Побережник С. Я.

КРУТЫЕ ПЕРЕВАЛЫ

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

Много лет тому назад военная судьба случайно свела меня с автором этой книги, моим фронтовым товарищем, боевым другом.

Книга его воспоминаний — свидетельство мужества, стойкости и высокого духа человека, которого не могли сломить никакие житейские бури и штормы, человека, выдержавшего с честью все испытания, выпавшие на его долю, и оставшегося до конца верным великим идеалам, которым он отдал молодость, огонь своего большого и честного сердца.

Знойным летним днем 1936 года, когда от нестерпимой жары, казалось, плавились камни мостовой на испанской земле и желтели листья чистеньких оливков в рощах, в штаб Двенадцатой интернациональной бригады, недавно созданной в Альбасете, вошел молодой боец в лихо сдвинутом набок синем берете. Он робко спросил у дежурного, где можно видеть командира Пабло Фрица, т. е. меня (под этим именем я находился в Испании в качестве военного советника). Ему показали.

— Чоферо Чебан по приказу командира автороты явился в ваше распоряжение, — громко отрапортовал боец.

Передо мной стоял стройный, довольно красивый молодой человек с волевым подбородком и умными серыми глазами. Так впервые я встретился со своим будущим шофером (чоферо — по-испански) Семеном Чебаном, с которым потом не разлучался до самого своего возвращения на Родину.

Бальзак говорил, что человек должен всегда стремиться к прекрасному. Возможно, этих слов французского писателя Семен Яковлевич не знал, но он именно так всегда поступал в своей сознательной жизни: стремился к прекрасному, к тому, чтобы помочь людям сделать жизнь лучше, содержательнее, чище, справедливее. Этими благородными идеями он и руководствовался, став добровольцем одной из интернациональных бригад, воевавших в Испании против фашистских полчищ Франко, Гитлера и Муссолини.

В моей жизни профессионального военного, участвовавшего в шести войнах, было много интересных встреч с самыми разными людьми, которые надолго сохранились в памяти. Но особенно запомнился мне человек необычайной судьбы, буковинский крестьянин, хлебороб по призванию, горячо любящий землю, Семен Яковлевич Побережник, воевавший в Испании под фамилией Чебана.

Своей храбростью и мужеством он не раз отличался и в Испании, и после, во время Великой Отечественной войны, когда работал в тылу врага советским разведчиком.

Смелый и находчивый в боях, он обладал и другими важными качествами — кристальной честностью, искренностью и бескорыстием в отношениях с товарищами. Он всегда готов был прийти им на помощь, помня гуманнейшее солдатское правило: «сам погибай, но товарища выручай», протягивал руку в трудную минуту. И делал это он никогда не раздумывая.

Каждый, кто сталкивался на фронте со спокойным, хладнокровным и рассудительным Семеном Чебаном, неизменно чувствовал в нем друга, на которого можно положиться, как на каменную гору.

Таким верным другом он был не только товарищам по оружию, но и всему гордому испанскому народу, который поднялся на защиту своей республики, против сил фашизма.

Вечно живший в нужде, буковинский парень, уехавший искать лучшей доли за океаном и не нашедший ее, ставший затем членом Бельгийской, а позже — Французской коммунистической партии, одним из первых записался в ряды волонтеров, отправившихся воевать за свободу Испании. К нему, как и к другим его товарищам-интербригадовцам, целиком можно отнести строки лирической «Гренады» Светлова:

Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать.

Прощайте, родные!

Прощайте, семья!

Гренада, Гренада,

Гренада моя!

«Гренада моя, Испания моя!» С любовью выговаривал эти слова каждый наш боец: русский, украинец, поляк, немец, чех, француз, болгарин, американец, венгр, югослав — все те, кто оставил свою семью, свою родину и ушел воевать за справедливое дело всех честных людей на земле.

Но вернемся к автору мемуаров — Семену Яковлевичу Побережнику, которому сейчас уже под семьдесят. Биография этого человека очень емкая и богатая. Его жизнь — настоящая одиссея.

Уроженец села Клишковцы Хотинского района Черновицкой области, он, спасаясь от призыва в армию боярской Румынии, двадцатилетним парнем эмигрировал за океан. По вербовке попал в Канаду. Но его жестоко обманул вербовщик. Долго скитался по чужой стране в поисках работы. Отчаявшись, нелегально перешел канадскую границу. Устроился чернорабочим на автомобильном заводе Форда в Детройте. Недолго проработал. За распространение революционных листовок был арестован. Суд, тюрьма и высылка после отбытия наказания за пределы США. Плавал матросом на бельгийском торговом судне. Потом — на английском. Арест, суд и опять тюрьма за подпольную работу, нелегальное проживание. Высылка из страны. Скитания в Люксембурге. Добрался до Франции. Здесь обменял бельгийский партбилет на французский. В 1936 году — один из первых волонтеров свободы в Испании. Сражался в рядах Двенадцатой интернациональной бригады против мятежников Франко. Позже — советский разведчик в царской Болгарии, которую Гитлер рассматривал как плацдарм для нападения на СССР. Работал там несколько лет, передавая нашему командованию ценнейшие сведения. Арест по доносу провокатора. Тюрьма. Застенки болгарской жандармерии и гестапо. Неожиданное спасение. Возвращение на Родину...

Полагаю, что для молодого поколения эта книга будет особенно интересной и полезной, ибо она показывает, какой нелегкой ценой завоевывали их отцы и старшие братья чистое небо, сегодняшнюю мирную жизнь. Она раскрывает истоки подвигов, идейные мотивы в их самоотверженной борьбе с врагами, за человеческое счастье.

Ценность этой книги еще и в том, что она дает богатую пищу для размышлений на тему, как нужно любить и беречь свою великую Родину, с чего она начинается для каждого из нас.

П. И. Батов, генерал армии, дважды Герой Советского Союза.

ЖИЗНЬ

Две свадьбы

В Клишковцах — осень. Сегодня прохладный безветренный день. Небо хмурое. Низкие серые облака. Вероятно, сейчас пойдет дождь, такой же мелкий, бисерный, как и вчера. Деревья роняют желтый лист. Он медленно кружит в воздухе, тихо опускается на землю. Ласточек уже не видно. Еще недавно сидели семьями на телефонных проводах, видимо, готовясь в путь-дорогу, а теперь уже не слышно их заливистого щебетанья. В садах заканчивают снимать поздний сорт яблок «Джонатан». Срывают грецкие орехи, которых нынче много уродилось.

В конце улицы неожиданно послышались звуки музыки, глухие удары барабана. Они приближаются к моему дому. По дороге движется нестройная толпа. Колонну замыкает маленький духовой оркестр из шести человек. Поблескивают латунные трубы, медные тарелки.

В первом ряду посредине степенно вышагивает широкоплечий, по-праздничному одетый хлопец без шапки. Это жених, точнее — уже молодожен. В сопровождении близких и друзей возвращается домой из сельского загса, где только что записался с избранницей своего сердца. А она с таким же почетным «эскортом», тоже под звуки музыки, отправилась к себе домой через всю деревню. Таков на Буковине обычай, освященный веками и никем не нарушаемый: сначала отмечают знаменательное событие в своей жизни порознь, а затем — вместе.

Толпа между тем движется. У всех возбужденные, торжественно-радостные лица. Несколько парней держат в руках маленькие радиоприемники. Позади следуют две легковые машины.

Из дворов нашей улицы, носящей имя моего земляка и героя французского Сопротивления, погибшего в Париже в годы фашистской оккупации, Иосифа Клища, выходят люди и с любопытством наблюдают за процессией.

Вот еще одна свадьба справляется. Этой осенью особенно богатый «урожай» на них. Каждое воскресенье чуть ли не на каждой улице до утра звучит музыка. Столы обычно ломятся от угощений. И собирается за ними не каких-нибудь там полсотни человек, а по триста и даже по пятьсот душ. Съезжаются многие гости на своих «Запорожцах», «Москвичах», «Волгах», мотоциклах. Устраивают здесь свадьбы широко, свободно, с размахом, не стесняясь в средствах. Потому что люди живут теперь на селе без нужды. Есть в изобилии хлеб (не мамалыга), есть и к хлебу — что душе угодно...

Смотрю я на проходящую веселую колонну и невольно вспоминаю свою молодость. Не такой была она, как у этих ребят. Правда, и тогда гремела музыка, но звучала она для меня, буковинского парня-бедняка, не столь мажорно. В ней мне скорее слышался похоронный марш, чем бравурные мелодии. Через силу улыбался друзьям, а на душе кошки скребли...

Когда я женился, а точнее, когда меня женили против моей воли, шел мне двадцатый год. Помню, вернулись мы из церкви, сели за стол, чтобы закусить чем бог послал. Мало он послал. Угощение было что ни на есть бедняцкое, нищенское. Перед гостями стыдно. Все постное. В мисках — вареная фасоль, в здоровенном чугуне — борщ без мяса, зато вдоволь красного перца, мамалыга да сливы на закуску... Вроде не свадьба, а великий пост. В некоторых семьях иногда веселее справлялись поминки, нежели у меня свадьба.

Особенно было омрачено настроение тем, что в нашей ветхой хате на Решетне — околице села, где мы жили, лежала грозная казенная бумага — повестка о моем призыве в румынскую армию. Выходило, значит, так: отгулял свадьбу, поцеловал молодую жену и отправляйся теперь в солдаты...

Идти служить его проклятому величеству королю Фердинанду хотелось мне так, как, скажем, человеку отправляться на плаху...

Свадебная процессия с ладным женихом в новой черной паре и белоснежной сорочке ушла вперед. Люди, высыпавшие из дворов поглазеть, разошлись по домам, а я все стоял у своей калитки и не мог отделаться от нахлынувших воспоминаний.

Колонна свернула влево и пошла по направлению к бывшей церковноприходской школе, где проучился я совсем мало...

Неньо покидает семью

Немногим больше года исполнилось мне, когда отец, Яков Степанович, вернулся из армии. Действительную службу он проходил в Киеве, в саперном полку. В революцию 1905 года этот полк восстал и присоединился к рабочим Южно-Русского машиностроительного завода (теперь «Ленинская кузница»).

Не один десяток солдат расстреляли царские власти как «бунтовщиков», немало угнали их в далекую холодную Сибирь на каторжные работы. А отцу, который тоже участвовал в восстании, повезло: каким-то образом расправа обошла его стороной, чудом удалось спастись.

На многое открылись глаза у буковинского крестьянина. На военную службу уходил из Клишковцев темный забитый батрак, гнувший спину на чужой земле, не имевший за душой ни кола ни двора, а вернулся домой бывалый, стреляный солдат. Многое теперь понявший. С острым глазом и чутьем. Уже знавший, кто враг, а кто друг голытьбе, с кем надо бороться, чтобы «жизню» лучшую сделать, кому по праву должна принадлежать земля. И не три аршина, а побольше...

В отчете Бессарабскому епархиальному управлению священник Романчук с тревогой писал в 1906 году (в год моего рождения): «В село Клишковцы пришли семьдесят человек из армии и становятся бунтовщиками».

Он имел основания слать такие донесения начальству. События нарастали. Солдаты и матросы, возвращавшиеся домой из армии и флота, приносили вести о восстаниях, революционных выступлениях против царя, капиталистов и помещиков в центральных губерниях России.

Мой отец встретился с моряком Галичанским, который служил на Дальнем Востоке — в Порт-Артуре — на военном корабле, и договорился об организации выступления безземельных крестьян.

— Вокруг Клишковцев тысячи десятин плодородных земель, принадлежащих Новоафонскому монастырю да богатеям, а нашему брату и курки некуда выпустить, — с гневом говорил отец друзьям-односельчанам, таким же беднякам, как и он сам. — Разве это справедливо? Крестьянин без земли, как дерево без корня — засохнет, пропадет. Делить землю надо самим, а не ждать божьей милости! Дождешься у них три аршина!..

От слов перешли к делу. В начале апреля 1907 года ранним утром в урочище Галичи вышла толпа крестьян, которых особенно душила нужда. Они захватили более двухсот десятин монастырской земли и поделили ее между собой. Среди них был и отец.

На поле сбежалось много народу посмотреть на смельчаков, поднявших руку на «святое» — чужую собственность. Революция была разгромлена, реакция повсюду справляла свой кровавый шабаш, а тут такое самовольство, такой дерзкий вызов власть имущим...

О событиях в Клишковцах узнал губернатор Бессарабии Харузин. И вот уже стелется пыль на дороге: мчится на рысях эскадрон драгун, спешат стражники к месту происшествия, чтобы проучить «бунтовщиков». Прямо на поле, на свежевспаханной земле загуляли по вспотевшим крестьянским спинам нагайки.

Всех арестованных под конвоем погнали по пыльному шляху в Хотин в тюрьму.

Мой отец шел в колонне арестованных крайним справа. Казаки, заметив на нем военный китель, доставшийся ему после службы в армии, рассвирепели:

— Так вот кто подбивает крестьян на бунты! Не сносить теперь тебе головы, сукин сын, — заорал подскочивший офицер и перетянул отца по спине нагайкой, считая его главным заводилой...

Участников самовольного захвата монастырских земель судили. Кому «припаяли» несколько лет тюрьмы, кого оштрафовали, кого наказали розгами, да так, что тот после экзекуции долго не мог ни сидеть, ни стоять.

На том и кончилась первая попытка клишковецких бедняков покончить со своим безземельем, с вечной нуждой, душившей каждого, словно удавная петля.

Отец, отбыв по суду наказание, решил оставить село, податься на заработки, попытать счастья в чужих краях.

— Все равно житья теперь власти не дадут, — горестно вздыхал он, — с голоду околеем. Может, где-нибудь и улыбнется доля, которая так зла к нам, может, выдерну хоть одно перо из хвоста жар-птицы...

В то время в семье уже было двое детей. Хлеба постоянно не хватало на всех, и мы часто скулили, как голодные щенята: «и‑и-и-исты хочу-у‑у!»... В таких случаях отец старался поскорее уйти из дому, чтобы не слышать нашего плача, а мать гладила нас по головкам, успокаивала, вытирая кончиком платка глаза.

Однажды рано утром, весной, когда появились на деревьях первые робкие листочки, отец разбудил меня, шестилетнего мальчугана, и младшего, Васю. Мы спали на печи. Он взял заспанного брата на руки и поцеловал. Затем наклонился ко мне и тоже чмокнул в щеку.

Мне сразу показалась странной эта неожиданная нежность. Стоило для этого будить! Я недоумевал. Дело в том, что в нашей семье родители обычно очень редко целовали детей. Мол, к чему эти нежности при нашей бедности... Только к баловству да непослушанию ведут.

— Ну, прощайтесь же со своим неньо, поцелуйте его, — заплакав, сказала мать. У нее были красные от слез глаза, грустное страдальческое лицо. Только тогда я понял, что неньо уезжает, может, навсегда, и тоже разревелся.

Мать провожала отца до Новоселицы, что в двадцати верстах от нашего села. Это местечко, бойкое и шумное во время ярмарок, было расположено на стыке границ трех государств — Румынии, Австро-Венгрии и России.

Местечко пересекала узкая речка, делившая его почти пополам. Летом она пересыхала и представляла собой жалкий грязный ручеек. Через нее был переброшен мост из толстых бревен и досок с крепкими перилами. Он и являлся границей трех сопредельных стран...

С тоской в глазах мать смотрела, как отец, не спеша, переходит мост. Никто не остановил его. Граница охранялась не очень строго. Жители, особенно родственники, почти беспрепятственно ходили друг к другу в гости на праздники, на богомолье, свадьбы, похороны. Охрана обычно их не трогала.

Отец перешел на ту сторону. Это была уже чужая земля, территория другой страны. Стражники даже не выглянули из караулки. «Нарушитель» кордона остановился, прощально помахал рукой и медленно побрел вперед, навстречу неведомой судьбе.

Покидая родимые места, где вырос, семьей обзавелся, уходя нелегально за границу в поисках счастья, не предполагал мой отец, Яков Побережник, что спустя полтора десятка лет его старший сын, автор этих строк, почти в точности повторит его путь, спасаясь от призыва в королевскую армию.

У отца с собой не было ни чемодана, ни котомки, даже простого узелка с харчами, чтобы не бросаться в глаза пограничникам. Пусть, мол, думают, что он идет к кому-то в гости на той стороне. В кармане пиджака лишь лежало немного денег.

Чтобы сколотить на дорогу средств, родители вынуждены были продать единственную нашу кормилицу — тощенькую балайку, то есть корову. Купил ее местный дьяк с редкой рыжеватой бородкой. Он долго торговался, требуя уступить. Каждый раз хлопал, как цыган-лошадник на ярмарке, по руке, стараясь вырвать еще трешку, еще рубль, тыкая кнутовищем в худые бока животного. Наконец, сошлись в цене.

Когда прижимистый дьяк уводил со двора корову, к которой мы так привыкли, я заплакал. Мне показалось, что скотина сама не хотела уходить к чужому хозяину. Видя, как животное мотает головой с веревкой на высоких рогах, будто не желает оставлять стойло, всплакнула и мать. Я пуще прежнего заревел.

— Не плачь, Семка, не надо, — печально сказала мать, пытаясь меня утешить. — Даст бог, купим новую. На вот тебе на цукерки[1], — и протянула четыре копейки...

Так мы остались без молока. Жить стало еще тяжелее. Нужда прочно поселилась в нашей хате.

