображающие Дориана Грея. В свое время Апухтин писал: «Свет не карает заблужденья, но тайны требует от них…» Все знали, что генералы А.Б.В.Г.Д.Е. грешат с солдатами, что министр С. посещает притоны, но все это было чинно и благородно, и их служебная и светская репутация не страдала. Можно было болтать, что угодно про себя и других, принимать разные рафинированные позы, и то, что называется «валять дурака», но нельзя было позволять себе никаких реальных, конкретных действий, которые могли бы компрометировать, вызвать светский скандал, насмешки, осуждение, или просто стать темой для всяких светских пересудов и шушуканья.

Вот примеры допустимой болтовни: Линевич, будучи уже командиром 1-й батареи, на фронте, в кругу своих офицеров рассказывал, что когда он еще был пажом, то часто бывал у одного известного богатого педераста N., имевшего замечательное собрание картин. Дружным смехом, воем, улюлюканьем офицеры приветствовали рассказ своего командира…

Впрочем, каждая гвардейская часть по своему определяла пределы допустимого в этой модной игре в гомосексуализм. В год моего поступления на службу из «желтых» кирасиров перешел адъютантом к генералу Винтулову (его в шутку называли «генерал от балета» за его любовь к этому искусству) очень симпатичный офицер Г.Н. Лишин (убит на фронте в 1914 году). Из Уланского полка ушел Коцебу, а в Семеновском полку офицеры дрались на дуэли из ревности к своим солдатам. Надо сказать, что в Москве ничего подобного не было. Там молодежь «хорошего общества» не была захвачена этой модой. Мой большой друг и московский школьный товарищ NN , очень скромного, нравственного поведения, из почтенной московской семьи, сын известного государственного деятеля, поступил в Петербургский университет и стал бывать в обществе «шикарной молодежи». Весьма скоро он очумел и свихнулся от того, что он увидел и услышал в столице. Он решил удивить свет своей разнузданной экстравагантностью. Он вытворял всякие штуки, как, например, переодевал солдат в смокинг и водил обедать к «Контану». После этого отец NN отправил его лечиться в Италию. Он пошел на войну вольноопределяющимся Преображенского полка и был убит шальной пулей в первый же день по прибытии на фронт.

Мне пришлось самому убедиться, что мундир гвардейского солдата не служит преградой для наглых вылазок гомосексуалистов или «пидеров», как их называли в Училище. Даже совсем наоборот.

Однажды на Скетинг-ринге я заметил, что на меня смотрит какой-то штатский развязного вида. Каждый раз, когда я проезжал мимо него, он меня «фиксировал». Как известно, на Западе этого достаточно, чтобы послать вызов. Я увидел, что он разговаривал с Л. Я спросил его, что это за тип, и что ему от меня надо? Оказалось, что это был барон Готч, темная личность, впрочем, принятый в петербургском обществе, хотя он выслан из столицы… в Петергоф «за безнравственное поведение». Я просил передать Готчу, что если он еще раз посмеет посмотреть на меня, то я поступлю «брутально»: вызова не пошлю, а тут же набью морду. После этого Готч перестал меня замечать. Позднее имя этого проходимца упоминалось в связи с делом Мясоедова и ставилось в один ряд с именем другого барона – Гротгуса, корреспондента какой-то английской газеты. Оба они были высланы из Петербурга за разглашение секретных военных сведений, то есть за шпионаж.

Готч был виновен в крушении гвардейской карьеры улана Коцебу. Готч жил официально в Петергофе и любил принять у себя офицеров улан. После одного такого обеда, когда все офицеры распрощались с хозяином и ушли, один из них немного позднее вернулся, вспомнив, что забыл у Готча свой портсигар и… обнаружил у него Коцебу, который прощаясь с товарищами, сказал им, что едет в Петербург. Коцебу очень смутился, уличенный во лжи. Ему было поставлено на вид, что бывать у Готча офицеру в индивидуальном порядке неприлично, и что надо порвать это знакомство. Между тем, Готч крепко держал в руках Коцебу и, по-видимому, шантажировал, стараясь использовать его в своих шпионских целях. Скомпрометированный этим знакомством Коцебу должен был покинуть уланский полк.

Если наше военное начальство не знало о позорной и грязной репутации Народного дома (или делало вид, что не знает), зато иностранные дипломаты, в том числе и сотрудники Британского посольства, хорошо знали, зачем туда ходят солдаты. Секретарь английского посольства Кюнар (Cunard), «aves un «d» a la fin»[43], как он говорил о себе, считал, что «солдат» – неприличное русское слово, и всегда краснел, когда его слышал. Конечно, Народный дом, где бывали солдаты всего Петербургского гарнизона, был очень удобным местом для сбора шпионской информации. Но трудно себе представить, до какой степени было наивно в этом отношении русское общество и как мало бдительно было царское правительство.

В Народном доме устраивались также гулянья для приезжающих иностранных гостей. В 1913 году приходила голландская эскадра, с которой прибыл принц-консорт Кобург-Готский, брат великой княгини Марии Павловны. Голландские матросы более или менее держались на ногах. Русская публика радушно приветствовала их. Вспоминаю смешную сцену, как два наших приказчика или парикмахера желая оказать любезность голландцам, пожимали им руки и говорили: «Копенгаген, Копенгаген…» Почему Копенгаген? Наверное, они хотели назвать столицу Голландии, но не были сильны в географии. «Копенгаген – карашо!» – повторяли они.

Перед самой войной 1914 года в Петербург прибыла французская эскадра с президентом Пуанкаре. От русского гостеприимства французские морячки (все небольшого роста) плохо держались на ногах. Для них в Народном доме дали оперу «Фауст». Мы пришли большой компанией посмотреть на наш «альянс». Но пьяным матросам было ни до «альянса», ни до «Фауста». Их рвало во всех углах – и во время действия, и в антрактах. Рядом с нами в партере спал глупенький французик. Никакая сила не могла его разбудить. Его сосед, более трезвый, тряс его изо всех сил и приговаривал: «Ecoute Jean, c’est de la musique, c’est l’opera, c’est «Faust», enfin»[44]. Потом кто-то из их младших начальников поднялся и что-то скомандовал. Все матросы поднялись. По-видимому, им надо было возвращаться на корабли. Наш сосед спал. Его будили, но тщетно. Наконец, один из его товарищей наклонился над ним и закричал в ухо: «Amélia te demand![45]», и добавил еще что-то непристойное, потому что все его товарищи заржали жеребцами. И, удивительное дело, эта реплика сразу дошла до сознания Жана и он вскочил… Много ли их уцелело, всех этих игрушечных морячков с красными помпонами на бескозырках, после страшных бурь, дважды пронесшихся над прекрасной Францией!

Надо конечно поражаться удивительной беспечности царской разведки и равнодушию русского общества, если такие господа, как Готч, или такие дамы, как графиня Клейнмихель, могли в течение многих лет вредить России.

Мне лично также пришлось столкнуться с поразительной беспечностью и безразличием нашего общества к фактам шпионажа. В «хорошем обществе» было принято не верить в возможность шпионажа, как не верили в «сглаз», «порчу», «ведьм». О шпионаже говорили с усмешкой, как о забавных эпизодах, придуманных русской тайной полицией. Надо также иметь в виду непопулярность правительства, особенно последние годы его существования. Даже высшее общество фрондировало, будировало и не очень стремилась помогать ему. Страшный русский лозунг «Чем хуже, тем лучше» объединял самые различные группы населения. Кроме того, говорить о шпионах в высшем обществе считалось дурным тоном. Все это хорошо знали те, кому это было нужно, и в первую очередь – немцы.

В последнюю предвоенную зиму в Петербурге появился некто барон Сталь фон Гольштейн. Я встречался с ним у Андрея Крона, друга Доди Штукенберга. Со Сталем Крон познакомился в Мюнхене, где он несколько лет учился в университете. Сталь был лейтенант 1-го Прусского пехотного полка, который, по словам Крона, считался самым аристократическим полком германской армии. В Петербург Сталь приехал, по его словам, утверждаться в правах наследства. У него в русской гвардии были родственники, как например полковник Гартман в Конном полку. Через Гартмана он был приглашен в офицерское собрание этого полка. Затем, бывая в петербургском свете, он познакомился с офицерами других полков.

Это был типичный немецкий офицер – небольшого роста, рыжеватый блондин с жидкими волосами, с пробором сбоку, со многими шрамами на лице от многих дуэлей, без которых ни один порядочный немецкий студент или офицер не могут обойтись. Сталь хорошо говорил по-французски и неплохо по-русски. Я поинтересовался, все ли немецкие офицеры так хорошо говорят по-русски? Оказалось, что учась в военной академии, Сталь изучал русский язык, а кроме того, он еще им особенно много занимался, имея в виду получить наследство и стать русским помещиком (где-то на Украине или в Саратовской губернии).

За завтраком у Крона Сталь держал себя очень скромно и тактично. Никаких разговоров на военные темы. Он интересовался достопримечательностями столицы, балетом, Эрмитажем. После завтрака он достал небольшой револьвер и, передавая его Крону, сказал, что он не забыл, что обещал ему этот небольшой сувенир в память об их веселых вечерах в Мюнхене. Когда Сталь ушел, Штукенберг, смеясь, сказал Андрею: «Он подарил тебе этот револьвер с твердой уверенностью, что ты никогда не будешь драться с немцами будучи немцем». Крон немного обиделся этому замечанию Доди: «Ты забываешь, что моя родина Россия, и я ненавижу немцев. А если ты сомневаешься, что из меня получится хороший солдат, то возьми этот револьвер себе и, когда будет война с Германией, используй его по назначению, но… но постарайся не встретить Сталя». Мне захотелось скорее прекратить эту одну из многих размолвок двух друзей и, чтобы что-нибудь только сказать, заметил: «Андрей, а ведь Ваш Сталь, наверное, шпион». На это Крон, смеясь, сказал: «Если его и интересует русская армия, то только в части самых рослых и красивых гвардейских солдат, потому что у него, как и у многих немецких офицеров со времен Фридриха, вкусы содомские». «Тогда он должен быть знаком с Готчем», – заметил я. «Нет, он очень и очень выбирает свои знакомства, имея в виду выйти скоро в отставку и жить в России».

Немного времени спустя, ужиная у Крона, я спросил его о Стале и его наследстве. Крон сказал, что по делам наследства он уехал в Варшаву, и при этом добавил:

«Вы знаете, он страшно обиделся, что вы назвали его шпионом. Он сказал, что германские офицеры не любят и не допускают шуток подобного рода. Что если кто-нибудь осмелится сказать еще раз что-нибудь подобное, то он вызовет его к барьеру».

«Зачем же Вы сказали, что я назвал его шпионом? – удивился я, – Ведь это была шутка, ни на чем не основанная, и ему не надо было обижаться на глупую болтовню русского юнкера. Но знаете, мне не нравится, что он сразу стал угрожать барьером. Не проще ли было самому посмеяться над подобной бессмыслицей? В России у него тетки, наследство, перспектива стать «барином», как он говорит».

Крон заметил:

«Немецкие офицеры сначала вызывают на дуэль, а потом думают о поводе для дуэли. Но мне не хотелось бы с ним ссориться», – добавил он.

«В конце-концов каждый иностранец – шпион, так как он за границей интересуется всем, что может принести пользу его родине», – сказал Додя, и все согласились с его замечанием.

После этого вечера я что-то долго ничего не слышал о Стале, но вот как-то Крон сказал, что Сталь в Киеве.

«Он интересуется древними русскими памятниками архитектуры?» – еще без всякой задней мысли спросил я.

«Да, он хотел подробно изучить Печерскую Лавру и Софию».

«Дальше он поедет изучать Кремль, а потом знакомиться с монастырем Святого Давида в Тифлисе. Только, пожалуйста, не передавайте ему этого, а то ему может не понравиться, что мы наметили ему маршрут».

«Нет, нет. Теперь я знаю, что можно и что нельзя ему говорить», – заключил нашу беседу Андрей.

Наступила весна 1914 года. Крон открыл летний сезон на своей замечательной «даче Штакеншнейдера» в Петергофе. Дача Андрея была достопримечательностью Петергофа. Ее белая башня поднималась выше всех домов города. С ее пятого этажа (т.е. верхней площадки) открывался широкий вид на море и окрестности. Дача была летняя, не отапливалась. Отделка стен в стиле Николаевского «Zweiter Rococo», то есть типичного для Петергофа стиля ложного средневековья. При даче – большой сад, с чистым прудом и ручейком. Через дорогу – нижний парк. За хозяйственными службами большой огород с клубникой и прочими ягодами. Отец Крона, один из владельцев известной виноторговли, человек богатый, выиграл дачу в карты у известного архитектора Штакеншнейдера, который построил ее для себя в 50-х годах XIX века.

Здесь у Андрея было очень весело, очень вкусно, благодаря его домоуправительнице, англичанке мисс Мунт (она же его воспитательница). Было очень пьяно и радушно. Не скрою, что мне приятно было проводить день-другой в обстановке богатой и изысканной праздности. Составляя меню обедов, Андрей старался угодить каждому из гостей. В закуске участвовали: копченный угорь, поджаренные сардины, селедка в белом вине, устрицы (для Доди). Потом подавался густой раковый суп. Мисс Мунт уверяла, что его варили неделю. Потом цыплята с каким-то острым английским соусом. Потом… что-то еще и еще, что уже съесть было невозможно. Пили: замороженную водку (из маленьких рюмочек), виски (из больших), доппель-кюмель (для меня), Нюи 1884 года, Шабли (после осетрины). Для удовлетворения моего мещанского, грубого, бюргерского вкуса передо мной ставили бутылку Мозельвейн-Мусё и перед Додей бутылку Муэт и Шандон «brut extra-sec». Когда уже пили кофе, Андрей сказал:

«Я совсем забыл… Я получил открытку от Сталя из Тифлиса».

«А ведь наша болтовня приобрела вдруг какую-то реальность. Мне очень не нравится, что мы так верно предугадали его маршрут», – сказал я.

«Да, нехорошо, и даже погано», – заметил Додя.

Но Крон с жаром вступился за Сталя.

«Он слишком хорошего общества, чтобы заниматься такими делами. Кроме того, нельзя быть шпионом и заниматься оголтелым развратом. Он докатился до Народного дома. Наконец, почему поездки в эти города подозрительны? Это ведь не крепости».

«Да, – вдохнув, заметил Штукенберг. – Но это штабы военных округов».

Андрей растерянно посмотрел на нас и, помолчав, сказал:

«Если он шпион, то, конечно, за ним уже следят всякие наши агенты и учреждения, и не будем портить себе настроение догадками о мотивах поведения Сталя».

Отдыхая как-то вечером от своей зубрежки в милом и радушном семействе Балбашевских, в связи с разговорами о Клейнмихель я вспомнил и о Стале, и после доброго обеда в кабинете хозяина, известного инженера-полковника и настоящего патриота, поделился с ним своими неясными подозрениями относительно Сталя.

Балбашевский сказал мне, что поскольку никаких фактов о шпионской деятельности Сталя у нас в руках нет, нельзя поднять об этом разговор без риска поставить себя в смешное положение.

«Но поверьте мне, что за всеми такими приезжими из-за границы устанавливается наблюдение, и, если за ним что-нибудь есть, то его так не оставят».

В это время пришел полковник генерального штаба М.М. Загю, брат Марии Михайловны Балбашевской, и, узнав о теме нашего разговора, подтвердил правильность мнения хозяина, сводящегося к тому, что ничего нам предпринимать не надо, и без нас все это дело выяснится, когда будет нужно.

«Конечно, Вы можете рискнуть, если вам очень этого хочется, – заметил Балбашевский. – Можете пойти к начальнику Генерального штаба или к великому князю Николаю Николаевичу, но что Вы им скажете?.. Что немецкий офицер был в Варшаве, Киеве, Тифлисе и поэтому, наверно, он шпион? Это будет смешно. Может подняться шум. Сталь может узнать об этом. Я не знаю, допустимо ли Вам, вольноопределяющемуся, драться на дуэли с иностранным офицером. Заварится каша. Может возникнуть неприятная дипломатическая переписка, и результат может быть для Вас неприятный, а главное – правда так и не будет обнаружена. Пусть уж об этом молодчике Стале беспокоится Главный штаб и тайная полиция».

Я признал эти доводы правильными, но…

В июле 1914 года началась война с Германией. Весной 1915 года я ехал в Петербург после прощальной поездки в свою батарею, расположившуюся на отдых около Гродно. В Вильно на вокзале я встретил Крона в шикарной форме земгусара. Он ехал тоже в Петербург. Мы давно с ним не видались, и в пути вспоминали всё и всех. И вдруг Крон сказал: «Вы помните Сталя? Знаете, сразу после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда Сталь исчез. Ко мне пришла его служанка, очень взволнованная тем, что ее барин три дня как ушел из дома, сказав только, что обедать не будет, и больше она его не видала. Я посоветовал ей об этом заявить в полицию и сообщить мне, если она что-нибудь узнает. Она ко мне больше не приходила. А тут началась война».

Теперь для меня очевидно, что Германия, решившись на войну, срочно отозвала всех своих людей из-за границы. Конечно, Сталь мог уехать не столь таинственно. Однако, что-то заставило его не уехать, а бежать. Приходится с грустью констатировать, что в те далекие и блаженные времена никто в светском обществе не знал, что такое «бдительность».

В своих дневниках и воспоминаниях о прошлом, которые находятся по его завещанию в музее им. Пушкина в Москве, А.В. Живаго, известный наш египтолог и любитель искусства, приводит ряд любопытных фактов о разведывательной деятельности некоторых германских торговых фирм в России. Так, он вспоминает о магазине немецкого издательства «Голике и Вильборн» в Москве, очень известного по выпуску ценных художественных изданий, как, например, русские сказки в оформлении художника И.Я. Билибина. Живаго пишет, что в этом магазине в Неглинном проезде за конторкой всегда сидел немец средних лет, никогда не разговаривающий с покупателями, и, если к нему обращались с вопросом, кричал с сильным немецким акцентом русскому приказчику: «Иван Иванович, займитесь господином!»

Живаго раздражал надменный прусский вид этого человека, его вильгельмовские усы, и он спрашивал, чем так занят этот немец, что не разговаривает с посетителями? «Они торговый агент фирмы», – разъяснял Иван Иванович. Типография фирмы и все ее капиталы были в Германии. Незадолго до начала войны 1914 года этот агент уехал с «отчетом» в Германию, издательство объявило распродажу товара, и фирма прекратила свое существование. После этого Живаго узнал от Ивана Ивановича, что торговый агент был немецкий офицер, и так же, как и весь административный аппарат издательства, состоял на военной службе немецкого рейха.

У известного железнодорожного деятеля Н.К. фон Мекк, моего дяди, служил перед войной шофером в Москве офицер запаса германской армии. Говорили про него, что он поссорился с родителями в Германии и приехал в Россию в поисках работы. Этот молодой, интересный и хорошо воспитанный тевтон отвозил семью Мекк в Большой театр и шел к ним в ложу смотреть балет и ухаживать в антракте за дочерью Мекк. Москва привыкла к эксцентричному поведению этой семьи и лишь пожимала плечами, а положение, занимаемое Н.К. фон Мекком в обществе, давало этому бедному «безработному» неплохое убежище. Но вот незадолго до начала войны 1914 года шофер получил телеграмму о «болезни матери» и срочно должен был выехать на родину…

Когда я учился в гимназии Поливанова в Москве, у меня был товарищ, Гриша Поляков. Я знал, что его дядя был владельцем модного «декаденского» издательства «Весы», а старший брат Александр был большой сноб и эстет. Уже после революции я познакомился с их отцом, Яковом Александровичем, одним из владельцев суконной фабрики в Губайлове, около Павшина, расположенной в чудном сосновом лесу. Усадьба Губайлово принадлежала когда-то известному генералу А.П. Ермолову. В его доме позднее помещался Красногорский райисполком. Тетка Гриши была замужем за поэтом К.Д. Бальмонтом. Другой его дядя, С.А. Андреев, бывший дипломат и рантье по общественному положению, очень милый человек, после революции уехал в Австрию, где постригся монахом в католический монастырь. Все они жили тогда в Николопесковском переулке, рядом с домом, где жил Скрябин. Александр Поляков кончил университет и поступил в Министерство иностранных дел в канцелярию министра, самую шикарную, «гвардейскую», часть Петербургского чиновничьего мира, где служили сливки общества. Я познакомился с ним в годы войны и несколько раз завтракал у него вместе с С.А. Андреевым.

С.А. Андреев принадлежал к известной купеческой Московской семье торговцев колониальными товарами. Им же принадлежала большая гостиница «Дрезден» перед домом генерал-губернатора и половина Брюсовского переулка. Александр Поляков жил тогда в Петербурге у Певческого моста, в доме, где умер А.С. Пушкин. Этот большой дом, снаружи ничем не примечательный, внутри сохранил в отделке квартир свой старинный ампирный стиль. Поляков занимал небольшую квартирку в бельэтаже. Она вполне удовлетворяла изысканному вкусу своего хозяина. В небольшом кабинете-гостиной стояли две строгие мраморные колонны. На светло-зеленых стенах – темные голландцы и немцы XVI-XVII веков. Рядом – небольшая столовая с Елизаветинской люстрой.

Общество за скромным петербургским завтраком с бутылкой красного вина – отборное, коллеги по службе: П.А. Неклюдов, барон Марсель Гротгус, барон Врангель, С.А. Андреев. Дама только одна – миссис Пренс, рыжеватая американка средних лет, очень обаятельная, острого ума, большой знаток искусства. Здесь, в Петербурге, она живет на содержании Лелянова, сына городского головы, очень состоятельного человека. Лелянов был меховщик, и богатая черно-бурая лиса на плечах миссис Пренс хорошо рекламировала его фирму.

П. Неклюдов – брат моего товарища-правоведа, сын нашего посланника в Болгарии, потом в Швеции (умер в 1918 году от «испанки»). Гротгус – брат Гастона, бывшего правоведа, кавалергарда, женатого на сестре Неклюдова. Если во время завтрака каждый из гостей заявлял о своем присутствии произнесением каких-либо фраз о балете, о выставке картин, о посещении Александровского рынка в поисках каких-либо антикварных раритетов, то один только Врангель не произносил ни слова. Я несколько раз завтракал у Полякова и никогда не слышал голоса Врангеля. Зато он внимательно слушал и сосредоточенно ел. Слушал он так, что у него только нос реагировал на разговор, как нос талантливого артиста Подгорного, игравшего «полицию» в «Дочери мадам Анго» в МХАТе.

Обязанности хозяйки исполняла миссис Пренс. Она вела разговор с уменьем подлинной светской дамы. Говорила по-французски она безупречно. Тон завтрака был очень строгий. Юмор допускался только изысканный.

О политике не говорили и как будто даже и не думали. Миссис Пренс как-то сказала Полякову, что она любит его завтраки, так как за ней никто не ухаживает. Теперь, по прошествии многих лет, я думаю, что она их любила не только за эту чопорную сдержанность и архикорректность мужчин. Все-таки завтраки у Полякова давали ей возможность что-то узнавать и о делах русского Министерства иностранных дел. На этих завтраках допускалось злословить и сплетничать о чиновниках министерства, иронизировать над бедными чиновниками обоих департаментов: дипломатические посты за границей замещались только служащими канцелярии министра. Особенно доставалось второму департаменту (Азиатскому), работники которого рассматривались, как представители низшей расы.

Г.А. фон Мекк, товарищ по выпуску из Правоведения Неклюдова и Гротгуса, стал служить во втором департаменте. С какой жалкой иронией говорили о нем его товарищи. А когда он женился на машинистке департамента Антоновой, дочери гвардейского полковника, то они заявили, что Мекк своей безумной женитьбой отрезал себе все пути в Европу. И действительно, только после февральской революции Мекк смог получить назначение в одну из скандинавских стран.

У Полякова я встретил как-то еще одну примечательную личность: М.Ф. Ликиардопуло. Это был молодой литератор, известный переводчик Оскара Уайльда. Обычно он жил в Москве. Слыл эстетом. Был любитель театра, и я постоянно встречал его в обществе балетных артисток. Стройный, элегантный брюнет, лицо худощавое, немного южного типа, он имел большой успех у женщин. Корректный, хорошо воспитанный, спокойный, неглупый он производил очень приятное впечатление. За завтраком говорили о балете. Венчали лаврами Павлову, Нижинского, Фокина. Я спросил Ликиардопуло, какого он мнения о Московском балете? Он считал, что под руководством Горского московский балет идет по интересному пути и что по своему составу много выше Петербургского. Из всех московских артисток он выделял Е.М. Адамович, которую, к сожалению, недостаточно ценят в Большом театре.

Я вполне согласился с Лики (как его интимно прозвали артисты Большого театра) и позволил себе заметить, что Адамович по своему внутреннему содержанию и артистической индивидуальности не подходит к Большому театру.

«И еще меньше к Мариинскому», – сказал Лики.

«В таком случае ей, как Комиссаржевской, надо играть в своем театре», – заметил Поляков, что было абсолютно правильно.

Мне было очень приятно, что Лики на этом изысканном ультра-петербургском завтраке смело заявил о достоинствах московского балетного искусства и дал высокую оценку дарованию Елены Михайловны Адамович, к которой я чувствовал большую и нежную симпатию с первых же дней моего появления в зрительном зале Большого театра. Больше я Ликиардопуло не встречал. Я узнал, что во время войны 1914 года он уехал корреспондентом в Швецию. А после революции стало известно, что этот милый Лики поддерживал дружеские связи не только с балетом Большого театра, но и с английской «Интеллидженс Сервис».

Те, кто прочитает эти страницы моих «записок», наверно подумает, что шпионов в России было больше, чем достаточно. Это не совсем так. Их было много меньше, чем в послереволюционные годы. Доказательством может служить тот факт, что известность получил тогда только один случай шпионажа: а именно «дело Мясоедова». Между тем, как в наши дни несколько раз в год мы читаем в газетах о разоблачении разных шпионских афер. Конечно, тогда нерадивость, беспечность и тупость чиновничьего аппарата России давала возможность более скрыто и более удачно вести шпионам их разведывательную работу. Однако, по-видимому, военная контрразведка у нас все же работала неплохо. Теперь хорошо известно, что русский Генеральный штаб имел в 1914 году два мобилизационных плана: один для шпионов, а другой для исполнения. Первый хранился в сейфе военного министерства. Нашей контрразведке было известно, что штабные писаря легко проникают в этот запечатанный сейф и продают иностранным разведкам находящиеся в нем документы (в копиях). Ложный мобилизационный план, находящийся в сейфе, предусматривал проведение мобилизации русской армии в двухнедельный срок, между тем, как действительный план позволил провести мобилизацию в течение всего пяти дней, что явилось неприятной неожиданностью для немцев.

Но бывали у нас, по-видимому, и неприятные промахи. Распоряжения штаба 1-й армии, которые передавались по беспроволочному телеграфу «искровой роты», становились известными германскому командованию до тех пор, пока не догадались сменить шифровальный код…

На Масленицу 1914 года я ездил в Москву повидать мать, которая жила тогда у своего брата, Н.К. фон Мекк, в их доме на Пречистенке. Тетушка, Анна Львовна, при виде меня вдруг расчувствовалась и сказала мне, что из любви к моей матери, у которой столько волнений и забот из-за своих непутевых сыновей (то есть из-за меня), она хочет меня женить, и спросила, как я к этому отношусь? Такой вопрос застал меня врасплох. Я сознался, что еще никогда не думал о женитьбе. Тем не менее, если вопрос идет, чтобы доставить удовольствие моей маме, то я принципиально не могу возражать против женитьбы. Все же мне было интересно, кого тетка намечала мне в жены? В глубине души я боялся, что тетка предложит мне Лёлю, свою приемную дочь, очень милую девушку, к которой я относился сердечно, по-родственному, но конечно не мыслил ее, как свою жену. По некоторым намекам моей матери я знал, что в родительском «парламенте» этот вопрос уже обсуждался. Я слышал, как моя мать говорила кому-то, что за Лёлей дают 200 тысяч приданого. Но вопрос о приданом не имел для меня никакого значения, хотя материальные дела моей матери были в очень печальном состоянии. Тетка спросила, нет ли у меня самого кого-нибудь на примете? Я чистосердечно признался, что никого. Тогда тетка сказала, что она хочет мне предложить девушку из очень богатой княжеской семьи, единственную дочь, отец которой занимает пост директора одной из частных железных дорог.

«Раз ты приехал всего на три дня, я ничего не успею сделать. Но ты еще приезжай обязательно, на Пасху, и я устрою смотрины». Я обещал приехать. То, что у меня в это время в далекой деревне рос сын трех лет, по тогдашним понятиям не могло служить помехой к вступлению в брак.

На Пасху, как я обещал тете, я приехал к ним в Москву. Мы очень весело, шумно и сумбурно провели Святую неделю. Тетушка ни слова не говорила со мной о женитьбе. Я не считал возможным напоминать ей об этом. Наконец, я решил ехать к матери в деревню и пришел к тете сказать ей об этом. Она всплеснула руками и заохала:

«Ах, что же это я совсем забыла о том деле, о котором мы с тобой говорили. Совсем из головы вон! Впрочем, они ведь еще перед Пасхой уехали в Италию!»…

Моя мама узнав, что тетушка ничего не сделала из того, что они с ней наметили в отношении меня, заметила вздохнув:

«Ах, эта милая Анна… Грандиозные проекты в голове и сумбур и чепуха в жизни».

Как-то мама предложила, пока дороги не испортились, поехать навестить старую Веру Федоровну Голицыну, мать моего бывшего отчима. Она жила в 15 верстах от Волочанова – в селе Плоское, бывшем родовом поместье Голициных.

Семья была большая. Масса детей-подростков. Времена были тяжелые. Вера Федоровна была «лишняя» в доме. Рассказывали, что когда она болела, то к ней днями никто не заходил, и когда как-то кто-то зашел, то Вера Федоровна лежала на полу мертвой. Впрочем, она всегда чувствовала себя у родных детей лишней, имея с ними очень мало общих интересов. Еще как-то ближе она была к семье сына, Льва Михайловича Голицына. Он был с большими странностями. Служил смолоду в Петербургском уланском полку. Потом нелепо женился. Поселился в деревне, и удивительно быстро омужичился, настолько, что ничего княжеского и офицерского не осталось. В 1920-х годах он поехал с сыном Славочкой за хлебом на Кавказ, и оба были там расстреляны. Кем? За что? Неизвестно. И совсем холодные отношения были с сыном, Дмитрием Михайловичем, и особенно с дочерью Верой, которая не раз была замужем и жила где-то на Дальнем Востоке;

Зато хорошие отношения были у Веры Федоровны с племянницами-артистками: Екатериной Васильевной Гельцер и Любовью Васильевной Москвиной. Кажется, еще другая племянница, Ермакова, была замужем за известным химиком, профессором Ипатьевым.

Интересно заметить, что мой отчим, Дмитрий Михайлович Голицын, любил повторять, что все гадалки предсказали ему, что он умрет в возрасте 45 лет. Это предсказание сбылось совершенно точно. Ему было 45 лет, когда он приехал с Украины по делам в Москву, остановился в Лоскутной гостинице в Охотном ряду и умер от паралича сердца, разговаривая с официантом за утренним завтраком.

Д.М. Голицын происходил из той ветви Голицыных, к которой принадлежал известный просвещенный деятель XVII века В.В. Голицын, друг сердца царевны Софьи. Из этой же ветви один из Голицыных строил великолепную подмосковную усадьбу Архангельское, но не выдержал громадных расходов и продал ее Юсупову, а сам поселился по соседству, в Никольском-Урюпине. Это был дед отчима. О нем и о его семье пишет в своих «записках» историк С.М. Соловьев. Он в 1850-х годах жил в этой семье в качестве учителя.

В.Ф. Голицына жила в это время не в господской усадьбе, а на «Поповке», в поселке рядом с церковью, которая являлась продолжением села Плоское. От усадьбы ее покойного мужа и сына почти ничего в это время уже не сохранилось. Усадьба «Плоское» в 1914 году занимала всего 17 десятин. Стоял, правда, старый двухэтажный деревянный дом, сложенный сто лет назад из толстенных бревен, очень неуклюжий, неуютный и неудобный, похожий на ящик. В нем не осталось никакой обстановки. Кругом стояли руины сараев, конюшен, курятников. Росли густые заросли крапивы и всякого сорняка. Парка фактически там не было. Все строения располагались в березовом лесу, мало опрятном, в вершинах которого гнездились тучи грачей.

Вся усадьба, несмотря на свой почтенный возраст, на редкость мало подходила к нашему представлению о «дворянском гнезде». Между тем, в ней еще сохранились кое-какие атрибуты такого гнезда, дожившие до самых последних дней старого мира. Так, в глубине «парка» стояли три мрачных деревянных флигеля-дачи, в которых проживали свой век всеми забытые и покинутые три старухи, бывшие дворовые Голицыных, из которых одна в свое время была «барская барыня» одного из хозяев усадьбы. Самой молодой из них в мое время было больше 80 лет, и они уже не были девчонками, когда пало крепостное право.

Другим памятником Плоского была псарня, вернее, руины псарни. Мой отчим был страстный любитель псовой охоты. Имел много первоклассных борзых и гончих. Он мог выставить осенью «в поле» до 20 борзых, то есть 5-6 смычков высокого класса. Отчим считал, что его борзые по качеству породы занимают третье место в России. Первое место он отводил собакам великого князя Николая Николаевича, второе – охоте светлейшего князя генерал-адъютанта Голицына. Действительно, собаки Д.М. Голицына брали много призов и медалей на собачьих выставках и охотничьих состязаниях. Он по-настоящему знал собак и псовую охоту.

В 1905 или 1906 году его собаки принимали участие в спортивных состязаниях, организованных великим князем Николаем Николаевичем для узкого круга любителей в его усадьбе Першино, Тульской губернии. Собаки отчима там побивали не раз собак великого князя, и тот довольно открыто выражал свою досаду и неудовольствие.

Куда девались все собаки Д.М. Голицына после его кончины в 1912 году, я не знаю, так как в это время он с нами уже не жил. Он продал всю свою землю в Плоском, свыше 2 тысячи десятин, кроме усадьбы, и купил себе имение где-то на Украине, куда и переехал жить.

Вера Федоровна, его мать, жила тогда совсем одна. Дом (комната и кухня) и весь уклад жизни ее напоминал скорее дом старой попадьи, чем помещицы. В ее несложном хозяйстве ей помогала молодая девушка, из местных крестьянок. Эта девица произвела на меня впечатление особого рода. Она держава себя с В.Ф. и с нами совсем не так, как это было принято у прислуги в отношении к «господам». Она совсем не ощущала социального неравенства. Никакого стеснения, робости от присутствия «высоких особ» она не испытывала. Никакого подобострастия не выказывала. Говорила громко, вмешивалась в разговор, называла меня «молодой человек» и достаточно откровенно хотела дать мне почувствовать, что она не прочь начать со мной словесную дуэль, чтобы затем перейти на что-то большее. Она явно считала себя вполне равной нам. В предреволюционные годы я впервые встретился с таким, казалось бы, вполне естественным явлением. Это нормальное чувство равенства происходило у этой девушки, как я думаю, от отсутствия у нее представления, что такое «барин», «господин», «помещик», «начальник». Вокруг Плоского тогда уже никаких помещиков не осталось, и крестьянская молодежь росла без ложной робости и почтительного страха к бывшим хозяевам земли русской.

Это был последний раз, что я видел Веру Федоровну. Ей было тогда уже около 70 лет. Она была довольно бодра и как всегда шумлива, экзальтированна и криклива, как это полагается бывшей балетной артистке. Говорила она нараспев, по-московски, низким контральто. Много курила. Носила короткие волосы по-мужски и очки. Зимой – валенки, папаха и полушубок. Летом – сапоги. Так что ее свободно можно было принять за мужчину. Девичья фамилия ее была – Гельцер. Кажется, ее отец был известный в Москве в начале 19 века перчаточник. В.Ф. приходилась родной теткой известной Московской балерине. В шестидесятых годах отец моего отчима, Михаил Михайлович Голицын, женился на Вере Федоровне без разрешения, за что уехал служить на Кавказ. Хранитель музея Большого театра С.А. Халатов говорил мне, что он нашел в архиве театра папку с «делом» о похищении штаб-ротмистром М.М. Голицыным кордебалетной артистки императорского московского балета В.Ф. Гельцер. Совершено правильно отметил В.А. Теляковский в своих мемуарах, что если петербургские нравы свободно допускали сожительство артисток балета без брака, то в Москве они были воспитаны в более строгих, патриархальных правилах, и «незаконные» связи являлись редким исключением.

В.Ф. по выпуску из театральной школы была подругой Н.А. Никулиной из Малого театра (по мужу Дмитриевой), с которой она сохраняла дружеские отношения, и, бывая в Москве, принимала участие в бесконечных партиях лото, которым Никулина увлекалась в преклонном возрасте. Жила Никулина в собственном особнячке в Кривоколенном переулке.

Вера Федоровна умерла в 20-х годах, проживая в семье своего покойного сына Льва Михайловича Голицына, женатого на местной крестьянке. Они еще довольно долго жили в собственной усадьбе, построенной Львом Михайловичем на своей земле, в открытом поле, в 4-х верстах от Плоского…

Стояла чудная ранняя весна. На солнце пригревало. Появились сосульки. Дороги почернели. Вокруг деревьев образовались проталины. Поехали в санях гусем. На пригорках снег уже стаял, но в лесу еще была зима. И вот вдруг немного в стороне от дороги мы заметили куст с распустившимися на нем небольшими лиловыми цветами, вроде колокольчиков. Контраст был замечательно эффектный. Кругом зима, а посредине леса расцвел букет цветов! Мы остановились и подошли по глубокому снегу к кусту. Это была самая обыкновенная лозина, которая обильно растет в подмосковных лесах. Но никто из нас, деревенских жителей, никогда не видел и не слыхал, чтобы эти кусты цвели, да еще такими красивыми яркими цветами. Мы стояли молча, удивленные и смущенные, созерцая необычное явление природы. Наконец, наш кучер Василий тряхнул по привычке головой, вздохнул и таинственно негромко проговорил:

«Такое чудо впервой вижу… ведь это не к добру. Это нам знаменье какое-то. Вот погодите, что-нибудь да будет нам нонче…».

Действительно это было знаменье, оно предвещало крушение старого мира. 19-го июля 1914 года началась война с Германией.

Глава III. Поход в Восточную Пруссию

19 июля 1914 года[46] Германия объявила России войну, а уже 21-го Гвардейская конная артиллерия со своей кавалерией быстро приближалась к границе Восточной Пруссии. 23 июля, на рассвете, наша Первая батарея разгружалась на станции Пильвишки, в 20-25 километрах от германской границы.

Несколько дней мы делали какие-то нам непонятные передвижения по местности, ночуя то на одном литовском хуторе, то на другом, наблюдая при этом, как наши передовые части обстреливают Эйдкунен, пограничный немецкий городок.