Отцу удалось достать в Черновицах — тогда это было за границей — иностранный паспорт и уехать в Канаду. Туда почему-то стремились попасть многие из наших сел, кто не имел своего клочка земли, скотины, жил впроголодь, не находил выхода из нужды.

Вскоре от отца пришло первое письмо. Он сообщил, что ему повезло, устроился чернорабочим на одном заводе.

— Хоть работа тяжелая, утомительная, — писал он, — все жилы выматывает, бо на своем горбу все доводится тащить из цеха в цех, но все же заработать кое-что можно. — Надеялся, что «с того месяца, бог даст», будет понемногу высылать домой.

Чтобы прочитать отцово письмо, матери пришлось обратиться к местному учителю. Досадно было, что я не могу разобрать его каракули на украинском языке и нужно бежать к кому-то за помощью.

К слову сказать, по национальности мы были украинцами — отец и мать, дед и прадед. Румынский язык был нам чужой, но мы немного разговаривали на нем.

Ученье — свет...

Деду — со стороны матери — Георгию Николаевичу Тымко удалось определить меня в трехклассную церковноприходскую школу, которая только недавно открылась в Клишковцах. Помню, как я мечтал учиться. Письмо отца из-за океана, которое я не мог прочитать, особенно распалило во мне желание быть грамотным. И вот мечты сбывались.

До поступления в школу я сам научился разбирать буквы в русском букваре и произносить их, даже читать по слогам отдельные слова, а также считать до десяти.

Никогда не забыть мне торжественный момент — первый день начала занятий в школе. В коридорах галдеж, топот, беготня. Нас развели по классам. У всех приподнятое настроение. На некоторых лицах робость и даже испуг.

Мы расселись за партами, вертимся из стороны в сторону, словно нам что-то мешает сидеть, постукиваем крышками, примериваемся, будет ли удобно писать. Кто-то, осмелев, рисует мелом на классной грифельной доске всякие завитушки, кренделя, чертиков, кто-то сел на окно и, высунувшись во двор, болтает ногами, будто сидит на заборе...

Но вот входит учительница. Сразу стало тихо. Первое знакомство. Не спеша она оглядывает каждого, словно хочет сразу запомнить в лицо всех сорок первоклассников — русоволосых, черненьких, рыженьких, по-разному одетых, но с одинаковым острым любопытством в глазах.

— Меня зовут Анна Федоровна. Так и обращайтесь ко мне. А теперь скажите, кто из вас умеет считать до десяти? — громко спрашивает учительница.

Все молчат. Молчу и я, хотя умею считать.

— Ну, кто же? Неужели так никто и не умеет? — Анна Федоровна укоризненно покачивает головой.

— Могу посчитать, тетенька! — неожиданно для самого себя выпалил я с места и страшно смутился. В классе я был самый маленький ростом. Меня почти не видно было из-за парты. Учительница как-то странно взглянула на меня, будто не веря моим словам, и спокойно сказала:

— Во-первых, я не тетенька, а ваша учительница Анна Федоровна. Во-вторых, мальчик, не надо кричать. Это тебе ведь не на улице! Хотя там тоже не полагается орать как оглашенному. Нужно поднять руку, если хочешь ответить, и ждать, пока разрешат тебе. Понял? Как твоя фамилия?

— Побережник Сема, — сконфуженно промямлил я и опустил голову.

— Ну считай, если умеешь.

— Один, два, три, четыре, пять... — скороговоркой забормотал я под нос, продолжая сидеть. Учительница опять остановила меня.

— Погоди, Побережник! Надо встать, если отвечаешь. Сидеть не полагается! И говорить нужно внятно, четко, чтоб всем было слышно. А то ты вроде горячую мамалыгу глотаешь...

Я поднялся, но стоя уже не мог считать. Вроде все вылетело из головы. В классе захихикали.

— Что же ты молчишь? Продолжай! Ты остановился на пяти, а дальше?

Я молчал.

— Ну ладно, считай сидя, — милостиво разрешила Анна Федоровна.

Сидя я бойко просчитал до десяти. Все на меня удивленно смотрели, мол, самый маленький, а так уже здорово считает.

В классе были ученики и значительно старше меня, года на два-три, высокие ростом хлопцы, например Митька Турецкий, которого дразнили «женихом». Но они не могли еще считать до десяти.

Мой авторитет сразу поднялся в глазах ребят. Я с гордостью поглядывал на них, чувствуя свое превосходство.

Урок между тем продолжался. Анна Федоровна задала классу новый вопрос: сколько будет половина от десяти. Все молчали. Я тоже. На меня поглядывали, ожидая ответа, но я не знал. Вот тебе и авторитет! От досады готов был заплакать...

— А кто знает обратный счет от десяти? — спросила учительница. И я встрепенулся.

— Я знаю! Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять... — затараторил я опять сидя и не дожидаясь ее разрешения. Анна Федоровна улыбнулась, сказала:

— Молодец, Побережник! Сколько тебе лет?

— Перед пасхой исполнилось шесть, — отчеканил я и с гордостью оглядел класс. На лицах учеников было написано еще большее удивление.

Я чувствовал, что за спиной у меня вроде растут крылья. Хотелось дальше поражать класс своими «знаниями», показывать свою «гениальность», быть первым в учебе. Однако совсем неожиданно я вскоре был повержен с пьедестала, на который почти стремительно вознесся. А случилось вот что.

Недели через две, после того как в новой школе начались занятия, к нам заявилось местное духовенство — два лохматых попа и дьяк, а также староста.

Они пожаловали сюда, чтобы «освятить» открывшуюся школу, вознести благодарственную молитву всевышнему за его милости к своей пастве. Без этого обряда, как выяснилось, нельзя было дальше продолжать учение.

Батюшка Евлампий, преподававший закон божий, должен был зачитать список учеников, утвержденных местной властью.

После окончания молебна священник громко прочел в алфавитном порядке имена учащихся. Моя фамилия в списке почему-то отсутствовала. Может, я ослышался? Нет! Побережника он не назвал. Рядом стоявшие со мной ребята тоже это подтвердили.

Оказалось, я еще не дорос до школы, слишком мал, не подхожу по возрасту. Святые отцы без всяких вычеркнули меня из списка учеников, хотя я больше уже знал, чем другие, которые были постарше.

В слезах прибежал домой, все рассказал. Мой дед сильно разгневался на духовенство, на учителей школы.

— Дите учиться хочет, грамотным стать, а они, чтоб им добра не было, не дають! Креста на них, иродах, нету! Опять Семка будет байдыки бить, гнезда драть да горобцов гонять!..»

Мать только сокрушенно качала головой. Что она могла сделать?

На следующий год дед определил меня в другую школу — земскоприходскую. Обучал нас здесь учитель Василь Яловега. Это был удивительный педагог, человек, влюбленный в природу. Он открывал нам глаза на многие вещи, окружавшие нас, которых мы порой не замечали. Его простые и увлекательные рассказы были для нас каждый раз откровением. Умелой рукой педагога уверенно вел он нас в мир знаний.

Вероятно, никто не мог так интересно рассказывать, как он, о живой природе — птицах, зверях, чудесных труженицах пчелах, о деревьях, цветах, злаках, травах. Он считал, что природа несравненно богаче искусства, его красок. Он прививал нам любовь к лесам и садам, учил понимать их красоту, объяснял, как лучше они должны служить людям. И в том, что в нашем селе теперь столько садов и цветов, я думаю, немалая заслуга Яловеги.

Нам казалось, что он знает все на свете. На любой вопрос мог дать ясный ответ. Яловега знал наизусть много произведений Пушкина, Толстого, Лермонтова, Чехова, Гоголя, Шевченко. Мы заслушивались, когда он читал их рассказы, скавки. Отлично знавший русский, а также украинский язык, он любил повторять слова старой народной мудрости; «Ученье — свет, неученье — тьма».

Четыре года проучился я в школе, успешно окончил ее. По всем предметам имел пятерки и должен был получить похвальный лист. Но помешал закон божий. В году имел плохие оценки по этому «святому» предмету, и меня лишили похвального листа. С тех пор укоренилась во мне неприязнь ко всему, что связано с богом, с религией, духовенством. Ведь благодаря ему, духовенству, я не попал в церковноприходскую школу. Теперь — не получил похвального листа...

Не думал я, конечно, тогда, что спустя много лет судьба сведет меня опять с духовными лицами при совершенно неожиданных обстоятельствах, что с их помощью мне удастся выполнять важные задания в интересах Родины...

Гром войны

Недолго пробыл отец на чужбине. Началась первая мировая война. Он и другие односельчане, тоже уехавшие искать счастья за океаном, решили возвращаться домой. Некоторые из них хотели в рядах русской армии защищать отечество, не допустить врага на свою землю к родным деревням, «не дать, как говорили старики крестьяне, чтоб глумился над православной верой и церковью, над семьями нашими».

Осенью 1914 года в холодный ненастный день в забрызганный с ног до головы грязью, похудевший и постаревший отец переступил порог хаты, которую покинул более двух лет тому назад.

Лишь одну неделю пробыл он дома и ушел в действующую армию. Его зачислили в 168‑й Старооскольский полк. Став к этому времени грамотным, я под диктовку матери писал отцу письма на фронт, довольно быстро приближавшийся к нашим местам.

По просьбе соседей, у которых братья и мужья тоже воевали, приходилось и им составлять письма, слать весточки из дому. Обычно текст их мало отличался друг от друга. Примерно он был такой:

«Здравствуй наш дорогой муж и отец Федор! Во первых строках сего письма сообщаем, что мы, слава богу, живы и здоровы, чего и тебе желаем. Низкий поклон шлют сестра твоя Анна и братья Степа и Митрофан. А еще кланяются дедушка твой Серафим и бабушка Акулина. Она совсем плоха, уже не ходить, по хозяйству теперь не способна работать, бо ревматизма ей все ноги повыкручивала. У нас отелилась корова на пост и вот уже с месяц все молозиво идет, а молока нет... Бычок хорош. А в Топоровцах был пожар и много погорельцев пооставалось. Бог прогневался, видимо, за что-то. Ярманки теперь уже редко бывають. Со скотиной плохо стало, берут ее для армий как провиант. А позапрошлую неделю похоронили мы соседа нашего Савку, надорвался и богу душу отдал. Оставайся жив, здоров, да хранит тебя господь бог».

Много подобных писем пришлось мне писать солдаткам. Не меньше «похоронок» прибывало с фронта о погибших в боях «за веру, царя и отечество рабах божьих»...

Окончив земскоприходскую школу, решил учиться дальше. Много читал. Книгами — русскими, украинскими — меня снабжал учитель Яловега из своей библиотеки. Помню, как-то он мне сказал:

— Человек, не читавший книг Пушкина, Гоголя, Горького, Чехова, Льва Толстого, Шевченко, Сервантеса, не может считать себя счастливым. Читай, Семка, читай побольше. Приходи еще за книгами...

Я попытался было поступить в Зарожанское двухклассное училище в соседнем селе, но не удалось. За отсутствием мест. Чтобы не растерять полученных знаний, надумал повторно посещать последний класс той же земскоприходской. Однако школа работала теперь в Клишковцах с большими перебоями. Дело в том, что линия фронта вплотную подошла к селу.

Война пришла на порог наших хат. Клишковцы были теперь передовой позицией, часто подвергались артиллерийским обстрелам. В воздухе угрожающе завывали снаряды, свистели пули. Стало опасно выходить на улицу. Однажды шальной немецкий снаряд угодил в школу, где я когда-то занимался у Анны Федоровны.

Мы вырыли в саду яму и там прятались всей семьей.

Несколько раз село переходило из рук в руки. То немцы овладеют им, то русские войска, а у жителей хорошо «чуб трещал». Среди населения появились раненые, даже убитые. Вскоре противник был отогнан подальше.

В Клишковцах и соседних селах располагались воинские части. Почти во всех домах на постое находились солдаты. С некоторыми из них я подружился, выполняя разные их поручения: одному водички из колодца притащу, другому табачку да спичек достану. Кто просит топорик принести, а кто — шило и дратву раздобыть, чтоб сапог починить...

За мою услужливость и исполнительность солдаты однажды сделали нам замечательный подарок — подарили хромавшую обозную лошадь, отбитую вместе с другими трофеями у противника, и почти исправную повозку.

Появилось, таким образом, совершенно неожиданно живое тягло в нашем безлошадном хозяйстве. Однако воспользоваться им для полевых работ мы не могли за неимением своей земли. Впрочем, если бы она и была, то все равно вряд ли кто-либо рискнул выехать в поле: оно представляло тогда собой слоеный пирог, начиненный неразорвавшимися снарядами, бомбами, гранатами. Ведь в этих местах шли ожесточенные бои.

Между прочим, неподалеку отсюда был осуществлен знаменитый Брусиловский прорыв линии вражеской обороны и взята крепость Перемышль. В этой операции участвовал и храбрый солдат Чапаев.

Если ехать из Черновиц в Клишковцы, то по дороге встречается утопающее летом в зелени садов село Топоровцы. Третьего июня 1916 года, когда наши войска вели наступление, здесь произошло одно маленькое событие. В этот день по 326‑му Белгорайскому полку действующей русской армии был объявлен приказ № 169. В нем говорилось, что младшему чину Василию Ивановичу Чапаеву присваивается звание фельдфебеля, то есть старшее звание унтер-офицера. Речь шла о том легендарном Чапае, который в годы гражданской войны показал себя замечательным полководцем, народным героем.

Наступил 1917 год, а с ним пришла и Октябрьская революция. Мне в то время исполнилось одиннадцать лет.

Начались удивительные, незабываемые дни.

На армяках, военных шинелях, куртках, телогрейках заалели красные банты. Зазвучали горячие речи на митингах. Военные действия на ряде участков фронта прекратились вовсе. Кое-кто втыкал в землю штыки.

Мои трофеи

Мы, ребята, бродили по полям, где только недавно кипели бои, лилась солдатская кровь. Подбирали валявшиеся гильзы, иногда целые обоймы с патронами, кожаные и брезентовые подсумки, разбитые винтовки, сломанные штыки и другое военное имущество.

Как-то я нашел совершенно целый солдатский сапог. Только немного было запачкано кровью короткое немецкое голенище. Сапог показался мне несколько тяжеловатым, но я не обратил внимания. Тем более что я подобрал и нес два солдатских котелка, снарядный стакан и потник от седла. Все эти «трофеи» принес домой, думая, где бы получше их спрятать. Невзначай заглянул в сапог и обомлел: там торчала... оторванная нога.

От отца, который ушел на фронт, после возвращения из Канады, не было теперь ни слуху ни духу. Из действующей армии он прислал домой несколько писем, сообщал о тяжелых боях на их участке. В последнем письме были такие строки: «...бог знает, останемся ли мы живы, здорово крошит нас немец своими «чемоданами». Потом отец замолчал. Пропал без вести. Горько оплакивала его мать, все родные. Я же никак не мог себе предоставить отца мертвым.

И вдруг осенью 1918 года он неожиданно объявился, постучал поздно вечером в хату. Словно с того света вернулся. Мы с Васей горохом ссыпались с печки. Он молча обнял нас, потрепал по щеке меня, затем брата, ласково сказал:

— Выросли-то как! Чистые женихи уже! Спасибо тебе, мать, что сберегла сынков. Ну, как же вы тут без меня жили?

Оказывается, отец находился в плену. На него страшно было смотреть: кожа да кости. Будто вернулся с каторги. Впрочем, плен мало чем отличался от нее. Вдосталь хлебнул отец горя. Недаром почти вся голова покрылась «инеем».

Немного отдохнув, он включился в хозяйство, в котором главным мужиком до сих пор был я.

С превеликой гордостью рассказал отцу, за что русские солдаты подарили мне трофейного немецкого коня, как он нас выручает. Правда, отец сразу же установил, заглянув ему в зубы вопреки пословице — дареному коню в зубы не смотрят, что лошадь довольно «пожилая», к тому же не видит на правый глаз после ранения и вообще изрядно хромает. Но это все же не беда. На ней можно было привезти из лесу дровишек, хвороста, даже пахать.

События тем временем продолжали бурно развиваться, преподнося все новые и новые сюрпризы. Фронт окончательно развалился в нашем районе. Бессарабия была оккупирована румынами. По полям былых сражений табунами бродили брошенные обозные кони, валялось много военного имущества, стояли разбитые повозки на кованых колесах, санитарные двуколки, ящики из-под снарядов. Местные жители из окружающих сел, осмелев, собирали все это добро, включая грязные солдатские обмотки, зеленые брезентовые ведра и даже окровавленные бинты, мол, в хозяйстве все пригодится!

У меня лежали в потайном месте дома две винтовки — русская трехлинейная, с темным ложем, и немецкая с плоским, как нож, штыком, порядочно боевых патронов, несколько «лимонок».

По моим глазам отец прочел, что я что-то скрываю. Он начал строго допытываться, нет ли у меня припрятанного оружия. Я соврал, сказав, что нет. Но он не поверил, его трудно было провести. В конце концов я признался. Немедленно все полетело в колодец, за исключением русской винтовки и десятка патронов, которые отец решил «на всякий случай» приберечь.

Под пятой оккупанта

Войска боярской Румынии оккупировали и наше село. Настали мрачные дни. Жестоко обращались захватчики с населением. На жителей наложили контрибуцию. Применялись порки к тем, кто несвоевременно вносил ее, выражал недовольство «порядками». Чуть ли не до смерти избили оккупанты соседа, а затем и отца.