2-го августа наша батарея заняла боевую позицию в небольшой лощине рядом с помещичьей усадьбой и открыла огонь по легкой полевой немецкой батарее, которая прощупывала своими снарядами всю прилегающую местность. Но когда в результате досадной оплошности один наш снаряд преждевременно разорвался перед самой нашей позицией, этот разрыв был замечен немцами, и они дали несколько очередей по лощине, занятой нашей батареей. Один из немецких снарядов пробил зарядный ящик, разворотил несколько лежащих там снарядов, но не взорвался, а другой поранил несколько человек артиллерийской прислуги и поразил насмерть общего нашего любимца, добровольца Павлика Морозова, шофера одного из наших офицеров. Это первое появление смерти в наших рядах смутило солдат и тяжело подействовало на их настроение, особенно тех, кого наш вахмистр, подпрапорщик Бочкарев, уверял, что война – совсем то же, что и маневры. А наши офицеры, побывавшие на войне в Манчжурии, говорили нам, что по опыту той войны, после первого же боя нас должны теперь отвести в тыл и дать хорошо отдохнуть. Однако вечером, едва мы расположились на отдых на одном из соседних хуторов, нас подняла команда: «Седлай!» Это было так для нас неожиданно, что сначала мы подумали, что это чья-то неудачная шутка.

Мы вытянулись в батарейную колонну на шоссе и простояли там до рассвета, после чего двинулись на Запад мимо сильно разрушенных Вержболово и Эйдкунена, двух хорошо всем известных пограничных станций. Благодаря хорошо развитому в Германии дорожному строительству, наша кавалерия с конной артиллерией двигалась вперед тремя параллельными колоннами. Так началось наступление в Восточную Пруссию 1-й армии под командой Ренненкампфа.

Стояла знойная жара. Ветра не было. Лошади копытами поднимали ввысь громадное белое облако пыли, так что немцы по этим облакам могли хорошо следить за движением русской кавалерии. Для этой цели они также установили простейшую сигнализацию: как только головы наших колонн входили в какую-нибудь деревню, на другом ее конце сразу же загорался старый сарай или стог соломы. Наше начальство это видело, но никаких мер борьбы с этим злом не принимало.

В большинстве случаев население не покидало своих домов и никуда не бежало. Так было и в деревнях, и в больших городах, а мы уже прошли Гумбиннен и Инстербург. В нашем тылу могли оставаться в значительном числе и переодетые немецкие солдаты. Так оно и случилось. Мы вошли в большую деревню Краупишкен. По внешнему виду она ничем не отличалась от немецких небольших городков. Асфальтированные улицы, двухэтажные дома, магазины, а не деревенские лавки, чистота. Женщины и дети радушно встречали нас. У некоторых даже были цветы. Возможно, что это делалось из страха перед ордой «северных дикарей». Однако никаких грубых эксцессов, насилия и грабежей русские воинские части себе не позволяли, но широко пользовались имуществом бежавших немцев, и вполне можно сказать, что мы тогда питались за их счет. Очень много было оставлено населением всякой живности: коровы – породистые, черно-белые, свиньи, куры, гуси. Они бродили по полям в поисках корма и попадали в солдатские котелки. Наше ежедневное меню состояло из мясного борща – на завтрак, гуся или поросенка – на обед, и курицы – на ужин. Ничего нет удивительного, что те, кто вернулся из этого похода, значительно прибавили в весе, и даже я, вегетарианец, стал тяжелее на два кило.

В Краупишкене мы остановились в нашем стремительном движении вперед, и я с товарищем зашел в пивную выпить пива. Это было крайне рискованно. Настроенные очень миролюбиво, мы тогда не понимали, что нас там могли очень легко отравить. В довольно большом помещении за столиками сидели какие-то молодые люди, явно призывного возраста. Их было человек двадцать. Перед ними на столах не было ни кружек, ни бутылок. При нашем появлении они все сразу замолчали и стали наблюдать за нами, поглядывая совсем не дружелюбно. Я почувствовал, что здесь что-то не то и не так. Пива у хозяина не оказалось. Я спросил сыра. Сыр есть, но в подвале. Он открыл большой люк в полу и пригласил меня спуститься в погреб, чтобы выбрать сыр. Положение мое оказалось довольно сложным. Показать немцу, что я боюсь сойти с ним вниз, не позволяла честь русского солдата, а опасность была явная. Сидевшие за столиками молодые люди могли напасть на моего товарища и прикончить его, пока я доставал бы из кобуры наган, из которого тогда еще никто из нас не умел стрелять, а потом пристрелить и меня в подвале. Но немцы очень, как известно, дисциплинированы и исполнительны. Наверно на этот раз у них не было приказа убивать русских солдат поодиночке.

Я шепнул товарищу: «Посматривай», – и быстро последовал за хозяином в погреб. Там стояли громадные бочки и на полках лежали большие круги сыра. Я не считал нужным затягивать наш визит при данной обстановке. Отрезав сыра, мы поднялись наверх и, заплатив робко протестующему лавочнику за сыр серебряными рублями (по существовавшему тогда курсу: одна марка – 40 копеек), мы с товарищем не спеша, выдерживая характер, покинули пивную.

«Пронесло, слава тебе, Господи», – сказал товарищ, радостно вздохнув.

Я тотчас доложил своему командиру, полковнику Эристову, о подозрительном скоплении молодых немцев, но он сердито махнул рукой и сказал: «Глупости». Какие это были глупости, мы узнали немного позже. Спустя несколько дней, когда мы были уже далеко от Краупишкена, стало известно, что когда туда дошел пехотный обоз, то началась стрельба из окон и избиение пехотинцев. То же случилось и в другом месте с партией наших раненых, направляемых в тыл.

Продвигаясь еще дальше вглубь Германии, мы как-то пришли в богатое поместье Мюльхаузен[47]. Оно принадлежало генерал-лейтенанту немецкой армии. Мы узнали, что перед нами, только что, Мюльхаузен покинула немецкая пехотная часть, и перед своим отступлением разграбила его полностью. Наше командование тотчас составило об этом акт на трех языках: немецком, русском и английском. Его дали подписать местным немцам и отправили в штаб верховного командования. Но немецкие солдаты не только ограбили своего генерала. Они загадили всю большую площадку-цветник перед его домом. По тому, как аккуратно и педантично это было выполнено, о случайном характере этой акции не могло быть и речи.

6-го августа, в праздник Преображения, рано утром полковник Эристов предупредил нас, что мы вошли в соприкосновение с неприятелем и наша батарея идет в авангарде, чтобы своим огнем помочь наступлению кавалерии. Обычно мы двигались шагом. На этот раз мы сразу перешли в крупную рысь и быстро подошли к большому открытому полю. Здесь был поворот дороги, и влево уходило длинное шоссе, обсаженное дубами.

Меня назначили командовать зарядными ящиками и коноводами. Однако они не пожелали слушать мою команду и, никого не спрашивая, поскакали к дальнему немецкому фольварку, расположенному в километре от позиций батареи. Тем временем наши открыли огонь. Немцы отвечали, по-видимому, вслепую, стреляя по квадратам, но нас не находили. Эта дуэль артиллерии продолжалась долго. Она закончилась только к вечеру.

Известно, что тыловые части больше подвержены страху, чем те, которые ведут бой. После того, как в укрывавший нас фольварк залетело несколько шрапнелей, мои «ящики» выразили желание податься еще дальше в тыл. Я протестовал. Однако, как только я отошел от них, два «ящика» удрали. Я помчался за ними и обнаружил их за одним из каменных сараев. Здесь же находились два солдата-кавалериста, которые с мрачным видом слушали, как ротмистр-кавалергард уговаривал их вернуться в строй. Он стыдил их и взывал к их солдатской чести. Они мрачно глядели в землю, опустив головы. Наконец, ротмистр им сказал:

«Что же, вы думаете, что мне не страшно? А вашим товарищам? Всем страшно, братцы, но никто же не бежит. Война, братцы. Ничего не поделаешь. Надо терпеть. Вот ведь артиллеристы не бежали», – и он лукаво поглядел на меня. – «А какой молодец Эристов! Как он громил немецкую пехоту! Они отступают по всей линии… А вас там нет. Не хорошо это. Ну, поехали».

Мои артиллеристы слушали офицера несколько смущенные, и когда я им сказал, что батарея требует снарядов, они быстрым аллюром последовали за мной. Оказалось, что я не ошибся. На батарее уже не было больше снарядов, и она ждала пополнения от нас. Конечно, мы не знали, по какой цели она стреляет, но мы заметили, что немцы замолчали. Вскоре замолчала и мы.

Вернувшись на батарею, я заметил взволнованные и растерянные лица офицеров. «Да, – подумал я. – Война – это совсем не то же, что стрельба холостыми на красносельских маневрах». А лица солдат были веселые и довольные: за весь день ни один немецкий снаряд даже близко не лег от них.

Тут я узнал, что гвардейская кавалерия при содействии артиллерии полностью разгромила немецкую пехоту, что огнем нашей батареи уничтожена немецкая батарея, что 3-й эскадрон Конного полка под командой барона Врангеля атаковал эту батарею и порубил оставшихся в живых немецких артиллеристов. Однако последним выстрелом немцы поранили несколько кавалеристов и убили нашего поручика Юрия Гершельмана, который присоединился к атаке добровольцем, из спортивного чувства. Врангель действовал по своей собственной инициативе. Он с эскадроном находился в охране нашей батареи. Когда Эристов стал поражать немецкую артиллерию, «неистовый барон» решил захватить их орудия и пошел в атаку. Эристов очень отрицательно отнесся к этой атаке. Он считал ее совсем ненужной с точки зрения военного дела, поскольку огонь нашей батареи уничтожил батарею неприятеля вместе с прислугой…

Меня послали с донесением в штаб командующего корпусом, продвинувшийся уже за линию боя. По дороге мне попадались тела убитых солдат. Они лежали почти все головой в сторону неприятеля, закинув руки вперед. Много было убитых лошадей с распухшими животами и задранными вверх ногами.

Мне встретился Андрей Шидловский, наш вольноопределяющийся, ординарец Эристова. Это был сын товарища председателя Государственной Думы С.И. Шидловского.

«Ну, что скажешь? – кричал он мне. – C`est une victoire. Une belle victoire![48]». «А это что?» – спросил я его, указывая на тела убитых. «Mais c`est la gerre, mon amie».[49] – «Нет, Андрей, это преступление», – ответил я. Шидловский пожал плечами и быстро отъехал. Он всегда куда-нибудь спешил, думая, что так полагается добросовестному ординарцу.

Наконец я нашел генерала Хана Нахичеванского, командира корпуса. Он стоял, окруженный многочисленной свитой, среди которой находились командиры полков. Рядом в фольварке помещался полевой госпиталь. Подносили убитых и раненых. Три солдата-конногвардейца несли офицера. Нахичеванский спросил: «Кого несете, братцы?» «Корнета Князева, ваше сиятельство», – ответил один из них. Тело Князева опустили на землю. Володя Князев был мой родственник. Перед войной, служа в Петербурге, он вел очень легкомысленный и непутевый образ жизни. Лицо его выражало удивление и страх. В глазах застыл ужас. Я закрыл его лицо платком и снял с пальца пажеское кольцо. «Зачем вы сняли кольцо?» – спросил начальник штаба полковник Чеснаков. «Вы отошлете кольцо родителям, все-таки он единственный их сын». Чеснаков молча взял кольцо.

Еще несли офицера. Опять вопрос: «Кого несете?» «Корнета Арапова, ваше сиятельство». Все повернули головы к командиру «синих» кирасир, генералу Арапову. Он снял фуражку и перекрестился. Нахичеванский, среди наступившего гнетущего молчания, подошел к нему и пожал его руку.

Немного в стороне от штабных ходил совсем юный офицерик-гусар. Он размахивал стеком, как бы дирижируя. Иногда сбивал головки высокой травы и, казалось, что-то шептал про себя или декламировал. Он совсем не обращал внимания на происходившее рядом. Нахичеванский повысил голос и, повернувшись к этому офицеру, сказал: «А это мы поручим князю Олегу. Ваше высочество…» Тот, услышав свое имя, как бы вдруг пришел в себя, подошел и взглянул на командира отсутствующими глазами. Тот что-то сказал ему. Олег козырнул и отошел к вестовым, держащим лошадей. Бедный князь Олег вскоре погиб совсем нелепой смертью. Ночью в расположении гусарского полка случился переполох. Началась беспорядочная стрельба и Олег погиб от своей же пули. Это был сын великого князя Константина Константиновича, поэта К.Р. Говорили, что Олег был тоже поэт. Юноша немного экзальтированный, и как бы не от мира сего.

А убитых все несли и несли…

В этом бою у немецкой деревни Каушен наша кавалерия понесла тяжелые потери. Особенно пострадали Конный полк и кавалергарды. Кавалеристы пошли на немецкую пехотную бригаду с артиллерией в пешем строю, к чему они совсем не были подготовлены. Никто не умел хорошо приноравливаться к местности, действовать перебежками, тем более окапываться. В кавалерийских частях было ничтожное число пулеметов: четыре на полк. Не было еще опыта их использования. Особенно большие потери были среди офицеров, которые не считали для себя удобным, перед своими солдатами, ложиться на землю под огнем неприятеля, и шли во весь рост, поражаемые немецкими пулями. В Конном полку из 21 офицера осталось в строю только девять. Были убиты: Миша Бобриков, Владимир Князев, два брата Катковы – корнет и вольноопределяющийся, ротмистр Суровцев, поручик Зиновьев, братья Курчаниновы… В Кавалергардском полку – поручик князь Кильдишев, корнеты Карцев, Воеводский и барон Пиллар, вольноопределяющийся граф Шувалов.

…Нахичеванский со свитой удалился. Пронесли двух братьев Катковых, с которыми я вместе танцевал на детских балах. Пронесли Мишу Бобрикова. Я с ним учился в Училище Правоведения. При отправлении из Петербурга Конного полка, куда он поступил вольноопределяющимся, его начали преследовать мрачные предчувствия. На перроне вокзала перед ним все появлялась какая-то ему неизвестная женщина, вся в черном. Она ничего ему не говорила, а только смотрела на него. Ее отгоняли, но она вновь появлялась. Миша боялся ее и прятался. А в Вильне, на вокзале, опять появилась какая-то черная женщина и молча смотрела на Бобрикова. Он приехал на фронт в очень подавленном настроении.

Приметы на фронте играли большую роль. Мы очень внимательно глядели, чтобы дорогу нам не перебежал бы заяц или кошка. Следили за полетом птиц, за поведением пауков. Как-то ночью у окна избы, где ночевало несколько вольноопределяющихся, завыла собака. Ее гнали, но она возвращалась и выла, пока ее не застрелили. Все приуныли. Для кого она выла?.. А на другой день один из них, Борткевич, синий кирасир и тоже мой товарищ, погиб со своим взводом, находясь в разведке. Уцелевший раненый солдат рассказывал, что немцы окружили их. Борткевич отстреливался до последнего патрона. Все были ранены. Потом немцы подошли и стали добивать раненых, в числе которых был и Борткевич…

Тем временем стемнело, и батарея наша подошла к мельнице, рядом с которой стояли подбитые немецкие орудия. Из четырех мы могли увезти только два, у которых не были разбиты колеса. Около пушек валялись убитые немецкие артиллеристы. За мельницей горели какие-то строения и хлопали рвавшиеся в огне ружейные патроны. Со стороны картофельного поля тоже слышались выстрелы и иногда оттуда со свистом пролетали пули. Мне сказали, что это раненые немцы постреливают. Кто-то заметил: «Надо бы их прикончить, да некогда тут с ними возиться. Пора ужинать».

Ко мне подошел Куриный, наш конный разведчик. «А знаете, я ведь с поручиком Гершельманом вместе скакал. Его убило, а мне хоть бы что. Ну, я им задал, этим гадам. Видишь – это все я их порубал. Которые были пострелянные, я добил…» – восторженно рассказывал Куриный, очень гордясь своим геройским подвигом. Я заметил ему, что раненых добивать нельзя. Закон не позволяет. Он очень удивился: «Закон? Какой такой закон? Ведь война…» И Куриный обиженно замолчал и отошел от меня.

Захватив немецкие пушки, мы двинулись на ночлег, но он оказался еще далеко. Мы за день израсходовали почти весь запас снарядов, и прежде, чем двигаться вперед, надо было их пополнить. Совсем стемнело, а мы все еще шли. Страшно хотелось спать, и я боялся, что засну и свалюсь с лошади под колеса пушек. Наконец, пройдя в тыл не меньше двадцати верст, мы остановились в большой помещичьей усадьбе. Случилось так, что в темноте я потерял свою батарею и бродил по совсем незнакомым улицам в поисках ночлега и хотя бы глотка воды. Но нигде не было видно огня. Светились лишь окна господского дома. Я пошел на этот свет и вдруг наскочил на кого-то. Мы оба выругались, и по голосу незнакомца я узнал Ваню Топтыкова, моего товарища по Правоведению. Оказалось, что он поступил в Конный полк и только утром приехал. Он пригласил меня в дом, где он ужинал с господами офицерами.

Мы поднялись на террасу и вошли в зал типичного немецкого помещичьего дома. Зал освещался свечами, вставленными в бутылки. За столом сидело несколько офицеров. Я смущенно остановился на пороге. Один из офицеров окликнул меня и подозвал к столу. Это был мой родственник, двоюродный брат Адя Беннигсен.

«Могу тебе предложить только кусок сала. Какой тяжелый день для нас…» – сказал он.

Вошел Скоропадский, командир полка. Я встал. Адя представил меня ему. «А вы дали ему кофею? – спросил он, – Или уже все выпили?» Высокий худощавый офицер со стриженой наголо головой, в очках, сказал: «Я налил себе последнюю кружку. Больше нет». «Уступите ее вольноопределяющемуся, князь Иоанн. Вы наверно уже пили, а он нет». «Да, да, конечно. Пожалуйста, пейте», – стал он меня угощать. Я поблагодарил и залпом осушил кружку чуть теплой жидкости.

Теперь я обратил внимание, что у одной из стен зала на соломе лежали вповалку раненые немцы, некоторые лежали странно неподвижные. Другие еще шевелились под закрывавшими их шинелями. Тут же рядом с ними сидел наш военный врач и что-то отмечал в своей записной книжке. Вдруг один из раненых начал делать какие-то судорожные движения руками и ногами. Адя указал врачу на него. «Вы думаете?.. Нет, он у нас совсем молодец. Завтра его оперируем. Надо бы сегодня, да где уж… Volen sie trinken? Пить хочешь?» Но немец не отвечал и затих.

Вот она: la belle victoire![50] А Шидловский, если еще не спит, то поучает сейчас кого-нибудь, все равно кого, урокам истории. Приводит аналогии: Аустерлиц, Фридлянд, Прейсиш-Эйлау, Берлин в 1756 году…

На другой день мы хоронили наших товарищей-офицеров. Убитых солдат похоронили на месте боя. Фамильное кладбище владельцев Lindentaal’я (Линденталя) было расположено в полуверсте от усадьбы. Там росли старые липы, образуя густой шатер зелени. К вечеру могилы были вырыты. Убитых было много. Каждый из нас нес хоронить тело наиболее нам близкого человека. Вольноопределяющиеся несли Мишу Бобрикова.

Обряд отпевания затянулся, и ночь наступила быстро. Похоронив своих, люди потом отходили. Стало совсем темно, а надо было еще положить в землю Мишу. Зажгли фонарь, который держал полковой священник, а князь Иоанн, Шидловский и я закапывали могилу. Священник читал вполголоса молитвы, а Иоанн повторял их за ним. Несчастный князь Иоанн ждал конца войны, чтобы уйти из мира в монастырь. Но его судьба оказалась страшней и мучительней судьбы тех, кто в эти дни положил животы свои за Отечество[51]…

8-го августа в походе к Кенигсбергу нас застало полное затмение солнца. Наступили неприятные, тревожные сумерки. Конечно, никто не испугался, но настроение ни у кого не улучшилось. Все уже устали от непрерывного движения вперед. Правда, немцы нас не тревожили, но впереди была полная неизвестность. Один только Шидловский болтал, наступая по своей привычке всем на ноги, что следующее сражение должно быть на Висле, у Торна.

Как-то на утренней заре мы познакомились с «Цепеллином», гордостью германской науки. Ночь была теплая. Солдаты спали на земле, на соломе. Цепеллин долго кружил над заснувшей батареей. А наш вахмистр смотрел на него и думал о том, каких успехов достигла техническая мысль. Цепеллин опустился низко над батареей и сбросил две бомбы. Одна попала рядом в сад, а другая разорвалась в расположении батареи и причинила бы людям большой урон, если бы они не лежали. Зато погибло много коней, которые стояли у коновязи.

После этого случая Цепеллин больше к нам не рисковал прилетать. Но за него мы отплатили… нашим самолетам, приняв их за немецкие. В самом деле, в первые же дни наступления в Восточную Пруссию войска Первой армии сбили четыре своих, русских самолета, которые низко пролетали над ними. Случилось это от преступной беспечности высшего начальства, которое не известило войсковые части о наличии в армии самолетов и об их опознавательных знаках. Когда они летели, в них стреляли все, у кого в руках было оружие, а господа офицеры стреляли даже из пистолетов! Потом все оправдывались тем, что, мол, не могли себе представить, чтобы в русской армии было такое великое изобретение техники, как самолеты.

Наконец, мы подошли верст на пять к окраинам Кенигсберга. С колокольни старенькой церкви были видны пригородные строения. Церковь эта была сложена из больших серых камней, вероятно во времена Лютера. Тому я нашел вещественное доказательство. На хорах я обнаружил, что, очевидно, каждый почетный прихожанин имел свое фамильное место, на котором лежала вышитая подушечка и молитвенник. К моему крайнему удивлению, я прочел в некоторых молитвенниках, кроме фамилий их владельцев, и внушительные даты: 1570 год, 1590, 1610 и пр. Это значит, что они лежали здесь больше трехсот лет, и никто не покусился на них! Сознаюсь, что мне стоило больших усилий, чтобы побороть искушение и не захватить на память какую-нибудь из этих старинных реликвий. Но еще больше меня поразило кладбище при этой церкви. Оно содержалось в удивительном порядке. Дорожки, цветы, подстриженные кусты. На старинных каменных плитах еще можно было прочитать, что «магистр… фон Лоозе умер в 1584 году»(!!!), а рядом – «Гертруда Мейнгардт умерла в 1600 году». Значит, они лежали здесь более трехсот лет и никто их не потревожил! Магистр окончил свою жизнь одновременно с Иваном Васильевичем Грозным, а Гертруда ушла из жизни в год гибели Джордано Бруно. Это казалось невероятным! Мне вспомнились наши сельские кладбища, заросшие крапивой и бузиной. Старые березы сохнут от галочьих гнезд. Покосившиеся, полусгнившие деревянные кресты и вросшие в землю каменные плиты со стертыми надписями. Там мерзость запустенья. Здесь – вечный покой.

В этой деревне Мюльхаузен мы простояли несколько дней. Одна из причин остановки – полное отсутствие топографических карт. В штабе гвардейской кавалерии были лишь карты пограничного района, а мы уже значительно вышли из пределов этого района. Но дальше идти без карты было невозможно. И вот, вдруг, мы, юнцы, находясь в доме бежавшего школьного учителя, перебирая его сундуки и комоды в поисках каких-нибудь полезных для нас предметов, обнаружили большую связку немецких карт, изданных германским генеральным штабом, так называемые «двухверстки». Это было чудо! Схватив карты, мы побежали к нашему старшему начальнику, командиру дивизиона полковнику Завадовскому. Мы влетели к нему с криком: «Карты! Карты нашли!» Этот полководец очень спокойно выслушал нас и спросил: «А сигар там не было?» Suum cuique. Каждому своё.

Однако никакие карты нам уже не могли помочь. Внезапно мы сели на коней и стали быстро возвращаться к своим рубежам. Мы шли по уже знакомой нам дороге. Где-то гремел большой бой, но выстрелы и буханье тяжелой артиллерии слышались совсем не там, где полагалось бы им быть. Ничего нельзя было понять. Мы еще не знали о гибели нашей 2-й армии и о заходе немцев в тыл 1-й армии.

И вот нам представилась незабываемая картина панически бегущих людей. Именно людей, а не армии. Бежали не по дорогам, а по местности. Насколько хватало зрения бежало обезумевшее от страха человеческое стадо.

Вот скачет, не разбирая дороги, артиллерийская запряжка и попадает в канаву. Быстро перерубаются все ремни. Пушка остается торчать в канаве, а ездовые скачут дальше, «домой». Вот бежит группа солдат-пехотинцев, без винтовок, сняв сапоги, чтобы легче было бежать. Вот скачут повозки и фуры сквозь пылающие деревни и фольварки.

И вот кавалерия получает приказ – остановить бегство! Тщетная затея. Для этого надо преградить дорогу бегущим. Но вся эта масса бежит не по дороге, а где придется, лишь бы бежать. А где же пехотные офицеры? Самое удивительное, что офицеров совсем не видно. Впрочем, они тоже бегут. Я наблюдал такую жуткую сцену: кавалергардский подпрапорщик сверхсрочной службы, уже совсем не молодой, увидел бегущего пехотного офицера. Он закричал: «Стой! Куда бежишь?!» Тот, не взглянув даже на него, побежал еще скорее. Вахмистр подскакал к нему и несколько раз ударил его стеком по лицу. Тот крикнул: «Зачем деретесь!» – и бросился под защиту какой-то повозки.

Это страшное отступление показало, что армия должна быть готовой не только к красивым парадам, но и к жестокой схватке с врагом в любую минуту. Наряду с фактами непревзойденного героизма были случаи беспрецедентной трусости. Так, мне рассказывали, что один из старейших русских пехотных полков, 1-й Екатеринославский гренадерский, решил коллективно сдаться неприятелю без боя. Сложили винтовки и подняли белый флаг.

Теперь на наш Гвардейский кавалерийский корпус была возложена задача прикрывать «отступление» армии. Но почему-то на нашем участке фронта неприятель совсем не теснил нас. И вот, наконец, граница. Мы дома. Еще несколько дней мы охраняем берега Немана, а потом нас переводят в Августов, ничтожный пограничный городишко. Там мы шикарно устроились в совсем пустых казармах какого-то пехотного полка, ушедшего на фронт. После месяца непрерывного движения и спанья, чаще всего, под открытым небом, теперь мы жили в офицерской квартире, хотя в ней были одни голые стены. Но мы блаженствуем: есть крыша и даже стекла в окнах…

Как-то Шидловский увидел что-то в окно и, крикнув мне: «Бежим скорее», бросился на двор. На ходу он шепнул мне: «Врангель идет. Поздравим его…» По асфальтированной дорожке шел Врангель и на груди у него отчетливо был виден белый Георгиевский крест, полученный им за «дело 6-го августа», то есть за атаку немецкой батареи. Он шел, широко размахивая руками, весело улыбался, фуражка на затылке. Мы стали ему во фронт, и Шидловский громко поздравил его с высокой наградой. Врангель приятно осклабился, сказал «спасибо» и пожал нам руки. Шидловский наступил мне на ногу и сказал: «Теперь он нас никогда не забудет. Мы первые в дивизии поздравили его».

Проблуждав еще некоторое время в дремучих августовских лесах, батарея наша вместе с 1-ой гвардейской дивизией остановилась в районе города Гродно.

Поход в Восточную Пруссию был закончен. Началась позиционная война.

Глава IV. Революция[52]

В феврале 1917 г. в приказе по 6-му запасному кавалерийскому полку было объявлено, что «корнет Римский-Корсаков увольняется в отпуск в г. Петроград для вступления в первый законный брак».

В Петрограде я поселился у моего дяди Александра Александровича Римского-Корсакова на Спасской улице. Атмосфера в городе была какая-то нервозная. Всюду говорили, как бы между прочим, что «через две недели будет революция». Но никто особенно не вникал в смысл этих слов.

Однажды у дяди завтракал Белецкий, директор департамента полиции Министерства внутренних дел, и кто-то еще из сенаторов. Говорили о забастовках на заводах. Я позволил себе сказать, что все в городе говорят о революции. Белецкий – елейный, несколько обрюзгший и полный господин, усмехнулся и сказал, что ему это известно и что правительство приняло меры против возможных беспорядков, увеличив состав городской полиции на сто полицейских, и им дали пулеметы.

Позднее, после завтрака, я сказал дяде, что сомневаюсь, чтобы сто полицейских могли бы остановить революцию, которую ждут все слои населения России.

– А пулеметы? – сказал дядя. – Будут стрелять с крыш и колоколен.

– Их что, научили стрелять из пулеметов? Как это наивно и глупо, – заметил я.

– А ты что бы хотел? – спросил дядя.

– Надо удовлетворить требование общества и дать ответственное перед Государственной Думой министерство. Нужны коренные реформы.

– То есть, ты хочешь, чтобы Гучков и Милюков правили Россией?

– При чем тут Гучков? Надо, чтобы народ доверял правительству.

На этом наш разговор закончился.

Я женился, приехал в Борисоглебск, где стоял наш полк, а через несколько дней был командирован в числе других молодых офицеров в разные города, чтобы привезти пополнение лошадей. Я был отправлен в село Лыськово, Нижегородской губернии. Ехать не хотелось. Маршрут был мне указан не через Москву, а через какие-то закоулки: Пензу, Арзамас. 28 феврали я сел в поезд. В это время на платформе появились газетчики и стали продавать газеты и при этом что-то громко кричали. Я видел в окно, как наш забулдыга, молодой офицер, корнет Ворожейкин стал читать газету. Он вытаращил глаза, фуражка сползла на затылок, удивленно раскрыл рот… Поезд тронулся. Один из пассажиров вскочил в вагон с газетой в руках и крикнул: «В Петрограде революция! Поздравляю, господа!..»

Так началась для меня революция.

На больших станциях проходили митинги. Публика, растерянная и притихшая, слушала длинноволосых ораторов, которые что-то болтали о временном правительстве.

В Нижнем Новгороде я занял номер в одной из приволжских гостиниц, довольно грязный и неуютный, как все провинциальные приюты для путешественников. В городе было абсолютное спокойствие и безлюдно на улицах. Я представлял себе Нижний совсем не таким: бойким и шумным. Я ел рыбную солянку и спрашивал лакея о том, как мне доехать до села Лыськова, в 80 км от города. Он рекомендовал мне ямщика, и я поехал в санях. Ехали быстро, прямо по льду Волги, которая начала уже показывать широкие полыньи. Иногда ехали смело по воде. В каком-то селе остановились кормить лошадей и пить чай.

В трактире меня провели в «чистую» половину, где я застал молодого морского офицера – мрачного, молчаливого, со скорбным лицом. Мне показалось, что у него какое-то большое горе и, назвав себя, я не стал вступать с ним в разговор. Чай мы пили вместе, оказывая друг другу обычные хозяйственные услуги. По манерам и тону разговора я понял, что имею дело с гвардией, и поэтому спросил его, не из Петрограда ли он и куда едет? Помолчав немного, мой собеседник, наконец, выдавил из себя: «Да, из Петрограда. Мы, гвардейский экипаж, охраняли в Царском селе государя и его семью. Потом явился отряд вооруженных рабочих, чтобы не охранять, а караулить их. Они потребовали, чтобы мы ушли. Мы решили обороняться. Государь вышел к нам и попросил нас «идти домой» – он так и сказал – и не вступать в борьбу, «чтобы не осложнять» их положение. Мы по воле государя ушли, и теперь я еду домой. Ужасно думать, что там с ними могут сделать эти звери». Офицер замолчал. Подали лошадей. Мне хотелось как-нибудь утешить моего собеседника, и я сказал: «Мы с вами не виноваты в том, что произошло, и ничем не можем помочь этой несчастной семье». Он поднял на меня глаза и внимательно посмотрел, но ничего не сказал. Я думаю теперь, что это мог быть позднее одним из тех, кто пытался спасти царя и его близких, жертвуя собой.

Подали лошадей и я уехал.

Лыськово оказалось большим богатым селом, расположенном на высоком, правом берегу Волги. На другой ее стороне, на низкой, отступя несколько от берега, стоял знаменитый Макарьевский монастырь, давший название ярмарки, происходившей около его стен.

Снова пришлось пройти в чайную, набитую толпой мужиков. Они что-то кричали, гоготали, смеялись и были настроены вполне добродушно.

Воинский начальник, к которому я явился, был несколько удивлен моему появлению и сказал мне, что в данное время он не видит возможности провести мобилизацию лошадей у населения, а поэтому я могу возвращаться в полк. Я тут же, с тем же ямщиком помчался обратно в Нижний. А оттуда я поехал в Борисоглебск уже через Москву, желая повидать моих родных и узнать, как они себя чувствуют после происшедших событий. В Москве все было спокойно и как-то торжественно, празднично. Все повторяли: «Как хорошо – бескровная революция!»

Мои родные все были благополучны. Брат Дмитрий в это время, после тяжелого ранения и контузии, служил в Киеве одним из адъютантов Трепова, генерал-губернатора. Брат Борис был в Петербурге и служил военным цензором. Вершинины были в Волочанове, где тоже все было тихо и спокойно.

Я предложил матери погостить у меня в Борисоглебске и мы отправились туда.

В городе было спокойно. Солдаты встретили меня приветливо. Тоскливая служба продолжалась обычным порядком. Однако, от офицеров я услышал о сильном недовольстве солдат нашим командиром полка полковником Козляниновым. Он был назначен сравнительно недавно вместо полковника Мациевского, которого высшее начальство обвиняло в том, что он «распустил полк». Козлянинов начал подтягивать дисциплину всякими строгими мерами, придирался ко всяким мелочам и сурово взыскивал за малейшее нарушение правил службы. И странное дело: чем больше Козлянинов сажал солдат под арест, отдавал под суд и разжаловывал унтер-офицеров и вахмистров, тем больше нарушалась дисциплина и происходили всякие ЧП, что при Мациевском не наблюдалось.

Козлянинов был, по-видимому, садист. Он с каким-то сладострастным чувством отдавал всякие суровые приказы, при этом приятно улыбаясь. «Да, мой дорогой, – говорил он солдату, – тебя под суд, а тебя, мой милый, под арест на 30 суток». Надо заметить, что он никогда не кричал и не дрался, и говорил спокойно, не повышая голос. Про него говорили, что он сам был разжалован в солдаты за убийство офицера, который его оскорбил. Козлянинов, будто бы убил его не на дуэли, а застрелил на лестнице дома, где тот жил. Война вернула ему офицерские погоны. Он держался изолированно от общества офицеров и их семей и, кроме служебных, отношений ни с кем не поддерживал. Ни у кого в полку он не пользовался расположением и симпатией. Его педантизм раздражал солдат. Они предпочитали таких командиров, которые наказывали бы своими руками, а не отдавали под суд с ехидной улыбочкой. Идеалом начальника для них был ротмистр Н.И. Де-Парма, командир 1-го эскадрона, который всегда наказывал провинившихся солдат «своим судом», т.е. тяжелым кулаком, и в то же время был очень заботливым начальником. Корнет Любимов[53] вел агитацию среди офицеров за то, чтобы сместить Козлянинова и вернуть на пост командира полка Мациевского.Любимов был фаворитом Мациевского и имел большое влияние на него, или, иначе говоря – крепко держал Мациевского в своих руках. Он пользовался также полным расположением супруги Мациевского, тем более, что у него был довольно приятный бас и он изображал «под Шаляпина».

И вот был созван полковой митинг, на котором было постановлено уволить или, как говорили – «свергнуть» Козлянинова и вернуть Мациевского. Ни старый, ни новый командир на митинге не присутствовали. Старшие офицеры безмолвствовали, а молодежь шумела. Узнав о митинге, Козлянинов, сидя у себя дома, очень волновался. Он боялся, что солдаты будут его бить. «И неужели с ними пойдет и Римский-Корсаков?» – говорил он. Но все обошлось весьма мирно. Была выбрана делегация, которую возглавлял, конечно, Любимов, и она объявила Козлянинову желание митинга, чтобы он сдал свою должность Мациевскому. Любимов был тут же сделан адъютантом полка вместо уехавшего Говорова, бывшего пажа и спортсмена.

Митинги продолжались. Поддерживали Временное правительство, воевать клялись до победного конца. Меня солдаты выбрали командиром 2-го эскадрона вместо уехавшего ротмистра Данилова, который заявил, что новые порядки ему не нравятся.

1-го мая была торжественная демонстрация. Наш полк принимал участие. Появились колонны с лозунгами, но большевистских еще не было. Меня и корнета Баженова (сына известного в Москве психиатра) очень заинтересовал плакат, который несли женщины. На нем были написаны четыре буквы: «С.М.В.О.» Мы долго смотрели на него и старались расшифровать. Наконец Баженов подъехал к женщинам и спросил их о таинственных буквах. Оказалось, что их надо читать так: «Сердца матерей в окопах». Нам было и смешно, и неловко, и немного жаль этих женщин.

В эти месяцы я плохо разбирался в политическом положении страны. Конечно, хотелось, чтобы Временное правительство удержалось и провело необходимые реформы, а главное, чтобы оно скорее закончило войну. Мне попалась какая-то газетка, кажется «Копейка», где очень обстоятельно было написано, что Германия ведет эту войну, чтобы заключить с Россией, в случае победы, выгодный торговый договор и, таким образом, русский народ умирает за интересы капиталистов. Это было ошеломляюще верно и просто.

Никто, конечно, не хотел победы Германии, но и не хотели больше воевать. Керенский, с его призывами к наступлению, казался жалким. Сам он не пользовался у нас, среди военных, никаким авторитетом. А вообще был полный сумбур в головах. Еще проездом через Москву, я вместе с А.А. Вершининым зашел в «Крестьянский союз». Он широко рекламировался в газетах как организация, наиболее полно выражающая интересы крестьянства. Мы поговорили с двумя типичными интеллигентами-«земцами». Они объяснили нам, что их Союз борется за справедливое распределение земли среди крестьян и за изъятие у помещиков «лишней земли». Порядок этого изъятия должно установить будущее Учредительное Собрание. По всему было ясно, что Союзом руководят правые эсеры.

Еще летом началась борьба партий за места в Учредительном Собрании. Наибольшее число сторонников имели эсеры – список № 5. За ними шли кадеты (партия Народной свободы), и ничтожно мало было голосов у социалистов, меньшевиков. Еще меньше в городе было тех, кто шел с большевиками. Их партия в Борисоглебске состояла из нескольких человек, в том числе – директора железнодорожного училища и страхового агента, которого наши офицеры знали по общественному городскому клубу, где он играл в карты. Все, что мы слышали о большевиках, нас пугало.

Председателем полкового совета был у нас солдат Козловский, эсер, очень симпатичный, гуманный и не глупый человек. Потом, не помню почему, его сменил корнет Белорусского гусарского полка Хосроев, из адвокатов. Это был хитрый и ловкий армянин, довольно ловко умевший примирять всякие разногласия. С Мациевским он играл в преферанс, а со мной в бридж, стараясь всем угодить, но надо сказать, что каких-нибудь серьезных конфликтов у нас в полку не возникало. Конечно, дисциплина расшаталась, и каждое приказание надо было сначала хорошо продумать, прежде чем отдавать. У меня в эскадроне была самая слабая дисциплина. Очень трудно мне было преодолевать влияние на солдат группы баптистов – эскадронных сапожников, анархистов по своим идейным установкам. При этом надо заметить, что до военной службы они были шахтеры, работали в Донбассе и, как говорили, меньше 100 и 200 руб. в месяц не зарабатывали. Когда раздался призыв большевиков – «штыки в землю», я поспешил их отправить домой. Уезжая из полка, они оделись в штатские костюмы и выглядели весьма солидно.

Приказ о снятии погон и отмены титулования «ваше благородие» и «ваше превосходительство» у нас выполнили без каких-либо недоразумений, тогда как во многих других воинских частях происходили бурные эксцессы.

Но вот подошел октябрь. Был получен приказ из Москвы выслать срочно один эскадрон кавалерии в поддержку московского гарнизона для борьбы с большевиками. Начались горячие дебаты в полковом совете: исполнять приказ или воздержаться? Если посылать, то кого? Какой эскадрон можно было считать достаточно подготовленным для такой операции? Голоса разделились, но все же большинство членов совета считало, что приказы надо выполнить. Но второй вопрос – кому ехать в Москву – вызвал полное замешательство. Ни один командир эскадрона не мог вполне поручиться за своих солдат, что они будут подчиняться приказам и проливать свою кровь за Временное правительство.

Но вот корнет Хакман, Рижский драгун, до войны московский адвокат, финн по национальности, объявил, что его эскадрон готов выполнить приказ Москвы. Все облегченно вздохнули. (Хакман А.А. был братом Лели Хакман, которую усыновили дядя Коля фон Мекк и тетя Анна. Позднее Леля вышла замуж за Н.С. Моисеева и умерла от болезни крови в 1930-х годах). Эскадрон Хакмана до Москвы не дошел. Узнав в пути, что Временного правительства больше не существует и в Москве установлена советская власть, Хакман благополучно вернулся с эскадроном в Борисоглебск.

Напряжение все нарастало. Жить становилось все тревожнее. Все больше приходилось слушать об эксцессах всякого рода. Вот на станции Грязи разнузданная толпа солдат во главе с шайкой матросов убила молодого князя Вяземского, гусара. Он был известный коннозаводчик. Жил в своей усадьбе и совсем не вовремя решил закрыть проезд мимо своего дома, для чего снял два небольших мостика через канавы. Проезжая дорога шла в объезд усадьбы, но крестьяне привыкли сокращать дорогу, проезжая через нее. Крестьянам это не понравилось, и у них с Вяземским начались такие ожесточенные споры, что он был вынужден уехать из усадьбы. И вот когда он приехал в Грязи, то в толпе солдат пронесся слух, что это приехал князь, который «мосты взрывает». Как, взрывает? Да, так, в самом деле. Что же это такое: князья мосты взрывают, а мы из-за этого страдаем. Бить его!

Комендант станции прапорщик Красильников (?) мне рассказывал, что он, желая спасти Вяземского, арестовал его и потом помог бежать. За ним устремилась толпа рассвирепевших солдат. Вяземский вбежал на второй этаж станции, где его схватили и выбросили в окно на штыки улюлюкающей толпы. Позднее на этой же станции шайка матросов клала на рельсы начальника станции, старого петрашевца, требуя от него отправки их эшелона вне очереди и вне расписания.

Рассказывали, что в одном селе произошел такой драматический случай. Вернувшийся из армии домой солдат, молодой парень, украл у соседа хомут. Пока он воевал, дома оставалась одна мать. Она болела, и поддержать свое хозяйство не могла. Солдат и его мать голодали. Поймав вора, сосед потребовал «народного суда» над ним. Крестьяне приговорили «обществом» утопить вора в пруду, чтобы другим было «неповадно». Мать стала просить пощадить сына, и если «общество» хочет кого-нибудь утопить «по справедливости», то лучше уж утопить ее, старую и больную. «Общество» согласилось на такую «справедливость» и мать утопили.

В уезде погромов помещичьих усадеб еще не было, но следовало их ожидать, наблюдая настроение народа. Князь С.М. Волконский еще жил в своей «Павловке», но уже готовился к отъезду: уж очень крестьянам хотелось пасти скот в его молодом парке, который он посадил на трехстах десятинах земли.

Охлябинины, родители моей супруги, это лето не жили в своем имении. Отношения у них с соседними деревнями были приличные, но кто их знает, что может произойти. Поэтому я с помощью своих солдат и эскадрона корнета Шашкевича вывез их имущество в город. И без всяких осложнений.

У нашего гарнизонного начальства было постоянное состояние тревоги из-за большого винного склада, который надо было охранять. Склад питал до войны водкой три смежные губернии. Он вмещал несколько тысяч, или даже десятков тысяч ведер спирта. Расположен он был рядом со станцией железной дороги и его башня – цистерна – высоко поднималась в небо. На время войны склад был закрыт и охранялся нашим кавалерийским полком и запасным пехотным полком. Для его охраны поочередно назначались: от нашего полка один эскадрон, а пехота направляла роту солдат. С первых дней революции в городе все со страхом ждали разгрома винного склада. Основания для такого страха были, так как в пехотном полку на полковых собраниях не раз ставился вопрос о том, чтобы «поделить склад». Поэтому наш полк был постоянно в состоянии боевой тревоги, ожидая, что пехота начнет погром склада. Так оно и случилось в конце октября. И в то время, когда в Петрограде создавалось рабоче-крестьянское государство, в Борисоглебске солдаты шли на штурм винного склада.

Погром продолжался несколько дней. Вначале, когда хватали бутылки с водкой, все обходилось благополучно. Но когда добрались до цистерны со спиртом, и он загорелся, то погибло немало солдат, которые падали в горящий спирт. Многие, пытаясь спастись, охваченные пламенем бросались на землю и катались по ней. Но земля была уже крепко скована морозом, и несчастные обгорали до смерти. В моем эскадроне сильно обгоревший Воробьев умер через несколько дней в страшных мучениях. Ткаченко, также обгоревший, поправился. Среди наших кавалеристов было меньше обгоревших, чем в пехоте. Цистерна при полном безветрии горела как свеча, и ее яркое пламя, говорят, было видно далеко от города.

Солдаты моего эскадрона стали приносить ко мне на квартиру свои «трофеи», опасаясь оставлять их в казарме. Таким образом, у меня образовался внушительный склад водки. В город хлынули со всего уезда крестьяне за вином, и началась оживленная торговля водкой. Остаток бутылок эскадрон решил пропить сообща. Пригласили меня, но что там происходило, я не помню, так как каждый солдат хотел, чтобы я непременно отпил из его бутылки. Меня очень бережно принесли домой, где я пролежал после этого несколько дней в плохом состоянии.

Наконец состоялся общеполковой митинг для выявления нашего отношения к советской власти. Митинг проходил в манеже. Народа собралось так много, что протиснуться вперед к трибуне было невозможно. Ораторы выступали, сидя на плечах своих товарищей. Офицеров присутствовало не много. Представители эскадронов заявляли о признании советской власти. Мой эскадрон занимал условную позицию, и я заявил на митинге, что мы признаем советскую власть, если эта власть даст народу то главное, что ему сейчас надо: мир, хлеб и свободу. С таким же заявлением выступил и князь Эристов, поручик из запаса, командир одного из эскадронов Изюмского гусарского полка.

Вскоре был получен приказ нового командующего московским военным округом товарища Н.И. Муралова о демобилизации старой, царской, армии. Полковой совет решил всем демобилизованным выдать новое обмундирование. Полковой цейхгауз был набит обмундированием, благодаря умелому хозяйствованию помощника командира полка по хозяйственной части подполковника Паевского. Этот хитрый поляк умел удовлетворять потребности солдат и хранить громадные запасы «на всякий случай». Надо заметить, что в других полках уже давно солдаты разгромили цейхгаузы, у нас же он строго охранялся, и покушений на него не было. Охранять цейхгауз были взяты австрийские пленные, которые очень добросовестно несли службу. У меня тоже вестовым стал австриец Фриц, очень вежливый и подтянутый, вполне довольный своей судьбой.

Перед полком встал очень серьезный вопрос о сохранении конского состава. Число лошадей в полку достигало несколько тысяч. Кто их будет кормить и поить, когда все солдаты уйдут домой? Наконец, полковой совет решил раздать коней беднейшему населению деревень. Чтобы получить полковую лошадь, требовалось свидетельство сельского совета, что гражданин такой-то нуждается в коне для сельскохозяйственных работ. Я был назначен председателем комиссии по раздаче лошадей. Со всех сторон ко мне устремились граждане с заявлениями о выдаче коней. Я их раздавал по несколько сот в день. И вдруг в канцелярии полка появились два штатских, которыми оказались – председатель большевистского городского совета и секретарь городского комитета большевиков. Они потребовали от меня объяснений, на каком основании я разбазариваю советское имущество. И тут же при мне стали совещаться – какому суду меня предать: военному трибуналу или народному? Не слушая моих объяснений, они ушли, запретив дальнейшую раздачу лошадей. Тогда я понял, что и мне пора демобилизоваться и уезжать из Борисоглебска, и, одевшись по-солдатски, я вместе с тремя моими эскадронцами поехал в Москву. Супруга моя уже давно жила у родителей в Москве на Садовой-Триумфальной, в доме «пиковой дамы», своей бабушки.

Была весна…

Я уехал из полка одним из последних. Уже уехали офицеры-украинцы, узнав, что у них организуется свое войско под желто-блакитными знаменами. Уехали поляки. Разбежалась молодежь. Старшие офицеры еще чего-то выжидали.

Я покинул Борисоглебск вовремя, – туда вдруг приехала банда матросов-карателей уничтожать офицеров и буржуазию. Они начали с того, что убили жандармского полковника и его сына. Полковник пользовался всеобщим уважением, особенно среди рабочих-железнодорожников, как весьма гуманный человек. Узнав об этом убийстве, наши офицеры попрятались, где кто сумел. Н.И. Парма, Гусаков и еще другие бросились в лес, примыкавший к городу и тянувшийся на многие десятки километров вдоль реки Вороны. Позднее там скрывались орды бандита Антонова. Скрываться в лесу пришлось целую неделю. Родные носили им пищу в условленное место. Тюрьма в городе наполнилась «буржуазией».

Любопытно, что когда в городе буйствовали матросы, в то же время ротмистр Эвальд формировал полки Красной армии, куда призывал вступать и наших офицеров. Начавшаяся в государстве анархия – мать порядка, не знала, что хотела ее левая рука и что делала правая. Гусаков – Белорусский гусар – был женат на Аносовой, племяннице Н.И. Муралова, командующего московским округом, но и он прятался в лесу.

Поезд, в котором я ехал, шел только до Грязей. Там пришлось прожить четыре дня. Уехать нормальным порядком, т.е. взяв билет в пассажирский поезд, было невозможно. Чудовищные толпы солдат и штатских людей ожидали проходящие поезда, желая ехать. Обычным способом, т.е. через дверь вагона, сесть было невозможно. При помощи вооруженной охраны, которую мне дал комендант станции, прапорщик, нам удалось втиснуться в вагон поезда, идущего на Орел. Меня сажали охранники, действуя прикладами и угрожая толпе наганами.

Осмотревшись, я заметил в вагоне четырех человек, одетых в солдатские шинели и папахи. Они сидели смирно, не разговаривали между собой и несколько робко смотрели по сторонам. Я сразу признал в них переодетых немецких пленных, которые, по-видимому, пытались как-нибудь добраться до своих. Война была уже фактически закончена. Брестский мир подписан, и препятствовать им удирать из плена не было смысла. Еще запомнилась группа людей с большевистскими бородками. Они что-то читали и писали, и вслух произносили лозунги, как бы стараясь их лучше запомнить: «Мир хижинам – война дворцам! Мир без аннексий и контрибуций! Земля трудящимся! Национализация фабрик и заводов! Смерть буржуазии!» и т.п. Они ехали на съезд в Москву как делегаты.

Что я знал тогда о большевиках? Очень мало. Я знал, что есть у них Ленин, Троцкий, Н.И. Муралов – командующий московским военным округом, бывший московский губернский агроном, брат Варвары Ивановны Аносовой, жены директора банка в Борисоглебске. В их доме любили музыку, и я там играл с их дочерью в четыре руки. Младший их сын, Коля Аносов, позднее стал известным дирижером[54]. Этот Коля после Октября написал своему дяде, Н.И. Муралову, письмо, где просил его объяснить, чего хотят большевики? Муралов ответил. Его письмо мы все читали по много раз. На бумаге все было хорошо и гладко. «Большевики не людоеды и хотят справедливого устройства жизни», – писал он. По всему было видно, что письмо писал человек честный, гуманный, искренно верящий в торжество добра над злом. Письмо это оказало на нас влияние. Мы стали более терпимо относиться к большевикам и понимать их. Личность Муралова внушала уважение, также как и вся его последующая деятельность. Лично я искренно сожалел, когда он погиб в 1938 г., осужденный вместе с Пятаковым, Рыковым и Зиновьевым. На суде они «признали», что якобы при помощи поляков и немцев хотели свергнуть Сталина. В уплату за помощь они обещали полякам часть Белоруссии, а немцам прибалтийские области. Муралов в последнем слове признал этот план преступным, и заявил, что бороться со Сталиным надо было другими мерами.

От Ельца мы добрались до Москвы довольно свободно. Подъезжая к столице, мы услышали выстрелы, и когда поезд остановился на перроне Курского вокзала, то никто из вагона не выходил, ожидая, чтобы кончилась стрельба. Вдруг в вагоне появились вооруженные юнцы и стали выгонять всех, требуя скорее выбираться. Они орали, ругались и время от времени стреляли, не целясь. Это была вдохновляющая и запоминающая встреча с советской властью.

В трамвае какой-то господин сугубо интеллигентского вида возмущался: «Никогда Россия не знала такого позора. Не сегод ня, так завтра немцы будут в Москве, и мы будем им низко кланяться». С другого конца вагона раздался юношеский тенорок: «И поклонитесь. Так и надо. У них культура, наука, сила, а у нас тьма, невежество, грязь. Они нас научат, как надо жить». «Позор, позор, молодой человек» – шумел господин. Пока я слушал этот знаменательный диалог, у меня вытащили кошелек с деньгами! Их было не много, но все же… обидно. Так встретила меня революционная Москва.

Я не знал, где находится моя мать и поехал к дяде Александру Александровичу Римскому-Корсакову, который, приехав из Петрограда в Москву, поселился на квартире князя А.Д. Голицына на Спиридоновке, в доме кн. Долгорукой. Там же жила и моя сестра с мужем. Сам князь находился с семьей на Кавказе.

У дяди толпился всякий народ, из тех, кто надеялся, что через две недели большевиков уже не будет. Немцы придут в Москву, свергнут большевиков и «восстановят порядок». Дядя поддерживал в них эту уверенность. Много позднее я узнал, что дядюшка в это время собирал деньги для отправки их царской семье. Он отправлял в Свердловск также офицеров для «охраны» Романовых и организации их побега. Все это было крайне несерьезно, необдуманно и глупо. Но это была деятельность, так нужная тогда дяде, чтобы его никто не мог упрекнуть, что он ничего не сделал для спасения царя и его семьи. Вся эта деятельность прекратилась из-за вынужденного внезапного отъезда дяди из Москвы.

А Москва веселилась, как могла. Летние сады, парки процветали.

Одновременно произошел мятеж левых эсеров, убийство Мирбаха, ликвидация анархистов. Дело в том, что под видом анархистов стали делать налеты на богатых москвичей и бандиты, конечно одетые матросами. Надо было очистить город от преступных шаек. ЧК быстро расправилась с ними.

Я в это время уже жил с матерью и Вершиниными в Волочанове. Там было вполне спокойно и внешне ничего не изменилось, как будто никакой революции и не произошло. Так продолжалось до августа месяца 1918 г., когда неожиданно матери пришлось уехать из Волочанова, после того, как Колька Тростников, председатель Волоколамского совдепа, положил на маму контрибуцию в один миллион рублей.

В Волочанове был организован совхоз и Вершинин назначен его заведующим. Все наше домашнее имущество было роздано рабочим и служащим. Мать, когда уезжала, ничего не взяла с собой. Но вскоре и Вершинину пришлось уехать с Натусей из Волочанова, после того, как его предупредили добрые люди, что Тростников собирается его арестовать. По совету преданного ему кучера Станислава Седлецкого сначала Вершинин отправил партию своих вещей через станцию Княжьи Горы, а с женой Натусей уехал в Москву через Шаховскую. Так кончилась наша связь с Волочановым. Уехала к себе на родину в Венев наша няня Елена Ивановна и позднее умерла там в доме инвалидов. Уехала и Надине (Надежда Андреевна Меймер), наша бонна, а потом завхоз. Уехала она к себе в Пернов (Лифляндия) и никаких потом известий о ней мы не получали. Доехала ли? Все могло случиться с ней в пути, где господствовала разнузданная толпа.

По приезде моем в Москву встал вопрос, где мне работать? Я считал, что война еще не закончена и так или иначе придется принимать в ней участие. Поэтому я подал прошение о приеме меня в Академию Генерального штаба. Мою анкету мне со смехом вернули, сказав при этом, что таким, как я, места в рядах Красной Армии нет. Это меня оскорбило.

Как-то, в одном из летних садов я встретил моего сослуживца по Борисоглебску, изюмского гусара Гольма. Он отвел меня в сторону и спросил, не хочу ли я войти к нему «в пятерку» по борьбе с советской властью? Я ответил, что считаю такое занятие абсурдным и не советую и ему заниматься этим делом.

– Тебе нравятся большевики? – спросил Гольм.

– Нет, мне они не нравятся, но их поддерживает весь русский народ, с которым твоя «пятерка» конечно не совладает. И против тебя – история.

– Трусишь? – сказал он.

Я пожал плечами и ничего не ответил. Гольм, явно раздраженный, отошел от меня.

Немного позднее все эти конспиративные «пятерки» спасителей России были разгромлены и развеяны в прах.

В июле 1918 г. на улицах Москвы появилось объявление, подписанное комендантом города, о том, что все бывшие офицеры (независимо от возраста) обязаны явиться на регистрацию в бывшее Алексеевское военное училище. Началась паника. Стало известно, что все, кто приходит на регистрацию, задерживаются, как арестанты. Мне удалось получить у Н.И. Муралова бумагу, что я вполне лоялен к советской власти и не подлежу задержанию. Когда я и мой знакомый, Докучаев, пошли регистрироваться и подошли к Алексеевскому училищу, то увидели толпу женщин, стоявшую у ворот, которую тщетно пытались отогнать часовые, а за решеткой стояли заключенные, махавшие нам руками и кричавшие – «Уходите!». Но мы все же решились зайти, надеясь на мандаты, выданные нам Мураловым. Нас очень любезно впустили, но когда я показал свое удостоверение, сказали, что отпустить нас может только начальник, в очереди к которому стояло не меньше 200-300 задержанных офицеров.

Мы заняли очередь, но к вечеру продвинулись весьма незначительно. Арестованных было очень много. Как потом стало известно, в Алексеевском училище собралось больше 50 тыс. человек. Начальство явно не учло этого и не подготовилось к принятию такой массы людей, которую надо было караулить и кормить. Все помещения были наполнены людьми. Очень многие расположились на дворе, лежа прямо на земле.

К вечеру очень захотелось есть. Но нас не кормили. Однако мне удалось подружиться с музыкантской командой. Нас там приютили на ночь и накормили хлебом. Всю ночь мы слышали крики на дворе и частые выстрелы. Потом загорелись дома, стоявшие за стенами училища. Было жутко.

На другой день рано на рассвете мы уже заняли места в очереди к начальству и попали к нему лишь в сумерки. Это оказался некто Аросев, помощник Муралова. Лицо суровое, взгляд суровый, презрительная усмешка. Едва взглянув на мое удостоверение, он кивнул курсанту-латышу и тот вывел меня на свободу, радушно сказав: «До свидания». За мной вышел и Докучаев, а с ним еще два паренька Бурдуковы, сыновья заместителя Муралова по командованию Московским военным округом. Мы узнали от них, что эту «регистрацию» придумал Троцкий и предлагал расстрелять всех, кто явится в училище. Это не удалось, благодаря резкому возражению Муралова и других большевиков.

Это «Алексеевское сидение» ясно показало мне, что хочешь – не хочешь, а надо идти служить в армию, тем более, что начались призывы на военную службу. Я узнал, что родственник моих знакомых, полковник Ростовцев, формирует артиллерийскую бригаду под Москвой. Я явился к нему, и он сразу же предложил мне командовать батареей. Я начал отказываться от такого высокого назначения, к которому совсем не был подготовлен, но Ростовцев убедил меня, что формироваться они будут не меньше, чем через полгода, а «за это время многое может измениться в стране», и что помощниками у меня будут опытные унтер-офицеры. Кроме того, я понял, что он очень хотел избавиться от присланного ему из округа командира-коммуниста, рабочего парня, занюхавшегося кокаином, к военной службе никакого отношения до того не имевшего.

Я согласился, получил удостоверение с печатью, что я – командир Первой батареи Первой московской артиллерийской бригады, и поехал в Люблино, где предстояло формироваться батарее, а пока что там проживали на частных дачах человек 30-40 «красноармейцев». При первом же взгляде на них я подумал, что такому сброду городских подонков мог бы позавидовать сам батька Махно. Это была банда разнузданной молодежи, которая, по-видимому, считала для себя удобнее и безопаснее не жить в самой Москве, а хотя бы на время укрыться под шинелью и красными звездами бойцов Красной Армии.

После выстрелов Фанни Каплан начался «красный террор». Никто не мог спать спокойно. Мне пришла в голову неразумная мысль уехать на некоторое время из Москвы и поехать к отцу в Торжок. В дороге у пассажиров два раза проверяли документы «человеки с ружьем». Одну простую женщину, у которой не было ни паспорта, ни документов, высадили. Она плакала и умоляла их оставить ее, объясняла, что она едет к больной дочери. Они кричали и издевались над ней: «Вот мы тебе покажем больную дочку! Ты есть самая гидра контрреволюции!» Никто за нее не заступился. Все пассажиры дрожали…

В Торжке все обошлось благополучно, но только там я понял, что в большом городе лучше можно было бы спрятаться от «красной» опасности. Отца моего не трогали и не беспокоили возможно потому, что он был парализован и не мог ходить. Но вернее потому, что в городе уже знали Ольгу Романовну, мою мачеху, как музыкантшу.

Стояла поздняя осень 1918 г. Батарея не получила еще ни пушек, ни коней, ни обмундирования. Наконец, был получен приказ отправляться в Тамбов, где мы должны были получить все для нас необходимое. Перед отъездом Ростовцев познакомил меня с товарищем очень большевистской внешности, но от которого за тысячу верст пахло офицером белой армии. Он тоже ехал в Тамбов. Ростовцев сказал мне, чтобы мы ехали вместе. «Так будет спокойнее», – и при этом многозначительно улыбнулся. В дороге мой спутник держался очень смело, ругался и спорил с пассажирами, хватался даже за пистолет и шептал мне при этом: «Как я ненавижу всю эту сволочь». Не доезжая до Тамбова, ночью, когда все в вагоне спали, он тихо поднялся со своего места, молча пожал мне руку и вышел. Больше я о нем ничего не слышал.

Этот факт, может быть и незначительный, заставил меня насторожиться и напомнил о бдительности. Оставаться в Тамбове сильно не хотелось. Что я там увидел? Комендант станции дал мне ордер на номер в гостинице. Я обнаружил, что в окнах у нее нет ни одного стекла. Печи не топились – не было топлива. В коридорах смрад и вонь от замерзших на полу человеческих экскрементов и мочи. Почти все номера свободны – выбирай любой, но никакой мебели, кроме топчанов, в них не было. Я стоял в нерешительности – что делать дальше? – когда из соседнего номера вышел какой-то тип и мне строго сказал: «Оправляться, товарищ, только у своей двери. К другим не суйся…»

Военный комендант города сказал мне, что для моих красноармейцев назначено пребывание в казармах бывшего пехотного полка, а для командного состава имеется особняк купца такого-то, где я могу находиться. Действительно, в центре города я нашел красивый двухэтажный купеческий дом. Он стоял пустой, тоже с выбитыми стеклами в окнах и без малейшего намека на какую-либо мебель. Даже не было и топчанов. Я проспал здесь одну ночь на полу среди обломков стекол и штукатурки и наутро попросил у приехавшего Ростовцева разрешения съездить в Москву «за вещами».

Мне окончательно стало ясно, что в Тамбове мне делать нечего и надо удирать. Куда? Я сам еще не знал. Но до этого в Москве я неожиданно встретил бывшего правоведа Н.Л. Славина и узнал от него, что открывается Военно-Хозяйственная академия (интендантская), где его зять Наседкин заведующий учебной частью и что меня, конечно, примут туда учащимся. И вот я решился. Ростовцев без сопротивления откомандировал меня учиться, но при этом заметил: «Смотрите, не пожалейте»… Жалеть мне в дальнейшем не пришлось. Вскоре после моего отъезда из Тамбова Ростовцев был арестован и потом расстрелян. Вместе него был назначен старый кадровый артиллерист капитан Троицкий. Он быстро сформировал батарею и в боях с белыми погиб смертью храбрых.

В те годы, как известно, ездить в поездах было мучительно и страшно. Места доставались сильнейшим. Лезли в окна. Ехали на крышах и буферах. Освещения не было. Ехавшие дрожали за свои вещи. Я оказался прижатым к молодому человеку в солдатской шинели. Вечером, когда все пассажиры стали дремать на своих узлах, мой сосед вдруг спросил меня: «А вы давно не видели Елену Михайловну?». Вся обстановка совсем не располагала к такому вопросу. Я несколько опешил от неожиданности, но потом спросил: «Почему вы знаете, что я знаком с Е.М. Адамович?» «Видите ли, – отвечал сосед, – я тоже, как и вы, любитель балета. Мы с вами не были знакомы, потому что наши орбиты проходили вокруг разных звезд. Но я вас как-то еще до революции видел вместе с Еленой Михайловной, вот почему и спросил».

Оказалось, что мой спутник – студент юридического факультета и готовится быть судебным следователем. Фамилию его я забыл. Прощаясь, он мне сказал, что, кажется, Елена Михайловна живет все там же – на Малой Дмитровке, 25. Я поблагодарил его, и мы расстались.

Я стал припоминать. Пожалуй, года три я не встречался с Еленой Михайловной, хотя и сохранил в душе самое доброе чувство к ней. После революции я ни с кем из балетного мира не встречался. Было как-то не до балета. Но теперь, узнав адрес Елены Михайловны, я решил повидать ее. Встреча произошла на «высшем уровне». Дальнейшее известно[55]…

В Хозяйственную академию, кроме Н.Л. Славина, поступил и Геннадий Карпов, сын брата Вари фон Мекк (жены Волички), и Вася Ненароков, сын сестры Вари.

Состав учащихся (50 человек) был довольно пестрый. Преобладали дети служащих и интеллигентов. Слушали лекции мы на Знаменке в доме армянина-купца, напротив дома Марии Кирилловны Морозовой. А позднее – в аудитории какого-то технического училища на Девичьем поле. Дисциплина была средняя. Одевались, кто во что мог. С большим вниманием и жадным интересом слушали мы лекции Ивана Ивановича Межлаука, начальника снабжения Красной Армии. Он читал нам марксизм-ленинизм, политэкономию и текущую политику. Блестящий оратор, остроумный и смелый, с громадной эрудицией – он окончил два факультета: юридический и филологический. Коммунист-фанатик. Ходил с громадным пистолетом, висевшим на ремне через плечо. Говорил, что расстрелял своего товарища по гимназии, белого офицера, попавшего к нему в плен. Призывал к беспощадному уничтожению всех врагов революции. Ко мне относился с некоторым вниманием. В 1937 г. он был начальником Комитета искусств и потом исчез, также, как и его брат Валерий Межлаук. Это были две крупные и яркие индивидуальности, и конечно они Сталину мешали.

Добираться с Малой Дмитровки на Девичье Поле было нелегко. Трамваи почти не ходили. Аудитории не отапливались. Было голодно. Так прошла зима, а весной (1919 г.), в мае, вдруг Межлаук объявил нам, что завтра в 10 часов утра мы все уезжаем в Петроград на борьбу с наступающим Юденичем. Елена Михайловна только-что протанцевала «Лебединое озеро» и ехать мне очень не хотелось. Но отказаться было невозможно.

По прибытии (через сутки пути) в Петроград, Межлаук объявил нам, что он назначен членом реввоенсовета 7-й армии и поручил мне, Протопопову и Лисицину достать, «где хотим», две полевые пушки, поставить их на железнодорожные платформы и ехать в Гатчину, где будет его штаб.

В Арсенале нам показали кучи разбитых орудий, и мы с большим трудом отобрали одну пушку и водрузили ее на платформу. Но снарядов к ней нам получить не удалось. Так добрались мы до первой станции за Гатчиной, где проходила линия фронта. Там нас встретил очень довольный Межлаук, но пока мы с ним разговаривали, станцию обстрелял гранатами подошедший белый бронепоезд. Мы разбежались в разные стороны, а потом постарались объяснить Межлауку всю вздорность его затеи и доказали ему, что пушка на платформе стрелять может только вперед и беззащитна в случае ее окружения врагом. Мы предложили передать нашу пушку стоявшей рядом батарее и просили нам дать новое назначение. Моих товарищей Межлаук направил служить в отдел снабжения армии, а меня, по моей просьбе, откомандировал в штаб армии для пополнения формирующейся кавалерии.

В штабе я нашел трех молодых товарищей в штатских костюмах, с офицерскими бородками, явно контрреволюционного вида. Они подозрительно глядели на меня, тоже в штатском костюме, а я на них, но беспрекословно направили меня в распоряжение Московского округа.

Это была весна 1919 г. Сталин приехал спасать Петроград от Юденича и стал без разбора уничтожать бывших офицеров царской армии, ставших командирами в Красной Армии. Он расстрелял начальника артиллерии (бывшего генерала), начальника инженерного управления полковника И.Л. Балбашевского, отца моего товарища. Погибло много офицеров «с бородками», в том числе муж Нины Ивановны Балбашевской, а ее саму арестовали и отправили в Бутырки. По улицам Петрограда гнали толпы арестованной «буржуазии», в основном стариков и старух. Матросы топили «буржуев» на баржах в море (так погиб отставной полковник Мезенцев Борис Петрович). Часы были переведены на три часа вперед. Солнце заходило во втором часу ночи. Было страшно. Паника овладела всеми.

У меня был браунинг и разрешение на него, выданное московской ЧК. Но я решил, что лучше от него отделаться. Но как это сделать? Обсудив с моим приятелем Ю.А. Шапориным это дело, мы решили, что пистолет надо спрятать… в фойе театра оперетты (над Елисеевым). С одним из знакомых актеров мы засунули этот пистолет в стенные часы в фойе (!), и я помчался в Москву. Смешно и глупо!? А тогда было не до смеха…

В Москве я узнал через Н.Л. Славина, что его брат, ротмистр Нарвского гусарского полка, поступил инструктором в Отдел по формированию кавалерийских частей Главного штаба. Инструкторами в Красной Армии назывались командиры. Они различались по красным нашивкам на обшлагах воротника и на левом рукаве.

Начальником этого отдела был назначен некто А.А. Тамарин, личность незаурядная, с большой долей авантюризма. По профессии Тамарин был журналист. Он прославился тем, что первый сообщил в газету «Русское Слово» об отречении Николая. Он говорил, что он татарин, что служил в «дикой дивизии». Все это вздор. Как позднее выяснилось, это был крымский еврей Грузенберг (или что-то вроде этого). По секрету каждому он сообщал, что он князь Ширинский. Внешность, впрочем, у него была азиатская, манеры – «под офицера». Собирал и продавал старинные вещи. Женщин не избегал. Он убедил Реввоенсовет в желательности формировать национальные татарские полки кавалерии. Поэтому у него было при штабе зеленое «знамя пророка», а работники штаба носили зеленые нашивки с полумесяцем и красной звездой. Место формирования отдела было сначала Казань, а потом Сарапуль.

Работников отдела Тамарин набрал крайне разношерстных. Здесь собрались в основном те, кто хотел пережить бурное и опасное время гражданской войны в наиболее удобных, спокойных и, главное – безопасных условиях. Заместитель Тамарина считался, и только считался, Крылов – бывший генерал-майор, служивший ранее где-то на Востоке. Он держался в стороне от всех и от всего, что делалось в нашем отделе, или, как он назывался официально: «Особый отдел по формированию кавалерийских частей Красной Армии при Реввоенсовете». Пытался оказывать влияние на Тамарина Малышев, бывший армейский капитан пехоты, человек с характером и неглупый. Он первый, кажется, понял, что Тамарин авантюрист, и поспешил перевестись куда-то в Москву. Это был нумизмат и коллекционер и, кажется, больше его ничего не интересовало.

Был еще П.В. Алексеев, из богатых московских купчиков – любитель спорта, ловкач и пройда, умел обделывать свои делишки к своей выгоде. После Тамарина он был назначен начальником отдела и, не скупясь, подкармливал нашего комиссара, в чем деятельное участие принимала его супруга – из очень буржуазной семьи.

Колоритной фигурой был Иммерман, сын известного московского портного-еврея. Он пытался изображать из себя татарина, но это плохо ему удавалось. Он смотрел на свое пребывание в отделе как на удобный плацдарм для спекуляции, чем Бог пошлет. Когда Юденич подходил к Петрограду, он мне шепнул: «Придерживайте у себя «керенки», так как потом (т.е. после падения советской власти) советские деньги ничего не будут стоить». Был еще один еврей (фамилию забыл) из московских спекулянтов. Он держался тихо, стараясь никому не попадать на глаза. И он и Иммерман, очевидно, были приняты Тамариным в отдел за солидное вознаграждение.

Отдел не мог обойтись без комиссара, и Тамарин был озабочен, где ему найти такого комиссара, который не мешал бы ему заниматься коммерческими делами, для чего, очевидно, и был им сформирован наш «Особый отдел». Н.Л. Славин предложил Тамарину своего знакомого, А.А. Штанге, товарища его брата по Училищу Правоведения. Штанге в первую германскую войну был преображенцем и летчиком, служил и в «дикой дивизии», и после революции вступил в партию и служил в юридическом отделе Комиссариата по Иностранным делам. Тамарину очень понравилась анкета Штанге, его боевое прошлое, да и он сам, так как А.А. обладал счастливой способностью располагать к себе людей – и больших, и малых. Я тоже хорошо знал Штанге по Правоведению, и мы были в добрых отношениях, хотя смотрели на многое по-разному.

Канцелярия штаба состояла из зеленых юнцов. Все они были архипролетарского происхождения, сыновья рабочих Камвольной Даниловской фабрики, хозяином которой, как известно, до революции был К.С. Станиславский (Алексеев).

Надо сказать еще об А.М. Вертоградском. Это был единственный в отделе подлинный кадровый кавалерист-профессионал. Он держал себя со всеми крайне корректно, но ни с кем не сближался и был полностью погружен в свою службу. Именно поэтому ему и было поручено формирование бригады Красной Кавалерии. Это был тихий и весьма скромный человек. О нем тепло отзывается Жуков в своих «Воспоминаниях». Когда будущий маршал командовал 4-й кавалерийской дивизией, Вертоградский был там начальником штаба. О нем и я сохранил самое приятное воспоминание.

Тамарин принял меня на службу в свой отдел без особого удовольствия и, как я думаю, рассчитывал на меня «на всякий случай»: если произойдет какая-либо перемена, тогда мои связи в старом мире смогут ему пригодиться.

Весной 1920 г. было объявлено, что кавалерийская бригада при отделе будет формироваться в селе Колпна, Орловской губернии, а штаб остается в Москве.

Когда я прибыл в Колпну, то нашел там с сотню красноармейцев и несколько командиров, которые томились от безделья, так как не было еще ни коней, ни оружия, и люди предавались приятному отдыху в приятной и, главное, сытой обстановке. Бригадой командовал старый кавалерист, полковник (фамилию забыл). На одной из его дочерей был женат бывший поручик Римский-Корсаков, с которым мне не удалось познакомиться. Он был в командировке. Еще был очень милый бывший ротмистр В.П. Пеньков (жена его – певица Большого театра, дочь А.Ф. Арендса). Одним из эскадронов командовал Брусилов, ротмистр гвардейских Конных гренадер, сын известного генерала. Он держал себя как-то отчужденно и замкнуто.

Занятной фигурой выглядел некий приятный молодой человек Энгельгардт. Он был штатский, отношения к бригаде не имел и приехал в Колпну вместе с семьей командира из Москвы, где ему было скучно и, главное, нечего было кушать. Время было голодное, а в Колпне местные жители еще жили по старинке и хорошо кушали. Я приехал в Колпну в базарный день. Окрестные крестьяне навезли продавать много всякой живности и всяких плодов. За три рубля я купил ведро огурцов и буханку белого хлеба, в результате чего схватил жестокий гастрит. Меня вылечил бригадный врач Кайранский, брат поэта, очень интересный человек, автор драмы «Козья кровь».

Было лето. Тепло. Сытно. Фронт где-то далеко под Харьковом. От скуки решили дать самодеятельный концерт. Пенькова пела, А.М. Вертоградский играл на скрипке. Кто-то – на фо-но. А я был конферансье. На концерт приехал председатель губисполкома из Орла. Говорят, что я выступал удачно. Публика хохотала, а председатель спросил Штанге, указывая на меня: «Они что, из московского цирка?»

В июле мы поехали с А.А. Штанге в Москву за обмундированием, и вернуться в милую Колпну нам уже не пришлось. Генерал Мамонтов, совершая свой кавалерийский рейд по советским тылам, побывал в Колпне. Красноармейцы разбежались. Командиры – кто попрятался, а кто и перешел к Мамонтову, в том числе и командир бригады, с Римским-Корсаковым, Энгельгардтом и Кайранским. Брусилов отказался перейти служить к белым. Его они расстреляли.

Когда я в первый раз ехал из Москвы в Колпну, со мной в Орле произошел любопытный и довольно неприятный случай. В поезде я ехал с бывшим кавалерийским офицером Кузьминым-Караваевым и много с ним говорил о службе в царской армии. С нами в купе ехал еще один гражданин, ничем не примечательный. Мне и Кузьмину надо было в Орле явиться в губвоенкомат, чтобы получить направление в Колпну, находящуюся в прифронтовой полосе. Когда мы с вокзала пошли в город, нас догнал товарищ в кепке и попросил предъявить документы. Мы ему их показали. Он вернул их нам и сказал, что председатель губисполкома ехал с нами в вагоне и ему наши разговоры показались подозрительными: бывшие офицеры тогда ехали на Юг к Деникину в белую армию.

В Орле в военкомате мне выдали предписание ехать в Колпну и я, вернувшись на вокзал, расположился в буфете пить кипяток. Вдруг ко мне подходит тот же товарищ в кепке, опять спрашивает документы и, прочитав мое предписание, говорит мне: «Идите со мной». Я пошел, захватив и свой чемодан.

В помещении железнодорожной ЧК «кепка» оставил меня одного и куда-то ушел с моим документом. Спустя некоторое время он вернулся, отдал мне документ и сказал: «Ладно, езжай дальше». Я спросил его, в чем дело? Оказалось, что мое предписание было подписано не самими начальниками военкомата, а их заместителями – «подпись неразборчива» – и поэтому «кепка» звонил в военкомат, чтобы выяснить подлинность моей командировки в Колпну. Когда я уже сидел в вагоне, «кепка» еще раз увидел меня и очень добродушно напутствовал: «Ну как, сидишь? Счастливо…»

После рейда Мамонтова и разгрома нашей «бригады» в Колпне, наш «Особый отдел» направили в Казань, а оттуда перевели в Сарапуль. Тамарину очень было приятно находиться подальше от начальства, да и нам тоже. Для связи с Москвой там был оставлен Аренд – весьма колоритная фигура. Бывший офицер, кавалерист, товарищ Славина по кавалерийской школе, он был напуган советской властью до предела возможного. Случилось так, что до революции он был прикомандирован к Московскому жандармскому дивизиону для написания его истории. Аренд, сын военного врача, считался знатоком военной истории и позднее стал работать в Ленинградском Военно-историческом музее. Советская власть ловила жандармов и уничтожала. Аренду было очень трудно доказать, что он жандармом никогда не был.