Телесные наказания стали «нормой» поведения румынских захватчиков. Они приказали, чтобы каждый житель, встречая их на улице, обязательно отвешивал низкий поклон. Но избиения все же продолжались, хотя крестьяне и выполняли это требование. Поздоровался житель с солдатом или офицером, которых встретил, все равно бьют, не поздоровался — тем более бьют.

Жить стало невозможно от постоянных издевательств, неприкрытого грабежа.

Зашел как-то к нам в хату худощавый, с острым носом, как у ворона, солдат. Знаками показывает, что хочет есть. Мать поставила ему на стол горячую мамалыгу. Он поел, вытер мокрые красные тубы и затем начал шнырять жадными глазами по комнате. Вдруг заметил под кроватью ботинки на толстой подошве, которые отец привез из плена. Солдат не спеша, словно у себя дома, подошел к кровати, молча надел их, аккуратно зашнуровал ботинки и ушел. Очень мы горевали, потому что все были разуты и каждый понемногу пользовался ими...

Притеснения и издевательства оккупантов доводили людей до отчаяния. Гнев и возмущение росли среди населения, жгли огнем сердца. Еще бы! На своей земле, в родном селе жители чувствовали себя на положении бесправных рабов, пленников. «Доколе будем терпеть?» — спрашивали люди друг друга, скрипя зубами. Многие из них чаще стали проверять спрятанное в тайниках оружие, тщательно чистили его...

Наш Хотинский уезд, как и другие уезды Бессарабии, входившей ранее в состав Российской империи, в большинстве был населен украинцами. Освободившись в октябре 1917 года от гнета помещиков, познав вкус свободы, которую принесла революция, крестьяне не захотели вновь одевать ярмо, идти в новую кабалу.

Словно пучок сухой соломы от искры, вспыхнуло неожиданно для захватчиков восстание в Хотинском уезде. Среди восставших был и мой отец. Пошла в ход винтовка, которую я подобрал на поле. Почти две недели они держали фронт. Мальчишеская память до мельчайших подробностей сохранила события того времени. Сражавшимся отцам и братьям мы носили еду, доставали патроны. Часто приходилось пробираться ползком по земле, потому что над головой свистели пули. Но сила ломает силу. Восстание было подавлено. Началась дикая расправа.

Каратели схватили группу клишковецких крестьян, наиболее активных участников восстания, разгромивших префектуру румыно-боярских оккупантов, — Софрона Вирсту, Кондрата Ткача, Константина Чебана и других. Их вывели на окраину села, поставили под деревьями и расстреляли. Я оказался случайным свидетелем казни.

Заметив конвой с арестованными односельчанами, я притаился за чьим-то высоким плетнем и все видел своими глазами. Навсегда запомнил, как дядько Чебан, один из самых бедных и смелых крестьян в нашем селе, разорвал на груди окровавленную рубашку и бросил в лицо палачам:

— Стреляйте, гады! Ничего, и для вас уже отлиты пули! Не долго вам тут козаковать!..

Перед моим взором постоянно стоит, как живой, Константин Чебан с горящими глазами, не дрогнувший перед казнью, с презрением и жгучей ненавистью глядевший на оккупантов...

Спасаясь от карателей, в старом блиндаже, вырытом еще во время войны, укрылось сорок семь жителей села. Палачи окружили их и всех расстреляли. В числе казненных был и мой родственник Андрей Котик. Захватчики запретили хоронить его и труп пролежал в поле почти три недели. На волоске от смерти находился и отец. Вот что с ним произошло.

После многочисленных расстрелов оккупанты арестовали в Клишковцах, как заложников, семьдесят мужчин, в том числе и отца. Всех задержанных выстроили на пригорке в один ряд, под охраной солдат. Вышел офицер и не спеша начал отсчитывать рукой в лайковой перчатке по десять человек. Девяти предлагалось отойти на несколько шагов назад, а десятому оставаться на месте. В это число попал и мой отец. Судьба его была решена. Казалось, расстрела не избежать. Но судьба и на сей раз сжалилась над нами. Кто-то из односельчан сообщил старосте Георгию Буреге, честному, отзывчивому в беде человеку, что готовится расправа над заложниками. Староста успел вовремя. Он заступился за людей, сумел убедить офицера, что они не виноваты и под свою ответственность добился их освобождения под залог. Так удалось спасти отца.

Наша семья получила немного земли в результате частичной земельной реформы, проведенной после крестьянского съезда в Хотине. Однако все равно прокормиться с нее было трудно. Мы продолжали жить впроголодь. Нужда, как репейник, крепко вцепилась в семью и не хотела оставлять ее.

Отец решил устроиться лесником. Он надеялся немного залатать нищенский домашний бюджет, а также рассчитывал, что лес укроет его в какой-то мере от преследований, даст спокойно дышать. Но не тут-то было! Расскажу об одном эпизоде.

Лесникам полагалось иметь охотничьи ружья. Выдали дробовик и отцу. Прихожу однажды в лес — принес еду отцу. Спускаюсь в землянку, в которой он жил, — пусто. Сел на лужайке под деревьями, слушаю, как шумит ветер в верхушках, как поют птицы, жду. «Вероятно, где-то на обходе», — думаю. Прождал несколько часов, а его все нет. Пришлось нести нетронутую еду домой.

Лишь на следующий день мы узнали, что отца забрали жандармы, угнали в Хотин. Недели три продержали его в тюрьме, подозревали, что он участвовал в восстании. За отсутствием улик его выпустили, и он вернулся на работу, окончательно поняв, что покоя ему от оккупантов не будет даже в лесу.

Как-то приходит к отцу шеф сторожевого поста — низенький неприятный тип с бегающими, как у вора, глазками. Зашел в землянку, присел на чурбан, осмотрелся вокруг. Вдруг увидел на стене ружье.

— Твоя армарум?[2]

— Мое.

— Что твоя им делает?

— Как — что? Лес охраняю.

— Твой нельзя армарум имел...

Сорвал со стены шеф ружье, забрал патроны. Составил протокол якобы за незаконное хранение оружия, затем погрозил ему пальцем:

— Моя знает, что ты фуджилут[3] из Татарбунари. Бунтовщику ты есть!

Так и унес ружье, которое ему приглянулось, несмотря на то, что власти сами разрешили лесникам иметь оружие.

Полнейший произвол и беззаконие царили на захваченной боярской Румынией территории. Ложась вечером спать, никто не был уверен, что утром он проснется дома и живым. Люди спасались бегством, уезжали куда глаза глядят. Кое-кто вербовался за границу в поисках заработков.

Дорога дальняя

У меня подходил призывной возраст. Скоро двадцать лет, а там солдатчина в чужой армии, где палочная дисциплина, мордобой, унижения и оскорбления на каждом шагу. Я заявил отцу, что не пойду служить королю Фердинанду.

— Без меня обойдутся!

— Ты что, с ума сошел? Знаешь, какая кара ожидает за это тебя и всех нас? Не дури, сынок? Силком возьмут — будет хуже!

Я напомнил отцу печальную историю о нашем бедном родиче Якове Ивановиче Музыке, которого взяли в румынскую кавалерию. Там он допустил какую-то небольшую оплошность по службе. За это его так избили, то все лицо превратилось в кроваво-синюю маску. Музыка пожаловался офицеру. Дорого обошлась несчастному эта жалоба: его просто пристрелили, а тело отправили в Клишковцы. Остались жена и ребенок...

— Нет, надо тикать отсюдова, — решительно сказал я отцу.

Долго не соглашался он с моим решением. Все опасался, что меня поймают и убьют, как Якова Музыку, а семью будут преследовать, но я был непреклонен. Наконец, удалось все же убедить его. Он махнул рукой, покачал сокрушенно головой и согласился помочь мне перебраться за границу. Видимо, на него подействовало то, что из нашего села уже началось бегство некоторых моих сверстников, — хлопцев призывного возраста, не желавших, как и я, служить в королевской армии... Они сжигали повестки, предлагавшие им явиться к такому-то часу в такой-то день на сборный пункт в Хотин, и незаметно исчезали из села.

Отец занял у родственников и соседей денег мне на дорогу, и в один прекрасный день мы с ним на зорьке двинулись в путь, благополучно, без всяких приключений добрались в Черновцы.

Отец знал, к кому нужно обращаться, у него были уже некоторые связи, адреса.

Мы явились в агентство, представлявшее английскую пароходную фирму «Кунард-лайд». Между прочим, тогда в Черновцах было много всяких агентств из разных стран. Они занимались вербовкой дешевой рабочей силы в США, Канаду, Аргентину, Бразилию, Уругвай, Парагвай. Мы внесли деньги за проезд и приложили некоторые документы. Мне назначили день, когда нужно явиться за получением проездного билета и заграничного паспорта.

О моем отъезде никто, кроме жены, родителей и брата не должен был знать. Ведь я уезжал нелегально, а это означало, что чужой любопытный глаз и болтливый язык могли испортить все дело.

Агент фирмы, представительный и любезный, хорошо говоривший по-русски, изысканно одетый, с дорогой тростью из черного дерева, украшенной серебряной монограммой, отошел со мной в сторонку и предупредил:

— Учтите, молодой человек, ни в коем случае вам не следует рассказывать посторонним, куда вы держите путь, каким поездом едете, кто вам достал билет, документы и прочее. Одним словом, надо держать язык за зубами. Как это говорится у русских? Молчание есть золото. Вот, вот, значит, побольше золота, то есть молчания!

Помахивая тростью, агент медленно прохаживался по перрону, держа меня под руку. Неожиданно он тихо сказал:

— Да, между прочим, вы поедете не в Англию, а в Канаду. — Затем добавил деловым тоном: — Иммиграционный паспорт, то есть документ на право въезда в чужую страну, получите у меня же в Польше, где мы встретимся. Понятно? И никаких лишних вопросов...

Родные, которые провожали меня, стояли в сторонке и терпеливо ожидали, пока кончится наш разговор. Я возвратился к ним и слегка кивнул головой, мол, все в порядке, затем показал глазами на двух жандармов, появившихся на перроне. Они медленно вышагивали, надутые, как индюки.

До отправления поезда, который должен был следовать на Львов, а оттуда в польскую столицу Варшаву, оставалось еще много времени. Чтобы не мозолить глаза, мы вышли на привокзальную площадь.

По булыжной мостовой деловито сновали голуби. Они быстро перебирали красными лапками, кивая в такт головками, словно и они прощались со мной. На противоположной стороне улицы из трубы чьего-то дома вился легкий дымок. Глядя на него, я вспомнил клишковецкого учителя Яловегу.

Как-то он объяснял нам, ученикам, что такое родина. В подкрепление своих мыслей он привел выражение одного восточного мудреца: «Дым отечества теплее чужого огня».

Только сейчас я начинал понимать смысл этих слов. Больше не буду видеть дым родного села, ощущать его запах. Как бы не обжечься чужим огнем!..

Был теплый апрельский день 1927 года. Небо по-весеннему голубое, бездонное, без единой тучки. В вышине кружился аист, залетевший в город. Деревья уже распустились. Сады купались в бело-розовой пене. Пышно цвели вишня, черешня, яблоня. Все это я видел по дороге в Черновцы, и от этой близкой, дорогой картины еще больнее сжималось сердце.

За свою короткую жизнь я впервые оставлял родину, которая не всегда была мне ласковой матерью. Оставлял, не зная, когда вновь увижу ее. И вообще, увижу ли еще когда-нибудь.

Моя молодая жена была печальна. Каждый раз она тяжело вздыхала, но не плакала, крепилась. Видимо, она еще до конца не понимала, что мне предстоит впереди, какие испытания ждут, как сложится на чужбине моя жизнь. Впрочем, ведь я и сам этого не знал. Мой путь лежал в неведомое, покрытое туманом. Сейчас известно только одно: я удираю от королевской напасти, то есть от призыва в румынскую армию, еду искать за океаном свою «планиду».

Мы продолжали стоять по эту сторону вокзала. Отец был молчалив, видимо о чем-то раздумывал, озабоченно поглядывал вокруг. Он вплотную приблизился ко мне, поправил пиджак и тихо сказал, хотя поблизости никого не было, кроме чистильщика обуви.

— Значит, в Канаду? Я там тоже был. Найти работу можно. Рабочие руки там нужны: фермерам, на заготовках леса, живицы. Устроиться можно. Только все с головой делать надо. Не продешевить себя. Помни, там много всяких ловкачей есть. Нашего брата, иммигранта, норовят обставить. Побольше прибытку выжать из него...

Он опять задумался и вдруг поспешно сказал:

— Да, совсем забыл, Сема! Голова! Ведь в Канаде земляков наших немало есть. Даже пара родичей. Ты вот что, как устроишься, напиши. Я тебе адреса сообщу их.

— Сейчас же напишу, отец, — порывисто ответил я.

НА ЧУЖБИНЕ

В пути

Агент оказался аккуратным человеком. В Польше он вручил мне иммиграционный паспорт на право въезда в Канаду. Лишь позже я узнал, что за каждого завербованного, то есть за каждую пару рабочих рук, он получал определенное вознаграждение от фирмы или агентства. Отсюда и его аккуратность.

Путь в Канаду был далек. Для этого пришлось пересечь несколько европейских стран. Из Польши поезд доставил нас в Чехословакию — чистенькую, аккуратную страну. Затем я направился в Австрию. Следующий этап — Швейцария.

Очень понравилась мне эта небольшая горная страна, в которой, как мне потом рассказывали, провел немало лет жизни В. И. Ленин. Когда мы ее проезжали, я не мог оторвать глаз от окна вагона. В нем разворачивались живописные виды природы, незабываемые картины. Сквозь пробитые в высоких горах туннели мчались электропоезда. На головокружительной высоте протянулись еле видимые, тонкие, как нитки, канатные дороги с подвесными вагончиками. Глаз поражали уходящие в небо величественные Альпы, покрытые вечными снегами, излучавшими голубоватый свет.

Из Швейцарии поезд доставил нас во Францию. Вскоре мы высадились в шумном порту Шербур. Там мы пересели на катер, и он повез нас к стоящему невдалеке огромному пароходу «Авсония», слегка дымившему, трубами. На нем предстояло пересечь океан и бросить якорь в Квебеке — одном из крупных портовых городов Канады.

Вечером «Авсония» покинула Шербур. Осторожно лавируя, пароход выбрался из порта на чистую воду. Позади остались золотые россыпи мигающих огней. Они уменьшались, тускнели, будто покрывались пеплом. Потом стали похожи на тонкие пунктирные линии и, наконец, вовсе исчезли в иллюминаторах...

В каюте стало душно. В третьем классе было много народу. Разного и отовсюду. Рядом плакал чей-то ребенок, и мать никак не могла его успокоить, Кто-то уже заливисто храпел и бормотал во сне. Два человека громко разговаривали, будто оба были глухие, на непонятном языке...

Чувствуя, что заснуть не удастся, я поднялся на палубу.

Снизу, из темноты, доносился гул невидимого океана. Глухо и шумно ударялись волны о борта корабля. В ушах стоял непрерывный тягучий плеск воды. В ночном небе — зеленоватый серп луны. Ее свет какой-то блеклый, размытый. В лицо бьет порывами влажный соленый ветер. Он все больше крепчает... В снастях посвистывает сильнее.

Внезапно я почувствовал, что из-под ног уходит пол. Началась качка. Держась за перила, оглядываюсь кругом. Из кают выползает на палубу еще несколько пассажиров. Качаясь, застывают недалеко от меня. В мертвенном свете неяркой половинки луны колеблются тени от мачт. Чехлы, которыми покрыты сложенные одна на другую шлюпки, выглядят матово-серебряными...

Встав поутру после тяжелой, почти бессонной ночи, я с трудом поднялся на палубу. Килевая качка сменяется бортовой и наоборот. Вокруг расстилается бесконечно-бугристая водная равнина. Она пустынна, однообразна, но я не могу оторвать от нее глаз. Стихия подавляет своим могуществом, величием. Огромен океан, высоко бездонное небо. На этом фоне наш большой двухтрубный корабль выглядит утлой и жалкой ладьей.

Несмотря на однообразие океана, он мне кажется прекрасным. Чем, точно не могу объяснить. Вероятно, величием, безграничной силой, сказочной ширью. Когда к горизонту уходит солнце, океан вдруг становится из серо-зеленого бронзово-золотистым. По водной равнине текут, расплываются не то изумрудные, не то малахитовые переливы с слегка розоватым оттенком.

Никогда не думал, что природа может создавать такую палитру красок на воде, расцвечивать так, как ни один художник в мире. Невольно вспоминаю рассказы учителя Яловеги о морях и океанах, их таинственных глубинах и неисчерпаемых богатствах, таящихся на дне, недоступных пока человеку...

...Уже третий день не утихает шторм. Океан бурлит, качается, а нам еще плыть и плыть. Первый помощник капитана — человек с большой кудлатой головой и крупными чертами лица, всегда тщательно, до синевы, выбритый, «обнадежил»: «почти неделю еще предстоит вот так качаться»...

Лишь один день, после отплытия из Франции, был штиль. Все остальное время океан не спокоен.

Мне, выросшему на твердой земле, никогда не видевшему «живого» моря, а не то что океана, трудно привыкнуть к постоянно колеблющейся, танцующей под ногами почве. Каждый раз судно раскачивается толчками, широко, словно на гигантских качелях. Колоссальная слепая сила океана то медленно и легко поднимает пароход, то так же легко валит его попеременно на одну и другую стороны. Затем, будто раздумав дальше забавляться судном, океан выравнивает его и вдруг опускает носом в глубокую водную пропасть. Потом все начинается сначала. Мачты и снасти ревут, как живые существа от боли. Потом рев сменяется диким свистом. Скрипят переборки, привинченные к полу диваны, кресла. Шумно несется вдоль бортов вода. Все яростнее накатываются с боков волны, стучат в стены и с злобным шипением стекают вниз...