Аренд был нам очень полезен. Он исполнял всякие служебные поручения Тамарина и наши частные просьбы. Однажды к нам в Сарапуль приехал молодой еврей с приказами Реввоенсовета. Он привез Славину записку от Аренда с поклонами от родных и знакомых. В конце записки Аренд писал: «Ну, будь здоров, полундра, твой Аренд». Это было ловко зашифрованное предупреждение Аренда об осторожности в отношении прибывшего из Москвы курьера. Тамарин стал его кормить богатыми обедами (а в Москве тогда был голод) и снабдил его при отъезде всякими продуктами для московского начальства: и мукой, и пшеном, и свининой, и бараниной, и маслом – все по «государственным ценам», т.е. по копейке за пуд.

Тогда начальником Главного штаба, которому мы подчинялись, был бывший полковник Генерального штаба Н. Раттель, а его заместителем М.М. Загю, тоже полковник Генштаба, брат М.М. Балбашевской, матери моего товарища по Правоведению Володи Балбашевского, семья которого в данное время[56] проживает в Сан-Пауло, а сам Володя умер в 1967 г. в Германии. Михаила Михайловича Загю я хорошо знал, встречал у Балбашевских. Это он, служа в Ставке начальником управления связи, придумал сокращения названий: Главковерх, Наштаверх, ГУВУЗ, ПУР, ГУМ и т.д.

Это начальство очень охотно принимало дары Тамарина, более того, оно считало нашей обязанностью снабжать их продуктами. По этому поводу я имел раз с Загю очень неприятный разговор. Наш отдел имел собственный служебный вагон 1-го класса для служебных разъездов. Как-то я приехал в нем в Москву, а когда явился в штаб, Загю меня спросил, что я им привез? А случилось так, что я никаких продуктов на этот раз не привез. Тогда Загю повел меня в свой кабинет, тщательно прикрыл дверь за собой и очень недовольным тоном спросил меня: «Скажите, зачем мы дали вам вагон? Чтобы вы только катались в нем? Нет, вы должны нам привозить продукты, а не кататься. Так нельзя. Передайте это вашему начальству».

Я буквально онемел от удивления. Как?! Уважаемый мною офицер русской армии, брат уважаемой Марии Михайловны, служащий в Красной Армии военспец, вдруг объявляет мне, что наш «Особый отдел» организован не для нужд Красной Армии и защиты революции, а для снабжения продуктами двух полковников царской армии! Было что-то отвратительно циничное и наглое в словах Загю. После этого разговора Загю перестал быть для меня «уважаемым», а когда я его как-то спросил, что он знает о судьбе его сестры Марии Михайловны и ее семьи, и он мне с раздражением ответил, что ничего не знает и не хочет знать, я перестал с ним кланяться. Конечно, осторожность и бдительность в те годы были необходимы, и Загю, видимо, поступил правильно, что отрекся от сестры-эмигрантки, но сказать все это он мог другим тоном.

Позднее, уже в Москве, наш молодой курьер-еврей, хитро улыбаясь, спросил меня, очень ли мы тогда все в Сарапуле перепугались, когда он приехал туда? Ему, оказывается, было поручено (кем?) написать подробный отчет о нашем поведении и настроении. Я ему, конечно, не открыл секрет «полундры».

А потом еще раз приезжала ревизовать деятельность нашего отдела комиссия в составе бывшего командующего 11-й армии в войну 1914 г. генерала Гутора и генерала Н.П. Серебренникова, бывшего командира Павлоградских гусар (см. «Войну и мир»). Этот последний был очень похож на генерала Брусилова, и Иммерман, сопровождавший этих генералов, забавлялся тем, что собирал толпу зевак около вагона, таинственно сообщая на остановках железнодорожникам, что он сопровождает «самого Брусилова».

Эта генеральская комиссия хорошо у нас кушала, приятно отдыхала и много подвезла с собой в Москву продуктов. Что делать – генералы «тоже хочут кушать». Конечно, они дали вполне благопристойный отзыв о нашей деятельности. И в самом деле, мы ничего плохого не делали, контрреволюцией не занимались, спекуляцией тоже, кокаин не нюхали и не пьянствовали, хотя такая возможность у нас была.

Отступая от Сарапуля, белая армия Колчака взорвала большой мост через Каму. Ленин приказал его восстановить в течение трех месяцев. Была зима, и морозы достигали 45°. Работа шла день и ночь. Чтобы согревать рабочих, им выдавали ежедневно на каждого по полбутылки водки. Очень многие рабочие продавали эту водку по 5 руб. за бутылку (дешевка!!!).

Мы жили в бывшей гостинице, в центре города. Там было довольно чисто и даже жарко, но нас одолевали крысы. Они паслись вокруг нас во время нашей еды, а по ночам бегали по нашим кроватям. Но в общем мы наслаждались покоем и сытной пищей. Я отправлял в Москву посылки с мукой и пшеном. По вечерам пели. Я аккомпанировал, как умел, а Голубев, наш служащий канцелярии, молодой парень, пел. Кроме того, нас развлекал старый музыкант-татарин, у которого была до революции в Сарапуле музыкальная школа. Весьма любопытной фигурой был «король электричества и секретной магии» Интус Канот, а по паспорту Степан Никифорович Терентьев. Он устраивал сеансы магии – пропускал через себя токи высокого напряжения (одевая калоши) – и всякие фокусы. Он же доставал нам водку и любые продукты по спекулятивной цене. Он не обижался, когда его ругали вором, шарлатаном, паразитом, спекулянтом и прочими поносными именами. Он же предлагал «валюту», т.е. царские деньги и золотые кольца. Его гнали. Он печально вдыхал и говорил, что теперь каждый может обидеть Интуса Канота, а вот раньше перед ним преклонялись такие люди, как уездный полицейский исправник. Однако, на другой день он являлся снова и спрашивал, не нужно ли кому свинины или баранины?

В январе 1921 г. меня отправили в составе ремонтной комиссии закупать лошадей у населения для армии. Замначальника отдела Малышев предупредил нас, чтобы платили за лошадь не свыше 250 руб. (в среднем), а председатель комиссии Иммерман объяснил мне, что государственная закупочная цена установлена в 320 руб. и что Малышев и Тамарин заработают, таким образом, на каждой лошади по 70 руб.

Все члены комиссии разъехались в разных направлениях, чтобы съехаться в назначенный день в городе Чистополе (на Каме). Я отправился в сопровождении десяти красноармейцев в Мензелинский уезд Уфимской губернии. Это был совсем глухой татарский край, разоренный к тому же гражданской войной. Хороших коней там было очень мало. Мне надо было закупить 50 голов. Я сначала был очень разборчив и придирчив. Но время шло, и надо было спешить, и я стал брать то, что предлагали, лишь бы лошадь не имела каких-либо явных дефектов. Во многих случаях удавалось купить значительно дешевле назначенного лимита в 250 руб. Каждый владелец коня выдавал мне расписку в получении денег и ставил какую-нибудь татарскую закорючку вместо русской подписи.

Следует отметить, что население охотно продавало лошадей. Этому способствовало и то, что члены комиссии пользовались в сношениях с населением не грубыми административными приемами и приказами, а умели войти в доверие к людям и доброжелательно к ним относились. В то суровое время это была совсем неожиданная тактика, которая безусловно давала вполне положительный результат.

В Чистополе я получил телеграмму от начальника, вызывающего меня в Казань. Поручив закупленных лошадей команде красноармейцев, я с двумя товарищами поехал в санях в Казань. Ехать надо было больше ста километров.

Мы несколько задержались с отъездом, и едва мы переехали через Каму и углубились в большие леса, как настала ночь. Совсем стемнело. Зима была суровая. Мороз свыше 30°, хотя и без ветра, был очень чувствителен. Одеты мы были в полушубки. На ногах валенки. Но, проехав три часа без отдыха, мы почувствовали, что надо погреться. Да и нашей паре лошадей стало тяжело. Между тем, место было глухое и никаких деревень нам не попадалось. Лес и лес.

Наконец вдруг громадные сосны расступились, и на большой поляне появилось какое-то селение. Большие избы на высоком фундаменте, сложенные из вековых бревен. К избам примыкали высокие и крепкие заборы, образующие внутренние дворы, населенные собаками, которые подняли неумолкаемый лай при нашем появлении. Архитектура домов и их внешность резко отличались от обычных деревенских изб. Занесенные снегом столетние сосны, обступившие их, создавали какой-то берендеевский пейзаж. Нигде ни одного огонька. Куда стучать? Кого просить о ночлеге? Выбирать не приходилось, и мы постучали в первую же избу, или вернее сказать – в первый двор. Собаки громко лаяли, но никакого движения внутри не было заметно. Что за деревня? Нас никто о ней не предупреждал. Похоже, что это даже не деревня, а раскольничий скит, жилище тех, кто жил еще по старой вере.

На стук во второй и третий двор нам тоже не ответили. Но не ночевать же нам на улице? И тут я вспомнил рассказ поэта Клюева, который говорил, что у них в Онежском крае никто не откроет дверь, если не услышит: «Во имя Отца и Сына и святого духа», и тогда хозяин ответит – «Аминь» и впустит гостя. Я решил попробовать и здесь использовать эту магическую формулу заклинаний, и когда я, постучав, громко произнес: «Во имя Отца…», в ответ за крепкими воротами раздалось: «Аминь, аминь». Заскрежетали засовы, заскрипели замки, звякнули цепи и калитка в цитадели приоткрылась.

– Что за люди? – спросила женщина, плотно повязанная теплой шалью.

– Мамаша, пустите нас, Христа ради, переночевать. Совсем застыли. Едем по казенному делу в Казань.

– Сколько вас?

– Трое, матушка. Люди верные, вас не обидим.

Она отвернулась от меня и что-то сказала в сторону дома, после чего заскрипели болты и ворота открылись, чтобы впустить наши сани.

– Идите в горницу, – пригласила она нас и пошла вперед, освещая дорогу фонарем.

Пройдя какие-то тесные закоулки, она распахнула дверь в большую горницу с русской печью, полатями и божницей со многими темными иконами, перед которыми светилась лампадка, а под потолком ярко горела «молния». Мы вошли, остановились в дверях, и я, сняв шапку, крестясь, поклонился иконам: «Мир дому сему». Поклон иконам, безусловно, оказал благотворное влияние на хозяйку. Но я чувствовал, что лёд еще не сломлен. В горнице было очень жарко, но я не считал еще возможным снять свой полушубок. Я сел к столу и положил рядом с собой мой маузер.

– Чайку бы нам, хозяюшка, – попросил я.

– Чаю нет. Сам знаешь, какое время. А самовар поставим…

Надо иметь в виду, что край, где комиссия закупала коней, был лишь недавно освобожден от колчаковцев, и настроение у местного населения было неустойчивое и к советской власти выжидательное. Кто-то мутил татар и восстанавливал их против русских. Шла тайная агитация за Великую Татарию, за создание особой Казанской республики, независимой от Москвы. К представителям советской власти отношение было настороженное, а иногда и просто враждебное, переходящее в открытые выступления и кровавые погромы.

Членами комиссии были в основном специалисты-лошадники, бывшие офицеры-кавалеристы старой армии. Им в помощь придавались красноармейцы двух национальностей: татары и русские, поскольку приходилось иметь дело с татарским и русским населением. Приезжая в татарскую деревню, посылался вперед красноармеец-татарин. Он быстро объяснял своим соплеменникам цель нашего приезда, и что за проданную лошадь начальник платит тут же наличными деньгами. У нас был большой запас «керенок», которые население брало более охотно, чем другие деньги. На «черной бирже» в Москве «керенки» тоже ценились дороже и по своей ценности стояли на втором месте после царских денег.

Также быстро татарин-красноармеец находил для нас квартиру у какого-нибудь татарина побогаче. У татар всегда в избах было очень чисто и сытно. Можно было вполне спокойно спать на хозяйских перинах, не опасаясь набрать себе на память кучу всяких «домашних» насекомых.

В избах у русских крестьян было совсем по-другому. Грязь, нищета и изобилие всяких паразитов не поддается описанию. Вши, клопы, блохи и тараканы самых удивительных зоологических видов: рыжие, черные и даже белые! Спать в такой избе можно было только на скамейках, густо посыпав себя пиретрумом или дустом, а ножки скамейки поставив в блюдечки с водой, и по возможности при ярком свете лампы. Огонь свечи не пугал всех этих чудовищ, и они устремлялись на свою жертву.

У русских было и голодно. Не всегда даже можно было получить молоко, масло и яички, не говоря уже о курице или баране. И все население очень страдало от отсутствия соли, и, делясь с хозяевами нашими скромными запасами соли, мы всегда устанавливали с ними добрые отношения. Надо заметить, что в это время и в Казани, даже в самых лучших столовых, обеды готовились без соли, и надо было приносить соль с собой, но пользоваться ею украдкой от посетителей, так как у них мог возникнуть вопрос о происхождении запасов этой соли и законности пользования ею.

Но никаких запасов сахара у нас не было. Полностью отсутствовал сахар и у населения, так что чаек надо было пить с молочком и радоваться, если удавалось купить к чаю меду, но по очень дорогой цене. Хлеба нам вполне хватало, так как мы получали красноармейский паек. Однако надо заметить, что все продукты питания были очень дорогие, и содержать себя нам стоило дорого. Но уж одно то было важно, что мы питались, тогда как члены наших семей в то же время, живя в центральной России, в Москве и Петрограде, кушали лишь свой жалкий паек и по 200 гр. «комитетского» хлеба, состав которого определить было трудно и на вкус и на запах. Как обрадовались мои родные, когда мне удалось им послать пуд пшена!

Никогда никаких недоразумений или столкновений у нас ни с кем из населения не было. Я носил в портфеле большую сумму денег, и никто на нее не покушался. А ограбить меня при желании было совсем просто. Приходилось ездить и ночью. А в ночь на Новый год я ехал даже один в розвальнях из города Мензелинска в Чистополь. Я, правда, положил себе на колени большой маузер, чтобы морально воздействовать на возчика и чувствовал себя поэтому весьма уверенно. А ведь ничего не стоило кому-нибудь на дороге пристрелить меня из винтовки, тем более, что ехать приходилось и через большие леса. Конечно, я подвергался тогда серьезной опасности, но понял это только много лет спустя, и задним числом испугался. А тогда я совсем не думал о возможности моего ограбления. Возможно, что мое спокойствие и уверенность поступков могли импонировать населению и внушать некоторое уважение ко мне, как к представителю советской власти…

1970-71 гг.

Фёдор Шаляпин

Шаляпина в первый раз я услышал во «Вражьей силе»[57] Серова. Он пел Ерёмку. Это было в 1902 году. Я плохо помню этот спектакль, и кроме образа Шаляпина-Ерёмки ничего не запомнилось. Я был тогда совсем юным мальчиком-подростком и в первый раз попал в Большой театр. После Мариинского театра Большой мне показался очень неприветливым, хмурым, тёмным и грязным. Всё в нём для меня было чуждым. И капельдинеры были не такими. И одеты они были более неряшливо, и имели более провинциальный вид. В Мариинском и сцена, и зрительный зал были меньше и выглядели интимнее. И даже пахло в Большом театре не так, как в Мариинском. Сразу же при входе зритель обонял крепкий запах уборных, а в Мариинском больше пахло газом. Впрочем, и там, и тут пахло ещё пылью. Вентиляция была плохая.

Мы сидели в ложе бенуара. На сцене хор изображал весёлое масленичное гулянье. И даже катались с горы на санках. Вдруг в толпе гуляющих показалась высокая худая фигура, в драном зипуне и портах, с драной шапчонкой на голове. Фигура ходила, пошатываясь, среди народа и что-то бренькала на балалайке, и ещё ничего не пела.

«Это Шаляпин?» – спросил я у матери.

«Да, сиди и молчи».

Шаляпин по своему костюму мало чем отличался от других певцов на сцене, но почему-то я сразу понял, что это должен быть он. Содержание оперы я тогда ещё не знал, и не знал также, кого поёт Шаляпин. Хористов, изображавших народ, было много, но все они совсем по-другому ходили по сцене и держали себя не так, как Шаляпин. Они поднимали руки, опускали, махали ими, поворачивались – то есть двигались по сцене, как это было положено «народу» в оперном спектакле. Они играли, изображали, а вот только один Шаляпин жил. Движения его были вполне натуральные, вовсе не театральные, но пластичные, чёткие, и при этом ничего лишнего, всё в меру. Этот нищий подвыпивший оборванец иногда топтался на месте и приплясывал. Но другие тоже топтались и приплясывали. Но он это делал как-то особенно ярко, впечатляюще, артистично, и эта бьющая в глаза артистичность приковывала к нему общее внимание. И это умение, а вернее особое его дарование быть всегда главным, первым на сцене, какую бы партию он ни исполнял – было особенностью его артистической индивидуальности.

Я помню «Мефистофеля»[58] Бойто. Сцена в античном мире. Фауст поёт с Еленой лирический дуэт. Что делает в это время Мефистофель? Он терпеливо ждёт, когда Фауст выскажет Елене свои чувства. Античная красота – это не его стихия. Ему нечего делать. Ему скучно. Ему жарко. Он садится в холодок на ступеньку храма и дремлет. Конечно, в зрительном зале никто не слушает дуэт. Все с напряжённым вниманием смотрят на Шаляпина-Мефистофеля и ждут, что он ещё покажет. А он показывал до предела насыщенную сценическую паузу. Я не знаю, как другие певцы проводят эту сцену. Но мне думается, что Шаляпин нашёл единственное правильное решение. Он мог бы во время дуэта уйти со сцены за кулисы. Но он не захотел прервать драматургическое развитие своего сценического образа. Наоборот, эта мимическая сцена очень помогла подчеркнуть идейный конфликт Мефистофеля с миропониманием Фауста, идеалом которого является античная красота. Музыка оперы «Мефистофель» очень бледная и слабая. Ее совсем не слышно. И только благодаря Шаляпину она приобрела мировую известность.

Из античной Греции Мефистофель попадает на Брокен, на шабаш ведьм. Здесь он совсем другой. Он преображается. Он доволен. Он попал в свою стихию. Здесь он дышит свободно. Здесь он господин, он повелитель, он царь вселенной. Его приветствуют все тёмные силы мира. Шаляпин одет во что-то вроде «купального костюма», и он драпируется в длинную широкую серую мантию, которую в сцене с земным шаром он сбрасывает и предстаёт полуголым. Но когда занавес закрывается и он выходит на вызовы публики, то тщательно прикрывает мантией свою наготу. Он знает, что поёт в императорском театре, где слишком голое тело не допускается.

«Мефистофеля» я слышал шестьдесят лет назад. Музыка забыта полностью, а Шаляпин очень ярко сохранился в памяти.

Уже много раз об этом писали, но повторять это можно ещё и ещё раз. Каждый спектакль с участием Шаляпина поднимал творческий тонус всего театра. Шаляпин зажигал «огнём святого искусства» всё вокруг себя, и сам горел этим огнём. Все вокруг Шаляпина настраивались на особый, шаляпинский, приподнятый тон. И все особенно как-то волновались и дрожали. И певцы-солисты, и хор, и оркестр, и даже балет: а вдруг Шаляпину что-нибудь не понравится, что-нибудь покажется не так. Тогда он будет скандалить, ругаться, убежит из театра, начальство переругается, переполошится… Не дай Бог! Но не только чувство страха проникало в сознание его товарищей по сцене. Каждый участник «шаляпинского» спектакля хотел поднять своё творчество, своё исполнение до «шаляпинского» уровня. Каждый хотел быть достойным шаляпинского гения. Каждый считал за особую честь петь, играть, танцевать в спектакле вместе с Шаляпиным.

Мне не раз приходилось встречать совсем маленьких певцов, которые, уже будучи старенькими, гордо поднимали голову, когда говорили: «Я пел вместе с Шаляпиным…» А пел он, может быть, только запевалу в хоре крестьян в «Сусанине», или, в лучшем случае, офицера в «Севильском цирюльнике». Но он знал, что «петь вместе с Шаляпиным» – это лучшая артистическая аттестация, это уже высокая характеристика, потому что петь плохо рядом с Шаляпиным было нельзя. Когда пел Шаляпин, то поднималось настроение даже у рабочих сцены, у обслуживающего технического персонала и, конечно, у капельдинеров и сторожей. Будет полный сбор по особо повышенным, «шаляпинским» ценам на билеты. В Большом театре соберётся вся финансовая, торгово-промышленная Москва, «сливки общества» (конечно, не дворянского, которое в то время в театрах уже почти не бывало). Буфет будет торговать, а не пустовать, как обычно. Комендант театра полковник Переяславцев наденет новый мундир! Наконец, в самом зрительном зале будет светлее – зажгут все люстры. Все будут ждать чего-то небывалого, прекрасного. Да, будет создана сама собой, без приказа начальства, «праздничная обстановка».

Много писали и говорили о необычайной способности Шаляпина перевоплощаться в совсем разные сценические образы. Вот Борис Годунов – фигура, полная трагизма, и здесь же, в этой опере, он мог создать бесподобный комический образ пьяницы-монаха Варлаама, образ-сатиру. Вот глубоко драматический образ русского крестьянина-патриота Сусанина, а рядом – Дон Базилио, один из самых впечатляющих комических образов на оперной сцене. А вот, опять же, мудрый скептик Мефистофель, образ которого полностью заполняет весь спектакль «Фауста»[59] и как бы ведёт за собой весь оркестр, оживляя его и заставляя по-новому звучать жиденькую партитуру старенького милого Гуно, поднимая её до уровня своего творческого гения.

Следует иметь в виду, что только лишь слушать Шаляпина было мало, чтобы полностью оценить его могучий талант. Собинова можно было слушать, и не обязательно было глядеть на него, так как он создавал преимущественно музыкальный образ. Нежданова обладала чудесным тембром голоса и редкой красотой звука, но от этой малоэмоциональной артистки с невыразительной внешностью никто и не требовал показать яркий сценический образ. Она была только замечательная певица, но не артистка. Шаляпина же надо было и слышать, и видеть, чтобы полностью воспринять его гениальную творческую индивидуальность. Вот почему самая совершенная грамзапись не может дать нам полное представление о величайшем артисте.

В его артистическом творчестве в равной мере воплощался и великий музыкальный талант, и драматический. Он – певец и актёр на театральной сцене, но такой же певец и актёр и на концертной эстраде. У нас многие певцы прекрасно поют «Блоху» Мусоргского. Но надо было видеть, как эту же «Блоху» пел Шаляпин. А какая изумительная мимика сопровождала романс «Как король шёл на войну» Кенемана, или как вдохновенно, прочувствованно исполнял он «Элегию» Масснэ, или страшного до отчаяния «Двойника» Шуберта!

Мимика достигала у него высшего предела. Вот он, Грозный-Царь, въезжает на коне на площадь крамольного Пскова («Псковитянка»). Он не поёт, молчит, и только смотрит с коня на стоящий на коленях народ. Здесь уже нет Шаляпина и Н.А. Римского-Корсакова, а перед нами только Иоанн IV, московский царь, собиратель русской земли «под свою руку». Это уже не театр, а историческая картина, Здесь уже не искусство, а политический реферат.

Я совсем не помню «Веру Шелогу» – пролог к «Псковитянке»[60], но не могу забыть, как входил Грозный в терем к своему хитрому врагу Токмакову. Как он нагибается, чтобы не задеть головой за притолоку, как нерешительно останавливается и затем произносит своё презрительно-издевательское: «Зайтить, аль нет?» И такое же непреходящее впечатление от появления Дона Базилио в первом акте «Севильского цирюльника»[61]. Дверь слегка приоткрывается. Просовывается конец длинной поповской шляпы. За ней появляется кончик длинного утиного носа Дона Базилио, носа подвижного, как у собаки. Он сначала нюхает, чем пахнет в доме Бартоло, и входит только потом. И начинает разматывать бесконечной длины шарф. А как он комично бегает вприпрыжку по сцене, спасаясь от буйного Альмавивы, и как при этом, высоко задирая полы своей рясы, показывает тонкие ноги в красных чулках и громадные поповские туфли с пряжками! Этот шарф и красные чулки были одними из любимых находок Шаляпина.

А сколько было шума и восторгов у любителей оперного искусства по поводу исполнения Шаляпиным небольшой партии князя Гремина в «Евгении Онегине»! Дело в том, что свою арию «Любви все возрасты покорны» Шаляпин пел, обращаясь к Онегину со своим волнующим признанием, сидя на диване. Это было неожиданно смело.

Однако у Шаляпина были не только победы, но и артистические неудачи, которые Фёдор Иванович признавал, но не любил вспоминать. Так совсем не удалась ему партия отца Дубровского в опере Направника. Возможно, что ему была чужда музыка оперы, написанная без особого творческого подъёма и в академическом стиле.

Шаляпин был чрезвычайно требователен ко всем исполнителям оперного спектакля и, конечно, прежде всего к самому себе. Его скандалы в театрах чаще всего происходили из-за повышенного чувства ответственности, как исполнителя, перед слушателями, перед автором, перед оперным искусством. Он очень резко критиковал тех дирижёров оркестра, кто только добросовестно умел читать ноты, но не пытался раскрыть их смысл, содержание и идею оперного произведения. «Смотрят в партитуру и ничего, кроме нот, там не видят». Вот почему он так ценил С.В. Рахманинова как дирижёра, который умел необыкновенно чутко и вдохновенно подойти к исполнению оперы.

О Шаляпине написано много, но видимо ещё не всё. А рассказывали о нём ещё больше, чем писали. Шаляпиным, конечно, занимались газеты. О нём говорилось всюду. Не всегда говорили правду. Очень много выдумывали всяких небылиц. Вот Шаляпин стрелял в привидение. Вот он убил вора, который ночью влез к нему в окно. Вот он чуть не задушил известного тенора на репетиции, а другого хотел избить и загнал его в оркестр. Парикмахер брил клиента и занимал его рассказом о новом чудачестве Шаляпина. (Между прочим, тогда, в те далёкие времена, парикмахеры занимали посетителей вежливым разговором, стараясь обставить посещение парикмахерской возможно более приятно для клиентов. Тогда не приходилось слушать, как мастера громко говорят о выполнении плана, о своих мозолях и ценах на картошку).

О Шаляпине говорили гимназисты и студенты. О нём можно было услышать в приёмный день за чашкой чая у какой-нибудь дамы из общества или на именинах у профессора университета. Много толковали, конечно, и в артистической среде. Много было фантастических рассказов, но много было и достоверных фактов.

Так, например, когда – ещё до первой мировой войны – Шаляпин пел в Лондоне с русским составом артистов, администрация гастролей задерживала выдачу зарплаты, несмотря на неоднократное обещания не затягивать расчёт. Тогда вся труппа с Шаляпиным во главе, собравшись на репетицию, заявила, что если к вечеру артисты не получат денег, то петь они не будут. Больше всех шумел и волновался Шаляпин. Настал вечер. Денег труппа не получила. Артисты ходили по сцене и не думали одеваться к спектаклю, – должны были давать «Псковитянку». Импресарио бегал, уговаривал артистов, клялся, что после сегодняшнего аншлага он завтра же рассчитается со всеми полностью. Его никто не слушал. Звонки были уже даны. Оркестр на месте. Вдруг кто-то сообщает, что Шаляпин в своей уборной гримируется, собираясь петь. Сначала этому не поверили, а потом, страшно рассерженные, бросились к Шаляпину требовать от него объяснений его нетоварищеского поступка. Хористы собрались перед дверью уборной Шаляпина и кричали: «Предатель! Скотина! Продажная шкура! Выходи! Мы тебе покажем!» и прочие неприятные русские слова. Вдруг дверь уборной распахнулась и показался… нет, не Шаляпин, а сам царь Иван Васильевич Грозный, в шапке Мономаха и с жезлом в руке. Он остановился, нахмурил брови, строго взглянул на хористов и пошёл прямо на них, бросив на ходу: «Сейчас начинаем». Все кинулись одеваться. Импресарио рассудил правильно. Он уплатил деньги только одному Шаляпину и тем самым сорвал забастовку артистов. Он отлично знал, что если Шаляпин будет петь, то все артисты последуют его примеру. Это мне рассказывал один из участников того спектакля.

Но не всегда хористы так беспрекословно подчинялись Шаляпину. Раз в Киеве он пел Сусанина. На репетиции Шаляпин проходил свою партию на сцене, сидя на стуле. В руке он держал носовой платок, который случайно упал. Шаляпину лень было нагнуться, чтобы поднять платок. Он поманил пальцем одного из хористов-«поляков» и приказал: «Подними». Хорист на мгновение застыл на месте, а потом всё же решил поднять платок великого русского артиста. Зато хор после репетиции устроил собрание, на котором резко осуждал дерзкую выходку Шаляпина. Попало и бедному хористу, что он подчинился приказу Шаляпина и тем уронил своё артистическое достоинство. А вечером на спектакле в сцене в лесу, «убивая» Сусанина, поляки так «вошли в образ», что Фёдору Ивановичу трудно было подняться на ноги, и ушёл он со сцены, прихрамывая на обе ноги. Он, очевидно, хорошо всё понял и ни слова никому не сказал об этом инциденте.

В России имя Шаляпина было необычайно популярно. Но и за границей его знали и почитали не меньше, если не больше, чем на его родине. Его мировая слава началась в Италии в 1901 году. Его пригласили петь Мефистофеля[62] в Ла Скала. Никто его тогда в Италии не знал. Было ему всего 27 лет. Шаляпин вспоминал, как его, совсем молодого и никому неизвестного, нерадушно, и даже сурово встретил Милан. В гостинице рядом с Ла Скала ему отвели на пятом этаже небольшой номер под крышей, Когда он пришёл в театр на репетицию, его старались не замечать и неохотно отвечали на вопросы. Тогда он решил показать себя театру и запел, по-итальянски! полным голосом! На сцене и в оркестре произошло замешательство. Оркестранты перестали играть и встали, чтобы посмотреть, кто это так хорошо поёт. Рабочие и не занятые артисты выскочили на сцену. Прибежал директор. Все стали хлопать Шаляпину, улыбаться и пожимать ему руки. А когда он после репетиции пришёл в гостиницу и спросил ключ, то портье, низко склонившись перед ним, сказал, что сеньора артиста переселили с пятого этажа на второй, где ему будет значительно удобнее. Все уже знали об его успехе в театре…

Шли годы. Началась революция. Шаляпин уехал за границу[63], хотя отношение к нему советских властей было самое предупредительное. Но вот вдруг он узнаёт, что местные власти реквизировали его дачу[64] по Северной железной дороге. Он в ярости. Как? У меня? У Шаляпина? У бедняка-крестьянина посмели отобрать заработанную трудом артиста «дачу»!? Я им покажу..! Стало известно, что Шаляпин пожертвовал какую-то, впрочем, совсем незначительную, сумму денег в фонд помощи русским эмигрантам-белогвардейцам[65]. Тогда обиделось советское правительство. Вот как? Шаляпин поддерживает белогвардейцев? Мы ему это припомним! И его небольшую усадьбу тоже реквизируют. Шаляпин озлобляется.

Дальше рассказывает известный режиссёр Александринского театра Николай Васильевич Петров[66] (в прошлом артист кабаре Коля Петер). Его женой тогда была артистка Рашевская, на сестре которой женился великий князь Борис Владимирович Романов[67], двоюродный брат царя Николая II.

Петров в 1925 году получил разрешение на выезд за границу «для свидания с родственниками». Приехав с женой в Париж, он, конечно, встретился с Борисом Владимировичем. Вот как-то пошли они все вместе обедать в ресторан, и там в вестибюле встретились с Шаляпиным. Петров был с ним знаком ещё в Петрограде. Шаляпин любезно с ним поздоровался и, как всегда в наше время, спросил: откуда и куда? Но когда услышал, что Петров приехал из СССР, нахмурился, отвернулся и молча прошёл в зал, где занял столик недалеко от Петровых и Бориса Владимировича. Уходя после обеда, Петров опять столкнулся с Шаляпиным, который сам подошёл к нему и спросил вполголоса: «Скажите мне, пожалуйста, вы сидели за столиком вместе с великим князем Борисом?» Петров подтвердил это. «Тогда, – сказал Шаляпин громко, – прошу вас засвидетельствовать Его Императорскому Высочеству моё чувство глубокого уважения и преданности». Эта монархическая выходка Шаляпина была рассчитана на то, чтобы продемонстрировать перед советским правительством, что, мол, «Шаляпин в вас не нуждается». Это был ответ Шаляпина на реквизицию у него в СССР дома и усадьбы.

Сохранилось несколько свидетельств современников, насколько он был популярен во Франции.

Когда в 20-х годах в Париж на гастроли приехал Московский художественный театр, артист этого театра Н. Подгорный[68] встретил на одной из улиц Шаляпина, с которым был близко знаком в Москве. Он радостно окликнул «Фёдора» и остановился с ним поговорить. Многие прохожие узнавали Шаляпина и почтительно его приветствовали, а Шаляпин величественно отвечал им, дотрагиваясь до своей шляпы. Жест этот был подлинно королевский. Подгорный, наблюдая это, начинает думать, что взятый им приятельский тон разговора с Шаляпиным не годится для Парижа, для Европы, для «заграницы», где Фёдора расценивают как какое-нибудь коронованное лицо. И тогда рука Подгорного совсем непроизвольно потянулась застегнуть отстегнувшуюся пуговицу на пиджаке, сам он невольно несколько склоняется перед Шаляпиным и чувствует, что боится говорить Фёдору Ивановичу «ты». Эту поразительную популярность Шаляпина за рубежом подтверждает и другой случай, рассказанный Венкстерн – переводчицей и гидом в Советском павильоне на Международной выставке в Париже в 1937 году.

Эта выставка подготовлялась долго. Деньги на неё были отпущены громадные. Моему знакомому художнику-макетчику предложили сделать макет будущего Дворца Советов в Москве. На это дело был ассигнован один миллион рублей. Предполагалось использовать для макета только редкие металлы и драгоценные камни. Мой знакомый отказался, боясь ответственности. Проект этот был оставлен.

Выставка монтировалась в Москве, в специально построенном павильоне. Бахрушинскому музею было предложено оформить театральный отдел выставки и показать в макетах и эскизах декораций лучшие советские спектакли. Однако, когда эти «лучшие» постановки были показаны приёмной комиссии выставки, она их все забраковала. Сделали другие. Жюри тоже их отвергло. К выставке проявляли большой интерес высокоавторитетные товарищи. Приезжали Микоян, Молотов, Ворошилов и многие другие. Каждый из таких знатных, авторитетных посетителей вносил свои поправки в экспозицию выставки и заставлял всё переделывать. Их требованию администрация выставки подчинялась, и оформление выставки поэтому затягивалось. Советские постановки никому не нравились, так как они были мало живописны, и тогда решили показать работы старых русских художников, которые работали и в советское время, как, например, А.Я. Головин, К.Н. Юон, А.А. Арапов и из более молодых – Судейкин, Сапунов[69] и другие колористы. Все боялись, что скажет Сталин. Наконец, когда всё было готово, он приехал. Молча обошёл все залы и уехал.

Успех у Советского павильона в Париже был очень большой.[70] Здание имело форму вытянутого параллелепипеда. Входили с одного конца и выходили с другого. Вот пришёл Шаляпин. Венкстерн, переводчица-гид, спросила его, хочет ли он, чтобы она объясняла ему экспозицию? Спросила по-русски. Он покосился на неё одним глазом и не очень уверенно сказал: «Пожалуйста». Обходя выставку, он иногда спрашивал её о чем-нибудь и просил объяснения. Наконец, они дошли до театрального отдела и остановились перед эскизами декораций Юона к «Борису Годунову»[71], поставленного в Париже Дягилевым в 1912-1913 годах, с участием Шаляпина.

«Ну, тут мне вам объяснять нечего. Вы знаете это лучше, чем я», – сказала переводчица. Шаляпин настороженно глядел на хорошо ему знакомые эскизы декораций и долго молчал. Потом повернулся к своему гиду и сказал ей: «Большое вам, душевное спасибо…». И быстро направился к выходу. Вся его статная фигура как-то вдруг осунулась. Лицо исказила страдальческая судорога. Он достал носовой платок, вытер глаза и пошёл к выходу какой-то расслабленной, старческой походкой.

В это время посетители выставки уже знали, что Шаляпин находится в Советском павильоне. Значительная толпа собралась у выхода из павильона, чтобы поглядеть на великого русского певца. Были здесь, конечно, и фотокорреспонденты, и кинооператоры. Когда Шаляпин вышел и увидел толпу, он остановился, подтянулся, выпрямился и сразу как-то преобразился. Потом не спеша стал спускаться с лестницы. Многие приветствовали его. Он вежливо приподнимал шляпу. Девочка-подросток подала ему букет цветов. Шаляпин поблагодарил и улыбнулся ей. Толпа расступилась, и он величественно прошёл к воротам выставки, где ждал его автомобиль. Монарх встретился со своими подданными!

Однако весь этот почёт и популярность у жителей западного мира не могли заставить его забыть свою родину. Он очень тосковал по ней. «Живу в хорошей квартире – писал он, – в какой никогда еще в жизни не жил, однако это удовольствие конечно не из первых, и я все-таки скучаю о простом родном сеновале, где так незаменимо попахивает сеном и русскими лошадками. Вероятно надолго, если не навсегда, приходится расстаться с этими милыми запахами, которые вдыхались в течение всей жизни полной и свободной грудью…»

Горький усиленно уговаривает его вернуться в Россию. Но кроме развившегося у него страсти стяжательства и алчности, было еще что-то, что удерживало его за пределами родины. Это был страх, что он уже не тот Шаляпин, что был раньше, которого любили и еще многие помнили в России. Он действительно старел и телом и душой. Он всегда был чрезвычайно требователен к себе, и он знал, что он дряхлеет и теряет вдохновение, без которого, как он правильно считал, не может артист жить и работать. Оторвавшись от родной почвы, которая питала своими животворными соками его талант, он почувствовал себя творчески беспомощным. Такой же трагический удел достался и великому русскому музыканту С.В. Рахманинову и писателю Ивану Бунину. Потеряв родину, они потеряли источник своего художественного вдохновения.

Изба, построенная по его чертежу в Пиренеях, не могла ему заменить ту, которая у него была под Москвой. Он очень бы хотел вернуться «домой», несмотря на славу и громадные гонорары, получаемые за гастроли в разных странах. Когда В.И. Немирович-Данченко был в Париже вместе с МХАТом, он виделся с Шаляпиным[72] и узнал о его мучительной тоске по России. Возвратясь в Москву, Немирович как-то разговаривал на одном из спектаклей МХАТа со Сталиным и спросил его, как он смотрит на возвращение Шаляпина на родину? Сталин сказал, что он не возражает, но пускай сам Шаляпин попросит об этом: Советское правительство приглашать его не будет.

Немирович тотчас сообщил об этом Шаляпину и посоветовал просить разрешения на возвращение в СССР. Шаляпин обрадовался, но… тут же начались у него разные сомнения. А что будет, когда я вернусь? И как меня примут? И что подумают? А что делать с деньгами – их у меня не отберут? Недруги советского строя всячески усиливали и раздували в нем такое состояние неуверенности, колебания и тревоги. Поэтому Шаляпин никак не мог решиться сделать шаг, чтобы вернуться на родину.

Об этих колебаниях Шаляпина рассказывал мне известный художник И.Я. Билибин[73]. Он вместе с писателем Куприным[74] уже получил разрешение (в 1935 году) на возвращение и уговаривал Шаляпина ехать вместе с ними. Билибин говорил о необычайном шатании в душе Шаляпина и смятении. По нескольку раз в день он менял свои решения. То он едет, то не едет. Вот подходит Шаляпин к окну своего парижского дома и начинает ворчать: «Чёрти-што! Разве это зима? Грязь, слякоть, темь. Я снега уж сколько лет не видел. А сейчас у нас в Москве иней на берёзах, и такое на них играет радужное солнце! Дух захватывает! Нет, не могу больше здесь оставаться. Еду! Сейчас же еду в посольство за визой. Едем вместе, Иван Яковлевич».

И вдруг звонит телефон: «Шаляпин слушает… Нет, не могу. Уезжаю. Уезжаю в Россию, на родину. Всей душой бы, но не могу – уезжаю. До свидания». Кладёт трубку – «Вот, предлагают двенадцать концертов в Северной Америке. Надоели, черти, со своими концертами. Нет, довольно! Надо же когда-нибудь и отдохнуть. Как вы думаете?»…

Опять звонит телефон: «Шаляпин слушает… Да нет, голубчик, право не могу. Уезжаю. Да, уезжаю скоро… Что?… Условия хорошие. А сколько? Нет, всех денег всё равно со всего света не соберёшь. До свидания. Дают гроши, собачьи дети, да ещё уговаривают».

Телефон звонит: «Слушаю. Я еду… через Берлин. Да, поездом. Ну, конечно, можно ехать и через Америку, на Владивосток… Ага. Значит, один месяц, двадцать концертов, по 3 тысячи? Нью-Йорк. Чикаго. Сан-Франциско? Что же, об этом можно разговаривать. Приходите, поговорим… Что же делать, Иван Яковлевич, работать надо. Зарабатывать надо. Дети, ведь.[75] Я помру – нищие останутся. И вот так всю жизнь, только о заработке и думаешь. Нет, какие уж для нас, горемык, берёзки с инеем. Мы уж этого лишены навсегда…»

Я часто думаю, что было бы, если Шаляпин всё же вернулся бы на родину? Официально его приняли бы хорошо. Но, конечно, никаких многолюдных демонстраций и торжественных встреч не могло бы быть, как это было при возвращении Горького. Зритель, публика, конечно, тепло бы его встретила. Но это был бы больше, как говорится, «успех из уважения» («succèss d’estime»), чем подлинный художественный успех. Да и не было уж тех слушателей, кто мог бы оценить его талант, его стиль. А его стиль – это реалистический стиль народников, передвижников, кучкистов. Стиль общественного протеста. Стиль оппозиции. Бунтарский стиль. Возможен ли такой стиль в Советской России? И всё это сразу же Шаляпин почувствовал бы. Он привык, чтобы перед ним преклонялись. Его воля – закон. И в театре, и в жизни. В годы культа личности его яркая артистическая индивидуальность слишком выпирала бы из советской артистической среды. Он буквально ни в какие советские ворота не пролез бы. Всюду бы застревал. Он слишком долго жил в капиталистическом обществе, чтобы уметь приспособиться к советским условиям. Его наверно бы терпели. И он терпел бы, но настоящего сердечного слияния с советской массой, сердечного контакта с русским народом у него уже не могло быть. Он привык к громадным, «шаляпинским», гонорарам. И какие бы тысячи, десятки тысяч ему не платили здесь, у нас, это не могло бы компенсировать его заработок за рубежом. Он мог раньше торговаться с Теляковским[76] об условиях своей службы в императорских театрах. Он говорил: «Четыре месяца пою в России, а восемь мои – пою, где хочу». Предположим, что на такое у нас всё же согласились бы. Но разве можно было бы ещё раз пустить Шаляпина за границу? Сбежать он, может быть, и не сбежал бы, но, Боже мой, чего он там только не наговорил бы о нашей стране и её порядках! А молчать Шаляпин не умел. И что ждало бы его тогда по возвращении: море неприятных разговоров, и конечно больше его бы туда не пустили. И тогда – остаться навсегда безвыездно в СССР и плакать, как Горький, от обиды?

Да, сложная эта проблема – возвращение Шаляпина.

Нехорошо, очень нехорошо поступили те, кто не разрешил Ирине[77], дочери Шаляпина, поехать в Париж к умирающему отцу. Трудно понять, какие для этого были основания, но Шаляпину нанесли жестокую обиду и душевную травму. Так отнеслись к умирающему. А к живому и здоровому?[78]

1967 г.

Александр Горский

Я не пишу биографию Горского или научное исследование его творчества. Я записал только свои впечатления от виденных мною его постановок, мои мысли по этому поводу и мои встречи с покойным балетмейстером. Интересно ли это?

Я думаю, что если бы в годы моей юности, то есть в начале нашего века, кто-нибудь написал воспоминания о Дидло или о танцах Тальони и Фанни Эльслер, то все любители театрального искусства были бы довольны. С каким живым интересом читаем мы сейчас воспоминания Жихарева. А о балете вообще так мало писали и пишут. Я не претендую на изысканный литературный стиль автора «Записок студента и чиновника». Но девятисотые годы – это такая значительная страница истории балета Большого театра, что я считаю себя обязанным написать, как умею, все, что мне вспомнилось о ней.

* * *

Первый балет, которым я видел в Москве, в 1904 году, в Большом театре, был «Конек-Горбунок» в постановке А.А. Горского. Он произвел на меня сильнейшее впечатление, хотя я не раз смотрел «Конька» в Петербурге в Мариинском театре. Там все было конфетно-розово-голубое. Все такое благопристойное, казенно-великолепное. Артисты все такие благовоспитанные, приятные, изящные. А в Москве буйствовал на сцене художник Коровин, а с ним вместе пленительную русскую сказку сочинял Горский, сказку в танце, которую с восторгом и вдохновением исполняли артисты. Исполняли, как родную сказку, такую им близкую и понятную. Какие они показывали сочные бытовые сцены! Какой излучали лиризм и юмор! В Петербурге артисты изображали не простых русских мужиков и баб, а изящных «пейзан» с заученными движениями академического стиля и принятыми на императорском сцене традиционными жестами. Как и в других балетных и оперных постановках этого театра, кордебалет (также как и хор) не принимал непосредственного участия в сценическом действии. Он только взирал на него или присутствовал при нем.

Когда Горский ставил в 1901 году «Дон-Кихота» в Мариинском театре, он требовал от кордебалета «жизни на сцене», чтобы каждый актер включился в исполнение сценической задачи: показать гуляющий народ на площади испанского города. Он добился своего. Кордебалет ожил, задвигался, стал реагировать на происходящие на сцене события. Маститые, сановные балетоманы не были довольны. Они говорили, что Горский нарушил художественный порядок на сцене и внес слишком много движения и пестроты, от чего больно глазам, и это утомляет зрителя, а в балет ходят, чтобы отдохнуть, а не шумно суетиться, и вообще, все это не то, к чему привыкли, и при Всеволожском такого не было…

Но вот двадцать лет спустя, когда я снова увидел «Дон-Кихота» в том же театре, я с грустью заметил, что кордебалет забыл Горского, и опять только присутствует на сцене, наблюдая за солистами и балериной. Артисты-солисты, исполняя те же танцы, что и поставленные Горским в Большом театре, резко, до комизма отличались от московских сугубо формальным исполнением танцевальных движений.[79]

В Москве стали говорить о «школе Горского». Эта «школа» состоит в том, что каждый жест, каждое танцевальное движение является выражением того или иного эмоционального состояния. Каждое движение на сцене надо было прочувствовать, «пережить».

Безусловно, Горский находился под очень большим влиянием МХАТа. Его реалистические установки явились следствием и развитием реалистических идей этого театра.

Так же, как и Станиславский, он требовал от артистов балета не формального, внешнего представления, а вживания в образ. Следуя за МХАТом и увлекаясь, он иногда допускал натуралистические преувеличения. Так было, например, в его «Дочери Гудулы», где он очень сгустил мрачные краски[80] Но там, где ему не изменило чувство меры, Горский умел создать живые жанровые картины большой художественной выразительности («Дон-Кихот», «Конек-Горбунок» и др.).

Вспоминается прелестный эпизод из первого акта «Конька-Горбунка»: Иванушка тянет плясать старую нищенку с клюкой. Она упирается, сердится, гонит его палкой…

Но надо иметь в виду, что если позднее, к приходу Октября, Большой театр в какой-то мере можно было назвать «Домом Горского», то в начале 900-х годов «школу Горского» и его эстетические идеи восприняли далеко не сразу и не все балетные артисты этого театра. Безоговорочно пошла за ним молодежь. Старшее поколение во главе с Гельцер и Тихомировым сопротивлялось всему новому, что вводил и проповедовал Горский. Тихомиров был ученик Петербургской школы, так же как и Хлюстин, главный балетмейстер Большого театра. Гельцер, как танцовщица, также сформировалась на петербургской сцене, и не могла не испытывать влияние очень технически сильной итальянской балерины Леньяни.

Большую помощь оказали Горскому в его смелых исканиях новых норм балетной драматургии художники Коровин и Головин. Они во многом влияли на стиль его постановок. Их живописное мастерство и художественный авторитет вполне признавался Горским, и поэтому им легко было работать в творческом контакте с молодым московским балетмейстером. Мне думается, что и этим художникам, несмотря на высокое покровительство Теляковского, было легче и свободнее работать в Москве, чем в крайне консервативном, бюрократическом Петербурге, где долгие годы каждую их новую постановку пресса и «хорошее общество» принимало в лучшем случае равнодушно и холодно, а влиятельное «Новое время», этот очаг дурного вкуса, всегда враждебно.

Зато в Москве их новые работы воспринимались как торжество большого искусства, как праздник, как победа прогрессивного нового над казенной рутиной. Представителями этой группы в оформлении спектаклей на московской сцене были К.Ф. Вальц и А.Ф. Гельцер. Первый из них много лет прослужил в театре машинистом сцены. И действительно, он был большой специалист по техническому оформлению спектакля (световые эффекты, водяные комбинации, кораблекрушения и пр.). Если он позднее стал художником, то, наверно, потому, что никто не предъявлял каких-либо серьезных требований к декорационному искусству. Как художник, он никакого творческого лица не имел. Писал декорации, подражая западноевропейским образцам или используя более или менее умело иллюстративный материал, в изобилии хранящийся в его архиве. Декорации его всегда были шаблонно скучны, однообразны, без ярких красок, без смелого полета фантазии и очень безвкусны.[81]

А.Ф. Гельцер был талантливый художник типичного академического стиля. У него был и вкус, и чувство красок, и мастерство. Он мог создать такие запоминающиеся живописные полотна, как «панорама» в «Спящей красавице». Но его манера и художественные идеалы никак не соответствовали «новому курсу», который стал насаждать Теляковский в оформлении спектаклей на императорской сцене. Он «устарел» и для новой театральной Москвы, которая возникла к началу нашего века.

А.Ф. Гельцер мучительно переживал свое неожиданное увольнение из Большого театра, где он проработал много лет. Действительно, его декорации всегда восхищали москвичей, и вдруг он оказался плохим художником. Жена Гельцера пошла объясняться к Теляковскому, и в пылу горячего разговора ударила директора по лицу. Никаких последствий этот случай в дальнейшей судьбе Теляковского не имел.

Этот «новый курс» охотно поддерживала и купеческая прогрессивная Москва, отчасти из оппозиции к бюрократическому Петербургу. Не будем забывать, что колыбелью русского импрессионизма была свободолюбивая Москва, а не консервативный Петербург; торгово-промышленная Москва, а не чиновный Петербург.

Это особенно было заметно по публике Большого театра. Я помню, какая скука царила в зрительном зале этого театра, когда давали какие-нибудь спектакли, сохранившиеся еще в репертуаре от «старого курса», от режима Всеволожского. Такие спектакли, как «Джоконда», «Песнь торжествующей любви», «Русалка», «Коппелия», если их давали не в праздник, а на неделе, собирали едва по 300-400 рублей вечерового сбора. Помню один такой спектакль. Шла «Джоконда». Зал полутемный, как всегда в будни, и полупустой. Рядом со мной в партере сидит Сперанский, артист оперы Зимина. На сцене площадь св. Марка. В глубине дворец Дожей. Вдруг Сперанский толкает меня в бок и довольно громко говорит: «Вот, молодой человек, смотрите, запоминайте и радуйтесь. Ничего подобного вы у Сергея Ивановича Зимина уже не увидите. Такие чудеса можно увидеть только на императорской сцене». Задник, на котором был написан дворец Дожей, волновался и колебался, как от сильного ветра, и просвечивал во многих местах от проходящих за ним людей с зажженными свечами.

Публика серенькая, обывательская, скромная, сидела тихо и скучала. Одевались тоже скромно. Темные пиджаки и черные сюртуки. Фраки и смокинги только в праздники или бенефисы. Да и то их было ничтожно мало по сравнению с Мариинским театром. И если там еще было много военных, то в Москве они были редким явлением. Один только поручик Мосин, Екатеринославского полка, ходил каждый вечер в Большой театр или в Малый, или в тот и другой одновременно[82].

В Москве не было «балетоманов» или «меломанов», любителей, постоянно посещающих оперу. Но вот спектакли стали оформляться все ярче, богаче, интереснее, и в театре появилась торгово-промышленная «вся Москва». Однако, по-прежнему отсутствовало дворянское общество. Среди постоянных посетителей театра были: А.А. Бахрушин, М.Н. Бостанжогло, Лазарюс, В.В. Прохоров, С.С. Карзинкин с женой (в ложе №1 бенуара), бывшая балерина Востокова с мужем, португальским консулом Вильборном, И.Н. Румянцев, Н. Липскеров (лицо без определенных занятий, но всегда с деньгами), Капканщиков (ростовщик) и др. В директорской ложе сидели генералы: кн. Одоевский-Маслов и Истомин (из дворцового управления). При входе в зрительный зал стояли дежурные жандармские офицеры: красавец поручик Данилов и долговязый ротмистр фон Ланг. В театре стало светлее, наряднее, торжественнее, праздничнее.

Горский был мечтатель, фантаст, энтузиаст. Он жил чувством, эмоциями. В его творчестве было много чувственного, эротического. Сам он всегда был в кого-нибудь влюблен. И эта влюбленность отражалась на его творчестве. При этом он мог влюбляться по разным поводам. У этой он любил глаза; у той руки; у третьей ее изящный силуэт; у четвертой волосы и т.д. Он часто творил ради какой-нибудь одной, и при этом терял чувство целого, забывая обо всех других и обо всех слагаемых спектакля. Творческое чувство, направляемое Эросом и не контролируемое сознанием, порой давало неполноценные произведения. Увлекаясь, он терял способность критически мыслить. Поэтому в его творчестве встречались opus’ы, которые появлялись на свет вне зависимости от хода его логической мысли, от его художественного плана. Вот он увлечен обаятельным женским обликом Веры Каралли. Для нее создает хореографическую картину «Нур и Анитра» (музыка Ильинского). «Анитра» – это ряд мимико-пластических сцен. Танца, как такового, здесь нет. Посередине сценической площадки находится возвышение. На ступенях его возлежат и стоят какие-то восточные люди. На верхней площадке имеется кушетка. Здесь Анитра (Каралли) соблазняет витязя Нура (М. Мордкин). Дирекция не захотела делать для этой небольшой постановки новые декорации и костюмы. Все было «сборное», и К.Ф. Вальц оформил сцену по своему вкусу, по-видимому, не встретив возражения со стороны Горского, он поставил кушетки из «Травиаты» и «Риголетто». Костюмы подобрали «восточные», и все это показали на фоне типичного «германского леса» добротной дрезденской работы. Пластические позы и движения вступали в вопиющий конфликт с оформлением. Горский ничего этого не замечал. Он видел одну только Каралли, и ему казалось, что все кругом прекрасно. Он как-то не ощущал потребности в полнейшей гармонии всех слагаемых спектакля: хореографии, музыки, оформления.

Как это ни странно, Горскому, работавшему много лет в окружении высокоталантливых художников, изменял иногда хороший вкус.

Он любил писать красками. Вот он пишет портрет Софии Федоровой. Он драпирует ее в легкую, античную тогу и сажает… на венский стул. По-видимому, он совсем не понимает, что нельзя совместить тогу с «венским стулом», этим антиэстетическим предметом мещанского быта. Он не понимает, что «венский стул» – это пошлость, безвкусица. Сам он не замечает, на чем сидит артистка. Он видит одну только Федорову. На цвет он мало обращает внимания. Он плохо различает гармонию красок. Никакого образа талантливой, темпераментной танцовщицы не получилось. И для потомства сохранилась очень посредственная ученическая работа: натурщица на стуле.[83]

Во всяком случае, при посещении квартиры А.А. Горского невольно бросалось в глаза отсутствие каких-либо красивых вещей. Не было ничего, что хотелось бы зафиксировать в своей памяти. В.А. Горская говорила, что в годы разрухи её брату пришлось продать много ценных вещей. Хочу этому верить, но… то, что я видел – не дом артиста-художника, а типичная обывательская квартира. Впрочем, не надо из этого делать какой-нибудь определенный вывод, особенно, если вспомнить, в какой шаблонной и безвкусной обстановке жили два величайших наших художника: Л.Н. Толстой и П.И. Чайковский.

Живописные опыты Горского интересны тем, что позволяют утверждать: успех его балетных постановок в значительной степени зависел от оформления спектакля, от таланта тех художников, с которыми он работал.

Но у Горского не было той творческой гармонии, которая существовала у Фокина с Бенуа и Бакстом. Коровин подавлял своим авторитетом Горского. В создании балетного спектакля авторитет Коровина и Головина стоял много выше авторитета балетмейстера и играл решающую роль. Художники мало считались, или даже совсем не считались, с постановщиком-балетмейстером. Думаю, что они чаще всего предоставляли Горскому подлаживаться к их творческой фантазии. Бывало, что они явно мешали балетмейстеру (как, например, костюмы в «Саламбо» или в «Дочери Гудулы»). Поэтому не будет преувеличением утверждать, что именно они создавали яркий, приподнято эмоциональный тон спектакля, его торжественное жизнеутверждающее звучание. Они вызывали у зрительного зала восторженные «охи» и «ахи», когда поднимался занавес и перед публикой возникали какие-нибудь фантастические восточные дворцы («Баядерка», «Конек») или волшебно прекрасные, зачарованные сады Дульцинеи.

Горский явно недооценивал значение оформления в его балетных спектаклях. Я уже писал о «Нур и Анитре». В 1907 году он счел возможным показать в «Баядерке» новую хореографию в совсем старом оформлении. Спектакль получился очень бледный. Позднее новое оформление этого балета, сделанное Коровиным в 1915 году, вдохновило Горского создать танцевальные картины (3-й акт), которые вполне можно назвать шедевром классическо-балетного искусства.

В 1919 году Горский задумал поставить как студийскую работу «Хризис», муз. Глиера (Хризис – Е.М. Адамович). Хризис оказалась пустым местом в творчестве этого мастера. Тогда же такая же учесть постигла и «3-ю сюиту» Чайковского. Танцевальная партитура Горского, лишенная живописного сопровождения, оказалась не впечатляющей, несмотря на хорошее талантливое исполнение. Здесь невольно вспоминаются хореографические «этюды» К. Голейзовского, которым для сильного воздействия на зрителя не нужно было никакого живописного фона. Они жили собственной жизнью без поддержки окружающей среды.

Горский был большой мастер комбинаций танцевальных движений, как классических, так и характерных. На своих уроках (станок и средина) он, по отзывам его учеников, мог показывать интересные и разнообразные сочетания элементов классического танца. Но почему-то его работа создателя танцевальных произведений часто давала неравноценный результат. Возможно, что многое здесь зависело от музыки. Был ли Горский музыкален? Хорошо ли чувствовал он музыку? Многие его хореографические произведения подтверждают его понимание музыки. Но, по-видимому, не всякая балетная музыка его вдохновляла. Очевидно, ему нужна была такая музыка, которая рождала бы в его сознании конкретные пластические и динамические образы. Вот музыкальные произведения, которые вошли в хореографической транскрипции Горского, как говорится, в «золотой фонд» русский балетной классики. Это прежде всего дивертисмент «Этюды» (музыка разных авторов), Лезгинка в «Руслане»; Фанданго из «Дон-Кихота», муз Направника, многие номера из «Раймонды»; Русская пляска из «Конька», муз. Чайковского, и там же «Венгерский танец», муз. Брамса, в исполнении С.В. Федоровой; танцы 3-го действия балета «Баядерка», муз. Луиджини; замечательный «канон» из «Золотой рыбки», муз. Минкуса, и восточный танец рабыни Хиты с арапчатами («Дочь Фараона»). Этот перечень далеко не полный.

И вот наряду с такими шедеврами он создает много банальностей, «воды», в тех же «Коньках», «Корсарах», «Саламбо» и др. Эта «вода» замечалась главным образом в массовых, кордебалетных танцах. Это танцы, которые не оставляли никакого впечатления на зрителя и только заполняли собой время спектакля. Например, танцы кордебалета в подводном царстве в «Коньке-Горбунке».

Танцевальные дуэты, ансамбли и «сольные» номера у Горского получались талантливее, чем танцы кордебалета. Особенно, когда у него было подходящее настроение их сочинять. В них не было ярко выраженного какого-нибудь особого, нового стиля хореографии, но те же классические приемы использовал он свежо и интересно. Это было, бесспорно, продвижение вперед, развитие старых форм, и, что самое главное, оживленных новым содержанием.

Горский приехал в Москву в конце 90-х годов, когда коренным образом перестраивалась ее театральная жизнь. Вспомним, что в 1897 году состоялся съезд русских театральных деятелей, на котором А.П. Ленский заявил, что «русский театр тяжело болен и мы призваны его лечить».

И первым стал лечить русский театр сам А.П. Ленский. Оздоровлением оперного театра занялся С.И. Мамонтов. За ним появился Художественный театр.

Все было подготовлено для реформы балета. Какая художественная тенденция лежала в основе этой реформы? Реализм, имеющий характерную традиционную национально русскую окраску.

В это время Москва была увлечена искусством русских кустарей. Абрамцево задает тон в живописи и архитектуре Москвы. Впечатлительная художественная натура Горского не могла не воспринять все эти яркие, новые для него, свежие и увлекательные веяния. Он начинает с того, что строит себе спальню в «русском стиле». Кровать и мебель из цельных березовых бревен! В значительной мере «дерзать» ему помогает Теляковский, сторонник передовых взглядов в искусстве. Но главным образом помогает та новая художественная атмосфера, которой дышит Москва.

С какой эстетической концепцией начинает Горский работать в Большом театре? Борьба с рутиной, прежде всего. Правда, естественность балетной драматургии («как в художественном театре») и, главное, эмоциональная насыщенность танцевального движения. Вряд ли Горский знал, что когда-то, еще в 18 веке, Глюк писал: «Правда и естественность являются единственным законом красоты для всех произведений искусств». Вряд ли мог он читать тогда и «письма Новерра». Не знал он, конечно, и того, что Бетховен требовал, чтобы «искусство зажигало огонь в груди человека». До всего этого он дошел сам. Но он не был революционером. Он не порывал с классическими канонами хореографии. Он хотел в старые классические формы влить новое содержание. Это была его ошибка. (Получилось так, что он только расшатал старое, классическое искусство танца, а новое только показал, но к нему вплотную подойти не сумел.) Он только провозгласил реформу классического балета. В это время Фокин стремился к революции в хореографическом искусстве. Горский не отказывался от старых классических канонов балета. Танцевальное движение стало у него не самоцелью, а средством выражения эмоционального состояния.

Что такое рутина в балетном театре? Вы поймёте, если посмотрите фотографии балета «Звезды» (постановка Хлюстина) или «Папоротник». Это пошлейшая красивость конфетных коробок московских Сиу или Эйнем. Это изящно и приторно до тошноты. Посмотрите еще портрет Л.Н. Гейтен с пуделем в Бахрушинском музее. Там все есть, кроме искусства. Вернее, надо признать, что для начала 900-х годов такие «Звезды» и такой портрет уже перестали быть искусством. Заслуга уничтожения таких «Звезд» принадлежит не Горскому, а Теляковскому, но Горский тоже понимал, что «Звезды» – это не его дорога, и он стал искать новых путей. Но искал бы он их робко и не спеша, если бы не Коровин, увлекший его своим бунтарским мастерством на создание «Дон-Кихота» и прочих сценических чудес. И Горский радостно включился в эту бурную вакханалию красок, пятен, цвета, движения, света, суеты, живописного хаоса. Безусловно, импрессионистическая манера живописи Коровина вполне отвечала художественным идеалам Горского. Характерные черты его творчества: отсутствие четких контуров, ясно прочерченных линий, несоблюдение строгой симметрии. Не пластическая статуарность, а живописные пятна, создающие «настроение», расплывчатость образов, неопределенность, а не абсолютная точность движений – вот что сближает Горского с Коровиным. Отсюда и некоторое либеральное отношение к классическому танцу. Если в Петербургском балете строгость классической формы танца является как бы смыслом и содержанием балетного искусства, то в Москве чистота классической формы танца не стояла на первом месте в творческой практике Большого театра. Для петербургского балета техника была целью танцевального искусства, для Большого театра техника при Горском стала лишь средством для создания хореографического образа.

Верховным хранителем традиции классического танца в стенах Большого театра в то время был В.Д. Тихомиров. Он обвинял Горского в разрушении этой традиции, в разрушении классического балета. Обвинение было, пожалуй, справедливое, но получалось это разрушение помимо желания Горского, в силу разных побочных обстоятельств. Во всяком случае, Горский не ставил себе цель уничтожить классический балет. Но он не достаточно бережно охранял его. Он говорил: «Если в классе артистка не дотянула руку на один сантиметр и я ее не поправил, то завтра будьте уверены, что она не дотянет два сантиметра, а немного спустя она вообще не будет тянуть руку». Но, дорогой Александр Алексеевич, кто же в этом виноват, что она не потянет руку? Кто виноват, что вы в вашем классе обращали тщательное внимание только на ту, которая в данный момент являлась предметом вашего пылкого увлечения? А остальные артистки могли тянуть или не тянуть руки, вы их все равно не замечали, впрочем, не вы одни в этом грешны. Разве не отдавал В.Д.Тихомиров все свои большие знания мастера-хореографа одной только Е.В. Гельцер? Или отдавал эти знания только с согласия «Кати» тем артисткам, которые по своим способностям не могли подняться в балетном театре выше первых солисток или не могли ей мешать занимать первое место в театре. « C’est du theatre»[84], – как любил повторять маститый Николай Александрович Попов. Он считал, что нет такой гнусности, которая не совершалась бы в театре, этом храме искусства, где он проработал всю свою жизнь.

В отношении сохранности балетной постановки Горский говорил, что для того, чтобы сохранять ее, нужно постоянно проводить повторные репетиции – «иначе через какие-нибудь два-три года этот балет совсем потеряет свой первоначальный вид».

После бурного, динамического «Дон-Кихота» Горский поставил «Золотую рыбку». Здесь было меньше живописного буйства художника, и поэтому больше спокойной хореографии. По форме балет напоминал дивертисмент или разнохарактерную сюиту, удачно смонтированных танцевальных картин, с очень пестрой музыкой. От Минкуса остался один только остов. Здесь полностью прозвучала очень мелодичная балетная сюита Блейхмана. Наименее удачно выглядел финал балета – «подземное царство». От темноты на сцене и мелькавших красных, зеленых и синих огней трудно было разобрать, что там происходило, и как-то получилось это вульгарно и дешево.

Горского обвиняли за излишнюю суету и пестроту на сцене. Такое оживление вполне было уместно в жанровых балетах, как «Конек-Горбунок» или «Дон-Кихот», «Корсар», «Саламбо». Но жанр и бытовизм совсем отсутствовали в лирических балетах «Лебединое озеро» и «Раймонда». Впрочем, жанр и быт, также как пресловутая «стилизация», не были генеральной линией его творческой практики. Стилизацию он применял в умеренных пределах и вполне удачно (например, «Дочь фараона», «Баядерка»), но не увлекался ею. Самым характерным для него было желание овеять все его композиции неким элегическим настроением, неким лирическим томлением. Чужд был ему героический пафос, элемент борьбы.

Все же импрессионистическая манера живописи могла и отрицательно влиять на Горского. Он стал избегать симметрии в мизансценах и в танцах кордебалета. Он опасался дать одни и те же движения группам танцующих. У него одна артистка в танце поднимала правую руку, а другая рядом – левую, другая пара танцующих тогда же могла делать совсем иные движения, также и третьи, и четвертые. Он как бы боится стройности композиции и мельчит детали, отчего пропадает общее, целое. И все эти движения на фоне ярких, красочных, пестрых декораций Коровина. Оргия цвета. Оргия линий. Все это мудрование тонет в океане двигающейся массы танцующих. Вся эта сложная гармония движений не воспринимается зрителем. Получается сумбур, а не стройная композиция. Хореографическая полифония превращается в балетную какофонию. Трудно понять, почему Горский применял такой антихудожественный прием в массовых танцах кордебалета. Умел же он создавать также безукоризненно стройные произведения, как 3-й акт «Баядерки», как «5 симфонию» Глазунова, как последний акт «Раймонды». Я, конечно, здесь чрезмерно сгустил краски. Но, безусловно, что академическая стройность и согласованность движений не были любимыми творческими приемами Горского. Не надо забывать, что все его творческие порывы имели, прежде всего, характер (юношеского) протеста против традиций академизма, а отсюда иногда желание делать все «наоборот».

Мне могут возразить, не забыл ли я дивертисмент «Этюдов», где изображались опавшие листья, гонимые ветром. Никакой стройности там не было, но все же это было и доходчиво, и прекрасно, потому что все было оправдано темой создаваемого произведения. Там у каждого «листка» была самостоятельная танцевальная задача, а в целом каждый «лист» включался в создание единого художественного образа – осени (единство в многообразии). Надо признать эти «листья» одной из самых удачных и продуманных работ Горского. Замечу, кстати, что очень грустно, что вот такие прекрасные балетные произведения исчезают бесследно, и нет возможности их восстановить.

Программа «Этюдов» была такая: начинали осенние листья, которых гонит ветер по аллее старого парка (музыка Рубинштейна, этюд до-мажор, оркестрованный А.Ф. Арендсом). Декорация – «германский лес». К концу второй, лирической части этюда, все листья замирали в глубине сцены, но с последними звуками музыки два листочка пробовали еще покружиться, но и они затихали.

Потом Каралли и Волинин исполняли лирическую мазурку Шопена (соль минор?). Костюмы 30-х годов. Потом С.Ф. Федорова исполняла «Танец Анитры». Пожалуй, элегическое настроение всей композиции нарушал бравурный «Вальс Каприс» Рубинштейна. Его очень громоздко танцевала В.И. Мосолова, артистка отнюдь не лирического стиля. К тому же ее «пачки»[85] здесь были вовсе не к месту. Вот один из типичных примеров компромисса, который допускал Горский в своих работах. Очевидно, он был вынужден занять Мосолову в своей новой постановке, так как вообще она сравнительно редко танцевала. Это была танцовщица из старшего поколения петербургской школы «чистой классики», и в романтических «этюдах» Горского ей, конечно, не могло быть места. Она разрывала художественную ткань «Этюдов». За вальсом следовал обаятельный античный дуэт «En orange». Его исполняли Балашова и Мордкин, музыка Гиро. Одеты они были в греческие хитончики á la Дункан. На голове веночки. В руках большие связки цветов. Освещались они оранжевым прожектором. Стиль этого номера не гармонировал с остальными, но исполнялся с большим эмоциональным подъемом и подкупал искренностью своего тона. Это было очень мило, но, пожалуй, немного наивно и бедно (дешево). Кончилась сюита тем, что ветер снова поднимал опавшие листья и гнал их по аллее… Несколько сентиментальная, но очень поэтическая миниатюра. Она интересна еще тем, что в ней, кажется, впервые в Москве Горский попытался раскрыть содержание музыки в танцевальных образах. Конечно, «Этюды» – это была только выставка красивых, удачно сочиненных балетных танцев. В этих этюдах отсутствовала единая художественная мысль, объединяющая все танцевальные номера. Эклектика? Да. Это не «Шопениана» или «Карнавал», а букет или сюита красиво поданных зрителю балетных танцев.

Оказала ли на Горского влияние новая хореография Айседоры Дункан? Она приехала в Россию в 1904 году. Показала новый стиль танца, прямо противоположный классическому. Она освободила тело танцовщицы от условного балетного костюма и от утомительной тренировки тела при помощи системы классических движений. Её движения копировали стиль античного танца. Вместе с тем она считала, что танец может передавать содержание музыки, раскрывать какой-нибудь музыкальный образ. Она стала танцевать Бетховена (7 симфония), Шуберта, Листа, Чайковского и др.

Могло ли искусство Дункан заменить классический балет? Была ли это революция? Конечно, нет, хотя у нее нашлись всюду последователи – «босоножки» разного вида. Как правило, все это были неудачники в балете или дилетанты. И где сейчас «школа Дункан»? А вот школа русского классического балета торжественно шествует по всему миру. Конечно, «Дункан» была явлением интересным, но для нас чужеродным, не имевшим ни исторических, ни социальных корней. Это был бунт или своеобразный протест талантливой феминистки против социальных условий жизни Западного мира и его морали.

Появление Дункан взволновало балетную труппу Большого театра. Среди артистов началось брожение умов. Многие, особенно молодежь, приветствовали провозглашенное Айседорой раскрепощение тела и ниспровержение танцевальных канонов. Сначала редко, только в исключительных случаях, на балеринах стали появляться легкие хитоны вместо «пачек» и сандалии вместо танцевального башмака.

Это новшество встретило горячую поддержку театральных художников, сначала в Москве, потом в Петербурге (Бакст). Горский в этом вопросе занял промежуточную позицию. Он приветствовал тунику и хитон, но не отказывался от классической балетной обуви. Долго сопротивлялась «дунканизму» Е.В. Гельцер, но и та, в конце концов, признала хитоны.

Что касается использования серьезной классической музыки в танцевальном искусстве, то тут Дункан ничего нового Горскому не сказала. Он еще до ее приезда свободно пользовался музыкой разных композиторов.

Зачинателем использования классической музыки в балете, как известно, был Л.И. Иванов, талантливо показавший фрагмент 2-й рапсодии Листа в финале «Конька-Горбунка». Мне думается, что Ю.И. Слонимский ошибается, считая, что 2-я рапсодия поставлена Ивановым в 1900 году. Я помню ее в более ранние годы. (А в 1900 году наша семья переехала из Петербурга в Москву и я долго не посещал Мариинский театр).

Дункан могла только подтолкнуть творческую мысль Горского шире и еще смелее пользоваться музыкальной классикой в своих композициях. Сначала он пользуется классической музыкой только как музыкальным сопровождением или как высокого художественного качества аккомпанементов к возникшему у него танцевальному образу. Так создавались «Эвника и Петроний», «Шубертиана», а также более мелкие произведения этого периода.

Здесь музыка не главный элемент танцевальной композиции. Она только помогает раскрыть танцевальный образ. Она иллюстрирует танец. Она подбирается к сюжетной теме. Но позднее наступит новый и последний этап его творческого пути: он будет стремиться передать музыкальный образ, как он его понимает, средствами хореографии. Так появляются: «Симфонические танцы» («Любовь быстра») Грига, «5 симфония» Глазунова, «3-я сюита» Чайковского. Это уже были вполне произведения «Симфонического балета».

Надо заметить, что в эти же годы, и даже немного раньше, М. Фокин также создал несколько таких «симфонических балетов», стараясь увидеть музыку глазами хореографа. На мой взгляд у него это получилось более ярко и впечатляюще, чем у Горского.

Фокин видел в музыке конкретные образы и воплощал их в сценические танцевальные композиции. Горский же передает лишь свое впечатление от музыки, ее настроение. Я уже писал, что часто у Горского наблюдалась некоторая расплывчатость, неясность контуров, несоразмерность частей, неровность линий. Эти характерные его особенности не концентрировали внимание зрителя, а расслабляли его. Это происходило у него не от недостатка творческой фантазии, а от импрессионистической манеры его художественного мышления, от его эстетического кредо. Может быть, от недостаточно продуманного плана сочинения, в расчете на богатую интуицию и умение импровизировать на ходу.

У Фокина этих недостатков не было. У него все крепко продумано. Все ясно впереди. Все строго логично, закончено по форме, все четко слажено. Никакой расплывчатости, никакой самодеятельности артистов в массовых сценах. Каждый сценический образ продуман, сделан, зафиксирован, и является одним из слагаемых всей композиции. Вся композиция крепко спаяна творческой мыслью – «сквозным действием». Все танцевальные движения остро передают ритм музыки. Надо думать, что оба балетмейстера использовали только такую музыку, которая была ближе их творческой индивидуальности: Горский – музыку «настроения», а Фокин – музыку ясных танцевальных ритмов или конкретных образов. Кроме того, не надо забывать, что у Фокина во многих случаях был такой соавтор, как А.Н. Бенуа, хорошо понимающий эстетику балетного искусства. А равного ему по эрудиции соавтора у Горского не было.

Я не знаю, кто из них лучше: Горский или Фокин? Как ответить самому себе, что лучше – «Борис Годунов» или «Пиковая дама», «Сусанин» или «Игорь»? Что лучше: «Петрушка» или «Жизель», «Арагонская хота» или «Этюды»? «Исламей», «Египетская ночь», «Павильон Армиды» – миниатюры высокого класса, строже по стилю и чище по фактуре, чем эклектичные по стилю и бледные по эмоциональной выразительности «Шубертиана», «Любовь быстра», «Степан Разин».[86]

У Фокина в его работах могли быть менее удачные опусы («Эрос», «Эвника», «Карнавал»), но никогда не было «воды», что наблюдалось у Горского.

Мне кажется, что Фокин самокритичнее относился к своему творческому процессу, чем Горский. Я предполагаю, что Фокин больше «продумывал» свои сочинения, а Горский их больше «чувствовал» и это не давало ему возможности достаточно глубоко анализировать свои работы. А чувство его не всегда было в ладу с его мастерством. Фокин творчески рос от спектакля к спектаклю, а Горский, достигнув потолка своей артистической зрелости («Баядерка», «Щелкунчик») остановился. Впрочем, на то были особые, неблагоприятные для него причины. У Фокина все было более изысканно подано, все более «хорошего тона», более аристократично, между тем как Горский был более демократичен, более реалистичен.

И еще было одно существенное различие между Фокиным и Горским. В художественной деятельности Фокина было много показной шумихи, благодаря совместной работе его с Дягилевым. Да и сам Фокин, признанный модный кумир западного мира, совсем не был похож на скромного московского балетмейстера, творившего свое большое дело без какой-либо рекламы, дискуссий эстетов и журнальных фанфар.

Фокин командовал своим спектаклем. Горский не командовал, а подчинялся. Всем подчинялся: дирекции, художникам, ведущим артистам. И может быть, если и не совсем подчинялся, то всегда должен был искать компромисс в том или другом вопросе творческого порядка.

В их творческом облике есть что-то сближающее их с обоими ведущими художниками: Коровиным и Головиным. Как-то так случилось, что оба нашли для своего творчества наиболее для них благоприятную среду.

Коровин работает в Москве, и Москва стала его родной стихией. Коровин – московский удалой добрый молодец. Немного озорник и дебошир в искусстве. Все ему нипочем. Все позволено. Смело дерзает. Иногда мазнет не то пятно, что надо, но талант его все оправдает. В Петербурге ему все чуждо и непонятно. А вся Москва – друзья.