Кажется, что океан никогда не успокоится, что до конца рейса будет длиться это отвратительное состояние, называемое морской болезнью. Людьми овладевают апатия, тоска, уныние. Лица желты, помяты, болезненны. Забиваешься в каюту, но в ней еще хуже. Над головой металлический скрежет. Словно кто-то методически пилит железом по железу. Это рулевая цепь ползает по палубе взад и вперед. Она гремит то громче, то тише. Под этот неумолчный скрежет заснуть трудно. Поднимаешься с койки, но сразу же садишься назад — под ногами медленно оседает пол. Стол, будто живой, ползет куда-то в сторону. Косо кланяются стены, а дверь в коридор вдруг становится боком...

Я уже не думаю о том, как прекрасен океан, как чудесны его краски при заходе солнца. Я сейчас думаю о другом, находясь будто в полусне.

Какая, очевидно, нелепость, что я пустился в этот далекий путь! Чем он закончится и закончится ли он вообще когда-нибудь. Но тут же я вспоминал причины, побудившие меня покинуть родину, предстоявшую каторгу в королевской армии, запоротых, расстрелянных румынскими оккупантами односельчан и махал рукой: будь что будет! Если доплывем до Канады, авось не пропаду. Да и не я один еду искать лучшей доли...

С трудом все же выбираюсь наверх глотнуть свежего воздуха. Мне виден весь танцующий на волнах пароход от самого бушприта до юта, с высокими крепкими мачтами, огромными трубами, напоминающими черную пасть какого-то чудовища. Вокруг по-прежнему вода, вода, вода...

Мысленно поклялся себе никогда больше не иметь дела с морем, тем более с океаном. Но, видимо, клятвы у людей, испытавших морскую болезнь, составляют почти физиологическую необходимость. Через день они уже забывают о них. Я тогда, конечно, не предполагал, что стану моряком, и годы, проведенные на судне, будут самыми лучшими и памятными в моей жизни...

Почти десять суток плыли мы беспокойным Атлантическим океаном. Наконец, вдали показалась еле приметная узкая темная полоска. Это был берег Канады. В синей дымке скрывался Квебек. Когда корабль подошел ближе, казалось, что на город наброшен плотный полог и он с трудом пропорол его своими высокими зданиями, шпилями, башенками, чтобы не задохнуться.

Негостеприимная Канада

Первого мая 1927 года я ступил на канадскую землю. Ступил с надеждой и ожиданием, со смутной тревогой в душе. Утомительное и трудное путешествие закончилось. Впрочем, это не совсем так. Начиналось новое, но уже на твердой почве. Однако это тоже не точно сказано. Позже я убедился, что и твердая почва может колебаться под ногами, как пароход на океанской волне...

В порту нас встретил людской водоворот. Выяснилось, что здесь находятся агенты железнодорожных компаний, занимающиеся отправкой завербованной рабочей силы на запад страны, и представители различных фирм и организаций. Выяснилось и другое, что, кроме меня, из-за океана прибыло искать заработка, счастья в жизни немало людей из многих стран Европы.

На разных языках — венгерском, румынском, польском, чешском, французском, английском, итальянском, русском зазвучали выкрики представителей и доверенных лиц разных фирм, компаний.

— Эй, кто желает наняться на работу к фермерам? Требуются сельскохозяйственные рабочие в штаты... (идет перечисление адресов). Хороший стол, квартира, деньги!

— Кто хочет на лесоразработки? Подходи сюда!

— Нужны рабочие на угольные разработки! Условия отличные (!). Кто желает — подходи ко мне...

Толчея. Шум, гам.

Это напоминало что-то вроде рынка живого товара или ярмарки, где стоят зазывалы. Разница заключалась только в том, что они не продавали свой товар, а покупали. Вернее, хотели задешево купить рабочие руки и на этом заработать свои проценты.

В первую очередь брали тех, кто имел какую-то специальность. Поскольку у меня не было никакой определенной специальности, я протиснулся вперед и выкрикнул:

— Желаю поехать на работу к фермеру! Могу пахать, сеять, убирать, за лошадьми ходить...

Но на меня никто не обратил внимания. Стою и жду. Других языков, кроме украинского, русского и немного румынского, не знаю. Видимо, меня не понимают. Как же объяснить, что хочу работать в сельском хозяйстве... Опять кричу, предлагаю услуги. Неожиданно ко мне подошел пожилой человек в коричневой мятой шляпе и ломаным языком по-русски сказал:

— В провинции Альберта нужен сельский арбайтер — рабочий. Это немножко надо ехат. Если твой желает, может ехат на поезд. Станций Вегревель. Поняль? Станция Вегревель.

Я обрадовался.

— А сколько туда билет стоит?

— Немножко...

Желающих ехать туда оказалось трое. Кроме меня, еще поляк и чех. Взяли билеты. Мы полагали, что это совсем недалеко, «немножко ехат», как выразилась коричневая шляпа, но потом выяснилось, что дорога дальняя.

Ехали ночь и еще почти целый день. Большей частью добирались «зайцами».

Очутились вблизи самого Ванкувера, там пересели в грязный рабочий состав, идущий до станции Вегревель. Нас встретили здесь холода, заморозки, а мы одеты легко. Озябли дьявольски. В желудках — пусто. Деньги у нас кончились. Купить поесть не на что.

Населенный пункт только строится. Идет корчевка пней. Роются котлованы под дома. Кое-где уже заложены фундаменты. Земли — целина — лишь осваиваются. Решили заночевать на вокзале. Где же наниматели? Дежурный нас успокоил:

— Завтра приедут фермеры и возьмут вас. Им люди вот как нужны, — он провел ребром ладони по острому кадыку.

Действительно, на следующий день появились какие-то мрачные типы в теплых куртках, заячьих шапках. Один из них подошел к нам. Бесцеремонно, оценивающим взглядом оглядел каждого с ног до головы. Тоном хозяина сказал:

— Возьмем! За харчи. До начала полевых работ будем кормить.

— А плата за работу?

— Это пока и есть плата...

Мы оказались в ловушке. Чтобы вернуться обратно в Квебек, нужно иметь несколько десятков долларов. У нас же ни цента. Взрослые люди, а попались, как младенцы. Лишь тогда раскусили хитрую механику. Агенту важно было только отправить завербованную рабочую силу по указанному адресу, а дальнейшее его не интересовало. Расчет строился на том, что у завербованных не будет средств на обратный проезд и волей-неволей они согласятся работать на самых невыгодных условиях.

— Пся крев! — злобно выругался поляк Стась. — Идти працьовать к этим зажерам?[4] Да они душу вытряхнут с кожного. По мордам бачу! Нех шукають соби дурнев!

Он вынул последнюю сигарету, закурил. Обращаясь ко мне и к чеху, сказал:

— Для чего мувить с ними длуго? Пошли до дому!

— До якого дому? Где он тут у тебя, Стась?

Но поляк ничего не ответил на мое ироническое замечание. Он повернулся к хмурым фермерам, раздраженно бросил:

— Никто з нас не згодны только за харчи. Працьовать, працьовать и не одержаты едного злота? Не-е‑е, панове! Довидзени!

Мы с чехом дружно поддержали Стася. Решили возвращаться обратно. Любыми средствами — пешком, «зайцами» в товарных, пассажирских, рабочих поездах, на чем угодно, только подальше от этих мрачных, прижимистых хозяев, от этих мест, где человека норовят купить, как скот, лишь за харчи. И мы пустились в нелегкий путь назад. Здесь произошел со мной случай, который чуть не стоил жизни.

Страшные минуты

Уставшие, голодные добрались мы под вечер к одному полустанку. Сели ждать поезда. По расписанию тут должен был пройти через час пассажирский. Вскоре состав подкатил. Мы забежали с неосвещенной стороны и начали искать, где примоститься. Ступенек не видно.

Я устроился кое-как возле ребристой рессоры. Поезд тронулся, начал набирать скорость. Я верчу головой, ищу глазами Стася. Но его нигде не видно. «Может, на какой-нибудь буфер забрался», — подумал я.

От одного сознания, что я уже не бреду из последних сил пешком, а еду, стало немного легче на душе. Радуюсь, что нашел удобное местечко, хотя и довольно опасное для длительного путешествия. «Так, — думаю, — можно пристроиться на любом пассажирском составе и бесплатно добраться до любого пункта, куда мне нужно».

Поезд замедлил ход. Он шел на подъем. Скоро подъем окончился и своей многотонной громадой он взлетел на гулкий мост. Быстро проскочил его и начал спускаться вниз, в ущелье. Внезапно поезд круто повернул влево, вырвался из глубокой выемки, по которой шел, и понесся по открытой местности. На меня вдруг обрушился сильный порыв ветра, хлестнул по лицу тугой волной. Еще миг и он сдует меня с тормоза, как пушинку. Я судорожно вцепился левой рукой в какой-то выступ, но чувствовал — долго так не продержусь. Рука начала затекать, неметь. А тут новая беда: в лицо полетела мелкая, острая щебенка. Поднятая с полотна завихрением в результате бешеной скорости поезда, она секла кожу, причиняла невыносимую боль. Ветер тем временем не утихал, пытался сорвать меня с места...

С ужасом я понял, что сейчас конец. Если состав не остановится — смерть. В мозгу пронеслась мысль: пересечь океан, уехать за тысячи километров от дома, чтобы погибнуть под колесами поезда в какой-то пустыне Канады — это было чудовищно, нелепо... Руки начали слабеть, голова кружиться. Конец...

В моей дальнейшей жизни было немало опаснейших ситуаций. Не раз ходил я по лезвию бритвы, находился на самом краю пропасти, но этот страшный миг, когда смерть уже изготовилась к прыжку, немигающими, холодными глазами смотрела мне в лицо, я не забуду до конца своих дней...

Но судьба, видимо, решила, что умирать мне еще рано. Произошло чудо. Другого слова подобрать не могу. В самый последний критический момент неожиданно над моей головой открылась дверца вагона. С треском поднялась маленькая железная площадка, под которой были ступеньки, и ко мне начал спускаться проводник. Знаком он показал, чтобы я поднялся и перебрался в тамбур, затем подал руку. Она была в тот момент спасательным кругом утопающему...

По моему лицу проводник понял, что я только что пережил страшные минуты. Он укоризненно покачал головой, произнес длинную непонятную фразу, погрозил пальцем.

В коридоре вагона, куда проводник завел меня, я неожиданно столкнулся носом к носу в поляком Стасем. Обрадовался ему, как брату. Ошеломленный встречей, он сделал большие глаза, с опаской смотрел на мое бледное, в пятнах пыли лицо...

— А где же Цисарж? Чех где?

На мой вопрос он недоуменно пожал плечами, мол, не знаю, видимо, не рискнул ехать «зайцем». Тем временем проводник, спасший меня, повернул аварийный стоп-кран и остановил поезд.

Через минуту нас вышвырнули из вагона как ненужный хлам...

Двинулись в путь опять пешим ходом, но уже вдвоем.

Я рассказал моему спутнику о только что пережитом — смертельном «вояже» на тормозе. Стась в ужасе цокал языком, покачивая головой, непрестанно восклицая: «матка бозка!», «матка бозка!».

Вдали показались какие-то редкие строения, домики, крытые тесом, Голод мучил все сильнее, Денег — ни копейки. Предлагаем поселенцам свои услуги, показываем, что можем пилить, рубить дрова, но в нас не нуждаются. Мы стали тогда попрошайничать, хоть и было стыдно. Но голод не тетка. Так ведь и ноги можно протянуть.

— Давай пойдзем на копальни. Там, кажется, нужны працивничи руки, — сказал поляк.

Я безнадежно махнул рукой, мол, мне все равно, хоть к черту на рога. Но до угольных разработок мы не дошли. По дороге, пересекая провинцию Роджайну, нашли работу у одного хозяина.

Глядя на наши изможденные, несчастные лица, он понял, что мы готовы выполнять любую, самую черную работу, лишь бы что-нибудь заработать.

Для начала хозяин поручил нам соорудить под домом вместительный погреб. Мы с жаром взялись за дело. Трудились из последних сил, как каторжники. Землю выносили ведрами, потом вывозили тачками, обливаясь потом.

Работали с утра до вечера несколько дней. Хозяин честно кормил нас. Когда мы закончили постройку погреба, он поблагодарил за труд и рассчитался деньгами. Теперь можно было двигаться дальше в поисках работы уже поездом. «Заячий» способ передвижения был решительно отброшен.

Скоро наши капиталы исчерпались. Надо было срочно устраиваться на работу, ибо желудки не хотели ждать.

В провинции Роджайна повезло — мы устройлись мойщиками автомобилей. Работа была временная, и в один прекрасный день нас рассчитали. Опять мы очутились на улице.

К счастью, это длилось недолго. Нас взяли на стройку. Меня поставили на подноску кирпича. Таскал за плечами тяжеленную козу по шатким подмосткам. От этого проклятого «стройматериала» всегда была мокрая рубашка. Но пришел конец и этой работе. Что делать? Нанялись носить по улицам рекламные щиты из фанеры. Ноша эта была, конечно, куда легче кирпича, но заработки совсем мизерные. Недолго, однако, мы рекламировали изделия какой-то фирмы. Кончилась и эта работа...

Из купленных справочников и бесед с жителями мы уже лучше знали, что собой представляет страна, куда нас занесла судьба. Мы, например, узнали, что в восточной части расположены такие крупные промышленные и культурные центры, как Виндзор, Оттава, Монреаль, портовый город Монтреал и т. д.

На западе страны много лесов. Здесь заготовляется древесина, которая вывозится во многие страны мира, живица, канифоль и другие продукты.

Мы стремились попасть на восток Канады, где теплее и будто легче найти работу. С западной частью страны нам уже удалось немного познакомиться.

Направились на вокзал. За время путешествий, а точнее, мытарств изучили несколько десятков английских слов и могли теперь уже кое-как объясняться с местными жителями, но читали, конечно, плохо.

На вокзале висела карта железных дорог Канады. Подошли к ней, начали смотреть, куда нам направиться, до какой станции надо ехать. Затем купили билеты. Подошел поезд, сели в вагон и поехали. Настроение, конечно, уже другое. Теперь мы равноправные пассажиры, к тому же и деньжата есть в кармане, в руках сверток с продуктами.

Постукивает на стыках поезд. Мимо проносятся голые поля, рощи, перелески. Промелькнул небольшой поселок. Мы поглядывали в окна. Едем уже минут двадцать. Вдруг поляк хватает меня за руку:

— Глянь-ко! Цо такего? Знайоме място!

В самом деле, удивительно знакомые места. Стоп, да ведь мы здесь, кажется, недавно брели пешком. Что за чепуха? Вошел контролер, попросил предъявить билеты. Мы подали. Он посмотрел, пожал плечами и отрицательно помахал головой. О ужас! Оказывается, мы сели не в тот поезд. Проклятье!

Меня взяла такая досада, я так рассвирепел (не знаю на кого), что решил на ходу спрыгнуть с поезда. Не помня себя, схватился с места, побежал в тамбур. Хочу открыть дверцу, но Стась не пускает. Я отталкиваю его, рывком распахиваю дверцу, лезу на самую нижнюю ступеньку, держась за поручни, бросаю сверток, а за ним прыгаю вниз под откос. Несколько раз перевернулся, встал, отряхнулся от пыли. Кости вроде целы, легко только ушибся. Побрел назад вдоль полотна. Нашел сверток и зашагал дальше. Когда приплелся на станцию, где мы купили билеты, уже стемнело. На скамейке сидит и скучает человек. Подхожу ближе — Стась. Что за наважденье! Он обрадовался, увидев меня невредимым. Оказывается, поляк на ближайшем полустанке пересел на встречный поезд и вернулся назад.

Так закончилась наша первая попытка двинуться на восток. Но мы все же не оставили мысли туда добраться. Однако нужно было экономить и без того скудные средства, поэтому решили пока дойти пешком до ближайшей провинции Саскачеван и попытаться устроиться там на временную работу.

Фермер Галек. Ночлежка

В поселке Мельвиль этой провинции жил фермер Василь Галек. Это был медлительный в движениях, коренастый человек с короткой апоплексической шеей, со сросшимися на переносице бровями. Галек имел довольно обширное хозяйство. Мы и нанялись к нему батраками. Он оказался почти земляком. Разговорившись, узнали, что Галек выходец из Галиции, живет здесь уже более двадцати пяти лет. Имел семью. Сейчас остался один. Мы не стали расспрашивать почему. Раз сам не говорит, значит, не нужно.

Через месяц фермер рассчитал Стася, поскольку тот, по его мнению, не справлялся с делом. Все мои просьбы не увольнять поляка ничего не дали. Меня хозяин оставил до уборки урожая.

Я усердно работал на сенокосилке, на жнейке, потом на осенней вспашке. Галек был доволен мною и платил двадцать пять долларов в месяц. На еду ежедневно уходило центов семьдесят пять, так что мне оставалось совсем немного.

Когда полевые работы были закончены, Галек предложил остаться у него в хозяйстве.

— Если хочешь, оставайся. За еду, жилье и некоторую плату. Будешь пасти скот, доить коров, кормить птицу, убирать навоз...

У фермера было восемнадцать лошадей, двенадцать коров, свиньи, птица. Он выплачивал кредит за машины, проценты. Но какое мне дело до всего этого?

Не хотелось дальше батрачить у прижимистого земляка, который так низко ценил мой труд. Но что делать? Опять искать, ловить журавля в небесах? Бродяжничать в поисках куска хлеба? «У Галека, — размышлял я, — это хоть какая-нибудь «синица». По крайней мере буду сыт и крыша над головой». Я остался у него до зимы...

Списался с домом.

Уцелело одно из моих писем, отправленных в Клишковцы из Канады. В нем есть такие строки: «Здесь так же, как и в нашей Бессарабии, тяжело жить простому человеку. Доллар здесь хозяин. А добыть его рабочему человеку не так-то легко...»

Из дому получил в ответ довольно невеселое письмо. Тяжело совсем стало жить. Проценты на те деньги, что отец одолжил у соседей мне на дорогу, растут, рассчитаться пока нечем. Проходит день, а там, смотри, долг еще прибавился. Растет, правда, понемногу, но растет каждые сутки. Плохо!

В письме мне на всякий случай еще раз напомнили адреса односельчан и родственников, проживавших в Канаде и США, в городах Виндзоре и Детройте, советовали разыскать их, они, мол, помогут лучше устроиться, «и ты, Семка, не будешь так бедовать», — писал отец. Я задумался. «А что, если в самом деле двинуться хотя бы в Виндзор? Что, собственно, меня ждет у фермера с его коровами и свиньями? Убирать дальше навоз и пасти скот?»

Твердо решил добираться туда. Приобрел что-то вроде пальто, подбитое «рыбьим мехом». Купил дешевые брюки, шапку, спецовку. Заработанных денег почти не осталось. Но это меня уже не останавливало. Еще немного поработал и пустился в путь.

Не буду подробно описывать, как я добирался. Пришлось опять ехать «зайцем». Идут, например, составы, груженные канадским лесом, я незаметно забираюсь между досок и бревен и еду. Отмахал таким образом не одну сотню километров. Но случилась новая беда: простудился. Все тело покрылось чирьями, поднялась температура.

На одной большой станции я с трудом вылез из вагона и свалился. Меня подобрали, поместили в ночлежку. Сюда обычно поселяли разных бродяг, нищих, снятых с поездов, заболевших иммигрантов. Попал в эту разношерстную компанию и я.

Хозяйка ночлежки оказалась украинка. Сердобольная, чуткая к чужому несчастью женщина. Вот уж поистине свет не без добрых людей! Она ухаживала за мной, кормила — а я ведь не имел ни гроша за душой, — заботилась, как мать. Бесконечно благодарил я мою спасительницу. Клялся, что как только устроюсь, верну ей долг.

Немного окрепнув, написал письмо в Виндзор земляку Константину Яковлевичу Тимко. Сообщил ему, что я приехал из Клишковцев, фамилия моя такая-то, нахожусь в ночлежке из-за болезни, без всяких средств.

Вскоре на мое имя пришел пакет. С волнением вскрываю его, а там письмо и билет на поезд до Виндзора. Видимо, я так ослаб, что не мог сдержать слез.

Хозяйка радовалась за меня так, будто я ее сын, а не посторонний, чужой человек. Ласково, как ребенка, начала молча гладить по голове, вытирала набегавшие на ее глаза слезы...

Мне не терпелось отправиться в дорогу. И вот я опять в поезде. На этот раз уже еду легально, имея к тому же определенный маршрут. «Неужели скоро кончатся мои мытарства?»

Среди земляков

Дружелюбно встретил своего молодого земляка незнакомый мне Тимко, почти однофамилец моего деда. Он был низенького роста, кругленький, как бильярдный шар. Доходы ему приносила небольшая, но хорошо оборудованная парикмахерская с опытными мастерами, бильярдная, а также собственная квартира, которую он часто сдавал в наем под свадьбы...

Конечно, это не были золотые прииски Клондайка, но доллары все же тонкой струйкой текли в его карман. Он умел их ценить, проявлял во всем бережливость, которая порой граничила со скупостью. «Кто скуп, тот не глуп», — часто повторял он эту поговорку, видимо, понравившуюся ему, поучая меня, как надо жить.

У Тимко были свой взгляды на жизнь. Иногда он любил пофилософствовать. Он считал, например, что без частной собственности мир существовать не может. Расспросив, из чего состоит наша собственность в Клишковцах, и узнав, как однажды бедняки односельчане решили поделить между собой монастырские и помещичьи земли, он покачал укоризненно головой, сказал:

— Грех! Большой грех сделали они. Собственность, Семен, была, есть и будет священной во веки веков. Бог строго наказывает тех, кто на нее зарится...

После этих слов он возвел глаза к потолку, будто собирался молиться, и негромко произнес, обращаясь ко мне, словно я покушался сейчас на чью-то собственность.

— А божью заповедь помнишь, Семен? Забыл, наверное? В школе учили-то закон божий? Напомню тебе: «Не пожелай дома ближнего твоего, ни жены его, ни раба его, ни осла его, ни всякого достояния его...» Он повторил: «достояния его».

Я улыбнулся. Конечно, ничьей жены я не желал, равно как и всего прочего из «хозяйства» ближнего — ни осла, ни раба. Но что касается собственности, нажитой чужим потом, такой, скажем, как у фермера Василия Галека, у которого я и другие батраки работали от зари до зари, тс я считал, что такая собственность — это кража. Ничего священного в ней я не видел. И божья заповедь, которую торжественным тоном произнес Тимко, совсем неправильная, лживая.

Однако я не хотел с ним спорить, доказывать обратное. Ведь он сам был собственник и за свое добро, вероятно, мог бы перегрызть глотку любому, кто посмел бы поднять на нее руку.

Правда, по отношению ко мне Тимко оказался человеком отзывчивым, возможно, впрочем, что и здесь он руководствовался какой-то божьей заповедью. Кроме того, что он выслал мне проездной билет, купленный за свои деньги, он не раз помогал мне впоследствии, когда я уже работал юнгой на пароходе и нуждался на первых порах.

Когда односельчане, жившие в Виндзоре — их оказалось несколько семей, — узнали, что я недавно из их родного села, они все собрались на квартире у Константина Яковлевича — познакомиться с сыном Побережника, услышать от него последние новости. Всех очень интересовало, как живут теперь люди в Клишковцах.

— Ты скажи, когда будет война? — неожиданно задал вопрос седобородый человек с больными глазами, поминутно вытиравший носовым платком набегавшие слезы.

— Какая война? Бог с вами! Не будет ее. Кому она нужна? Ведь, кроме несчастья, ничего народу она не дает. Смотрите, сколько людей забрала мировая война, сколько калек осталось! Нет, никто из трудового люда больше воевать не будет! Он уже попробовал ее вкус...

Неожиданно для себя я заговорил языком тех агитаторов, которых слышал на солдатских митингах в нашем и соседнем селе в 1917 году, когда свершилась Февральская революция...

Ко мне подошел односельчанин Параскевин, высокий и худой, как жердь, человек, чем-то напоминавший отца. Он взял меня за плечо и, вздохнув, снисходительно сказал, как бы прощая мою наивность:

— Эх, Семка, Семка, молод ты еще! Мало соображаешь! Будет война! Обязательно! Попомнишь мое слово! Смотри, хлопче, сюда. Америка так нажилась на мировой войне, столько золота накопила, что все страны перед ней бедняками считаются. Богач превеликий теперь она. Здорово зажирела. Смотри сюда. Сейчас вышла закупорка в промышленности, застой то есть. Товаров — склады ломятся, гниют, а спроса нет. Покупать некому. У рабочих нет этого, купила, значит. Двенадцать миллионов безработных. А в войну в Америке почти не было безработных. Все были при деле. Бо на изничтожение человека, на смертоубийство все работали. Вот! Значит, войны не избежать. Это нужно им, капиталистам, монополистам, как хлеб. Им надо опять золотое вливание в банки сделать. Через войну. Вот!..

Оказывается, не только я мог говорить языком агитатора. Впоследствии, когда мне довелось очутиться в Испании и воевать в рядах республиканской армии против фашистских мятежников, я не раз вспоминал старого клишковецкого земляка из Канады...

Почти три недели пробыл я у Тимко. Отдохнул душой среди своих. Они рассказали, как трудно живут люди, особенно эмигранты из России, Польши, других стран. Они бедствуют, мытарствуют в поисках заработка. Но для многих работа недосягаема, недоступна, как далекая звезда в небе.

— За любое дело готовы взяться люди, но его, — говорил Тимко, днем с огнем не сыщешь. Слишком много появилось теперь свободных рук, их не к чему приложить.

В разговор вмешался тот же худой Параскевин:

— Вот приглашают торговые фирмы помогать им рекламу лучше делать, щиты носить, зазывать покупателей, бо известно, реклама — двигатель торговли. Но зачем зазывать покупателя, когда у него в кармане пусто? Поносят, поносят нанятые люди щиты и обратно их принесут, потому что нет расчета за копейки последние черевики стаптывать.

В сторожа пойти, добро чужое охранять, — тоже не получается. Много слишком теперь сторожей этих развелось. Да и стараются хозяева брать только своих, местных. Эмигрантам мало доверяют. Зимой ограбили жулики один магазин, а на эмигрантов свернули, мол, это дело их рук... Теперь с подозрением к каждому относятся. Вот и иди устраивайся...

Параскевин сокрушенно покачал головой, замолчал. Вставил свое слово и седобородый старик с красными больными глазами.

— В лесорубы наниматься предлагают. На север, значит, ехать, в леса. Да не по нашим зубам это. Тяжелый там хлеб. И на завод, на фабрику все молодых норовят брать. У кого сила в руках есть да плечи здоровые. Вот таких, как ты, Семка! Но нынче и молодым здесь ходу нет. А куда же нам таким, как я, деваться? Вот и бьемся как рыба об лед. Не живем, а лямку тянем. Бога молим, чтоб скорей баланс подводил нам. Уехали с дому за океан сдуру когда-то, теперь небо чужое тут коптим...

Услыхав все это, увидев собственными глазами, как мучаются эмигрировавшие односельчане и другие приезжие люди, я понял, что в Канаде мне делать нечего. Нужно с ней поскорее распрощаться. Оставаться здесь не было никакого смысла.

Решил попытать счастья в США. «Хоть и там безработица, но все-таки в Америке самая развитая промышленность в мире», — рассуждал я. Со мной согласился и Константин Яковлевич Тимко, брат которого, Николай, как выяснилось, работал в Детройте на одном из больших предприятий.

На заводе Форда

Пересечь границу между Канадой и Соединенными Штатами Америки не составляло особых трудностей (почти как в Новоселице). Собственно, граница была здесь больше условной, символической, чем настоящей. От канадского города Виндзора до ближайшего американского города Детройта, где находился автомобильный завод Форда, рукой было подать.

Вскоре я уже шагал по одной из улиц Детройта с чахлой болезненной зеленью и тяжелым воздухом от густого дыма разных цветов — пепельного, желтого, черного, который извергали днем и ночью многочисленные заводские трубы, возвышавшиеся словно обрубленный лес над городом-муравейником.

У меня был адрес дяди Емельяна Непийводы. Он уже давно жил в этом городе и работал, как мне писали из дому, «у самого миллионера, автомобильного короля Форда».

На заводе дядя слыл хорошим специалистом. Его ценили, как квалифицированного мастера. Я направился прямо к нему, надеясь, что он поможет своему племяннику устроиться.

Емельян Непийвода обрадовался мне, узнав, что я старший сын Якова Побережника и что сравнительно недавно приехал из родных Клишковцев. Он живо интересовался односельчанами — меня поразило, что многих помнил по именам, — их жизнью, бытом. Осведомлялся, кто здравствует и кто умер. Особенно допытывался, как обстоит дело с «земельной проблемой», которая также и его погнала в свое время за океан. Какие у людей наделы теперь, хватает ли хлеба до нового урожая...

Его интересовало и другое: «Долго ли еще будет Бессарабия под пятой боярской Румынии?» Задав этот вопрос, дядя наморщил лоб и вдруг спросил, как будто я все знал и досконально разбирался в политике:

— Скажи, Сема, не собираются ли, часом, Советы помочь братьям украинцам освободиться от боярского хомута? А? Не слыхал ничего об этом? Ведь Бессарабия раньше Российской империи завсегда принадлежала!

Я молчал. Мне, конечно, трудно было ответить на его вопрос, хотя в то же время хотелось показать свою осведомленность. Например, я знал, что после подавления восстания крестьян в Хотинском уезде, в частности, в Клишковцах и других соседних селах немало наших перешло через границу на советскую территорию и что их приняли там как братьев. Знал и то, что трудящиеся Бессарабии постоянно с надеждой взирают на новую Россию, ожидая от своего великого соседа помощи. Но как скоро она придет, я не знал.

Не дождавшись ответа, дядя побарабанил пальцами но столу, задумчиво глядя мне в лицо.

— Так, значит, хочешь к нам на завод? — переспросил он, и мне показалось странным, что он употребил выражение «к нам». Ведь дядя там лишь один из бесчисленных винтиков, которые хорошо закручивает Форд, подумал я, но сказал совсем другое, умоляющим тоном:

— Помогите, дядя Омелько! Всю Канаду прошел, и нигде зацепиться не мог. Измучился уже...

— А что ты можешь делать?

— Да на любую работу готов! Даже двор подметать!

— Это не специальность, Сема. Если б слесарем-наладчиком, токарем или, скажем, кузнецом — другое дело... Попробую, одним словом, поговорить в конторе.

В противоположность Константину Тимко, который так тепло принимал меня в Виндзоре, родной дядя оказался другим человеком, черствым и скупым.

Жил он зажиточно, имел легковую машину «Форд», но никогда не интересовался, сыт ли я, не нуждаюсь ли в деньгах. Зато щедр был на советы и все время хвалил администрацию, утверждал, что она хорошо относится к рабочим и что люди «чувствуют себя здесь, как в свободной республике»...

Спустя неделю после прибытия в Детройт я с робостью входил в огромный литейный цех, куда дядя устроил меня чернорабочим. Кстати, расскажу, какой существовал у Форда порядок приема на работу.

Обычно на заводских воротах вывешивалось объявление, сколько требуется сегодня рабочих и каких специальностей. Скажем, нужно пятнадцать человек, а предлагают свои услуги около пятидесяти, а то и больше. Безработица и здесь душила людей!

В конторе, куда удавалось попасть счастливчикам, начинался придирчивый отбор. Прежде всего кандидат в рабочие должен был иметь определенный рост и вес. Затем вступала в дело медицинская комиссия. Она осматривала человека с ног до головы, исследовала, здоров ли он, не является ли бациллоносителем. Если кандидат подходил по весу, росту, то есть по внешним данным, по специальности, однако не все ясно со здоровьем (хрипы в легких, краснота в горле, учащенный пульс, глаза слезятся и т. д.), его помещали в заводское общежитие и врач продолжал наблюдать его. Форд хотел иметь на своем заводе только здоровую рабочую силу, которая приносила бы ему побольше барышей.

Устроившись на завод, я был удивлен тем, что Форд давал своим работникам в кредит легковые автомашины. Он даже настаивал на том, чтобы каждый рабочий и инженер имел собственную машину. Но мне объяснили потом, что делает он это не потому, что такой добренький, сердобольный. Ему просто нужно было, чтобы люди быстрее добирались на завод, чтобы в дороге они поменьше уставали, ибо в противном случае это отразится на производительности труда, на выработке, а значит, и на его барышах.

Но допустим, что рабочий или инженер не захотел по какой-либо причине стать владельцем машины марки «форд». Ему, скажем, больше нравится продукция другой фирмы — «крейслера», «бьюика» или «шевроле», и он приобрел автомобиль одной из этих марок. За это администрация, найдя какой-нибудь предлог, избавляется от него. Почему? Потому, что он считается уже неблагонадежным, не патриотом своего завода... Дескать, заработать дает чужой, конкурирующей с Фордом фирме, а зарплату небось получает у него...

Такие существовали железные законы и «порядки» на этом огромном предприятии, с конвейера которого тогда сходил каждые несколько минут легковой автомобиль.

Мне бросилась в глаза невероятная теснота, скученность на производстве. Администрация стремилась использовать буквально каждый сантиметр заводской площади. Когда идешь по двору, то она напоминает собой глубокое горное ущелье: везде высятся штабеля ящиков с запаспыми частями, деталями, узлами, полуфабрикатами. Даже нет дорожек для прогулки рабочих во время перерыва. Впрочем, о каких прогулках может идти речь, если на перерыв отведено всего лишь четверть часа. Все остальное время должно быть подчинено только одному: производству машин.

Поразил меня конвейер, на котором рождается автомобиль, Чем-то он напоминал мне паука, который высасывает из своей жертвы, попавшей в его паутину, все соки. Один рабочий должен одновременно обслужить несколько станков, которые вытачивают детали. Если он не успевает за темпами, отстает от ритма, специальная счетная машина это зафиксирует. Потом, после окончания смены, эти сведения поступят в контору, и через день рабочего выгоняют, поскольку он не поспевает за заводским конвейером, а это тормоз в производстве.

Однако вернемся в литейный цех, куда я был принят на работу благодаря протекции дяди.

Я истосковался по работе, к тому же был без средств, поэтому с первых же дней трудился как одержимый. Оплата была от выработки. Прошло немного времени, и я начал зарабатывать за смену доллар и двадцать пять центов. Другие, конечно, зарабатывали куда больше, но ведь я был еще чернорабочим.