Головин – корректный профессор. Барин с изысканным вкусом и хорошими манерами. Это Петербургский эстет. Никакой разухабистости не допускает. Коровин ему завидует, что у него в живописи есть «завитушка». Это крайний индивидуалист. Всегда и всюду он сам по себе: и в «Волшебном зеркале», и в «Орфее», и в «Маскараде». Друзья? Не знаю, но безукоризненные линии и пропорции гранитных стен северной столицы вдохновляют его на великие произведения театральной живописи.

Наряду с поисками новых форм балетного искусства Горский охотно реставрировал старые балеты. При этом он не всегда стремился к археологической точности воспроизведения старой хореографии, а в большинстве случаев допускал большие отклонения от подлинника и вносил в спектакль много своего. Такое свободное отношение к старым балетным постановкам вызывало законный протест М.И. Петипа. Он обижался, что Горский игнорирует его авторское право на такие его балеты, как «Дон-Кихот» и «Дочь фараона», где больше половины танцев, сочиненных Петипа, московский балетмейстер заменяет своими композициями. Обижался старый мастер и на то, что в программах, продаваемых публике, не было указано, какие танцы сочинены им, Петина, и какие Горским. Непонятно, почему дирекция театра не охраняла авторские права Петипа. Вернее всего, это происходило потому, что Теляковский не испытывал большой симпатии к маститому балетмейстеру. Все это было довольно неумно, тем более, что авторы музыки тех танцев, которые Горский вставлял в балеты Минкуса и Пуни, всегда в программах назывались. Таким образом, получалось так, что дирекция театра охраняла авторское право балетных композиторов, но не самого автора балета, то есть балетмейстера. Горский говорил, что он безуспешно указывал на это обстоятельство дирекции. Но надо думать, что он сам не проявлял в этом деле достаточной настойчивости.

Только три балета сохранялось в те годы на московской сцене в их первоначальном, аутентичном виде: «Спящая красавица», «Коппелия» и «Тщетная предосторожность». Из них, как известно, первый балет был поставлен Горским в 1898 году, как копия петербургской постановки Петипа. При этом Горский применял в виде опыта систему хореографической записи Степанова.

Любопытно, что на первой же репетиции «Спящей Красавицы» кто-то украл хореографическую запись этого балета. Сделано это было, по-видимому, из неприязни к петербургскому «выскочке», «молокососу». Но Горский не обратил внимания на пропажу и благополучно поставил этот сложнейший балет по памяти.

Остальные два оставались от давних времен в текущем репертуаре театра. При постановке в 1905 году «Дочери фараона» Горский совсем переделал хореографическую партитуру Петипа. Он не только старался вместе с Коровиным сделать балет этот более «египетским», но и ввел много совсем новых танцевальных номеров, и конечно выбросил дивертисмент рек из подводного акта. Но, к сожалению, из последнего действия он исключил очень эффектный массовый танец с кроталями (сочинение М.И. Петипа).

С исключительным вдохновением написал декорации к этому балету Коровин. Тут все было замечательно. И богатство колорита, и игра света, и красочные контрасты, и монументальность. Мне кажется, что «Дочь фараона» была вершиной живописных работ Коровина, хотя и позднее он показал еще много декоративных красот, как, например: «Руслан и Людмила», «Садко», «Щелкунчик» и др.[87]

Думается мне, что в этот период Коровин работал с большим подъемом, больше вкладывал души. Позднее у него появился элемент спешки, непродуманности, самодовольства, и поэтому появилась какая-то недоделанность и небрежность. Но в большинстве случаев балетные постановки являлись для Коровина лишь причиной для красочного бунта, поводом для проявления его необузданного художественного темперамента.

Надо заметить, что у Коровина были замечательные помощники по написанию декорации по его эскизам; Внуков, Клодт, Голов, Дьячков. Они умели понять Коровина и талантливо придать его бунтарским пятнам живописный смысл и сценическую логику.

В возобновленной «Баядерке» (1915 г.) почти вся танцевальная партитура была новая, кроме последнего акта («Тени»). Мне, к сожалению, неизвестно, что побудило Горского сохранить этот акт без изменений. По стилю хореографии он резко отличался от других, предыдущих актов. Здесь сохранились и классические «пачки» балерин. Сохранились и старые, не коровинские, декорации и костюмы. «Тени» по праву считаются одним из шедевров балетной классики. Возможно, что за «Тени» заступились Гельцер с Тихомировым, и Горский, как всегда, уступил им. Но возможно также, что и он сам по достоинству оценил это классическое творение Петипа. Надо признать, что выход теней придуман очень удачно, и вводит зрителя в соответствующее спокойное и созерцательное, неземное настроение, в состояние, близкое нирване. «Выход теней» был основан на приеме непрерывной или бесконечной имитации. Тени выходили из последней задней кулисы, спускались по «гребню» скалы одна за другой и исполняли одни и те же движения, повторяя то, что делали впереди идущие тени, их было много. Они заполняли всю сцену. Все в белых пачках, с легкими белыми шалями в руках. Движение их по сцене было от одной кулисы к другой, противоположной (змеевидное), и подходили они к самой авансцене, продолжая повторять те же движения. Темп медленный, метр 6/8.

Здесь, в «Баядерке», сохранялся еще от Петипа и «индийский» танец «Ману» с кувшином на голове (исполняли солистка и две девочки, ученицы школы). Эта очень сомнительная экзотика многим нравилась, так же как и пошлый «маленький корсар». Можно только приветствовать, что Горский не показал наивный петербургский финал балета, в котором боги разрушают храм и Солор погибает вместе со своей невестой.

Нужны ли были все эти переделки старых, чужих балетов? Во всяком случае, в плане зрелищном они вполне удовлетворяли эстетические вкусы современных зрителей и поднимали балетное искусство на более высокую ступень.

И вот, посмотрев «Баядерку» и «Корсара» в Большом театре, позднее я с трудом мог досмотреть до конца эти же балеты в Мариинском театре, где они бережно сохранялись или, вернее, консервировались от глубины веков. Все там выглядело необычайно примитивно, наивно и… необычайно скучно, тогда как в Москве эти спектакли проходили в приподнятом тоне и смотрелись с нарастающим вниманием, с радостным волнением и неизменным чувством гордости за московский балет.

Следует особо остановиться на московских балетах «Лебединое озеро» и «Жизель». Первый из них был показан Горским в Москве в 1901 г. Эта постановка сильно отличалась от петербургской (Петипа и Иванов). Сравнение было не в пользу московской. Там, в Петербурге, «Лебединое» производило весьма строгое и стройное впечатление. Ничего лишнего. Все подано лаконично, но убедительно. Все как будто крайне академично, но не сухо. Каждый танец имел удивительно четкую форму. Прошло больше шестидесяти лет, но я до сих пор помню многие танцы и мизансцены петербургской постановки этого балета, тогда как из постановки 1901 г. (Горского) сохранились в памяти лишь немногие отдельные эпизоды.

Моя мать, большая любительница балета, посмотрев «Лебединое» Горского, сказала: «Зачем было делать новую плохую постановку «Лебединого озера», когда есть старая, хорошая?» Действительно, зачем? Ведь перенесли из Петербурга в Москву «Спящую красавицу» Петипа, так почему же не сделали того же и с этим прекрасный творением Петипа-Иванова?

И сколько я потом ни смотрел новые постановки этого балета в Москве и Петербурге-Ленинграде, первая все же для меня остается лучшей.[88] Следует еще напомнить, что, кажется, ни один балет не подвергался стольким переделкам, «новым прочтениям», как именно «Лебединое озеро».[89] Почему, например, никаких изменений не вносил Горский в старую партитуру балета «Коппелия»? Исполнялся он в изящной французской традиции доброго старого времени. Старенькие декорации и такие же потасканные костюмы, и наивная романтика сюжета, напоминали милые старинные литографии. Постановка «Лебединого озера» 1901 года имела какой-то неопределенный, расплывчатый вид. Первый акт был явно не доделан. Пейзане и друзья принца двигались по сцене, изображая веселье, но танца не было, за исключением pas de trois. Слишком большое место занимал пьяный наставник принца, который в дальнейшем никакой роли в балете не играл. Во втором акте Горский мало внимания уделил кордебалету, все внимание перенеся на Одетту, и бедные лебеди чувствовали себя очень неуверенно, особенно в коде. Третий акт в основном повторил схему Петипа.[90] Сохранились и 32 фуэте, но национальные танцы получили совсем новое выражение, более эмоциональное. Совсем пропала внушительность зловещей фигуры рыцаря Ротбарда, и одет он был в какой-то нелепый совиный костюм. Декорация вместо зала в рыцарском замке почему-то изображала готический сарай без окон, и Одетта появлялась поэтому в воротах, а не в окне. В последнем акте многое изменилось и в музыке, и в танцах. Черных лебедей он здесь не показал, но вполне удачно вставил в этот трагический акт скорбную «лебединую песнь» (вариацию Одетты в сопровождении английского рожка). В оформлении не было ничего трагического. Тот же нейтральный берег озера, заросшего камышами и ивами, что и во втором действии, тогда как в Петербурге этот драматический финал происходил в обрамлении мрачных, темных скал, без единого дерева. Очень бледно был сделан Горским финал. Вообще, Горский не придавал большого значения эффектным финалам балетов. Их не было в «Дон-Кихоте», «Коньке», «Дочери фараона», «Раймонде», «Баядерке», «Щелкунчике». Отсутствие четкой концовки в балете не «осаживало» весь спектакль, как говорил Глинка, а рассеивало впечатление, и конечно не закругляло всю форму балетной композиции. После бури с волнами на сцене, влюбленные спасаются на какой-то кочке или возвышении, которое появлялось во второй кулисе слева. Их освещал прожектор. В Петербурге в апофеозе Одетта с принцем плыли на лодке навстречу лучам восходящего солнца. Это давало эффектную концовку балету. Но почему-то финал «Лебединого озера» постоянно меняется в зависимости от мироощущения постановщиков: влюбленная пара иногда спасается от злых чар, а иногда и погибает.

Художники в этой постановке Горского дали довольно скучное и серенькое оформление, что тоже не способствовало поднятию творческого тона у всего спектакля.

Не знаю, из каких соображений театр вдруг решил возобновить «Жизель». Она давно не шла на этой сцене. Возможно, что Горского вдохновила на эту постановку Вера Каралли. Горский очень верил в нее. Верил её творческим возможностям, но все-таки, думается мне, он их немного переоценивал. У Каралли было много положительных артистических данных, но главное, она обладала большим сценическим обаянием. Это была артистка ярко выраженного лирического стиля. Но технические возможности её были средние, и, может быть, она не всегда стремилась их развить. Она совсем не обладала тем гигантским упорством и настойчивостью, благодаря которым Анна Павлова стала балериной высшего класса. Но я предполагаю, что если бы учителем Каралли был не Горский, а Тихомиров, то она достигла бы значительно большего и в технике.

Сразу по окончании ею школы в 1906 году, Горский дал Каралли танцевать «Лебединое озеро». До нее партию Одетты исполняла Рославлева, а потом Гельцер. Конечно, после Гельцер вчерашняя ученица Каралли производила грустное впечатление, хотя внешне она вполне соответствовала нашему представлению о заколдованной девушке-лебеде. Но Горский был доволен: лирический образ Каралли доминировал над всеми неполадками её исполнения. Также бледно выглядела Каралли и в «Дочери Фараона», в балете, который с блеском и мастерством виртуозно вела Гельцер. Но вот появилась Каралли в «Жизели», и здесь её лиризм разрушил все наши предположения о незрелости артистки. Известный критик Юрий Беляев написал в газете «Русское слово» о «Жизеле», что этот балет глубоко взволновал его. Лирико-драматический талант Каралли поразил его своей эмоциональностью и реализмом. В восторженном тоне он писал о полном возрождении старинного балета.

Что же сделал Горский с «Жизелью»? Он не знал и не мог знать тогда формулу, которую позднее Вахтангов предложил применять ко всякой новой театральной постановке: «Спектакль – это автор плюс современность». Но интуиция большого мастера подсказала ему правильное решение. Он сохранил сюжет и старую хореографию балета почти без изменения[91], но перенес действие балета из средних веков в начало прошлого, 19- го века, в эпоху романтизма. Это приблизило сюжет к нашему времени, и вся драма Жизели приобрела некое реалистическое, а не абстрактное звучание. Красивая легенда приобрела живые черты действительности. В нашем представлении Жизель стала не средневековой сказкой, а романтической новеллой, которую можно поставить рядом с «Бедной Лизой» или с новеллами Э.Т. Гофмана. Каралли создала очень яркий и в то же время интимный образ простой, искренней, жизнерадостной, любящей крестьянской девушки. В её трактовке этого образа было больше от драматического театра, чем от академического, классического балета.[92] И какой холодной, бледной, жалкой и скучной показалась мне потом петербургская «Жизель» с Павловой. Да, с великой Анной Павловой, которая, как всегда, легко порхала по сцене, но не согревала своим искусством сердце зрителя. И вся эта сугубо средневековая, рыцарская чертовщина совсем лишена была романтического дыхания московской постановки. Там, в Петербурге, «Жизель» – классический балет. В Москве – романтический спектакль, с ясно выраженными чертами реалистического искусства. Там – изящный, поэтический спектакль. Здесь – интимная, человеческая драма.

Позднее я видел еще других артисток в «Жизеле» (Кудрявцева), но никто из них не мог придать этой партии такой силы эмоционального воздействия, какую излучала из себя Каралли. Я считаю, что «Жизель» – это не только победа Каралли и Горского. Это победа московского реалистического передового театрального искусства.

Необходимо указать, что достойным партнером Каралли в этом балете являлся М.М. Мордкин, артист редкого темперамента и обаяния. Он всегда умел наполнить всякий свой сценический, чисто балетный образ, реальным содержанием. Он никогда не исполнял формально пресловутые мужские вариации с приятной улыбкой на устах, а вносил в них элемент драматической выразительности. Он глубоко и вполне искренне переживал драму обманутой им Жизели. Он плакал подлинными слезами, когда во втором акте тень Жизели таяла в его руках, и какое безумное отчаяние овладевало им, когда она скрывалась в цветах могилы. На петербургской сцене я не встречал балетного артиста, равного ему по драматическому темпераменту. Кто из моих современников не восторгался его «итальянским нищим» (муз. Сен-Санса)! Он вполне воспринял лирико-реалистическое направление искусства Горского и был его достойным представителем.

На премьеру «Раймонды» Горский пригласил Глазунова (1907 г.). Композитор сказал много теплых слов балетмейстеру. Он сказал, что московская Раймонда воскресла в своем новом и весьма привлекательном для него образе. Действительно, балет этот совсем не был похож на какой-либо другой классический балет Мариинского театра. «Раймонда» была показана Горским как романтическая баллада, изложенная поэтическим языком хореографии нового современного стиля. Конечно, Горского вдохновляла и увлекала лирическая музыка Глазунова. Спокойно-созерцательная лирика Глазунова была близка и понятна Горскому. Ее гармонические приемы и контрапункты не пугали Горского, как они пугали Петипа.

Горский понял, что для балетной интерпретации музыки Глазунова нужен новый стиль хореографии, между тем как Петипа подошел к постановке «Раймонды», как к очередному, обыкновенному балету на сказочный сюжет. Музыка «Раймонды» ему не понравилась. Многое казалось диким и антихудожественным, как, например, мужская вариация для гобоя. Музыка Глазунова скорее ему мешала, чем вдохновляла.

У Горского в этой постановке появилось много свежих мыслей и живых мизансцен. Слабым местом была Белая дама, показанная примитивно-грубо. Новым были туники, длинные платья ниже колен и почти полное отсутствие пачек. Молодой состав исполнителей – последователей Горского – с увлечением вел свои партии, и спектакль получался необыкновенным, свежим и жизнерадостным.

Среди той балетной молодежи 900-х годов, которая испытывала сильное влияние «системы Горского», следует еще упомянуть А.М. Балашову, которой одно время Горский уделял особое внимание. Как танцовщица Балашова не выходила за пределы среднего уровня, а Горский хотел сделать из нее балерину и формально добился этого. Он предоставил ей возможность танцевать «Царь-девицу» и некоторые другие ведущие партии, хотя по справедливости ей это было не по её творческим силам. В её классическом танце можно было заметить много погрешностей против чистоты стиля. И не было в ней необходимой легкости и собранности петербургской школы. Несмотря на усиленную тренировку, тело ее было довольно рыхлым, мало «работанным», как говорил В.Д. Тихомиров. Но в характерных партиях она подкупала своей женской обаятельностью и живой непосредственностью. Благодаря своей чисто русской внешности, Балашова была действительно очаровательной «Царь-девицей», такая вот русская, «девица-душа» народных сказок. Для нее в «Коньке-Горбунке» Горский облегчил танцевальную партию балерины, и Балашова справлялась с ней достаточно успешно. Москва её любила и старалась не замечать её технические неполадки, но Петербург был совсем равнодушен к этой «московской красавице». Впрочем, дирекция театра показала её в Мариинском театре совсем неудачно, и можно думать, что кто-то нарочно выбрал для нее самую неподходящую к ее амплуа партию – Лизы в «Тщетной предосторожности».

Непонятно, чем руководствовалась дирекция театров в выборе репертуара при обмене балеринами между Москвой и Петербургом. Чья злая воля заставила Гельцер танцевать там «Конька-Горбунка», в котором ей с ее блестящей техникой нечего было показывать. А Павлова после Гельцер совсем не приглянулась москвичам в «Дочери Фараона». Конечно, это была чья-то интрига, без которой, кажется, театр существовать не может, особенно балет.

Я ничего не пишу о «Саламбо». Причина та, что этот балет не оставлял никакого сильного впечатления. Балет этот был сделан по типу «большой французской оперы»: великолепное зрелище, но ничего для души. Яркие, роскошные декорации, дорогие костюмы, много массовых сцен и всяких танцев, но нет ничего, что проникло бы в сознание, что заставило бы желать еще и еще смотреть этот спектакль. А.Ф. Арендс написал доброкачественную, но не увлекательную музыку. Ни одной свежей мелодии, которая запомнилась бы. Почему-то Арендс, хороший мастер оркестровки, в своем балете не сумел сделать музыку более значительной, как в наше время это удавалось делать И.В. Асафьеву. Серый музыкальный фон не соответствовал драматическому характеру сюжета. Впрочем, для того, чтобы драматический конфликт Саламбо – Мато мог взволновать зрителя, нужен был очень сильный композитор-лирик. Почему-то все же Мусоргский отказался писать оперу на этот сюжет. Лучшая по композиции массовая сцена, жертвоприношение Молоху, волновала своими натуралистическими подробностями – сжиганием юношей в огненной печи кровожадного бога. Хотелось скорее ее забыть. И совсем не волновал великолепный академический пафос Гельцер-Саламбо.

Если говорить о «школе Горского», то нельзя не упомянуть о двух удивительных артистках Большого театра: Софии и Ольги Федоровых. Они ярче других воплощали «стиль Горского», московский стиль эмоционального балета. Тогда на московской сцене наблюдались два полюса балетного искусства. На одном стояла Гельцер, на другом С. Федорова 2-я.

У Екатерины Васильевны техника классического танца доведена была до высшего предела. В её танце все безупречно, строго, академично, монументально.

У Софьи Федоровой ничего от классической техники нет. В этом она совершенно беспомощна. Она ясно выраженная «характерная» танцовщица. Когда её по каким-то непонятным побуждениям администрация театра заставляла одевать пачки и исполнять какой-нибудь классический танец, то на нее жалко было смотреть, настолько она всем своим обликом не соответствовала классическому стилю танца. Маленькая, невзрачная, немного сутулая, совсем не идеально сложенная, жидкие ноги, плоская ступня. Некрасивая, с дурной привычкой скашивать рот и как-то прикусывать нижнюю губу, что должно было, по-видимому, заменять улыбку, и вся какая-то приниженная и тусклая. Вот портрет С. Федоровой в классическом танце. Портрет совсем не привлекательный. Любопытно её сценическое поведение: держится незаметно, ничем не стараясь привлечь внимание зрителя. Но вот оркестр играл вступление к её характерному танцу, и она вся преображалась. Сразу делалась выше, стройнее. Появлялся гордый взгляд, уверенность смелых движений, живость, темперамент, огонь, бурная стихия пляски, ничем не скованная, не подчиненная даже музыке, а казалось, сама рождающая музыку. Её стихия танца увлекала самых равнодушных. Тут уж ничего не было от прежнего академизма. Она танцевала не для узкого круга любителей «изящного» искусства, для первых рядов партера и лож бенуара, а для тех, там, наверху на галёрке. И когда она выходила на аплодисменты публики, она кланялась тем, верхним. Это было нарушение этикета. Полагалось сначала поклониться направо, в сторону царской ложи, потом налево – в сторону ложи директора, а потом публике. Впрочем, в Москве этот порядок не очень соблюдался. Не было, кажется, случая, чтобы С. Федорову не заставляли бисировать свой танец, несмотря на запрещение требовать повторения танцевальных номеров.

В театре Федорова держалась как-то особняком. Её считали чудачкой. Одевалась безвкусно, неряшливо. По внешнему облику мало походила на артистку, да еще императорского балета. Никакого женского шарма вне сцены не имела. По своему образу мыслей – крайняя индивидуалистка передового направления. Однако позднее она очутилась в эмиграции, и держалась там обособленно и независимо, вызывая иронические замечания русской колонии – «ах, эта Федорова!».

Она обладала незаурядным драматическим талантом. Лучшие её роли были: Эсмеральда (в «Дочери Гудулы»), старуха в «Золотой рыбке» и любимая жена хана в «Коньке-Горбунке». Недаром Горский считал своей лучшей или, во всяком случае, своей любимой работой «Дочь Гудулы», мимо-драму, в которой центральное место занимала С. Федорова.

Ее сестра – Ольга Федорова третья. Тоже весьма своеобразная артистка редкого женского обаяния и сценического шарма. Красивой ее никак нельзя было назвать, и сложена для балетной артистки неважно, и внешность совсем простецкая, даже вульгарная, и манеры совсем не изысканные. Ее амплуа – полу-характерная солистка. Но, выступая в классике, и она страдала, и зритель, зато в характерных эпизодах, особенно, когда была в настроении, была даже много эмоциональнее своей сестры. Она очень мало работала над своей техникой, и покоряла она зрителя, главным образом, своей женской непосредственностью.

Ее появление на Мариинской сцене было организовано с явным намерением провалить артистку. Она появилась в первый раз в совсем ей чуждой роли Золушки в дивертисменте в «Спящей Красавице». Номер этот бледный, не динамичный, без какой-либо характерности. По мысли Петипа, по-видимому, эту Золушку следовало бы изображать кокетливой французской субреткой, к чему Ольга была абсолютно непригодна. Бедная московская дебютантка металась по сцене с мехом для раздувания угля (sic!) и чувствовала себя очень скованно и неуверенно, тем более, что и музыка этого номера не может вызвать никакого эмоционального подъема, а без этого Федорова переставала быть артисткой. В Москве Горский исключил Золушку из дивертисмента. Публика из вежливости слегка похлопала Федоровой. Но вот немного позднее Федорова танцевала известный «Форбан» из «Корсара», и зал заревел от восторга. Еще бы, ничего подобного они там, в Петербурге, не видали. Она нарушила все установленные «академические» традиции этого театра. Однако, расточая восторженные комплементы О.В. Федоровой, петербургская критика умалчивала, что успех этой артистки был, прежде всего, успехом «школы Горского». Его вообще петербургская пресса старалась не замечать.[93]

Познакомился я с А.А. Горским после Революции, в 1919 году. Время было суровое. Трудным оно было для всей нашей страны, трудным и для Большого театра. Трудности были творческие и хозяйственные. Уехали кое-кто из артистов: Балашова, Каралли, Фроман, Мордкин, Волинин и др. Театр не отапливался. Было очень холодно. Публика в зале сидела в пальто и шапках. Их снимали из уважения к артистам только некоторые старые москвичи, в том числе: М. Шик, Н.Л. Славин, Г. Гейс, Про. Я придумал себе такой «смокинг»: черная кожаная куртка, крахмальный воротничок и штаны в полоску.

Творческая жизнь балета как будто совсем замерла. Однако Горский репетировал «Щелкунчика». Подготовлялся этот балет уже несколько сезонов, но что-то все задерживало его появление на сцене. Декорации написал Коровин. Монтировка балета проходила с невероятными трудностями. Не хватало самых необходимых материалов. Балет шел без балерины. Ведущие партии исполняли учащиеся школы – Кудрявцева и В. Ефимов (Щелкунчик). Первый акт в основном оставался верным первой петербургской редакции, но вместо знаменитого финального вальса «Снежинок» Горский создал новую хореографическую картину: страну Дедов-Морозов, куда попадают Маша и Щелкунчик. Музыка вальса сохранялась, но в вальсе принимали участие Снегурочки и Деды-Морозы. Здесь же дан большой дуэт Маши и Щелкунчика (музыка pas de deux феи Драже). Показать Дедов-Морозов было и логично, и последовательно. Но все же как-то было жалко «вальса снежинок», хотя эта лесная картина никакого отношения к развитию сюжета балета не имела. Третье действие показывает рождественскую елку, на фоне которой проходят танцы игрушек. Вместо вальса цветов дан вальс кукол, они танцуют его на пальцах, передвигаясь и шатаясь по-кукольному. В дивертисменте вместо пляски буффонов Горский дал очень живую увлекательную русскую пляску «под лубок». Никакого логичного конца или апофеоза (как у Петипа) Горский балету не придумал. В этой постановке совсем пропал слащаво-приторный французский тон Петипа и отсутствовали, так раздражавшие Теляковского, танцующие бриоши (пирожные). Шло все очень свежо, искренно, молодо. Почему-то все же этот балет продержался недолго в репертуаре театра.

После «Щелкунчика» никаких новых крупных работ Горскому в театре не предлагали, если не считать «Пустячков» Моцарта. Новое руководство театра, Е.К. Малиновская, относилась к Горскому сдержанно, только снисходительно-вежливо, не больше. У нее появились свои фавориты, которым она всячески покровительствовала и полностью доверяла судьбы московского балета. Это были В.А. Рябцев (режиссер балетной труппы) и Л. Жуков. Первый, талантливый актер на характерные роли, был из тех администраторов, которые считали, что самое правильное ничего нового самому не придумывать, а угадывать желание начальства. Он знал, что Горский не пользуется авторитетом у руководства театра и не старался предоставить ему возможность для широкой творческой работы. А Горский хотел еще работать и даже томился без живого дела. Правда, в это время он начал как-то физически сдавать. Он стал замыкаться в себя и как-то потерял способность смело мечтать. Но от работы он не отказывался, а в театре ему ничего не предлагали. Многие артисты балета тоже тяготились творческим застоем и отсутствием интересной работы. А ведь еще недавно они с Горским, в порядке частной инициативы, приготовили любопытную новую танцевальную программу, куда входила симфоническая «3-я сюита» Чайковского.

Наконец, группа артистов театра решила создать «самодеятельный» коллектив и предложила Горскому осуществить программу балетного вечера. В эту группу вошли: Е.М. Адамович, Е.И. Долинская, Л. Банк, Н. Тарасов, С.В. Чудинов. Горский охотно согласился. Решили восстановить недавно исполненную 3-ю сюиту Чайковского и добавить к ней: Скерцо («Сон в летнюю ночь») Мендельсона (для солиста) и танцы из оперы «Иван Сусанин». Надо признать, что программа получилась довольно пестрая и бледная. В ней не было гвоздя, но ее преимущество заключалось в том, что большинству исполнителей эти произведения были хорошо известны, и поэтому не требовали длительного времени для их подготовки.

Для меня авторитет Горского, как заслуженного балетмейстера, стоял тогда так высоко, что я считал невозможным обсуждать намеченную им программу. Я мог только предлагать, а решал он с коллективом артистов и с А.Ф. Арендсом. Теперь я знаю, что программа была составлена неудачно, не привлекла бы внимания публики, и не могла бы иметь и материального успеха. Мне кажется, что было бы более удачным составить программу «симфонического балета» из произведений одного Глинки: «Камаринская», «Вальс-фантазия» и танцы из опер. В коллектив вошли еще двенадцать артистов Большого театра. Все согласились участвовать «на марках», то есть оплата труда будет зависеть от заработка. Однако Горскому и А.Ф. Арендсу, дирижеру оркестра, гарантировали, если не ошибаюсь, по пяти тысяч рублей. Все это предприятие требовало организационных расходов, и нужен был «меценат», который взялся бы финансировать это интересное дело. Такой меценат нашелся. Это был Д.С. Бартель, управделами одной из московских научных организаций. Коллектив не считал нужным спрашивать разрешение у директора театра Е.К. Малиновской на такого рода концертную работу, поскольку в те годы более или менее все артисты театра где-нибудь еще прирабатывали на стороне. Репетиции проводились в помещении балетной школы Большого театра. В зале было холодно. Школа почти не отапливалась. Артистки репетировали в теплых джемперах и гамашах. Мужчины одевали лыжные костюмы, а кто постарше оставались в пиджаках. Горский снимал только свою барашковую шапку, а все движения показывал в пальто. В это время он уже стал носить бороду a la Карл Маркс. Зрелище было довольно комичное, когда этот седой, бородатый дядя прыгал и вертелся на одной ножке, одной рукой удерживая развивающиеся полы пальто.

Концертмейстером была Т.В. Остроглазова, которая уже много лет работала в Большом театре. Иногда на репетиции приходил А.Ф. Арендс. Он ежился от холода, хотя был в шапке, шубе и больших теплых ботиках. Вид у него всегда был хмурый и недовольный. Бывало, он останавливал репетицию и сердито спрашивал Горского: «Что это они у вас топают, как табун лошадей?» или указывал на несовпадение движений с ритмом музыки. Я никогда не видел, чтобы он улыбался. Только один раз он, узнав, что я внук Н.Ф. фон Мекк, вдруг заулыбался. Все лицо его расплылось в улыбке. Он прикрыл глаза рукой и, вздохнув, сказал: «Боже мой, какие счастливые воспоминания!», и потом, покачав головой, добавил: «Какое было время…» А.Ф. Арендс играл на музыкальных вечерах в доме Н.Ф. фон Мекк. Был приятелем П.И. Чайковского.

Репетиции шли успешно. Все уже было готово. Был снят Большой Колонный зал Дома Союзов. Выпущена афиша «Симфонического балета», как я предложил назвать этот концерт. Начали продавать билеты и вдруг… мы узнали, что Большой театр не дает артистам костюмы. Горский узнал, что Малиновская запретила выдавать костюмы из гардероба театра. Будто бы это распоряжение не было направлено непосредственно на «Симфонический балет», а явилось, как мера для борьбы с «халтурой» артистов театра. Горский старался убедить Малиновскую, что вечер «Симфонического балета» не халтура, а показ творческой работы группы артистов балета под его руководством. Тогда Малиновская предложила просмотреть программу «Симфонического балета» на закрытом спектакле в Большом театре, при этом Малиновская обещала, что если работа коллектива ей понравиться, она включит ее в репертуар театра. Но костюмы все-таки не дала.

Между тем, А.Ф. Арендс, надеясь, что переговоры Горского с Малиновской закончатся благополучно, уже назначил репетицию оркестра в Колонном зале. Как тяжело мне было прерывать эту репетицию, чтобы сообщить Арендсу печальный результат переговоров Горского с театром. Должен признаться, что я не сразу решился обидеть старого музыканта моим сообщением. А он действительно обиделся. Он считал, что его имя является для театра гарантией серьезности работы коллектива. Горский имел смущенный вид. Он не рассказывал подробно содержание своей беседы с Малиновской, но стало известно, что она, как это часто с ней бывало, наговорила много неприятностей, обвиняла его в отходе от интересов театра, в нежелании работать, в желании создать свой балетный театр и т.п.

Все же я тоже решил поговорить с Малиновской. Я указал ей, что все приготовления к концерту закончены, афиша выпущена, билеты продаются и коллектив артистов просит разрешить дать хотя бы один концерт для покрытия организационных расходов, иначе артистам придется расплачиваться из собственных кошельков. Малиновская ответила с нескрываемой злобой и издевательским тоном, что она очень жалеет бедных артистов и поэтому советует провести намеченный концерт, «тем более, что уже выпущена такая интересная афиша», но костюмов она не даст. А мы-то с Горским надеялись получить из театра не только костюмы, но и несложные декорации для оформления сцены. Мне кажется, что Малиновская имела что-то личное против меня, так как в разговоре с Горским сказала: «Нам не нужны Советские Дягилевы». «3-я Сюита» была показана на сцене Большого театра для дирекции и руководящих работников. Исполнялась она под рояль, без костюмов и декораций. Дирекция признала эту работу Горского недостаточно интересной, чтобы включить ее в репертуар театра.

После неудачи с постановкой «Симфонического балета» Горский сделал еще одну попытку осуществить интересную для него студийскую работу в рамках Большого театра. Он взял хореографические сцены Глиера «Хризис» на античные темы. Партию Хризис исполняла Е.М. Адамович. По-видимому, довольно жидкая и мало динамичная музыка этого раннего произведения Глиера мало вдохновляла Горского. Он работал без творческого подъема и увлечения. Все же он довел постановку «Хризис» до конца и показал ее фрагменты Малиновской на сцене театра. Присутствовал и Глиер, который остался очень доволен исполнением партии Хризис.

Однако и на этот раз Малиновская не нашла возможным использовать эту работу Горского на сцене Большого театра. Такое решение Малиновской было, пожалуй, на этот раз закономерным. Лирические, античные сцены мало соответствовали переживаемому нашей страной суровому кризису. Гражданская война, голод, холод, разруха никак не гармонировали с любовным томлением Хризис. Горский был далек от понимания реальной политической обстановки. Впрочем, кто тогда в Большом театре понимал что-либо в политике? Среди этих баловней судьбы находились такие артистки, которые думали, что «Петлюра» это какое-то новое неприличное слово из матросского словаря. Никаких больших постановок театр Горскому больше не поручал. Правда, он поставил еще «Вакханалию» в «Тангейзере». Это была последняя удачная вспышка его творческого вдохновения.

Нимфы, сатиры, вакхические позы, сладострастные движения, кубки, виноградные лозы, хитоны, вся обстановка грота Венеры была такой близкой и понятной эстетическому мироощущению Горского. Впрочем, Горский в это время стал заметно слабеть: физически и психически. Театр не особенно заботился, чтобы поддержать артиста, который двадцать пять лет прослужил в его стенах. Он стал преподавать в балетной школе Элирова. Школа имела очень сомнительную репутацию и, кажется, не без основания. Многие упрекали Горского, что он своим именем прикрывает грехи Элирова. Но он мне как-то сказал: «Вот меня ругают, что я пошел преподавать к Элирову. Но знаете, голод и холод. Театр ничего для меня не сделал, а Элиров привез мне дрова, дал прекрасный паек и деньги, и Элиров рад исполнить каждое мое желание». Все же он угасал, и в 1924 году его не стало.

Теперь, по прошествии сорока лет после кончины Александра Алексеевича Горского, хотелось бы подвести итог его творческой деятельности. Сделал он для русского сценического танцевального искусства очень много.

Он придал танцу новое направление: лирико-драматическое. В старые балетные формы он вложил новое содержание, более нам созвучное. Он поднял значение балетного искусства на высшую ступень и поставил его рядом с русской драмой и оперой. Он начал новый вид балетного творчества: программно-симфонического, в котором музыка приобретает самодовлеющее значение, и содержание ее раскрывается средствами хореографии. Он осовременил старые балетные произведения и приблизил их к новым эстетическим требованиям. Он еще раз напомнил, что техника не есть цель искусства, а лишь средство.

К сожалению, он не обладал для успешного завершения своих художественных замыслов нужной для этого целеустремленностью действий. Его мягкий характер русского интеллигента-приспособленца мешал ему громко требовать и смело вступать в борьбу. Он не порвал с бюрократической казенной, театральной средой, которая тормозила и мешала его творческим порывам, как это сделали Фокин и Касьян Голейзовский. Он предпочитал политику компромиссов, а в искусстве это дает плохие результаты. Это привело к тому, что во многих случаях мешает назвать Горского яркой художественной индивидуальностью. А между тем, он все же был настоящий и большой художник.

Он начал с больших «феерических» постановок лирико-драматического характера. Позднее он пришел к созданию «программно-симфонических» произведений, эклектичных по своей форме. Поэтому нельзя говорить о ясном и вполне законченном стиле его творчества.

И вот в то время, когда имя Фокина стало известно и в Старом и в Новом свете, Горского не знают за пределами нашей страны. Между тем, это он начал реформу классического балета, а Фокин лишь продолжил ее, используя его опыт. Я думаю, что полностью раскрыть все отпущенное Горскому природой творческое дарование в значительной степени помешали его патологическая неустойчивость, а позднее психическая болезнь, развившаяся на почве слишком острой эмоциональной возбудимости. Во всяком случае, Горский – это яркая, блестящая эпоха московского балетного театра. Творчество его было прогрессивным явлением и связано с лучшими передовыми, реалистическими традициями русского театрального искусства.

Мне хочется сравнить путь, проделанный в театре Горским, с судьбой А.П. Ленского. Он в конце прошлого века, еще до появления МХАТа, говорил о правде в театральном искусстве, об искренности, переживании, о перевоплощении в образ. Он учил. Он создал школу. Он возглавил группу молодежи Малого театра. Ему предоставили сцену для «экспериментов». Но все же «театра Ленского» он не создал. Из его идей вырос МХАТ. А это был большой талант, большой артист (какой неповторимый Фамусов!), большой художник (посмотрите на его проект памятника Гоголю). Его имя должно быть окружено величайшим уважением.

Горский тоже учил. Он тоже вдохновлял молодежь на служение правде в театре. Он тоже имел сцену для эксперимента. И он тоже не создал своего театра, а создал его М. Фокин. Почему так получилось?

Я думаю, что тут большое значение имеют личные, человеческие качества Ленского и Горского. Оба слишком мягкие, слишком деликатные, слишком «интеллигенты». Не борцы и не вожди. Не организаторы. В искусстве, как известно, одного таланта мало. Надо уметь его применять, приладить, представить, реализовать. А этого они не умели делать. Но разве это умаляет их значение для искусства? Наши советские балеты «Красный Мак», «Бахчисарайский фонтан» явились результатом освоения художественного наследия Горского.

Роль Тао-Хоа, которую так блистательно исполняла Е.В. Гельцер, подвела итог сценической деятельности этой большой артистки, воспринявшей передовые идеи «школы Горского».

Советский балет пошел по пути реализма, который указал ему Горский.

1964-1966 гг.

Елена Адамович

«… И на всем та прелесть увяданья

Что в существе разумном мы зовём

Улыбкою печального страданья…»

Ф. Тютчев

История сценической жизни Елены Адамович – это в значительной мере история творчества балетмейстера Горского.

Адамович появилась в театре как раз тогда, когда Горский только что освободился в своих постановках от посторонних натуралистических влияний, может быть, близких демократическим мироощущениям балетмейстера, но несовместимых с тем художественным направлением русского модернизма, который установился в балетном театре с приходом Теляковского.

Это было время переоценки всех ценностей старого искусства. Торжествовали принципы Станиславского, сурово отвергающего творческий метод и стиль старого драматического театра, «Мир искусства»[94] разрушал легенду об академической непогрешимости, осмеял художественный застой в живописи и протестовал против добродетельно-мещанской целеустремленности в искусстве. Лучшие представители русской литературы, во главе с Горьким и Чеховым, поставили перед драматургией новые, актуальные проблемы. Художники импрессионисты (Бенуа, Коровин, Головин), придя в балетный театр, предопределили изысканно-декоративный стиль будущих его постановок.

После недолгой борьбы с консервативно настроенными элементами казенные театры взяли курс, предуказанный им эстетами из «Мира искусств». Ретроспективизм и стилизация надолго захватили русский балетный театр.

На балетной сцене утвердилось взаимодействие двух театральных цехов: танцевального и декорационного.

Горский, возглавивший тогда танцевальный цех, решительно противопоставил себя старому балету Петипа.

Горский ввел в Москве новый, свой стиль балетных спектаклей. Весьма значительное место в балетном спектакле получила масса кордебалета. Он внес в обиход балетного театра понятие – ансамбля. И, наконец, он раскрыл эмоциональное содержание балета средствами танца. Новые драматургические принципы Горского потребовали нового стиля оформления балетного спектакля. Горский стал нуждаться в новом покрое одежды спектакля также, как и оба театральных художника, Коровин и Головин, в новом стиле танцевального движения.

Объединившись с наиболее близким ему по манере художником Коровиным, Горский создает в плане пышной декоративной стилизации ряд монументальных opus’ов.

Но не в них он обнаруживает свою душу художника, свое артистическое призвание, свое лицо мастера. Вот почему, наряду с композицией крупных балетов, творческая инициатива которых принадлежит, без всякого сомнения, Коровину, сам балетмейстер тянется к малой форме, к изысканной интимности, позволяющей ему выявить предельную выразительность танца, замкнуть сценическую драму в узкий круг хореографического действия («Нур и Анитра», «Евника», «Любовь быстра»).

Весь свой длинный сценический путь Горский испытывает влияние ярого импрессиониста Коровина.

Роднит обоих художников их поклонение краске, любовь к цвету, к большим композиционным планам, к эмоциональности действия. Однако при всей кажущейся одинаковости их творческих позиций, мироощущения их были глубоко противоположны.

Для одного краски были животворящим, действенным, ликующим состоянием творческого духа, ощущением жарких солнечных восторгов. Горский воспринимает краску в гамме цветов осени. Поэтому пессимистическое мироощущение Горского вносит некоторый разлад в стиль балетного театра той эпохи. Оптимистическая, жизнеутверждающая живопись Коровина не всегда к лицу уставшей, лирическо-томной, склоняющейся к упадку хореографии Горского.

Напрасно сангвинистическое дарование Коровина пыталось взять верх над дурным настроением Горского. При первой же возможности Горский спешит вернуть себе привычное для него меланхолическое состояние, замкнуться в круге интимного лиризма, подальше от оглушительных fortissimo знойного темперамента Коровина. Взлеты подлинной веселости, также как и комедийное начало, были незнакомы Горскому. После 1905 года пессимистическая тональность Горского еще более усиливается. Эта минорная гамма надолго утверждается в московском балетном театре.

Несколько поколений молодых артисток, воспитанных Горским, несли на своем сценическом облике следы «меланхолической обреченности»

Среди этой молодежи была и Адамович, с первых же своих школьных дней испытавшая влияние молодого московского балетмейстера, находясь под непосредственным воздействием его художественного метода, вкуса и стиля.

Адамович поступила в школу в 1902 году, в год, когда имя Горского стало известно не только, как преподавателя школы, но и как постановщика в Московском Большом театре «Спящей красавицы» Петипа.

Одновременно с ростом авторитета Горского в театре росла и Адамович в школе.

Престарелая балерина и опытная школьная преподавательница – М.П. Станиславская обратила внимание на смуглую, рыженькую девочку, с острым урбанистическим профилем, с большим подъемом и глазами, в которых затаилась страсть к высокому искусству танца.

Известно, что лишь тем, кто одержим этой страстью, дается право на артистическое бытие. Мать Адамович по своей работе в костюмерных мастерских театра, стоявшая весьма близко к искусству сцены, поддерживала свою дочь в ее ребячьих мечтаниях о театральной карьере и, после ее поступления в балетную школу, укрепляла в ребенке веру в правильность выбранной ею профессии. Станиславская разделяет эту уверенность матери Адамович, предоставив ее дочери возможность выгодно показать свои способности в небольшом балете «Клоринда», первой самостоятельной постановке Горского в Москве в Новом театре. Впрочем, Адамович рано теряет свою мать. В 13 лет она уже круглая сирота. За этим горем следуют другие потрясения.

В 1905 году братья Адамович находятся в рядах революции. Поэтому, только благодаря своему положению – одной из лучших учениц – ей удается окончить балетную школу. Неподходящее родство сильно компрометирует ее в глазах театрального начальства. В первый же год работы Адамович на сцене с ней пожелал поговорить фон Бооль, управляющий Московской конторой императорских театров. Он указал Адамович на печальное для нее обстоятельство иметь брата революционером, разыскиваемого полицией. Бооль намекнул ей, что по этой причине она не должна ни на что претендовать в театре, довольствуясь самим малым из того, что ей пожелают дать.

Этот разговор имел роковые последствия для творческого роста артистки. Долгие годы после Адамович чувствовала на себе всю тяжесть этого разговора и не находила достаточно сил, чтобы стать выше запугиваний царских чиновников. Это положение неравноправного члена актерского коллектива сильно отразилось на раскрытии ее художественной индивидуальности. Танцевальный стиль Адамович охотно впитывает в себя элементы пессимизма и затаенной грусти. Самый тонус творчества Адамович делается приглушенный.

Горский не мог не видеть то состояние творческой депрессии, в которой пребывала Адамович после мрачного предостережения, полученного от дирекции театров, делает все, что от него зависит, чтобы вывести Адамович из состоянии подавленного актерского самочувствия, чтобы помочь Адамович занять соответствующее ее дарованию место на сцене Большого театра.[95]

По личному желанию Горского, вопреки глухому противодействию авторитетных театральных кругов, Адамович становится на ответственные посты в служебной артистической иерархии. Она меняет обязательные для всех начинающих артисток места «у воды». Так в «Коньке-Горбунке» вместо неизбежных для всех «нереид» 2 акта Адамович получает исполнение одного из четырех «оживленных ковров» ханской опочивальни.

Еще в первый год ее пребывания на сцене она исполняет по желанию Горского роль рабыни (балет «Баядерка»), над которой особенно любовно работал Горский в своей первой трактовке» этого балета.

Затем Адамович занимает места солисток в «Дон-Кихоте», танцуя одну из подруг Китри; в «Лебедином озере» – одного из «шести лебедей» и мазурку, поставленную для четырех пар.

По-видимому, тогда ни Горский, ни сама артистка не ощущали еще достаточно ясно ее сценическое амплуа и характер ее дарования. Можно предполагать, что в те годы Горский склонялся к тому, чтобы отнести Адамович к танцующим условно классического стиля, пробуя ее и на ролях характерно-пластических.

Весной 1911 года Адамович получает приглашение гастролировать в Лондоне. Там она танцует в театре «Колизеум» «индусский танец» из балета «Баядерка»[96]. Партнером ее был Л. Жуков. Их выступление, очевидно, у публики имело успех, так как этот танцевальный номер был исполнен ими подряд в течение 10 недель – 120 раз. Танец этот настолько известен, что не нуждается в описании. Пластичность, темпераментность и яркая внешность являются непременной принадлежностью артистки, которая его исполняет. С этого времени надолго устанавливается за Адамович репутация «характерной» танцовщицы.

На третий год ее службы в театре (сезон I911-1912) Адамович официально переводится в солистки. Она прикрепляется исключительно к «характерным» ролям: уличная танцовщица – «Дон-Кихот»; болеро – «Кармен»; венгерский и испанский танцы – «Лебединое озеро» и, наконец, ливийский танец с Л. Новиковым в балете «Саламбо».

По окончании этого сезона Адамович снова отправляется в Лондон, куда Горский получает приглашение ставить парадный спектакль в театре «Альгамбра» по случаю коронации английского короля. Адамович едет туда одной из солисток в труппе московского балета, возглавленной Е.В. Гельцер в В.Д. Тихомировым.[97]

Если при первом приезде Адамович в Англию театральная пресса называла ее «русским чертенком», то рецензии о ее новых гастролях отмечают строгость ее танцевального стиля.

Отклонив предложение Анны Павловой перейти на службу в ее труппу, Адамович еще раз в следующем 1913 году посещает Лондон для исполнения «Шехеразады», поставленной Ф. Козловым в том же театре «Колизеум». Крепкий успех сопутствует Адамович-Шехеразаде, ее партнеру А.Д. Булгакову-Шахриару и А. Козлову – «рабу».

Любопытно, что английская критика подсмотрела в исполнении Шехеразады мхатовскне элементы психологизма и реалистическую школу игры, которыми артистка владела интуитивно, без какой-либо подготовки.

В это время к Адамович переходит большинство ролей и танцевальных номеров в Большом театре, закрепленных по балетной традиции за их первыми исполнителями. Из репертуара С.В. Федоровой, только что сошедшей со сцены, Адамович получает любимую жену хана («Конек-Горбунок») и танец Анитры («Этюды»). Кроме того, к ней переходят роли Балашовой (Батильда в «Жизели» и Ориэнталь в «Раймонде»); Каралли (Гюльнара – «Корсар» и мазурка в «Этюдах»). Тогда же Адамович начинает исполнять и кошку в балете «Спящая красавица». Получает Адамович первые места и в операх: «Князь Игорь» – половецкая пляска, «Демон» – женская пляска, «Руслан и Людмила» – ведущая роль в «балете Наины» и «Лакмэ» – танец баядерки.

Наконец репертуар Адамович обогащается классикой: Голубая жемчужина – из «Конька Горбунка», Гюльнара – «Корсар», «Коппелия», Па-де-труа – «Лебединое озеро», подруга Раймонды – «Раймонда». Это не мешает ей по-прежнему исполнять мазурку во всех балетах и операх.

Трактовка Адамович мазурок значительно отходила от стиля ее предшественницы и постоянной исполнительницы всяких мазурок на сцене Большого театра – С. Федоровой. В этот танец, впрочем, как и во всякий другой, Адамович вкладывала очень много от своего личного, субъективного ощущения стиля танца: благородная сдержанность и томность.

Несколько надменная замкнутость и суховатая сдержанность движений, являющаяся результатом чувства большого внутреннего достоинства, осеняемая иногда прорывающейся затаенной женственностью – вот содержание мазурки Адамович.

Возвращение Адамович к исполнению классического репертуара объясняется, по-видимому, желанием Горского дать ей возможность специализироваться в классическом жанре танца, чтобы помочь ей занять рано или поздно, амплуа балерины.

Прогрессируя в плане официального искусства хореографии, Адамович, однако, не замыкалась в нем одном. Так же, как и Горский, она тяготела к другим танцевальным образам, более интимным, более созвучным ее мироощущению.

Сомнительно, чтобы сама артистка могла тогда указать хореографическое направление, в котором она желала бы творить. Но жажда артистической деятельности была у ней всегда настолько сильна, что она быстро откликалась на любые хореографические начинания, имеющие подлинно художественные цели. Это влечение к новому, лишенному штампа и рутины искусству особенно характерно для Адамович. Поэтому почти не бывало ни одного нового значительного балетного предприятия вне стен Большого театра, в котором не приняла бы участия Адамович.

Летом 1915 года проходят в Эрмитаже концерты оркестра Кусевицкого. Программа концертов составляется так, что отделения симфонической музыки чередуются с выступлениями артистов балета, оперы и драмы. В хореографической части этих концертов среди других гастролеров находится и Адамович.

В 1916 году в «Интимном театре» Б. Неволина начинает свои хореографические опыты К.Я. Голейзовский, особенно остро реагирующий на всякие современные модные течения. В годы пышного цветения эстетизма ему импонируют имена М. Кузмина и К. Дебюсси. Из артисток Большого театра только Адамович отваживается принять предложение Голейзовского участвовать в его постановке балета Кузмина «Выбор невест». Это нарушение правила, запрещающего артистам императорских театров выступать в каком-либо другом театральном предприятии, грозило Адамович увольнением из театра. Инцидент закончился снятием фамилии Адамович с афиши театра Неволина.

В течение летнего сезона Адамович удалось протанцевать с Голейзовским в «Интимном театре» еще «Cloire de lune» («Лунный свет») Дебюсси и вальс Шопена (a-moll).

Однако, «Интимный театр» не дает Адамович возможности проявить свою художественную индивидуальность в том плане, к которому она тяготела. Ее личное, субъективное, артистическое подавлялось изощренной театральностью Голейзовского.

В том же сезоне после одного из спектаклей «Саламбо» Адамович получает крайне лестное, также как и неожиданное, предложение от Айседоры Дункан бросить Большой театр для совместной работы с ней. Признание за Адамович особых пластических качеств со стороны великой пластички, убежденного врага классической школы и ее представителей, заслуживает быть особенно отмеченным, как объясняющее нам нагляднее весь стиль танцев Адамович. Уверенно, с артистическим подъемом проводит Адамович свои партии в спектаклях балета Большого театра в «Аквариуме» весной 1918 г. Это было одно из наиболее значительных балетных предприятий в Москве за последнюю четверть века. Художественное руководство было в руках Горского и Эмиля Купера (музыкальная часть). Были приглашены художники И.С. Федотов и А.В. Лентулов. Из премьеров, кроме Адамович, приняли участие М. Рейзен, Девильер, Новиков, Жуков и другие. Горский тем охотнее вошел в этот коллектив, что предложил показать даровитую молодежь, которая по различным мотивам театральной политики не могла себя проявить.

Этому ансамблю удалось осуществить несколько крупных постановок: «Нарцисс» – муз. Черепнина, «Ночь на лысой горе» – муз. Мусоргского, 3-я Сюита (en blan) – муз. Чайковского, Половецкие пляски и др.

Адамович исполняла Эхо в «Нарциссе» и центральную партию в 3-й Сюите. Здесь Адамович находит музыкальные образы вполне созвучные лирическому строю ее творческого состояния. Новиков ставил «Нарцисс» по Фокину, пользуясь условными приемами, крайне вычурными по стилю в орнаментировке движений. Потребовалось много актерского обаяния, чтобы согреть и дать жизнь всей этой неподвижной и тягучей хореографической картине. Адамович все же находит возможность использовать отдельные драматические положения, чтобы показать тонкую лирику и выразительную пластику на очень сложных музыкальных ритмах. Элегическая партия «ведущей» в Сюите Чайковского давала предельное совпадение художественной индивидуальности артистки с творимым ею сценическим образом.

После 3-й Сюиты вскоре же Горский ставит вальс Вебера «Приглашение к танцу» для Адамович, В. Смольцова и двадцати артистов Большого театра.

«Приглашение к танцу» по стилю аналогично постановке Фокина, указывает на укрепление у Горского интимных лирических настроений. В этом плане Адамович ему, конечно, особенно могла быть полезной.

В 1919 году Горский поручает Адамович роль Эвники в своем балете «Эвника и Петроний» (муз. Шопена). Партия Эвники по своему стилю весьма близка Сюите. Сдерживаемый и незавершенный порыв является основой танцевального действия Эвники. Стиль танца Эвники – пластика, закономерно возникал из античного стиля фабулы балета. В Эвнике Адамович (Горского) особенно ясно подчеркнулось значение в танце эмоционального начала и пластичности. В Эвнике пластический стиль Адамович был также безупречен, как и созданный артисткой драматический образ. Сцену со статуей Петрония, предсмертную пляску и финал Адамович вела с напряженным реализмом законченной драматической артистки. Впоследствии Горский использовал драматическое дарование Адамович в другом варианте Эвники, в не получившем осуществления балете «Хризис».

В том же году Адамович танцует «Лебединое озеро». Роль Одетты и Одалии дает апробацию всякой артистке балета на звание балерины. Для танцовщицы исполнить эту роль имеет такое же принципиально важное значение, как и для драматической артистки сыграть Катерину в «Грозе» Островского. «Лебединое озеро» дает право на официальное и общественное признание первой танцовщицы в балетном театре. По обаятельности образа и по силе сценической экспрессии Адамович должна была занять в «Лебедином озере» одно из первых мест. Не многим из артисток балета удается создать в одном спектакле два абсолютно различных образа: страдающей девушки-лебедя и злобной коварной дочери колдуна. Редко кто из исполнителей этой труднейшей балетной партии может показать такое полное перевоплощение из плана роковой обреченности в план торжествующего зла. Обычно эти два совсем противоположных психологических состояния сливаются в лице одной и той же исполнительницы, не получив достаточно яркого развития. Адамович создает два чуждых друг другу и совершило противоположных типа – Одетты и Одилии.

Обычно оценка балерины в «Лебедином озере» идет от танцевальной партии, от техники, от качества 32-х фуэте 3-го акта. Высоко ценится также лиричность и пластичность в исполнении образа девушки-лебедя. Простота, в то же время, большой артистический темперамент и значительность игры Адамович привлекали внимание зрителя больше, чем ее танцы, исполненные, впрочем, с большим творческим подъемом.

В.И. Немирович-Данченко, посетивший этот спектакль по приглашению дирекции театра, выразил согласие переставить «Лебединое озеро», наметив из участников этого балета для этой цели в первую очередь – Адамович.

Тем временем Горский начал вести с Адамович подготовительные репетиции своего нового балета «Пир короля». Внезапная болезнь артистки прервала на долгие месяцы всякую возможность сценической работы.

Задуманная Немировичем-Данченко новая постановка «Лебединого озера» должна была осуществляться уже без участия заболевшей Адамович.

Оправившись после тяжелой и долгой болезни, Адамович не сразу могла вернуться к исполнению ответственных, ведущих партий в балете. Ей пришлось начинать со своего старого репертуара солистки. Тогда же она приступает к работе над отрывками из балета «Хризис» (муз. Р. Глиера), показанными Горским в закрытом просмотре, организованном дирекцией Большого театра для актерской общественности. Адамович получила за свое реалистическое мастерство от аудитории знаки живейшего одобрения[98], но сам балет, в особенности со стороны его фабулы, был забракован, как малоинтересный для постановки в Большом театре.

В 1921 году К. Голейзовский показал московской театральной публике свои новые танцевальные композиции.

Программа вечера была составлена из Скрябина, Метнера и Дебюсси. Трактовка современной музыки Голейзовским была острой, оригинальной и впечатляющей.

Это было время самой непримиримой борьбы с классическим танцем и всяким академизмом. В показанной им программе не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало академический балет.

Адамович, участвуя в этом вечере, стала объектом игривых шуток не только улицы, но и рисковала своей репутацией, так как Голейзовский подвергся осмеянию балетных консерваторов и пуристов.

Для Адамович был поставлен Голейзовским «Пролог» (муз. Метнера), который она танцевала вместе с Н. Тарасовым. Трудно передать характер и подлинный стиль этого танцевального номера.

Впечатление он производил на зрителя ошеломляющее. Когда «Пролог» был показав публике, большинство которой составляли артисты, зал оцепенел, затаив дыхание. Лишь после ухода исполнителей танца за кулисы, напряженная пауза сменилась взрывом рукоплесканий.

В «Прологе» содержания нет. Экспрессионистично показанная тема, может быть рассказана так: сильное начало (Н. Тарасов) влечет за собой слабую, инертную фигуру – мысль, мечту, может быть, душу (Адамович) и указывает ей, робкой, заблуждающейся, страдающей и упирающейся, путь вперед к неизбежному, великому. Впрочем, символика танца осталась недостаточно раскрытой и самим автором – Голейзовским. Фактура этого танца была настолько невесома, что терялось представление о ее материальности. Особенно ценно было в «Прологе» проникновение исполнителей в задание постановщика и то актерское самочувствие, которое они вынесли на сцену, подчиненное общей композиции. Большое мастерство постановщика в соединении с высокими субъективными качествами исполнителей позволяет говорить о «Прологе», как о предельно сильном произведении хореографического искусства.[99]

После «Пролога» Голейзовский не поставил больше ни одного танца, в котором идея давала бы определение стилю и движению танца. Вплоть до «Иосифа Прекрасного» Голейзовский все больше уходил, как ему казалось, «влево», а на самом деле в развитие формалистических приемов.

Адамович всегда была чужда формализму. Ее перестала удовлетворять на этом отрезке его творческого пути работа у Голейзовского.

В первые годы НЭПа открылось в Москве большое число театриков «миниатюр». Одна из таких «миниатюр» появилась в здании бывшего Пассажа, на углу Петровки и Кузнецкого моста. Здесь обосновалась группа актеров МХАТа, в которую входили также Чехов, Вырубов, Цибульский, Сухачева и др.

Они пригласили Голейзовского дать свое балетное отделение в программу, в которой кроме драматического отделения значился и квартет «Страдивариуса».

Это приглашение «художественниками» Голейзовского и Адамович весьма показательно. В нем сказалось как бы определенное признание художественных достоинств работ Голейзовского. Хотя дарование Адамович развивалось в стороне от непосредственного влияния МХАТа, однако ее манера, ее артистический облик, как это было уже отмечено в свое время английской критикой при исполнении ее Шехеразады, был в какой-то интуитивной близости к принципам Станиславского. Особенно сильно это было ощутимо в кино-работе Адамович.

В 1917 году она и В. Свобода снимаются в картине «Золотой русской серии» – «Вальс смерти». Адамович «имеет хорошую прессу». Критика отмечает ее непринужденность, смелость, бойкость, большую выразительность, незаурядные мимические способности и реальность игры, предрекая ей видное место среди артисток кино.

К сожалению, ей удалось сыграть еще только один фильм (с К.П. Хохловым) с претенциозным юмористическим названием, в стиле старых дореволюционных кинокартин: «Скошенный сноп на жатве любви». Никогда не изучая ту дисциплину, которая носит название «драматическое искусство», Адамович, тем не менее, показала в этой картине тонкую психологическую отделку образа, доступную только драматической актрисе по призванию.

Окончательно оправившись от болезни, Адамович много гастролирует по СССР. Она принимает участие в поездке, организованной комиссией на транспорте в помощь голодающим. После этого совершает с М.М. Мордкиным турне по Украине и Крыму. Гастролирует в Киеве с В. Смольцовым и в Саратове с А. Месерером. Тогда же в 1921 году в саду им. К. Либхнета выступает в «Жизели», – спектакле, организованным коллективом артистов Большого театра.

В эти же годы (1922 г.) Адамович приглашается преподавать в Московский балетный техникум, где она и работает до 1932 года.

Начало ее педагогической деятельности впрочем относится к 1915 году, когда она вела два класса студии В.И. Мосоловой. В числе ее учениц балетного техникума значатся имена: Лазаревич, Лепешинской, Бенецевич, Г. Петровой, Саловой, Бессмертновой и др.

В последующие годы Адамович протанцевала в Большом театре ряд новых балетных партий: «Испанское каприччио» в «Любовь быстра» – 1924 г., в «Сильфиде» – на юбилейном спектакле Большого театра в 1925 году.

В 1933 г. исполнилось 25 лет работы Адамович в балетном театре. Ее деятельность была отмечена правительством пожалованием ей звания Заслуженной артистки. Эта награда не подводит еще итога служению Адамович балетному искусству. Отойдя от непосредственной работы в театре в качестве артистки балета, Адамович перешла к руководству самодеятельными танцевальными кружками на производстве. Ее работа этого плана признается успешной, премируется и выдвигается на различные, периодически повторяющиеся смотры самодеятельного искусства.

Если бы известность артистки являлась следствием только одного числа исполненных ею ролей, то Адамович и тогда имела бы право на почетное место в Пантеоне балетного театра. Однако, ценность ее артистической деятельности измеряется совсем другими показателями. Ее качество является результатом, прежде всего, добросовестно усвоенной академической формы, которую Адамович сумела использовать в применении к новым хореографическим принципам. Другое качество Адамович – это скептицизм, который она носит в себе. То жесточайшее сомнение, которое в природе каждого большого артиста и которое побуждает его искать всё лучшей формы, заставляет упорно проверять каждый свой шаг, подымаясь к высшим пределам искусства, пришедшим на смену драматургии Петипа. Тот стиль, который пришел в русский балетный театр на смену академизму Петипа, нашел яркое и законченное выражение не только в искусстве Горского и Фокина, Коровина и Головина, но и в целом в коллективе артистов Москвы, в котором Адамович занимает одно из первых мест.

1940-е гг.

МХАТ и Станиславский

1904 год. Как-то мать отчима, В.Ф. Голицина[100] предложила посмотреть в МХАТе[101] пьесы Метерлинка «Слепые» и «Непрошенная» – спектакль, о котором много писали. До этого у нас часто говорили о «Юлии Цезаре». Мать считала, что ничего лучше она в театре не видала, и что только реализм некоторых сцен производит неприятное впечатление, заставляя зрителя волей или неволей принимать участие в сценической жизни действующих лиц. Это верно. В этом театре было не очень приятно сидеть слишком близко к сцене, которая ничем не отделялась от зрительного зала. Было совсем неловко наблюдать происходящие на сцене события интимные, находясь в каких-нибудь трех-четырех шагах от действующих лиц. Театр переставал быть театром и делался подлинной жизнью. Так было со всеми спектаклями, которые я видел в МХАТе до революции. Позднее из него жизнь куда-то ушла, и остался один театр. И сидеть близко к сцене стало совсем удобно, и я не испытывал никакого стеснения, наблюдая любые драмы, которые актеры «представляли» и «разыгрывали» на сцене. Спектакли в МХАТе давали какую-то удивительную эмоциональную зарядку, повышали жизнеутверждающий тонус жизни, давали радость жизни. Это было высокое мастерство сценического искусства и торжество режиссерского уменья.

Любопытно, что Ленин, посмотрев после революции спектакль МХАТа «На дне» говорил, что этот театр потерял присущий ему раньше секрет воздействия на зрителя, что спектакль стал холодным.

Л.В. Москвина, племянница В.Ф. Голициной, дочь ее брата, Василия Федоровича Гельцера достала нам ложу. Нужно ли говорить, как поразил меня внешний вид и особый порядок этого театра. Все там было скромно и строго. Никакого золота и бархата, что считалось принадлежностью всякого театра, не только императорского. В отделке основным материалом являлось дерево. Кресла, ярусы, панели стен – все деревянное. Темный серо-зеленый раздвижной занавес с белой чайкой. Грубоватые швейцары и капельдинеры (совсем не подобострастно-почтительные, как в Малом театре), – говорившие шепотом и ходящие неслышной походкой. Надо сказать, что лица их были мало приветливые, а обращение со зрителями и совсем неприветливое. Они довольно бесцеремонно, командирским тоном указывали зрителям, куда им идти, где стоять, как разговаривать. Это было неприятно особенно там, где «театр начинался с вешалки». А.К. фон Мекк, мой дядя, говорил, что он не ходит в Художественный театр и не ездит на московском трамвае из-за грубых замечаний капельдинеров и кондукторов, указывающих ему, как надо стоять, ходить, сидеть. Впрочем, в этом театре все было как-то неуютно обставлено. Строго и холодно. Разве можно было сравнить его с Малым театром, с его интимным, «домашним» зрительным залом, с его милыми, приветливыми, добродушными старичками-капельдинерами. Тепло прежде всего – это качество, присущее театру Щепкина.

Когда раздвигался занавес в МХАТе, то зрительный зал замирал от ожидания: какие еще чудеса покажет режиссер? Какие чудеса театральной техники сейчас увидит зритель? Сначала поражало именно внешнее оформление спектакля, его подлинность, мелкие детали быта.

В МХАТе никогда не было больших артистов, как это было в Малом театре. В МХАТ ходили смотреть спектакли в целом, а в Малый шли смотреть Ермолову, Лешковскую, Садовскую, Ленского, Остужева. Я не помню, кто играл Петровну в «Месяце в деревне», но не могу забыть великолепный сочный образ стареющей стервы, созданный М.Г. Савиной, – хотя в МХАТе Тургенев был подан с необыкновенным вкусом и изяществом. В этом театре не было никого, кто мог бы увлечь зрителя. Вот Орленева и Дальского ходили смотреть в «Федоре Ивановиче», а Москвин, в той же роли, растворялся в великолепном спектакле в целом, растворялся в коллективе. Метерлинк, как он был показан в МХАТе, произвел на меня громадное впечатление.

С тех пор прошло больше шестидесяти лет[102], но я очень отчетливо помню самые мелкие подробности этого спектакля. Его мистический тон и мрачная символика наводили на меня ужас. Моя мать говорила, что ничего страшнее она в театре не видела. Мне удалось посмотреть его дважды. Но у московской публики он особого успеха не имел. В нем не было, конечно, никакой «тенденции» и «политики», но только очень ярко поданое настроение ужаса действующих лиц. Уметь создать «настроение» – стало стилем этого театра. Уменье безукоризненно показать стиль эпохи пьесы тоже стало привилегией этого театра. Я затрудняюсь сейчас сказать, что из виденного мною тогда в МХАТе было лучше, но, пожалуй, наиболее сильное впечатление осталось от «Дяди Вани», «Привидений», «Синей птицы». «Дядю Ваню» я смотрел три раза, и каждый раз удивлялся тому, как поразительно вкусно и с необычайно художественным мастерством показал театр это далеко не первоклассное сценическое произведение Чехова. Позднее я эту пьесу смотрел еще в других театрах и принуждал себя досиживать до конца, только затем, чтобы лишний раз убедиться, что Чехова можно было смотреть только в театре… им. Горького (какой абсурд!).

Интересным спектаклем была «Жизнь человека». Как и полагалось в те годы, он был сделан в самых мрачных тонах. Спектакль шел на фоне черных бархатных стен.

Очень много говорили и шумели тогда по поводу «Горе от ума». Декорации писал Добужинский. Получилась замечательная Грибоедовская Москва. Пожалуй, только вряд ли все в доме Фамусова было такое новое, чистое и нарядное. У господ-дворян в домах было грязновато и не так уж красиво. А вот купеческие дома действительно блистали и поражали чистотой, порядком и богатством. Фамусову-Станиславскому, купцу Алексееву, далеко было до природного аристократа Ленского-Гагарина. Старого барина у Станиславского не получилось. Это был глава торгового дома, но не помещик-дворянин, московский старожил с арбатских переулков. Да и был он грубоват: Фамусов с Большой Ордынки, но не с Пречистенки. Ничего дворянского не было и в Софье. Слишком была она интеллигентна. Артистка играла современную нам Софью, а не капризную, кисейную девицу дворянской крепостной Москвы.

И Чацкий-Качалов был не тот темпераментный, живой энтузиаст, сподвижник декабристов, если не сам будущий смелый участник драмы 14 декабря. Слушать Качалова, как всегда и везде, было наслаждение, но тоже, как всегда, его герой был лишен необходимого для этой роли жара и сценического пыла. Чацкий-Качалов выглядел очень корректным интеллигентным юношей, московским студентом, сынком из хорошего общества. По Художественному театру это общество подавляет Чацкого, испепеляет его и мешает его активности. Он побежден и раздавлен. Тогда, в 1908 г., Чацкий в финале свой монолог: «Вон из Москвы…» произносил совсем подавленным тоном. Он поражен, он разбит нравственно и физически. Он задыхается, едва может выговорить: «Карету мне, карету». Чацкий уничтожен, Фамусовы торжествуют.

Интересно отметить, что когда в 30-х годах театр возобновил «Горе от ума», то трактовка образа Чацкого была уже совсем другая. Чацкий приобрел тон смелого и решительного героя. Он совсем не побежден, он только в этой первой стычке с обществом потерпел поражение. Но он полон сил бороться дальше. Покидая Москву, он не смирился, он протестует, он негодует. Почти угрожает: «Вон из Москвы!.. Карету мне. Карету!!..» Последние слова он почти кричит. И насколько сам Чацкий-Качалов в 1938 г. повзрослел, или вернее постарел! На генеральной репетиции он не вбегает к Софье (правда, художник сделал неудобную, крутую лестницу на антресоли, где комната Софьи), а почти влезает, запыхавшись, и с трудом поднимается с колен после слов: «Чуть свет – уж на ногах, и я у ваших ног». Тем не менее, зрительный зал шумно аплодирует, приветствуя маститого актера, нарушая тем самым традицию театра. Впрочем, традиция была уже давно нарушена. В 1921 или 1922 г. мне как-то пришлось быть по делу у администратора МХАТ Румянцева. Он принял меня в кабинете Станиславского. Толстый серо-зеленый ковер на полу. Серые суконные портьеры. Тяжелая ампирная мебель красного дерева, обитая серым сукном. Матовый свет, тишина, разговор в полголоса, во время которого я замечаю, что Румянцев все к чему-то прислушивается. «Что-то скребется. Вы не слышите?» – «Мыши наверно», – замечаю я. – «Мыши?! Мыши в Художественном театре?! Мыши в кабинете Константина Сергеевича!!! Нет, это слишком!» Румянцев бросается искать мышей под диван. Я школьничаю и тихонько скребу ногтем кресло, на котором сижу. «Вот опять! Слышите?» – и бедный Румянцев ползком по ковру бросается в другую сторону. Я скребу стол. Румянцев прислушивается. Встает и молча возвращается на свое место. У него взволнованный голос. Мрачное выражение лица. Мысли где-то витают. Он не слушает меня и очень доволен, что я быстро кончаю нашу беседу. Уходя, я вижу, что Румянцев совсем подавлен. Еще бы! Мыши в МХАТе! Что скажет княгиня Марья Алексеевна?! Румянцев не знает, разрешает ли традиция иметь МХАТу мышей. Укладываются ли мыши в идейный профиль театра? Что-то было фальшивое, неприятное в этом профиле. Прежде всего, необычайное купецкое самодовольство и зазнайство. Вот какое мы, московское купечество. Все могим. Нашему капиталу все подвластно. Угодно суконный трест? – пожалуйте. Хотите – камвольную фабрику, первую в России? – получайте. Хотите лучший театр? – вот он. Лучшее в мире собрание французских импрессионистов? – у Ивана Абрамовича Морозова. Лучшая картинная галерея – П.М. Третьякова (мануфактура). Первый в мире музей театрального искусства – на Зацепе у А.А. Бахрушина (кожевенное производство). Первая в мире теория сценического искусства – К.С. Алексеева[103], председателя правления камвольного треста.

У Сергея Александровича Попова[104] был написан весьма солидный труд: «Роль московского купечества в развитии русской культуры». Для печати он не предназначался. Да и ни одно наше издательство не согласилось бы напечатать книгу, прославляющую купеческое сословие за его прогрессивную деятельность. В этой деятельности много было противоречивого и странного. Почитайте, что писал Тихонов (Серебров) о С.Т. Морозове, что написано о С.И. Мамонтове. А что еще не написано о К.С. Станиславском! А может быть уже и написано, но не может быть напечатано. А рассказано тоже много.

«Почему он моргает все время, как обезьяна?» – писал про Станиславского Буренин. И это верно. В Москве никто не осмелился такое написать про создателя МХАТ. Ну, а Буренин, рецензент «Нового Времени», газеты, враждебной всему прогрессивному и всему не петербургскому, – он мог писать, что хотел. Действительно, Станиславский моргал как-то особенно: медленно опуская и поднимая веки. Такая манера или привычка могла быть уместной только в некоторых ролях, где надо было создать образ самоуглубленного, сосредоточенного человека, как, например, Ракитин или Штокман. Но Фамусову, Сатину и особенно Астрову не надо было так моргать. Это мешало зрителю и воспринималось как неприятный жест или навязчивый нервный тик. Не мешало такое моргание в ролях комедийного плана, как граф в «Иванове», граф в «Провинциалке». Да, комедия была родной сферой этого артиста. Вполне верю, когда говорят, что кавалер Рипофратта была его лучшая роль.

Много интересного мог рассказать о К.С. Станиславском хорошо его знавший с детских лет С.А. Попов. Он же был, вместе со своим братом Н.А. Поповым, деятельным участником литературно-художественного кружка, руководимого Станиславским в 90-х годах. Кроме того семьи Поповых и Алексеевых были связаны самыми тесными дружескими отношениями, по-видимому, на почве общих коммерческо-торговых интересов. Алексеевы были крупные шерстянщики-камвольщики (фабрика в Даниловской слободе, в Замоскворечьи), а Поповы – старинные суконщики. Им принадлежала известная «Лоскутная» гостиница в Охотном ряду, вернее – в самом начале Тверской. Этот квартал теперь снесен, образуя площадь.

В школьные годы (1880-е) у Алексеевых в доме ставились любительские спектакли, в которых принимали участие и братья Поповы. Попов отмечал у Станиславского удивительный талант организатора и крупного дельца. Не без сарказма и горечи он указывал на то, что эти прозаические способности удивительно переплетаются у Станиславского с высокоразвитым художественным чувством и артистическим мастерством. И эта его художественная натура артиста Станиславского постоянно вступала в конфликт с купцом Алексеевым. Вот пример: когда в 1905 г. открывался театр-студия МХТ на Поварской, где С.А. Попов был администратором (по совместительству с основной своей должностью председателя правления суконного треста Поповых), то желая сделать приятный сюрприз Константину Сергеевичу, он заказал большое живописное панно тогда еще совсем молодым начинающим художникам Сапунову и Судейкину. За работу Попов уплатил художникам гроши, всего 75 рублей. Панно все признали великолепным и поместили на стене верхней площадки входной лестницы театра. Тогда Попов пригласил посмотреть панно и Станиславского. Тот в восхищении долго смотрел на панно и шептал: «Ах, как хорошо! Ах, какая прелесть!» – и вдруг, повернувшись к Попову с исказившимся страхом лицом, с широко раскрытыми глазами испуганно вскричал: «Но, позвольте, сколько же вы за него заплатили? Вы же знаете, что у нас нет денег на такие непроизводительные расходы!» – «Не волнуйтесь, Константин Сергеевич, всего 75 рублей.» – «Ну тогда другое дело», – и, повернувшись к панно, опять начал восхищаться им. Художнику Станиславскому панно очень понравилось, а купец Алексеев испугался непроизводительного большого расхода. Здесь большой артист и художник чуть не забыл, что он директор Даниловской камвольной мануфактуры. Но кровь предков-дельцов вовремя напомнила ему о себе. И надо думать, что эта кровь прижимистого и расчетливого дельца не раз руководила поступками и деятельностью всемирно известного главы Московского Художественного театра.

Интересные подробности о возникновении этого театра-студии на Поварской поведал мне как-то Борис Константинович Пронин, очень известный организатор артистического кабаре «Бродячая собака» в Петербурге, а потом «Бродячего энтузиаста» в годы НЭПа в Москве. В начале века Пронин служил, если не ошибаюсь, помрежом в Художественном театре. Тогда же не без успеха играл там и В.Э. Мейерхольд царя Ивана Грозного. Мейерхольд еще не был режиссером, но очень мечтал о режиссерской работе. И вот как-то, рассказывает Пронин, Станиславский обращается к нему и говорит: «Если вы сегодня не заняты после спектакля, я хотел бы с вами поговорить. Поедем ко мне домой…»

По дороге они оба молчали, а когда приехали, Станиславский провел Пронина в свой кабинет, усадил в кресло, тщательно задернул портьеры на окнах и дверях, зажег настольную лампу с большим абажуром, из-за чего комната погрузилась в приятный полумрак. «Что за таинственность?» – подумал Пронин. «Чего он хочет от меня. Даже странно»… Но это было еще не все. Станиславский достал из книжного шкафа бутылку французского красного вина, поставил ее перед Прониным и сказал: «Пейте, прошу Вас». Тут Пронин совсем растерялся и подумал: «Ну, значит разговор будет какой-то чрезвычайный, раз Константин Сергеевич, который никогда не пьет, поставил мне бутылку»… Константин Сергеевич начал так: «Я пригласил вас, чтобы посоветоваться по поводу одного очень интересующего меня дела»… И Пронин отметил про себя: «Станиславский советуется с Прониным. Недурно получается…» И дальше Станиславский изложил свой план создания театра-студии, которая, являясь филиалом МХАТ, должна была готовить кадры мхатовцев, но не только актеров, но и режиссеров, и художников, и всего обслуживающего персонала. В Студии создается такая ячейка, «малого МХАТа», которая направляется в какой-нибудь город, хотя бы в Саратов или Казань, там развертывается, как МХАТ № 2, вооруженный системой Станиславского, и при этом в своей художественной деятельности, также как и финансовой, находится под полным контролем дирекции Московского МХАТа, являясь его «дочерним предприятием». Потом отпочковывается от студии, театральной фабрики, другая ячейка – МХАТ № 3 и направляется также в какой-нибудь город. Потом следующая и так далее. Все они находятся в административном подчинении МХАТу №1 и экономически от него зависят, так как центральная касса всей этой художественной организации находится в Москве. Всеми этими малыми МХАТами руководит московский художественный совет. Какие цели преследует эта театральная организация? Борьба с провинциальным безвкусием и пошлостью, насаждение высокого искусства, поднятие театральной культуры. Сейте разумное, доброе, вечное на театральной почве.