Переживал, что приходилось работать в своем единственном, изрядно уже поношенном костюме. Спецодежды не выдавали. Даже на этом экономил Форд, чтобы положить на свой банковский счет лишнюю тысячу долларов. Приходи в цех хоть одетый, хоть голый — это администрации не касалось. Лишь бы обеспечить работу...

В цехе меня поразило удивительное безразличие, с которым относятся друг к другу люди. Казалось, их никто и ничто не интересует, кроме работы да зеленой бумажки «всемогущего» доллара. Хотя бы один человек полюбопытствовал, что за новичок появился, откуда он и прочее. Все были заняты своим делом, и лишь изредка кто-нибудь бросал безразличный взгляд в мою сторону...

Было обидно, что на меня смотрят с таким же холодным равнодушием, как, например, на подъемный кран, тележку или опоку с формовочной землей. «Да, — подумал я, — здесь никто за тебя не заступится, не протянет руку, если потребуется помощь, поддержка в трудную минуту. Каждый сам по себе. Рассчитывай лишь на свои силы».

Однако я ошибался. Это показали дальнейшие события, которые вскоре произошли на предприятии.

Свобода в наручниках

Промышленность США все сильнее лихорадили забастовки. Рабочие многих предприятий, в том числе и заводов Форда, требовали повышения заработков, выступали против снижения расценок, боролись против увольнения товарищей — активных участников забастовок. Обычно их увольняли под предлогом сокращения штатов.

По каким-то неуловимым признакам дыхание этой борьбы чувствовалось и в нашем литейном цехе. Присматриваясь внимательнее к людям, я уже не видел на лицах рабочих прежнего безразличия.

Однажды, во время перерыва, когда я сел во дворе завода на какой-то продолговатый с черными клеймами ящик, чтобы перекусить, ко мне подошел пожилой рабочий. Медленно, словно нехотя, он жевал сухой бутерброд. Взглянув на меня из-под густых бровей, он неожиданно спросил:

— Ты есть рашен? С Украина?

Я удивленно пожал плечами, кивнул утвердительно головой.

— Я с Бессарабии. Украинец. Верно. А ты откуда знаешь русский язык?

Американец не спешил отвечать. Молча разглядывал меня, продолжая жевать. Затем вынул сигарету, предложил мне. Головой показал, где можно курить. Лишь потом объяснил, что был когда-то в России. Жил там несколько лет. Еще с несколькими земляками. Работал на Украине. В Житомирской области. В одном кооперативе, который имел разные промыслы, например, делал томаты. Хозяйство называлось «Крошня ческа». Адамс разливал готовый томат в бутылки, укупоривал их, заливал сургучом... Потом уехал на родину.

Так случайно выяснилось, что в литейном цехе есть рабочий, живший на Украине, знавший русский язык.

Я с ним подружился, сблизился. Рассказал, как очутился за океаном. Он познакомил меня с другими рабочими. Литейщики уже не смотрели на меня, как на случайного человека, чужака.

Как-то ко мне подошел высокий жилистый рабочий и комбинезоне и шепнул, чтобы я зашел в кладовую за инструментом. Но вместо инструмента мне там сунули в руки пачку листовок с тем, чтобы я незаметно распространил их в литейке и соседних цехах.

В листовках коротко излагались требования к администрации: установить восьмичасовой рабочий день; не снижать расценок; не увольнять рабочих и не принимать за более низкую оплату других. Четвертый пункт листовки гласил, что рабочие должны быть между собой солидарны и ни при каких обстоятельствах не выступать штрейкбрехерами...

Я успешно выполнил первое общественное поручение. Почти все листовки быстро распространил. Но это было мое первое и последнее задание. Меня поймали в тот момент, когда я уже заканчивал расклейку в уборной цеха оставшихся экземпляров.

Внутризаводская охрана привела меня в контору. За письменным столом сидел какой-то господин в роговых очках и читал бумаги. Он поднял голову, отрывисто спросил что-то у стражей, мельком взглянул на мои руки, испачканные клейстером, взял листовки. Нахмурившись, пробежал одну из них и спрятал в папку. Охранники удалились. Записав мою фамилию, цех, где я работаю, господин кому-то позвонил по телефону.

Вскоре явились два человека, по виду служащие какого-то оффиса. Аккуратно, почти одинаково одетые. У одного рубец на правой брови, видимо, когда-то рассеченной. О том, что это детективы — агенты полиции, я догадался лишь тогда, когда они бесцеремонно выпростали мои руки и защелкнули наручники. Через несколько минут машина с зарешеченными окнами помчалась мимо заводских корпусов по улице, пугая прохожих оглушительным ревом сирены...

До тюрьмы было довольно далеко. Мы ехали около получаса. А может, и больше. Машина затормозила, и мы, очевидно, въехали в тюремный двор, потому что заскрипели ворота.

Меня посадили в общую камеру без дверей. Вместо них — железные решетки гармошкой, автоматически, с легким звоном закрывающиеся и состоящие из двух половинок.

Когда за мной сомкнулись решетки, я вдруг вспомнил о Емельяне Непийводе. «Называется, отблагодарил дядю за его участие в судьбе племянничка», — подумал я, и мне стало не по себе.

Мои первые шаги в стране, именуемой Новым Светом, но с такими же старыми порядками, как в оккупированной Бессарабии, с огромной статуей Свободы в нью-йоркском порту, которую я видел на открытке у дяди, начались прискорбно.

Не проработать даже трех месяцев на заводе и угодить в тюрьму, для этого нужно, очевидно, иметь «особое везение». Однако, вспомнив желтые, нездоровые лица товарищей по литейке, вечно угрюмых и насупленных от тяжелой изнурительной работы и несладкой жизни, борющихся за свои права, я решил: если выпустят из каталажки, все равно буду помогать стачечному комитету, забастовщикам...

Но меня не собирались выпускать.

На следующий после ареста день зазвякали металлические решетки, послышался шум, топот ног. Это заключенным привезли обед. Служители затолкали в просторный, тоже зарешеченный, зал двухэтажную вагонетку на резиновых колесиках, уставленную бачками, и начали раздавать еду по камерам через старост. Как я ни был голоден, но с трудом проглотил тюремную баланду...

Раза два ко мне приходил на свидание дядя Емельян. Он был неразговорчив, угрюм. Лицо выражало озабоченность. Я просил, чтобы он взял меня на поруки до суда. Но требовалось внести залог. Кажется, около тысячи долларов. Дядя отказался. Ведь он дрожал над каждым центом!

Прошла неделя. Трижды возили меня и других арестованных на суд в закрытом фургоне и стальных наручниках. Чтобы даже мысли не возникло ни у кого о побеге, нас сковывали по нескольку человек вместе. Моя правая рука прикреплялась к левой руке соседа, его правая — к левой другого заключенного и т. д. Видимо, эта тюремная «технология» была хорошо разработана у властей.

Однажды, едучи на очередной допрос в суд скованным за руку с каким-то худощавым скуластым человеком с редкой бородкой и пепельным цветом лица, я вспомнил о невольничьих рынках с закованными в цепи рабами, описанных в книге Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Эту вещь я прочитал вскоре после окончания школы по совету учителя Яловеги. Произведение американской писательницы произвело на меля ошеломляющее впечатление. «А что, если бы сейчас меня увидел Василий Яловега?» — подумал я...

На суде меня опять долго и настойчиво допрашивали. Судья и заседатели интересовались, где я взял листовки, кто мне их дал, знал ли я, что в них написано, сколько распространил, кто помогал мне в этом деле, откуда я появился на заводе, где жил раньше и прочее. Не добившись вразумительных ответов и решив, что я был только слепым орудием кого-то, исполнителем, суд все же приговорил меня к девяти месяцам тюрьмы.

Не буду описывать, как отбывал это длительное наказание. С проклятиями на голову администрации я ложился спать на жесткую койку, вделанную в стене, и с ними вставал. Мысли не давали покоя. Вертелись они вокруг одного вопроса: спину гнут миллионы, а благами пользуется маленькая кучка, единицы. Как глупо, несправедливо устроен мир. Неужели это навсегда?

Теперь я уже понимал, за что отдали свою жизнь в тот далекий морозный январский день 1919 года Константин Чебан, Софрон Вирста, Копдрат Ткач и другие их товарищи, за что боролся с оккупантами клишковецкий бедняк Дмитро Каленчук, пробившийся потом с группой повстанцев через вражеские заставы и ушедший к котовцам за Днестр, чтобы продолжать борьбу за справедливую жизнь для всех тружеников, против угнетения и рабства в мире.

Сидя в американской тюрьме, я не переставал думать об односельчанах, погибших на моих глазах, размышлял об истоках их мужества, высокой гражданственности. И мне хотелось хоть немножко быть похожим на них...

Когда окончился срок моего заключения, власти дали мне подписать обязательство. В нем говорилось, что отныне я не имею больше права проживать в «демократических» Соединенных Штатах, а также не должен никогда возвращаться сюда. Я подписал обязательство и подумал при этом: «Выходит, меня, простого буковинского хлопца, уже боятся»...

Итак, мне предлагалось покинуть американский «рай», о котором я наслышался еще на пароходе, когда плыл из Франции в Канаду. Мой сравнительно небогатый лексикон из английских слов теперь пополнился такими понятиями, как «наручники», «тюрьма», «камера», «решетка», «надзиратель», «допрос», «суду, «приговор»...

«Стоило ли за этим пересекать океан?» — с горькой иронией подумал я.

Вынужденный пассажир „Вана“

Но после подписанного обязательства на свободу меня еще не выпустили. Под охраной, правда, уже без наручников я был доставлен в порт Балтимору.

Вдоль причала стояло много судов под разными флагами. Мутную, в маслянистых пятнах воду резали юркие голосистые, как сельские петухи, катера. Порт жил лихорадочной жизнью. То и дело кланялись портальные краны, будто прощаясь с судами, уходящими в плаванье. В воздухе плыли на тросах грузы, выгружаемые с трюмов прибывших кораблей.

В Балтиморе меня насильно посадили на старый бельгийский пароход «Ван», отправлявшийся в Южную Америку — в Чили за грузом селитры для Египта. Пароход был зафрахтован какой-то фирмой и должен был доставить селитру в Александрию.

Власти решили поскорее избавиться от моего присутствия и поэтому препроводили на борт первого попавшегося корабля, рассматривая его, как своего рода «плавучую ссылку» для отбывшего тюремное заключение бродяги. Видимо, с капитанами иностранных кораблей, заходящих в воды США, существовала какая-то договоренность на сей счет.

По дороге в Южную Америку судно заходило в порты набирать уголь. Во время бункеровки в пределах США полиция каждый раз снимала меня с корабля и заключала в местную тюрьму. Эта мера являлась «профилактикой», чтобы высланный не сбежал и не вздумал возвратиться обратно в Соединенные Штаты, куда ему вход отныне строго воспрещен.

Полиция передавала меня из одного портового города в другой, как эстафету. Длилось это до тех пор, пока, наконец, «Ван» не покинул воды Северной Америки.

Я с облегчением вздохнул. Как это замечательно, если не следят за каждым твоим шагом и ты можешь сам собою распоряжаться!

Однако меня начала тревожить мысль: что я буду делать, если капитан судна вздумает высадить по дороге в каком-нибудь порту. Ведь я представляю для него балласт, да еще с клеймом недавнего арестанта, совершившего какое-то преступление...

Эта тревожная мысль, чем я больше думал, крепла во мне, неотвязчиво преследовала, особенно по ночам, когда сон не шел. Неужели придется опять искать кусок хлеба? Опять побираться, бродяжничать, задаваться вопросом, что принесет мне завтрашний день?

Чем мог, я помогал команде, стремился принести ей хоть какую-нибудь пользу, с готовностью выполнял любое поручение: помогал мыть и драить палубу, леера, спускался в камбуз и предлагал коку свои услуги — чистить картошку и т. д. За это ко мне относились дружелюбно, участливо, давали есть, а главное, ни боцман, ни старший помощник, ни капитан ничем не намекали, что собираются меня высадить на берег. Я старался, как мог, из кожи лез, чтобы заслужить их расположение...

Я становлюсь юнгой

Почти полтора месяца длилось плаванье на бельгийском судне. Мне этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы я влюбился в море. Крепко. Навсегда. Если бы меня спросили тогда, почему влюбился, то, вероятно, не смог бы точно объяснить. Знаю лишь одно: оно успокаивало, убаюкивало, приносило какое-то умиротворение моей молодой, но уже порядком издерганной душе.

Мне совершенно не надоедало созерцать бесконечную, синюю, как форменка военного моряка, чистую гладь воды, иногда слегка вспененную. Я любовался морскими побережьями с длинной и широкой кромкой золотисто-лимонного песка, серой галькой, отшлифованной до матового блеска волнами...

Когда я плыл в Канаду, океан часто мрачный, неприветливый, как осенний день, угнетал, вселял своим видом тревогу. Вероятно, потому, что я чувствовал с какой-то особой остротой свое одиночество, свою беспомощность, неясность будущего, не знал, как сложится моя дальнейшая судьба. Но теперь, став юнгой, будучи занятый делом, став, как я полагал, нужным на судне человеком, вдруг ощутил всю прелесть мореплавания, радость новой работы, какую-то особую свободу, которую приносит море...

Словно сказочная дорога, полная чудес, лежало передо мной море. Оно было то синее, то голубое, то бирюзовое от солнечных лучей. Часто стоял такой штиль, что, казалось, оно застыло, как желе. Изредка из воды, нарушая ее пустынный вид, внезапно выскакивали маленькие летучие рыбки. Наше судно идет вперед, рассекая форштевнем светло-синюю воду, а летучие рыбки, будто резвящийся выводок молодых воробышков, стаями поднимаются вверх, несутся над поверхностью моря, а затем разом, как по команде, бросаются в воду, поднимая тучи алмазных брызг...

Когда я забирался на ночь в кубрик, ложился на узкую койку и засыпал, мне снилось море. Я видел загадочные архипелаги таинственных островов, встречавшихся нам по дороге. Манили к себе светлые песчаные дюны, заросшие низенькими карликовыми деревьями, странными желтыми и фиолетовыми цветами на тонких высоких ножках. Я видел сверкающие серебром лагуны, густые заросли, в которых гнездятся птицы. Явственно слышал, как хлопали длинными клювами розовые фламинго...

В школьные годы мне довелось прочитать одну книжку, которая надолго запомнилась. В ней рассказывалось о кораблекрушениях на морях, о жестоких штормовых бурях, водяных смерчах. Недобрая слава, например, ходила среди моряков о мысе Гвардафуй, что в Восточной Африке при входе в Баб-эль-Мандебский пролив. В летописях кораблекрушений он особенно часто упоминался.

И мне однажды приснилось, что наш «Ван» попал в сильнейший шторм, как раз возле того мыса Гвардафуй. Получил пробоину и погружается в морскую пучину. На судне отчаянно забили склянки, послышались тревожные гудки, мол, спасите наши души... Теперь конец, пронеслось в голове, и тут же проснулся. Сердце колотилось, как пойманный в сети перепел. Я был весь в поту. Склянки же в самом деле били: бам-бам-бам. Они созывали команду на уборку корабля...

Постепенно я освоился с вольной, как мне казалось, моряцкой жизнью, с ее размеренным ритмом. Правда, команде выпадали нелегкие вахты. С матросов часто градом катился пот. Они трудились, как каторжники. Порой валились от усталости с ног, напоминая загнанных, в мыле, лошадей. И несмотря на все это, работа на судне мне все же очень нравилась.

Хоть над командой и было начальство, однако матрос чувствовал себя вроде бы вольным человеком. Он мог собой распоряжаться в свободные от вахты часы, делать, что хотел, — книжку почитать занятную или письмо домой написать, побеседовать с товарищами на всякие темы, поделиться воспоминаниями о покинутой родине...

На рассвете тихого, безветренного, но уже жаркого дня мы вошли в Панамский канал. О нем я кое-что слышал от членов команды. Особенно интересно рассказывал моряк-скандинав, знавший уйму всяких любопытных историй. Он, например, знал подробности гибели самого большого пассажирского корабля «Титаник», и его со вниманием все слушали.

Пильстрем рассказал, как сооружался Панамский канал. Он помнил много интересных деталей. Знал, во что обошлось строительство этого грандиозного сооружения, протяженностью почти восемьдесят два километра. Сколько погибло людей во время его строительства, какие выгоды от канала имеет США. Затем моряк рассказал о том невероятном мошенничестве, которое потом раскрылось и вошло в историю под названием «панамы», стало нарицательным именем.

Мне было стыдно признаться, что я о нем ничего не слыхал. Теперь Панамский канал уже представлял для меня особый интерес. «Так вот что кроется, — думал я, — за этим сооружением, созданным руками все тех же простых людей, которые и автомобили делают Форду, корабли строят на верфях, и в тюрьмах сидят за то, что хотят лучше жить»...

«Ван» между тем медленно продвигался по каналу. Судно напоминало кита, случайно заплывшего в реку. Злое солнце уже неистовствовало. Небо чистое, прозрачное, словно стеклянное. Без единого облачка. Чайки, точно обезумев от жары, кричат страдальчески-заунывно, еле машут крыльями. Но все же не устают целый день бросаться в воду за добычей.

По бугристым берегам канала виднеются густые кустарники, деревья. Зеленые листья на них такие яркие, словно чья-то рука недавно покрыла их светлым лаком. Во все глаза глядел я на банановые рощи с тяжелыми гроздьями зеленовато-желтых плодов, напоминающих собой огромные стручки нашего украинского гороха. Под легким бризом чуть-чуть раскачивались тонкие, немного изогнутые пальмы. На верхушках — густые шапки из пористых листьев. Ровными рядами уходили вдаль невысокие деревца апельсиновых и лимонных рощ. Темнели на горизонте тропические леса.

Судно шло вдоль берега, каждый раз уступая дорогу встречным кораблям. Я стоял на палубе и с жадным любопытством смотрел на пестрые краски, незнакомый мне мир растений и животных, который видел в детстве на раскрашенных картинках учебника географии. По деревьям ловко сновали, раскачивались, прыгая с ветки на ветку, обезьяны. Виднелись яркого оперения попугаи — одни величиной с воробья, другие — побольше, с нашу ворону. На песчаных отмелях изредка попадались крокодилы, нежившиеся на солнце. Казалось, они с трудом несут на своих коротких лапах тяжелые туловища, закованные в пуленепробиваемую броню кожи, через силу волокут хвосты...

Почти одиннадцать часов мы плыли Панамским каналом. Затем опять вышли в открытый океан. Миновали живописные острова Сан-Фелис и Сан-Амбросио и вскоре бросили якорь в большом порту Антофагаста. Здесь судно должно было принять на борт несколько тысяч тонн селитры, которой так богата эта страна.

В порту стояло много пароходов. Вокруг одного из них копошились, как муравьи, худощавые, полуголые коричневые грузчики. С широкодонных барок, глубоко сидевших в воде, они набирали уголь в ведра и подавали в трюмы. Потные тела были покрыты графитово-металлической пылью. На грязных лицах людей блестели только влажные белые зубы. Солнце слепило глаза...

Наша команда, истосковавшаяся по работе (все-таки вахты надоедают), трудилась дружно, слаженно, заполняя трюмы грузом. В воздухе то и дело звучало уже привычное мне «вира», «майна».

Кончив погрузку селитры, «Ван» лег на обратный курс. Мы должны были доставить ее в крупнейший на Средиземном море порт Александрия.

По-прежнему нестерпимо палило солнце. От него можно было спасаться в кубрике, но духота не давала долго задерживаться и там. Особенно немилосердно жгло светило, когда мы подходили к Алжиру. Изредка хлестали тропические ливни. Они бывали настолько густыми, что, казалось, море и небо заштрихованы сплошными серыми линиями и составляют одно целое. Но особенно донимали москиты — маленькие, еле видимые простым глазом, отчаянно злые мошки. Они ели нас поедом, от них не было спасения. Нести в таких условиях вахту было совсем не просто.

Однако, несмотря на все эти трудности, я готов был работать матросом. Только бы капитан согласился взять.

Ночи приносили незначительную прохладу. От моря как бы исходило теплое дыхание. Когда не спалось, я выходил на палубу. На темном небе светила большая, круглая, как колесо, луна. В ее зените виднелись неясные пятна, похожие на легкие облачка. На воде лежала длинная лунная дорога, уходившая далеко к горизонту. Кругом безмолвие. Только слышно, как натруженно работает во чреве судна машина. Такие ночи я любил и не раз покидал душный кубрик, где храпели матросы, отстоявшие вахту. Иногда дул легкий, мало освежающий бриз, чуть пахнущий водорослями и рыбой. В темной вышине мерцал звездный узор. Ясно был виден Млечный Путь. Ярко светила зеленовато-белая Венера.

Команда на судне была довольно разношерстная: греки, болгары, венгры, немцы, чехи, русские, скандинавы. Чуть ли не полный интернационал.

Состав команды не являлся стабильным, он каждый раз обновлялся. Мне объяснили: рыба ищет где глубже, а человек — где лучше.

Когда «Ван» прибыл из Бельгии в США и пришвартовался в Балтиморе, многие из команды сошли на берег и больше назад не возвратились. У них кончился контракт, и они решили подыскать более выгодную, лучше оплачиваемую работу. На торговых кораблях текучесть в командах была довольно обычным явлением.

Капитан «Вана» бельгиец Верстратен был заинтересован в том, чтобы пополнить команду судна. Ведь нужно было отправляться в далекий рейс — Южную Америку, а оттуда с грузом идти в Африку. Судно ушло из Балтиморы с неполным составом. Когда же и в Чили его борт покинуло еще два члена команды, капитан пригласил меня в свою каюту и предложил остаться на корабле.

— Назначу тебе пока жалованье триста пятьдесят бельгийских франков, а станешь настоящим матросом, овладеешь моряцким делом, получишь полный оклад — семьсот франков. Согласен?

Не задумываясь, я сразу же согласился. Мне ведь нечего было выбирать.

Поближе познакомился с командой. Среди них оказались интересные люди, которые сыграли важную роль в моей дальнейшей жизни. О немногословном, всегда с трубкой во рту скандинаве я уже упоминал. Расскажу теперь о некоторых других.

Просветители и наставники

Как-то ко мне подошел свободный от вахты широкоплечий матрос. Карие глаза. Выгоревшие на солнце широкие брови. Две глубокие складки возле рта. Чуть-чуть прихрамывает. На правой руке синяя татуировка — якорек, перевитый канатиком. Я его приметил еще в Балтиморе, когда полицейские препроводили меня на корабль. Матрос внимательно и, как мне тогда показалось, сочувственно смотрел на меня.

Но он ни разу ко мне не подходил за время плаванья, ничего не спрашивал. Только когда мы грузили в чилийском порту Антофагасте селитру, он, заметив, с каким усердием я тружусь, неожиданно сказал по-русски:

— С умом работай, юнга! Не надрывайся. Побереги силы. Пригодятся еще...

Я благодарно улыбнулся ему, вытирая рукой пот со лба. Теперь, на обратном пути, мы разговорились.

— Откуда вы так хорошо знаете русский язык?

— Как же не знать свой родной язык? Я ведь из матушки-Расеи, сибиряк. Ты, вижу, тоже из наших. На этом ноевом ковчеге кого хочешь встретишь!

Он замолчал, задумался. Видимо, мысли его были сейчас далеко.

Воспоминания о родных местах, где ты родился и вырос, никогда не тускнеют. Они всегда удивительно свежи, сохраняются до мельчайших подробностей. Но люди, как я убедился, по-разному хранят память о них. У каждого своя примета, свой взгляд, свое отношение к местам, где ты появился на свет, провел детство, юношеские годы.

Иногда бывает достаточно нескольких слов в беседе с земляком, пусть даже не близким, чтобы вдруг у тебя заблестели глаза, чтобы трудно стало дышать от волнения, на миг разгладились угрюмые складки на переносице и исчезло подавленное настроение.

Так было и у меня, когда я ближе познакомился с земляком-матросом. Сидя на кнехте, он рассказывал мне о родных местах, о красотах деревни, где родился, о своей службе в молодости на военном корабле.

Спросил, откуда я. Мой ответ заставил теперь его удивиться. Оказывается, он много слышал о Хотинском восстании, о смелых делах буковинских крестьян, мужественно защищавших несколько дней в Клишковцах «сельскую республику» от румыно-боярских оккупантов...

Это было просто поразительно. Плыть на бельгийском корабле где-то в Средиземном море, находиться за тысячи километров вдали от родины и встретить здесь человека, который знает такие подробности из жизни твоих родных мест!

Сразу же этот человек стал мне как-то ближе и дороже.

— А можно знать ваше имя? — спросил я с волнением в голосе.

— Зовут меня Федором. Фамилия — Галаган.

Услыхав мой грустный рассказ о том, сколько я уже успел хлебнуть горя только за последний год в, Канаде и Америке, Галаган спросил о моих дальнейших планах. Когда я сказал, что не знаю, к какому берегу пристать, он присвистнул, печально покачал головой.

— Словом, не знаешь, где бросить якорь? Да-а‑а. Мотает нашего брата жизнь, как волна щепку. Не каждый выплывает. Но ты не дрейфь!

Галаган опять задумался. Неожиданно начал тихонько напевать на мотив старой солдатской песни «Было дело под Полтавой». Я запомнил только четыре строчки:

Я иду, куда — не знаю,

Все равно — куда-нибудь!

Что мне в том, к какому краю

Приведет меня мой путь...

Эти слова будто имели меня в виду, относились к моей судьбе.

Долго проговорили мы с ним в тот вечер, пока он не заступил на вахту. Это был интересный человек. Многое он повидал за свои сорок пять лет, узнал вкус жизни, которая далеко не всегда была сладка.

Оказывается, он плавал матросом на броненосце «Потемкин», команда которого восстала в 1905 году и присоединилась к революционным рабочим. Галаган был политически грамотным человеком, разбирался во многих сложных вопросах. Он много рассказывал о своих боевых товарищах — Григории Вакуленчуке и Афанасии Матюшенко, руководивших восстанием на броненосце.

Хотя с момента восстания прошло много лет, Галаган помнил абсолютно все, что произошло на корабле.

— Такое, братишка, вовек не забудется до самой смерти, — говорил он. — А знаешь с чего все началось? Вот послушай живого потемкинца. Потом своим деткам, может, расскажешь.

Закончив рассказ о судьбе броненосца и своей, он широко улыбнулся, подмигнув мне, затем добавил:

— Послужит малость еще медный котелок, — и постучал пальцем по голове. — Вот из дому пишут, чтоб возвращался в родное гнездо, когда контракт кончится. Братья зовут, в письме сообщают: «Жизнь другая сейчас настала. Советы хороши. Государственная забота о народе настоящая имеется. Только богатеев, кулаков не милуют и контру всякую»...

Узнав, что я просидел в США за решеткой девять месяцев и выслан за распространение листовок на автомобильном заводе Форда, он дружески похлопал меня по плечу, сказал:

— Выходит, мы с тобой одного поля ягода. Ты, Сема, духом не падай. Про Ленина слыхал? Будет порядок! Вот! Пока же овладевай нашим моряцким делом. Вижу, из тебя толк будет. Ты настырный, злой на работу парень. А море таких любит.

В небе над самым «Ваном» зажглась первая звезда. Быстро спускались сиреневые сумерки. За кормой уже не так резко различался пенистый след. Серо-жемчужной становилась морская равнина. В смуглой мути терялся горизонт. На носу судна вспыхнул электрический фонарь...

Галаган терпеливо учил меня, как он выражался, моряцкому делу. Объяснял названия различных деталей и приборов на корабле, их назначение.

О ветрах и штормах на море Галаган целую лекцию прочел. Принес он однажды из своего кубрика потрепанную книгу с промасленными, захватанными и кое-где оборванными страницами. Это была старинная лоция. Он раскрыл ее на какой-то странице с закладкой и громко прочитал мне так, будто его слушала вся команда: «Ветры от норд-веста и веста всегда сопровождаются мрачной погодой и дождем».

— Понял? Что такое вест, знаешь?

— Нет, — признался я.

— Сейчас растолкую.

Он перечислял названия ветров, объяснял, в каких морях какие чаще всего дуют, каких следует больше всего опасаться. Затем рассказал, сколько пришлось ему пережить на своем веку всяких штормов, в каких переплетах стихии довелось побывать.

Из его слов можно было заключить, что морские смерчи, ураганы, штормы — самые лучшие учебники каждому начинающему моряку и что море не любит трусов, тех, «у кого тонка кишка», кто на корабль попал случайно, а не «по душевному зову»...

— А ведь я тоже попал на «Ван» случайно. Не по своему желанию. Выходит, и меня море не примет, захочет избавиться? — робко спросил я у Галагана.

Он махнул рукой, серьезно сказал:

— Ты — другое дело. У тебя душа наша, морская... Знаешь, как говорят на Украине? «Сразу видно пана по халяве». Из тебя будет хороший матрос. Ручаюсь...

На этом же судне я встретил еще одного интересного человека — Яна Элена, венгра. У него было смуглое лицо и агатовые глаза. Во время первой мировой войны попал в плен к русским. После победы Октябрьской революции в России вернулся на родину. Стал коммунистом. Участвовал в борьбе за установление в Венгрии Советской власти, в строительстве новой жизни.

Ян Элен был хорошо подготовлен теоретически, знаком с трудами Маркса, Энгельса, Ленина.

Для меня он стал настоящим учителем в политических вопросах.

Он мне рассказал, что такое класс пролетариат и в чем его сила. Объяснил, почему буржуазия боится его объединения, организованности. Что нужно для победы над буржуазным строем. Почему только коммунисты могут быть авангардом рабочего класса и какова их программа. Он процитировал по памяти из Манифеста Коммунистической партии строки, которые поразили меня своей силой, убежденностью, уверенностью. «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Услышав эти огненные, призывные, как клич, слова, я вновь вспомнил автомобильный завод Форда, литейный цех, рабочих, листовки, которые я распространял и которые звали их к забастовке, звали требовать от администрации повышения заработков.

Ян Элен разъяснял многие непонятные мне вопросы, социальные явления жизни. Очень интересно он говорил, например, о свободе человека. Об этом же я, будучи уже в Испании, слышал и от его земляка — командира нашей интернациональной бригады генерала Лукача. Вот что говорил мне Элен.

— Невозможно творить, создавать значительное, не будучи свободным человеком. Пойми, если раб даже и создавал что-либо в условиях рабовладельческого строя, то он в эти минуты забывал действительность, чувствовал себя свободным человеком. А если люди будут без цепей, полностью свободны, то есть и в своем сознании и в бытье? Если общество будет само всячески поощрять их творчество, скажем, как сейчас в Советской России, то ты представляешь, как далеко мы уйдем по пути прогресса науки и техники, какая настанет жизнь?

Вот за эту свободу стоит побороться. Не жалко за нее и кровь пролить. И мы, коммунисты, боремся, где только можно... За нее боролась восставшая команда броненосца «Потемкин», поднявшая алый флаг революции. За нее боролся наш матрос и твой земляк Федор Галаган...

Элен словно прикладывал к моим глазам какой-то бинокль, который делал меня зрячим, давал возможность лучше и дальше видеть предметы, явления жизни, постигать их смысл...

Узнав мою биографию, причины бегства за океан, выслушав историю моих мытарств в Канаде, а затем постигшую неудачу в Детройте — арест, приговор суда, заключение в тюрьму с последующей высылкой за пределы Соединенных Штатов Америки, он сочувственно покачивал головой. Изредка он посматривал на меня, не перебивая, молчал, будто что-то раздумывая. Я тоже молчал. Но мне очень хотелось задать ему несколько вопросов. Например, мне хотелось узнать, что нужно для вступления в партию коммунистов и кого туда принимают. Неясно было и другое: только ли в России имеется эта партия, где власть теперь в руках рабочих и крестьян, или она также есть и в других странах, скажем, в Бельгии, где прописано наше судно. Но больше всего волновал такой вопрос: приняли бы меня в партию, если бы я, допустим, обратился к ней с просьбой...

Однако я не осмеливался задать их, хотя они вертелись на языке, считая эти вопросы наивными и сейчас неуместными...

Бам-бам, бам-бам, бам-бам... Наше молчание нарушил звон склянок. Они напомнили, что мне скоро заступать на вахту.

«Ван» медленно двигался, держа курс на Египет. Никак нельзя было назвать наше старое судно экспрессом. Оно еле плелось. Галаган однажды в сердцах сказал, что эту «стоптанную галошу» давно уже пора бы сдать на лом, но хозяин не спешит. «Ему нужно выжать из нее еще несколько лишних тысяч франков. Все они, эти судовладельцы, одинаковы. Жадные, как акулы. Что им? Пойдет на дно посудина с командой — страховку получат»...

Когда на море спустилась черная южная ночь, вдали показалась неровная цепочка огней. Мы подходили к Александрии, где предстояло выгрузить из трюмов чилийскую селитру.

Тот же, все знающий Пильстрем успел уже сообщить мне кое-что о Египте — этой древнейшей стране. Мои более чем скромные познания по географии и истории, полученные когда-то в клишковецкой школе, благодаря таким людям, как Пильстрем, венгр Ян Элен, Федор Галаган и другие, значительно пополнялись. В душе я завидовал этим матросам нашей команды, которые так много знали и умели увлекательно рассказывать. И не только завидовал, но и был бесконечно благодарен судьбе, что она свела меня с этими людьми — моими первыми наставниками и просветителями в жизни.

НЕЛЕГАЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Член Бельгийской компартии

Как бы человек ни был влюблен в море, в беспокойную моряцкую жизнь протекающую в вечных странствиях, все же он, однажды проснувшись после вахты и ощутив под ногами уже не колеблющийся, вибрирующий пол, а твердую, без единого толчка почву, необычайно рад этому обстоятельству.

Истосковавшись по суше и развлечениям, матросы, как только корабль заходил в порт, обычно спешили в бары, таверны, кофейни на берегу, чтобы, как они выражались, «отвести душу», хоть на миг забыть однообразную корабельную жизнь, с ее вахтами, склянками, бесконечным «драяньем» палубы.

Однако не все держали туда путь. Некоторые члены команды шли в интернациональные клубы, чтобы почитать там свежую газетку, журнал, узнать последние новости, встретиться, если удастся, со старыми товарищами, друзьями. Среди последних были и мы — Федор Галаган, Ян Элен, я и еще несколько человек с нашего судна.

В приморских клубах кое-кому давали и революционную литературу. Особенно много, как я потом убедился, ее было в Антверпене, к порту которого был приписан наш корабль «Ван», а также в Роттердаме (Голландия). К слову сказать, там встречались и русские моряки, плававшие на иностранных кораблях. В прошлом — выходцы из России.