«Ну и ну, – подумал Пронин, – Молодец Алексеев! Широко хватил: Всероссийский театральный трест!». А вслух сказал: «Это великолепная идея, Константин Сергеевич: создать Всероссийский МХАТ! Я горячо одобряю и поддерживаю эту мысль».

«Да, но прошу вас пока держать это все в полном секрете. Я поделился с вами моей мечтой, зная, что вы сторонник всяких смелых экспериментов»… («Откуда у него было такое мнение обо мне – не знаю. Он никогда до этого со мной так обстоятельно и долго не разговаривал», – признался Пронин).

Поскольку в студии все должно было быть молодое и новое, встал вопрос и о новом режиссере-постановщике для нее. «Что вы думаете о Мейерхольде?» – спросил Станиславский. «Мне кажется, он очень способный и будет полезный для студии». Пронин с удовольствием согласился, что Мейерхольд будет там вполне на месте.

Так рождалась студия, которой все же так и не суждено было родиться. О дальнейшей ее судьбе рассказывал С.А. Попов. Его Станиславский пригласил директором-распорядителем студии. Встал вопрос о деньгах. Подсчитали, что для начала надо иметь не менее ста тысяч рублей. Решили обратиться к московским тузам, к купечеству. Договорились, что студия будет иметь статус: «товарищество на паях». Установили, что стоимость одного пая – десять тысяч рублей. Тузы (не помню, кто именно) внесли паи и дело началось. Впрочем, внесли паи все, кроме Станиславского. Когда Попов напомнил ему о пае, то получил ответ, что все вложили денежные паи, а он, Станиславский, вносит свой творческий пай, который стоит, конечно, дороже, чем десять тысяч рублей…

Для открытия студии готовилась пьеса «Шлюк и Яу» в постановке Мейерхольда. Художник С. Эйзенштейн. Был декабрь 1905 г. Бастовали заводы. Стреляли пушки. Дрались на баррикадах. Тем не менее, была назначена генеральная репетиция, на которую пришел Станиславский. Он вошел в зрительный зал вместе с С.А. Поповым, когда репетиция уже началась. Они остановились у задних дверей. Постояв немного, Станиславский тихо сказал, как бы про себя: «Нет, это не то. Это нельзя…». Все же он досмотрел репетицию до конца, а потом пригласил весь руководящий состав студии в кабинет и сделал такое заявление: «Господа, когда на улицах Москвы грохочут пушки – искусство должно молчать. Мы не можем открыть наш театр, когда на улице льется кровь…» и т.д. Потом с таким же заявлением он обратился ко всему составу студии и объявил о ее закрытии на неопределенное время. Театр-студия на Поварской прекратила свое существование.

Что же произошло? С.А. Попов объясняет это так: когда Станиславский увидел работу Мейерхольда, он сразу понял, что Мейерхольд не его последователь, что он не член семьи МХАТ. Он увидел, что Мейерхольд имеет свое ярко выраженное артистическое лицо и что, если Мейерхольда оставить режиссером в студии, то она может обратиться в опасного соперника МХАТу. Зачем же он, Станиславский, будет поддерживать, опекать и финансировать конкурента? Ни о каком филиале МХАТа, его дочернем предприятии, теперь, с Мейерхольдом, не может быть и речи. Короче: Станиславский испугался Мейерхольда. Декабрьское восстание в Москве явилось очень удачным предлогом, чтобы без шума прикрыть студию.

Дальше опять рассказывал Пронин. Мейерхольд с группой студийных актеров не вернулся в МХАТ. Мейерхольд предложил им ехать в Тифлис и там начать экспериментировать, и открыть театр на совсем новых основаниях. Очевидно, что в понятие «новые основания» входило и полное отсутствие у них денег. Но они все были молоды и верили в особый талант Мейерхольда. Поехали все, конечно, в 3-м классе. Но, не доезжая немного до Тифлиса, Мейерхольд перешел в вагон 1-го класса, для того, чтобы не уронить свою репутацию перед Тифлисскими жителями. Сняли какой-то зал на несколько спектаклей (не помню, что они ставили). Уговорили администрацию гостиницы дать им на спектакль мебель из их номеров. Спектакль был «стилизованный», для этого перевернули мебель с ног на голову и накрыли какими-то тряпками. Продержались несколько вечеров, а потом решили бежать, кажется в Харьков или в Киев. Там Мейерхольд бросил всех и бежал в Петербург к Комиссаржевской.

Позднее С.А. Попов рассказывал еще один случай, подтверждающий необыкновенный талант Станиславского к коммерческим операциям. В 1934 или 1935 г. Станиславский стал болеть, и ему предложили поехать полечиться куда-нибудь на заграничный курорт. Перед отъездом Станиславский предложил, под большим секретом, бывшим пайщикам «Даниловской камвольной мануфактуры», которые еще уцелели в Москве, в том числе и С.А. Попову, дать ему доверенность на продажу их паев за рубежом тем, кто еще верит в восстановление капитализма в России. Надо заметить, что стоимость пая была высокая, несколько тысяч рублей. Конечно, дать нотариально оформленную доверенность было слишком опасно, и тогда решили, что все пайщики дадут свои подписи на чистом листе бумаги, а уже там, на месте, Станиславский напечатает текст доверенности. Предложение это исходило от самого Станиславского, и никто ни минуты не поколебался поставить свою подпись, настолько все доверяли Константину Сергеевичу Алексееву, главе «Даниловского треста». На личном доверии были основаны крупные коммерческие операции, и займы между двумя фирмами – «Алексеевы» и «Поповы» – проделывались без каких-либо формальностей, хотя суммы займов бывали и значительные. Попов говорил, что если бы Алексеев обратился к нему с просьбой одолжить сто или двести тысяч, он дал бы их ему без всякой расписки.

Станиславский уехал, захватив паи и доверенность. Полечился на курорте, потом вернулся в Москву. Попов не хотел его беспокоить разговором о паях, зная, что Константин Сергеевич плохо себя чувствует, и ждал, когда он сам об этом заговорит. Так прошло немало времени, и Попов решил поговорить об это деле с братом Станиславского, Владимиром Сергеевичем, тоже пайщиком и тоже подписавшем доверенность на продажу паев. В.С. Алексеев ничего не мог сказать Попову по этому поводу и предложил обратиться непосредственно к Константину Сергеевичу. Попов не счел для себя это возможным, а Станиславский молчал. Действительно, вопрос этот был слишком деликатный, чтобы кто-нибудь решился заговорить о нем. При встрече с Поповым, Станиславский довольно скупо рассказывал о своей поездке, но, между прочим, упомянул, что его сын, инженер, купил себе в Алжире дачу. Когда я спросил Попова, чем он объясняет молчание Станиславского, тот ответил, что вполне допускает, что Станиславский забыл о паях и доверенности, выданной Алексееву пайщиками Даниловской мануфактуры.

Много могла рассказать о последних днях жизни К.С. Станиславского моя дальняя родственница Любовь Дмитриевна Духовская. Последние восемь лет жизни Константина Сергеевича она находилась при нем в должности секретаря, сиделки, няни, доверенного лица. Л.Д. Духовская, по первому мужу Воронец, была близкой родней семье моих друзей Воейковых-Собко, где я ее и встречал в 30-х годах.

Поступила Любовь Дмитриевна к Станиславскому работать на должность секретаря. Она не без юмора рассказывала, как подробно Станиславский перечислял ей все обязанности и, наконец, вздохнув, сказал, что за ее работу может ей платить не больше 150 рублей, при этом добавил, что на завтрак и обед она не должна рассчитывать, но чай она будет пить с ним и его женой, Марией Петровной Лилиной, а сахар он просит приносить свой, так как может случиться, что у них сахара не хватит… (sic!). Потом, перед отъездом Станиславского за границу, долго говорилось о том, что в его отсутствие Любовь Дмитриевна не будет исполнять своих секретарских обязанностей и поэтому, следовательно, не будет получать свой гонорар, но что Станиславский надеется, что, когда он вернется, она согласится у него работать.

Так и сделали. Потом, когда Станиславский стал слабеть и больше лежал, чем ходил, она стала для него и няней, и медицинской сестрой, и вполне доверенным человеком. Я поинтересовался, продолжала ли Любовь Дмитриевна приносить свой сахар? Оказалось, что сахар она имела свой, так как прекратилось вообще совместное чаепитие. Мария Петровна жила на своей половине дома и редко появлялась в комнате Константина Сергеевича, и только приходила к нему в исключительных случаях.

Не могла не удивляться Любовь Дмитриевна необыкновенной бережливости, а вернее сказать, скупости этой семьи. У дивана сломалась ножка, и надо было ее починить. Просили Любовь Дмитриевну достать столяра. Она послала им нашего хорошего знакомого, Константина Никитича Дунаева, мастера на все руки, бывшего тогда заведующим книжным складом одного из издательств («Круг»). Всем нам было очень интересно знать, как наш приятель Никитич будет чинить диван у великого Станиславского. А у Станиславских починка дивана обратилась в очень сложную проблему. Долго проверяли знания Никитича по столярной части. Умеет ли он владеть инструментом? Приходилось ли ему когда-нибудь чинить диваны? Как он думает прикрепить отскочившую ножку к дивану? Есть ли у него хороший столярный клей? и т.д. и т.п. И, наконец, наступил самый трудный момент разговора: сколько Никитич хочет получить за свою работу, и тут же Мария Петровна заметила, что много заплатить они не могут. Никитич прикинул в уме, что если он рекомендован Л.Д. Духовской, то много запрашивать он не может, и назвал двадцать рублей (столяр взял бы 50 рублей). Тогда Станиславский сказал, что если бы он обратился к театральным столярам, они с удовольствием сделали бы эту работу даром, но что он не хочет эксплуатировать их труд и отнимать время из-за таких пустяков. Мария Петровна заявила, что больше пяти рублей они заплатить не могут. Начали торговаться. Никитич сбавлял цену, но Станиславские не прибавляли ни одного рубля. Наконец, Никитич, обозленный таким скупердяйством Станиславских, сказал, что из уважения к знаменитому артисту, если у него сейчас нет возможности заплатить нормальную цену за работу, он починит диван бесплатно. Но Станиславские отказались принять такое предложение Никитича и он уехал. Но спустя несколько дней пришла Любовь Дмитриевна и упросила Никитича приклеить ножку за пять рублей, чтобы избавить ее от неприятных нудных разговоров со Станиславскими.

Я как-то сказал Любови Дмитриевне, что было бы весьма желательно, чтобы она вела дневник, куда записывала бы все то, что говорит и делает Константин Сергеевич. Она удивилась моему предложению, но потом я ее уговорил, убедив, что она обязана для потомства зафиксировать каждый день жизни великого артиста, что ее дневник будет иметь для истории театра такое же значение, как записные книжки Бетховена. Она, наконец, согласилась, и я умолял ее записывать всё, даже самые мелочи текущей жизни, вплоть до описания качества стула Константина Сергеевича. Спустя некоторое время, встретив меня, Любовь Дмитриевна сообщила, что начала дневниковые записи, и что она сама признает их теперь необходимыми. Я не знаю судьбу этого дневника Л.Д. Духовской. После кончины Станиславского в 1938 г. она мне говорила, что дневник свой она передала в музей МХАТа, и что она использовала свои записи для того, чтобы написать воспоминания о Константине Сергеевиче. Не знаю, были ли они написаны. Потом началась война. Я уехал из Москвы, а позднее узнал, что Любовь Дмитриевна уезжала к родным в Кострому и там умерла. Семья Воейковых-Собко тоже закончила свое существование.

При встречах с Л.Д. Духовской, очень, к сожалению, не частых, я всегда старался направлять наш разговор на ее пребывание в доме №6 по Леонтьевскому переулку. И каждый раз узнавал какие-нибудь любопытные эпизоды из жизни семьи Алексеевых-Станиславских.

Интересно было, как Л.Д. Духовская относилась к своему шефу. Она признавалась, что прожив уже несколько лет рядом со Станиславским, она все же не знает его и часто совсем не понимает. Очень у него сложный характер. Но из всего того, что Л.Д. рассказала о нем, я все больше убеждался, что у этого великого театрального деятеля было два лица: артистическое и коммерческое. Лицо Станиславского и лицо Алексеева. Лицо большой творческой личности, большого гуманиста, – и лицо купчины-скряги, стяжателя-бизнесмена. Лицо человека симпатичного, обаятельного, очень умного, мечтателя, идеалиста, и другое – лицо, никакой симпатии не внушающее, лицо черствого эгоиста, мелочного педанта, и позера, и лицемера.

Вот эпизоды из жизни К.С. Станиславского, которые мне запомнились из разговоров с Л.Д. Духовской.

Станиславский получал много писем с просьбой о помощи. Писали разные люди: и студенты, и артисты, и безработные престарелые интеллигенты, и высланные из Москвы и пр. Все просили денег на жизнь, на хлеб. Читать эти письма Станиславскому было скучно и неинтересно. Это чтение отнимало время, а тем более ответы. Если было желание ответить иногда, то К.С. просил Л.Д. как своего секретаря, читать получаемые письма, а о наиболее интересных докладывать ему и самой отвечать. Писем бывало по десятку в день, и все одного содержания: пришлите денег. И вот однажды Станиславский говорит: «Знаете, сердце болит, читая эти мольбы о помощи. Сколько горя! Так хочется всем помочь. Я вас прошу – займитесь сами этим делом. Я вам вполне доверяю. Я дам вам деньги, и вы сами будете посылать тем, кто более нуждается в помощи». И Константин Сергеевич достает из своего бумажника… десять рублей и передает Духовской, которая, онемев от удивления, молча берет их. Она думает: что это? Беспредельная наивность, глупость, ханжество, лицемерие или – что это за трагикомедия?

Станиславский производил иногда осмотр своих сундуков, где хранились всякие вещи, главным образом всякая одежда и белье. Сундуков было много. Хранилось все бережно. Любовь Дмитриевна доставала из сундуков вещи, показывала их Станиславскому, и он подсчитывал их по инвентарной записи. Был целый сундук с рубашками. Разбирая его, Духовская вспомнила, что незадолго до того она получила письмо из концлагеря от одного своего родственника. Он писал, что совсем износился и просил прислать ему рубашку. Она решила рискнуть и попросить у Станиславского рубашку для отсылки в лагерь. Она сказала: «Да, у вас рубашек сохранилось много. А вы знаете, что есть у нас люди, у которых совсем нет белья. Вот мой родственник попал в концлагерь и просит прислать ему что-нибудь из белья. Он совсем раздет…». Константин Сергеевич глубоко вздохнул, и после паузы сказал: «В какое ужасное время мы живем. Как страшно. Столько горя и несчастий». Да, было совершенно ясно, что Станиславский был не из тех людей, кто для ближнего готов пожертвовать своей последней рубашкой.

В 1933 г. Станиславский узнал, что в связи с его семидесятилетием общественность Москвы готовится торжественно отпраздновать его юбилей. Он начал готовится к этому знаменательному дню со всей серьезностью и педантичностью руководителя Московского Художественного театра. Из-за плохого самочувствия врачи предложили лежать ему в постели и не вставать. Станиславский узнал, что его должна поздравить правительственная делегация. Он заволновался: как он будет принимать высоких гостей лежа! Куда он нацепит полученные советские ордена? На рубашку? Нужно ли это? А если он их не наденет, советские представители могут обидеться: получил ордена и не носит. Значит, пренебрегает ими. И так говорят в городе, что Станиславский отстраняется от всякой политики и не хочет ее знать.

Нет, лучше встать, одеться и принять делегацию в зале. И он начинает репетировать с Л.Д. Духовской прием делегации. Она становится на место, где, предполагается, будут стоять почетные посетители. Станиславский входит в зал. Духовская обращается к нему с приветствием и передает ему орден Ленина. Он произносит краткую благодарственную речь и пожимает гостям руки. Речь в спешном порядке записывается на бумажке и заучивается им наизусть. Я не помню точно, как произошел торжественный акт награждения Станиславского орденом. Все же, кажется, он принял делегацию лежа, так как плохо себя чувствовал в этот день. Ордена лежали в ночном столике, на случай, если неожиданно придет кто-нибудь из высоких лиц, чтобы успеть прицепить их на рубашку. Пришлось пипифакс[105] переложить из столика на камин, что не совсем было удобно для Константина Сергеевича. Он, ссылаясь на болезнь, не захотел никого принять, кто пришел его поздравить, кроме, кажется, представителей МХАТа. Посетителей было много. Все что-то дарили: цветы, торты и пр. Тортов было очень много. Их Духовская относила в столовую. М.П. Лилина, жена Станиславского, находилась постоянно на своей половине дома и далеко не часто приходила навещать своего больного супруга. В этот день она все же зашла его поздравить, а когда увидела гору тортов в столовой, радостно воскликнула: «Какой прекрасный юбилей! Теперь недели две не будем готовить обеда, а будем пить чай с тортами!».

Мне было стыдно спросить Любовь Дмитриевну, предложили ли ей хоть кусочек торта? О целом торте здесь, по-видимому, не могло быть и речи.

Л.Д. Духовская обращала внимание на какие-то странные отношения Станиславского с его семейными. Она не узнала и не могла объяснить, почему у него с женой образовалась такая отчужденность. Чем она ему не угодила? Возможно, что она была вся земная, добродушная московская обывательница, а он – мечтатель, идеалист, мыслитель, ученый. Прохладные отношения наблюдались у него и с дочерью, женой художника Фалька. Зато он очень, по-видимому, любил свою внучку и всегда радовался и оживлялся, когда она приходила. Это была девочка-подросток. Живая, толстенькая, веселая. И Константин Сергеевич возился с ней, щекотал, боролся и очень веселился.

Несмотря на болезнь, от которой Станиславский все больше слабел и дряхлел, он продолжал диктовать Духовской свои мысли о театральном искусстве. Духовская всегда стояла вдали от театра, и многое ей бывало непонятно в том, что она писала. Иногда ей казалось, что эту мысль она уже записывала раньше. Она пробовала напомнить об этом Константину Сергеевичу, он удивлялся, и видимо это было ему неприятно, так что Любовь Дмитриевна перестала ему говорить, что он забывает, что уже было записано. Иногда во время диктовки он засыпал ненадолго, а потом, очнувшись, говорил: «Ну, давайте продолжим. На чем мы остановились?..» Конечно, он не помнил, что диктовал перед этим.

Л.Д. Духовской всегда казалось, что Константин Сергеевич усвоил для себя тон наивного человека «не от мира сего», мечтателя, как какую-то защитную маску, как преграду, защищающую его от внешнего мира, от любопытных, назойливых, неинтересных для него людей. На протяжении многих лет он держал людей на почтительном расстоянии от себя, и люди, даже симпатизирующие ему и доброжелательные, от него отходили (как например, Поповы), и он последние годы жизни почувствовал себя очень одиноким. Иногда он говорил Духовской, что хотел бы повидать людей.

«Может быть вы хотели бы повидать кого-нибудь из актеров МХАТа? Вот например…» Но Станиславский отрицательно вертел головой.

«А этого?…» Тот же знак отрицания.

«А этого? Или этого?». Но он вертит головой. «Ну, а Качалова?» «Ах, что вы, что вы. Это такой позёр. И только о себе может говорить интересно».

«Ну, так я знаю, с кем бы вы с удовольствием поговорили. Это с Немировичем». – «Да, вы правы. Но как вы угадали? Как это глупо, что мы так отошли друг от друга. Очень жаль…»

«Так хотите я ему сообщу о вашем желании его повидать?»

«Нет, знаете, он еще что-нибудь подумает… лучше не надо», – со вздохом ответил Константин Сергеевич.

«А из-за чего вы так разошлись с Владимиром Ивановичем?»

«На этот вопрос трудно ответить. Это очень сложно, и не ясно, и… не будем лучше говорить об этом».

Когда Любовь Дмитриевна рассказала мне этот эпизод, я стал убеждать ее добиться от Станиславского объяснения этого расхождения между обоими создателями МХАТа на закате их дней. Ведь они не встречались вот уже восемь лет! Не знаю, удалось ли Любовь Дмитриевне осуществить это дипломатическое задание.

Духовская отмечала еще удивительную острую наблюдательность Станиславского и его необычайно развитую интуицию. Когда стало известно о кончине Горького, то все домашние договорились по возможности дольше не сообщать ему об этом печальном событии. Все боялись, что это известие может плохо на него подействовать. И вот от Константина Сергеевича стали прятать газеты. Два дня он молчал, а на третий спросил, почему нет газет? Конечно, свалили вину на почту и на почтальонов. На четвертый день ему опять не дали газеты. Тогда, помолчав немного, он спросил: «Что, Горький умер?» Пришлось ему открыть правду. Целый день он был очень сосредоточен и молчалив. Вечером он сказал Духовской: «Рановато что-то. Он бы еще много мог сделать, если бы захотел».

Известие о кончине Шаляпина он принял как-то равнодушно, спокойно. Сам он в это время совсем плохо себя чувствовал. А когда узнала о смерти Шаляпина старая нянька семьи Алексеевых, она вздохнула и сокрушенно заметила: «Ах, Федор Иванович, Федор Иванович, приехал бы к нам в Москву – улицу бы тебе дали…»

1966-1967 гг.

Примечания

1

Под названием «Жуково» автор зашифровал имение Журавлево Старицкого уезда Тверской губ. – Прим. А.Г. Римского-Корсакова (далее – А.Р.-К.)

2

Под «Мстиславским» имеется в виду князь Д.М. Голицын. – Прим. А.Р.-К.

3

Правильная транскрипция фамилии его – Долголов. – Прим. авт.

4

Отсутствует. – Прим. А.Р.-К.

5

Автор ошибается: речь идет не о Сергее Васильевиче, а о Петре Васильевиче Фиглеве, у которого был сын и две дочери. Кроме сестер Анны и Елизаветы Васильевных, была еще их старшая сестра Екатерина (по мужу Симборская), имевшая 4-х дочерей. – Прим. А.Р.-К.

6

Поливанов Лев Иванович (1838 – 1898), литературовед, пушкинист, педагог, основал гимназию в Москве в 1868 г. (ул. Пречистенка, 32). После его смерти директором стал его сын Л.Л. Поливанов. – Прим. А.Р.-К.

7

Аксаков С.Г. – внук писателя С.Т. Аксакова; его сыновья – Константин и Сергей (будущий композитор). Жили Аксаковы в Москве – угол Пречистенки и Штатного пер. (с 1921 г. – Кропоткинский пер.) в доме композитора и пианиста В.И. Ребикова (1866 – 1920). – Прим. А.Р.-К.

8

Ушаков Д.Н. (1873 – 1942), филолог, автор словарей русского языка – толкового в 4-х томах и орфографического, жил в 1920-30-х годах в доме №19 в Плотниковом пер. (до 1922 –Никольский пер.). – Прим. А.Р.-К.

9

Очевидно, автор имеет в виду победу Алехина на Всероссийском турнире любителей в Петербурге (1909 г.), где он играл с 16-ю известными в России шахматистами и выиграл 12 партий, 2 свел в ничью и проиграл только 2 партии. Алехину было тогда 16 лет. – Прим. А.Р.-К.

10

Окончив Училище правоведения в 1914 г., Алехин был причислен к министерству юстиции, в 1916 г. добровольно пошел санитаром на фронт, был контужен в Галиции под Тернополем (награжден 6ыл крестами – Станислава и Георгия), после октября 1917 г. жил случайными заработками: немного проработал в Угрозыске, был переводчиком в Коминтерне (знал немецкий и французский); недолго посещал занятия в киностудии В. Гардина. В 1931 г. женился на швейцарской журналистке и выехал с ней за границу. Чемпионом мира был с 1927 по 1935 г. и с 1937 г. до конца жизни. Хотя и старался не терять связь с Россией и ее шахматистами, идей большевизма не принял, за что был надолго зачислен советской властью во враги, жил во Франции, Аргентине, Германии, Португалии. Хотел в 1946 году сыграть матч с М. Ботвинником в СССР, но не успел. Умер в Португалии. Прах его был перенесен в 1956 г. в Париж на кладбище Монпарнас. – Прим. А.Р.-К.

11

Возможно Мария Викентьевна Смидович. – Прим. ред.

12

«Что дозволено Юпитеру – не дозволено быку» (лат.).

13

Желтый околыш фуражки и воротника мундира. «Синие» кирасиры были Кирасирского полка «Ея Величества», с синим цветом фуражки (стояли в Гатчине).

14

До революции во всей Российской империи было только два артиллерийских военных училища: Михайловское и Константиновское. Они готовили офицеров для службы в артиллерии. И, кажется, ещё в Киеве.

15

Выскочка (фр.).

16

Настоящий высший свет (фр.).

17

«Павловская крепость» – игрушечный средневековый замок, построенный по капризу императора Павла на крутом берегу маленького ручейка. Со времен Павла существовала штатная должность – «коменданта Павловской крепости» с казенной квартирой в самой крепости.

18

В гвардейской конной артиллерии младших офицеров титуловали: «ваше благородие». К капитанам и полковникам обращались: «ваше высокоблагородие». Князей и графов независимо от чина называли: «ваше сиятельство». К баронам обращались: «ваше высокородие». В других гвардейских полках всех офицеров до чина полковника включительно именовали: «ваше высокоблагородие». В армии было принято такое же обращение, как и в конной артиллерии (по уставу). Конечно, князей и графов называли «сиятельство» только тогда, когда знали их в лицо.

19

Написано в 1965 году .– Прим. А.Р.-К.

20

В 1960-е годы. – Прим. А.Р.-К.

21

Поселок в Северном Казахстане. – Прим. А.Р.-К.

22

Их биографии заслуживают написания отдельной главы, если я найду для этого время.

23

С.П. Мезенцев был женат на Вере Пушкиной, дочери А.А. Пушкина, сына поэта. После 1917 года он мирно и благополучно проживал в Москве. В 1937 году он был выслан из Москвы вместе с В.С. Гадоном, бывшим командиром Преображенского полка, и В.Ф. Джунковским. Они были дряхлыми старцами. Не знаю, какую опасность могли эти больные и расслабленные старики представлять для советского строя?

24

Мать Саши, Мария Александровна – рожденная Ширинская-Шихматова. Ее брат Андрей – муж моей тетки Людмилы Карловны фон Мекк.

25

Староста.

26

Это был Василий Александрович Римский-Корсаков, мой дядя.

27

Пресыщение (фр.).

28

Когда началась война с Германией, то большинство наших офицеров, а также и других гвардейских частей, оделись в этот английский китель-рубашку с четырьмя большими карманами.

29

2-я батарея, где тогда служил Линевич, действовала вместе с гусарским и драгунским полками.

30

Многие гвардейские полки имели постоянные абонированные ложи в Мариинском театре.

31

Баловень (фр.).

32

Гвардия в этой войне участия не принимала, но многие гвардейские офицеры пошли добровольцами и находились в различных сибирских полках. Все, кто вернулся, привезли орден Владимира четвертой степени с мечами.

33

Что любовь не делает (лат).

34

Рославльский уезд входил в состав Смоленской губернии.

35

Он не красивый, но у него аристократическое тело (фр.).

36

Господин граф приехал! (нем.).

37

Солдаты вас слушают. Заканчивайте, пожалуйста (фр.).

38

Смешной, комичный (фр..)

39

Главнокомандующего русской армией генерала барона Врангеля (фр.).

40

Невольный повод для войны (лат.).

41

Подлинно большому свету (фр.).

42

Пропуск в тексте.

43

С буквой «д» на конце – (фр.).

44

Слушай, Жан, это же музыка, это опера, это «Фауст», наконец (фр.).

45

Амелия тебя зовет! (фр.).

46

По старому стилю (по новому 1 августа).

47

Возможно, ошибка в названии, т.к. Мюльхаузен находится на юго-западе от Кенигсберга, и в нем вряд ли могли быть наши войска. – Прим. А.Р-К.

48

Это победа. Блестящая победа! (фр.).

49

Но это же война, мой друг (фр.).

50

Блестящая победа (фр.).

51

Князь Иоанн, сын вел. князя Константина Константиновича, был убит в 1918 г. большевиками под Алапаевском вместе с вел. кн. Елизаветой Федоровной. – Прим. А.Р-К.

52

Составлено по рукописным черновикам, наброскам и вариантам. – Прим. А.Р.-К.

53

Любимов А.Н. – из московских студентов, сын протопресвитера Успенского собора.

54

Н.П. Аносов – отец известного советского дирижера Геннадия Рождественского. – Прим. А.Р-К.

55

Е.М. Адамович, солистка балета Большого театра, в 1918 г. стала гражданской женой автора. – Прим. А.Р-К.

56

Написано в 1970 г. – Прим. А.Р-К.

57

Речь идет о возобновленной 24 сентября 1902 года постановке оперы в Большом театре. «Вражья сила» – опера А.Н. Серова (1820 – 1871) по пьесе А.Н. Островского «Не так живи, как хочется».

58

«Мефистофель» – опера итальянского композитора и поэта Арриго Бойто (1842 – 1918), по поэме «Фауст» Гете. Эту оперу в Большом театре Шаляпин первый раз пел в свой бенефис 3 декабря 1902 года.

59

«Фауст» – опера французского композитора Ш. Гуно (1818 – 1893).

60

«Псковитянка» – опера Н.А. Римского-Корсакова, по драме Л. Мея. В Большом театре поставлена в 1901 г. вместе с музыкально-драматическим прологом «Боярыня Вера Шелога». Шаляпин пел партию Ивана Грозного с 1896 года.

61

В опере «Севильский цирюльник» Дж. Россини Шаляпин впервые спел в Москве, в Большом театре, 15 ноября 1913 г.

62

Это была первая гастроль Шаляпина за рубежом. Дебют Шаляпина на сцене миланского театра «Ла Скала» в опере А. Бойто «Мефистофель» состоялся 16(3) марта 1901 г.

63

Шаляпин выехал за границу 29 июня 1922 года для лечения и на гастроли. Из этой поездки он не вернулся.

64

Шаляпин купил в 1904 г. у художника К. Коровина участок земли во Владимирской губернии, недалеко от станции Итларь Ярославской ж. д. Дачу проектировал сам совместно с К. Коровиным и В. Серовым.

65

В 1927 году Шаляпин передал в Париже 5000 франков священнику Г. Спасскому для помощи бедным семьям русских беженцев и эмигрантов.

66

Николай Васильевич Петров (1890 – 1964) был актером МХТ с 1909 г., затем – актером и режиссером Александринского театра. В советское время – главный режиссер ведущих театров Ленинграда, Москвы, Харькова, конферансье и режиссер многих кабаре Москвы и Ленинграда.

67

Великий князь Борис Владимирович (1877 – 1943) был женат на Зинаиде Сергеевне Рашевской. Ее сестра Н.С. Рашевская, с 1914 г. актриса Александринского театра.

68

Подгорный Николай Афанасьевич (1879 – 1947), театральный педагог, актер МХТ с 1903 г., с 1919 г. – зав. труппой и репертуаром МХТ. В Париже театр был на гастролях в декабре 1922 г. и в октябре 1923 г.

69

Головин А.Я. (1863 – 1930), живописец и график, с 1901 г. – декоратор императорских театров в Петербурге. Юон К.Н. (1875 – 1958), живописец, график, театральный художник, Арапов А.А. (1876 – 1949), живописец, художник театра и кино. Судейкин С.Ю. (1882 – 1946), живописец, график, театральный художник. Сапунов Н.Н. (1880 – 1912), живописец.

70

Международная выставка в Париже открылась 25 мая 1937 г. Архитектор советского павильона – Б. Иофан, скульптор – В. Мухина.

71

Спектакль «Борис Годунов» был специально поставлен в «Русских сезонах за границей» С. Дягилева в 1913 г. Для К. Юона это 6ыла первая самостоятельная работа, вместе с ним над спектаклем работали художники Л. Бакст и И. Билибин (костюмы).

72

Из писем Немировича-Данченко известны две его встречи с Шаляпиным за рубежом, обе в США. Одна в декабре 1925 г. в Нью-Йорке во время гастролей Музыкальной студии МХАТ. Другая – 16 января 1927 г. в Лос-Анджелесе, когда Немирович-Данченко был в Америке в длительной командировке.

73

Билибин Иван Яковлевич (1876 – 1942), график, иллюстратор, жил с 1920 года за границей. Вернулся в СССР в 1936 г.

74

Куприн Александр Иванович (1870 – 1938) вернулся в СССР в 1937 г.

75

В Париже с Шаляпиным проживало девять человек детей: четверо от первого брака, три дочери от второго брака и двое детей его второй жены.

76

Теляковский В.А. (1860 – 1924), директор императорских театров в 1901-1917 гг. Шаляпин благодаря Теляковскому, кроме различных льгот и привилегий, имел самый высокий актерский гонорар в России тех лет.

77

Шаляпина Ирина Федоровна (1900 – 1978), старшая дочь Шаляпина, оставалась в Москве с мужем и матерью, И.И. Торнаги.

78

В 1984 году прах Шаляпина, с разрешения его сына Федора Федоровича, был перенесен из Франции в Россию и перезахоронен на Новодевичьем кладбище в Москве. – Прим. ред.

79

Особенно было смешно смотреть на артиста Бочарова, который с серьезным лицом весьма добросовестно поднимал руки и ноги и наверно считал, что он танцует, а танца-то как раз у него и не получалось вовсе: это были лишь механические движения под музыку, наподобие производственной гимнастики.

80

Известный театральный критик Ю.Д. Беляев, посмотрев «Дочь Гудулы» («Эсмеральда»), написал очень злую, но справедливую рецензию, назвав ее «Каторга или балет».

81

Каждый раз, когда я встречал Карла Федоровича Вальца, я вспоминал, как молодежь Большого театра подтрунивала над ним. Вальц прослужил в театре свыше 60 лет. В 900-х годах он уже был совсем старый, но очень подвижный и бойкий. Старый холостяк, он очень любил дамское общество, особенно общество молодых танцовщиц, в которых он влюблялся во всех по очереди. Он любил им подносить цветы, устраивать для них интимные пиры с богатым угощением. Все это носило чисто идеальный, платонический характер. Чтобы не портить ансамбля, он красил волосы и свою бородку под брюнета. Его увлечения часто сталкивались с такими же лирическими переживаниями А.А. Горского. Вот тогда молодежь и стала при виде К.Ф. напевать известный мотив из «Гугенота»: «У Карла есть враги, трам-там-там…» Он был достаточно добродушен, чтобы не обращать внимания на эти шалости.

82

Для офицеров русской армии в императорских театрах делалась скидка на билеты 50 процентов.

83

Если не ошибаюсь, по словам В.А. Горской, сестры Александра Алексеевича, сохранился еще другой портрет С. Федоровой. Кажется, это была собственность Светинской.

84

Это – театр. (фр.).

85

В Москве классические тарлатановые или газовые юбочки танцовщиц назывались «пачки», а в Петербурге «тюники». В Мариинском театре их делали особенно короткими, округлыми и торчащими в стороны. В Москве их не умели так шить. Они были длиннее, более отвислые, чем торчащие, и линия их вообще была менее изящная. В Петербурге эти юбочки были похожи на маргаритки, а в Москве на тюльпаны.

86

Для Горского в его ошибках есть смягчающие вину обстоятельства. Фокин был хозяин своего спектакля, а Горский его слугой. Он не в силах был преодолеть, как Фокин, препятствия, которые воздвигались на его пути, и он уступал и отступал.

87

Остается очень пожалеть, что все эти замечательные декорации Коровина погибли при пожаре склада декораций в 1914 году.

88

В 1921 году в Большом театре был приглашен Немирович-Данченко, чтобы поставить «Лебединое озеро» по «системе Станиславского». Он ничего нового не придумал. Все осталось, как было, только балеринам он предложил не убегать за кулисы по окончании танца.

89

Мне не пришлось посмотреть этот балет в театре Станиславского в постановке Бурмейстера, о чем очень сожалею.

90

В постановку «Лебединого озера» 1921 года Горский ввёл партию шута (В. Ефимов). Этот персонаж у Петипа отсутствовал.

91

Из первого акта Горский убрал всякие классические танцы.

92

Позднее В.А. Каралли и Е.М. Адамович с успехом играли в кино.

93

О.В. Федорову не следует смешивать с А.И. Федоровой, тоже артисткой петербургского балета классического жанра, в интимном круге театралов носящей прозвище «Аня-Ваня».

94

«Мир искусства» (1898 – 1927), художественное объединение, сформировавшееся в России в конце 1890-х годов. Под тем же названием выходил журнал, издававшийся с 1898 года членами группы, в которую входили Александр Бенуа, Сергей Дягилев и Дмитрий Философов. – Прим. ред.

95

Вообще Горский не был склонен к активной защите своих художественных позиций и к мужественному отпору вредных, по его мнению, распоряжений начальства. Тем больше его заслуга в том, что он поддержал молодую артистку в тяжелое для нее время.

96

Поставлен М.И. Петипа и сохранен Горским в его постановке «Баядерки» без изменений.

97

Горский ставил в Лондоне 1911 г. балет «The dance dream» («Танец-сновиденье»), сочиненный им на сборную музыку. Вся постановка носит характер дивертисмента с несложной фабулой.

98

Исполнены были только 4 мимические сцены.

99

Постановка «Пролога» была сделана Голейзовским в одну репетицию.

100

В.Ф. Голицина, ур. Гельцер – в прошлом «фигурантка» Большого театра, тетка народной артистки РСФСР балерины Е.В. Гельцер. Отчим автора – князь Д.М. Голицин, казачий офицер. – Прим. А.Р-К.

101

Автор везде в тексте употребляет вместо МХТ (Московский художественный театр) слово МХАТ (академическим театр стал позднее).

102

Написано автором в 1960-х годах. – Прим. А.Р-К.

103

Алексеев – настоящая фамилия Станиславского.

104

Научный сотрудник Театрального музея имени Бахрушина в 30-х гг.

105

Туалетная бумага.

Content

Георгий Алексеевич Римский-Корсаков
Силуэты минувшего

Слово об отце (Вместо предисловия)

Дом моего детства

Гимназист Алехин

Записки солдата-гвардейца

Глава I

Глава II

Глава III. Поход в Восточную Пруссию

Глава IV. Революция

Фёдор Шаляпин

Александр Горский

Елена Адамович

МХАТ и Станиславский

Примечания