Венгр Ян Элен, с которым я близко сошелся, познакомил меня в Антверпене со своими товарищами, в большинстве коммунистами. Почти все они, как выяснилось позже, были членами славянской секции Бельгийской компартии, в которую входили русские и украинцы, давно покинувшие по тем или иным причинам свою родину. Одни уехали в эмиграцию со своими родителями, будучи детьми, еще до революции, другие — из-за преследований царскими властями, третьи — в поисках заработка и т. д.

Обо мне в славянской секции, оказывается, уже кое-что знали. По-видимому, Элен информировал товарищей о моей жизни, мытарствах в Канаде и Соединенных Штатах. Руководитель секции и несколько ее активных членов беседовали со мной, расспрашивали, откуда я родом, кто мои родители и прочее.

Вернувшись как-то в Антверпен из очередного плавания, я зашел в портовый клуб. Там сидел и читал газету Ян. Он обрадовался мне. В этом рейсе он не участвовал из-за болезни. Элен поинтересовался, как проходило плаванье, не трепал ли нас шторм, благополучно ли был доставлен груз, как скоро мы выгрузились, словом, расспрашивал обо всем, что касалось рейса. Слушая мои ответы, он внимательно, изучающе посматривал на меня, будто впервые видел, затем сказал:

— Ты что-то сегодня необычно бледен. Вероятно, здорово устал за это плаванье?

— Да, рейс был утомительный. Отдохну вот немного дома и все будет в порядке...

Он грустно улыбнулся при слове «дома» и по своей привычке покачал из стороны в сторону головой. Ведь, по существу, дома как такового у меня еще не было. Я жил на «птичьих правах». Снимал у одной хозяйки — полной добродушной женщины — угол. Жил нелегально, опасаясь каждый день, что вот-вот нагрянут жандармы и я попаду за решетку за незаконное проживание в Бельгии, а затем буду вышвырнут за ее пределы. В этом отношении здесь были большие строгости.

Моя хозяйка, как я заметил, тоже очень волновалась. И когда я уходил в очередной рейс, она облегченно вздыхала. Я ее хорошо понимал, ведь у меня не было бельгийского паспорта.

Неожиданно Ян наклонился ко мне и тихо сказал:

— Вот что, Семен, я хотел предложить тебе одну вещь. Ты парень толковый, сознательный. — Он замолчал, словно подыскивая слова. — По своим взглядам и убеждениям ты человек наш. Батрачил в Канаде. Участвовал в рабочей забастовке на заводе в Детройте. Распространял листовки, сидел в тюрьме за это. Одним словом, социальные данные твои говорят, что ты вполне достоин быть в рядах коммунистов. Такие люди сейчас нужны. Как ты смотришь на то, чтобы вступить в нашу партию?

Своим предложением он застал меня несколько врасплох. После бесед с Галаганом и Эленом на судне, из которых узнал о программе коммунистов, я сам подумывал о том, чтобы вступить в партию, но как практически это осуществить, не знал. «Да и за какие такие заслуги, — рассуждал я, — меня могут принять в ее ряды? И где я найду поручителей?» Словом, я приходил к выводу, что это нереальное дело. И вдруг это предложение. Очевидно, он кое с кем предварительно уже советовался о моей кандидатуре.

— С охотой бы подал заявление, но ведь политически я слабо грамотен. Да и общее образование — не ахти какое, всего четыре класса школы. К тому же, кто за меня может поручиться?

Ян, не перебивая, выслушал, затем опять повторил:

— Такие, как ты, нужны партии. А насчет рекомендаций — это не проблема. Я могу, если хочешь, тебе дать. Не откажется, полагаю, дать и механик нашего судна Хорват. Ведь он тоже коммунист. А третьего — найдем, не беспокойся...

Вскоре действительно у меня уже были поручители — матрос Ян Элен, немногословный, ладно сбитый, очень похожий на борца механик Хорват. Фамилию третьего коммуниста, давшего мне рекомендацию, к сожалению, забыл. Помню только, что это был тоже матрос, бельгиец, активный член партийной организации.

Расскажу, как меня принимали в партию.

На квартире одного члена портовой организации собралось человек семь коммунистов (кроме моих рекомендателей). Председательствующий, он же секретарь парторганизации, коротко доложил обо мне — кто я, откуда, где родился, кто мои родители. Затем прочитал заявление. После этого посыпались вопросы.

— Известно ли вам, что ожидает вас, как коммуниста, какие придется переносить трудности, лишения, какой опасности подвергаться?

— Готовы ли вы выполнять любые партийные поручения? Ведь партия работает в условиях подполья. Это значит, что каждому ее члену грозит в случае провала тюрьма, репрессии.

Я ответил на вопросы. Помню, как все заулыбались, когда я сказал, что хорошо знаю «почем фунт лиха», с чем «едят опасности и как они пахнут». Потом мне предложили взять псевдоним, а свою настоящую фамилию «сдать в архив». Я недолго задумывался над этим вопросом. Выбрал себе партийную кличку Чебан. В память о нашем клишковчанине-революционере Чебане, которого расстреляли румынские палачи на моих глазах.

Итак, я стал кандидатом партии.

Там же, в Бельгии, как оправдавший кандидатский стаж, я был принят в 1932 году в члены партии.

Последний рейс „Вана“

Я продолжал плавать матросом на корабле «Ван». Теперь у меня было партийное поручение: вести среди команды политическую работу. Когда после приема в партию я уходил в очередной рейс, мне еще раз напомнили, что обязан строго хранить партийные тайны, быть настороже, всегда помнить, что на свете есть немало провокаторов и шпиков, с собачьей преданностью служащих властям, полиции и жандармерии.

Обстановка на нашем корабле способствовала проведению политической работы среди моряков. Капитан Верстратен был человеком либеральным, смотрел сквозь пальцы на деятельность агитаторов, «смущавших» своими беседами команду. В Антверпене, когда мы готовились к отплытию, у меня состоялся с ним любопытный разговор.

Улучив удобный момент, он неожиданно подошел ко мне, поинтересовался, как дела, хорошо ли отдохнул дома, весело ли погулял, нашел ли по душе девочку и прочее. Слушая мои односложные ответы, Верстратен, посасывая трубку, изредка посматривал на меня. Я чувствовал, что он хочет еще о чем-то спросить. И не ошибся. Выпустив густой клуб дыма, капитан помахал трубкой, чтобы разогнать облачко, будто оно ему мешало, и сказал:

— Симеон, я знаю, что ты больше русский, чем румын. Расскажи, что делается сейчас там, в России. Много разных слухов ходит. Где правда, где ложь — не разберешь, бог его знает. Говорят, будто новые власти здорово там заправляют. Пятилетку придумали, и она — как ветер попутный кораблю — надувает паруса, и страна идет вперед... А другие утверждают, что она на дно идет. Крестьянина, что всегда кормил Россию, в какие-то резервации загнали... Кооперативами, что ли, называются. А он не признает их...

— Господин капитан, ведь я из России давно. К тому же Бессарабия, где мы проживаем, под властью боярской Румынии находится. Мне мало что известно о жизни в Советской стране. Слыхал, будто неплохо дела там идут без помещиков и капиталистов. Сами себе хозяева рабочие и крестьяне. Учатся управлять государством, и это будто у них получается...

Хоть и в самом деле немного я знал, что делается в теперешней России, но все же кое-что рассказал Верстратену, чувствуя, что он интересуется искренне, спрашивает без подвоха. Он внимательно слушал, глядя на расстилавшееся море, по которому бежали белые гребешки. Изредка задавал новые вопросы.

В порыве откровенности капитан вдруг пробормотал, попыхивая трубкой, что сам не одобряет капиталистической системы, что она, видимо, действительно пережила себя и людям труда от нее в самом деле не сладко. По себе, мол, это знаю...

Чем же он был недоволен? Раз дело пошло на откровенность, то и я решил спросить его об этом напрямик. Мне было непонятно. Капитан судна. Как будто сам хозяин. Имеет, очевидно, приличные доходы от фрахта, каждого рейса. Странно, почему же он сетует на капитализм, недоволен им. «А может, мелькнула мысль, он попросту провоцирует меня?» Но после того, что я услышал от него, тут же отбросил это подозрение.

Оказывается, Верстратен вовсе никакой не хозяин. Он сам служит у пароходной компании, в любой момент его могут рассчитать и прогнать со двора, как старую собаку, которая уже плохо сторожит добро.

— С юных лет я моряк, — говорил мне Верстратен. — В Антверпене у меня дом, жена, дети. Но дома, Симеон, поверь, я как чужой. Потому что вечно в плавании. Но если я перестану водить судно, то как будет жить семья? Других источников существования у меня нет. Поэтому стараюсь, из кожи лезу, дабы угодить хозяину, чтобы он был мной доволен. Иначе в любой момент могу вылететь за борт. На мое место желающих всегда найдется много...

Услыхав его исповедь, я понял, что заблуждался, считая его хозяином своего положения. Теперь мне становилось ясным, почему и он недоволен капитализмом.

Уходя в рейс, я брал с собой политическую литературу — газеты и журналы. Часто давал их читать свободным от вахты матросам. Заметив это, капитан как-то попросил меня и ему дать почитать кое-что. Помню, дал ему журнал «СССР на стройке» на английском языке. Он прочитал и долго после этого был какой-то необычно задумчивый, серьезный. Потом попросил еще дать что-нибудь в этом же роде. У меня был свежий номер английской газеты «Дейли уоркер». Довольно быстро и ее он прочел.

— Симеон, если достанешь новые газеты и журналы — принеси, буду благодарен. Много интересного делается на свете, особенно там, где капиталу дали отставку...

По мере возможности, я просвещал своего капитана. А он все с большей симпатией относился к Советской России, хотел знать о ней поподробнее.

Пароходная компания, которая была нашим хозяином, имела три судна — «Спа», «Аны» и «Ван», где я служил матросом. Нельзя сказать, что это были хорошие посудины. За время длительной эксплуатации они порядком износились и не могли конкурировать с более современными кораблями. Поэтому иностранные промышленные и торговые фирмы не спешили пользоваться их услугами, фрахтовать для перевозки своих грузов, предпочитали пользоваться лучшим транспортом.

И вот однажды наступил печальный день, повергший вас в уныние. Из-за отсутствия грузов, вследствие экономического кризиса, пароходная компания вынуждена была поставить все три судна на прикол.

На «Ване» оставили лишь четырех человек — капитана, меня и еще двух матросов-армян. Мы занимались только тем, что охраняли судно. Жизнь на нем замерла.

Вынужденное безделье надоело до тошноты. Мне хотелось деятельной морской жизни, работы, а мы прочно сидели на мели и ждали «погоды», то есть пока кто-нибудь зафрахтует судно. Однако желающих не находилось. Настроение подавленное. А главное — не видно просвета. Как на море зимой в штормовую ночь.

Я предавался грустным воспоминаниям. Мысли вертелись вокруг покинутого дома. «Как там родные в далеких Клишковцах? Как жена, дочь Гануся? Ведь она почти не видела отца. Бог знает, когда удастся вернуться на родину и перестать скитаться».

Партийное поручение

Но вот однажды на горизонте наступило просветление. Пришел конец осточертевшему безделью. Какая-то фирма решила зафрахтовать «Ван» для перевозки грузов. Их предстояло взять на борт в Голландии.

Капитан Верстратен набирал новую команду. Относясь ко мне благосклонно, он решил повысить меня в должности и назначил боцманом. Об этом я поставил в известность свою партийную ячейку, а также сообщил, что ухожу в плаванье — груз берем в Роттердаме. Секретарь парторганизации, услыхав это, оживился, медленно заходил по комнате, что-то обдумывая. Остановившись подле меня, сказал:

— Есть одно важное поручение, Чебан. Нужно нелегально перевезти трех наших товарищей. Едут они инкогнито. Понял? Никто не должен их видеть на судне, а также, когда они будут сходить с него в Роттердаме. Сделай. Ты теперь боцман, это нам на руку: легче организовать их провоз без свидетелей...

Отплывали мы рано утром, на следующий день после разговора с секретарем. Накануне, часов в одиннадцать вечера, с борта я заметил, что по берегу прохаживается три человека. Пароль сообщил мне секретарь заблаговременно.

Не спеша я спустился по трапу. Дойдя до крайнего каната, который удерживал судно на приколе, повернул обратно. Навстречу мне шли три молодых человека. Поравнявшись с ними, тихо произнес пароль. Услыхав его, они ответили и пошли за мной. Поднявшись на корабль, я незаметно провел их в трюм, где заранее подготовил «пассажирам» место.

На рассвете «Ван» отдал швартовы и, рассекая небольшую волну, лег на курс. Спустя тринадцать часов мы благополучно прибыли в Роттердам. Улучив удобный момент, мои подопечные по условленному сигналу один за другим сошли на берег. Больше я их никогда не видел.

Первое ответственное партийное задание успешно выполнил.

Потом мне доводилось не раз нелегально перевозить нужных для подпольной работы людей: из Бельгии в Голландию и из Голландии в Бельгию, в Англию, а также из Англии. Пользуясь своим положением боцмана, без осложнений осуществлял их транспортировку...

На «Ване» я проработал до конца 1932 года, пока пароход не продали на слом какой-то итальянской фирме. Признаюсь, жалко было расставаться с этим судном, которое сыграло в моей судьбе весьма важную роль. Оно не только дало мне приют после высылки из Соединенных Штатов и сделало меня моряком, но и свело с интересными людьми.

Наша команда во главе с капитаном Верстратеном вела судно в его последний рейс. Назначение — итальянский порт Поло. Там оно должно было закончить свою биографию.

Из Бельгии я захватил, как обычно теперь делал, пачку свежих коммунистических газет, которые читал во время рейса. Это уже не было секретом для капитана. Ведь он тоже живо сейчас интересовался политическими событиями в мире, правдивой информацией, особенно о Советской России. Такой же интерес проявлял к ней и член нашей команды, поляк по национальности. Мы все звали его Ермилом, хотя у него было какое-то другое имя. Ему я давал читать отдельные номера «Дейли уоркер», где были материалы о России, журнал «СССР на стройке» на английском языке и другую литературу, которой меня снабжали товарищи в Антверпене и Брюсселе.

Неприятности в Поло

Когда мы приближались к берегам Италии, капитан вызвал меня и предупредил:

— Вы, ребята, не забывайте, что в Италии сейчас у власти фашисты. Я отвечаю за свою команду, а вы везете политическую литературу. Неровен час, обнаружат этот «крамольный» груз, и вам, и мне не поздоровится. У Бенито Муссолини хорошие собаки-ищейки...

Капитан будто в воду глядел.

Как только «Ван» пришвартовался в порту Поло, на судно поднялись несколько бравых карабинеров и произвели досмотр, а точнее — обыск. То ли только наш корабль проверяли, то ли вообще каждый иностранный, прибывший в Италию, — не скажу. Знаю только, что они обнаружили у меня и Ермила незаконно привезенные издания, и нас задержали.

Капитан давал объяснения. Он ужасно ругался, крыл нас на чем свет стоит и обещал карабинерам, что сообщит по возвращении в Бельгию в жандармерию о «возмутительных поступках» двух членов команды, даже будет настаивать лично на их аресте и штрафе...

Почти сутки продержали меня и Ермила в порту, пока не удалось уладить конфликт. Обратно мы добирались домой уже поездом. В вагоне добродушный Верстратен тихонько нас пожурил:

— Эх вы, горе-конспираторы! Не могли как следует спрятать свой «товар»! Вот и нарвались на неприятность. Хорошо что еще так окончилось. Могло быть хуже. Впрочем, я еще не уверен, что все обойдется благополучно. Может, пока мы едем домой, жандармерии уже стало известно о ваших «похождениях».

Вернувшись в Антверпен, я сразу же явился в партячейку. Вскоре с помощью друзей снял небольшую удобную комнату на другой квартире. Морская жизнь пока окончилась. Надолго ли — не знал. Началась «земная», нелегальная жизнь. Ведь у меня по-прежнему не было бельгийского паспорта.

Мне поручили вести работу в порту, который в то время являлся одним из самых крупных в Бельгии. Работа заключалась в том, что я должен был связываться с партийными товарищами в составе команд греческих, итальянских, американских, югославских и французских пароходов, прибывших в Антверпен, и снабжать их политической литературой.

Все шло хорошо. Провалов не было. За сравнительно короткий срок мне удалось распространить среди моряков различных кораблей, швартовавшихся в Антверпене, довольно много газет, журналов, брошюр прогрессивного направления.

Как-то вечером я пришел к себе на квартиру, мечтая растянуться на диване и отдохнуть. Накануне пришлось поздно задержаться в порту и много поработать, поскольку с рассветом отправлялось в плаванье два иностранных судна и нужно было их обеспечить литературой, а также побеседовать с матросами, не раз ходившими к советским берегам.

Встретившая меня хозяйка была взволнована. Она сообщила, что утром приходил полицейский («я их давно уже не видела у себя в доме»), расспрашивал обо мне и оставил ей под расписку извещение. Хозяйка открыла шкафчик и подала бумагу. Содержание было краткое и ошеломляющее. На основании королевского указа мне, как незаконно проживающему в Бельгии, предлагалось покинуть пределы страны в двадцать четыре часа, в противном случае...

«Откуда они узнали обо мне? Кто донес в полицию? Неужели хозяйка?» Но я сразу же отбросил это предположение. Простая, с открытым приятным лицом женщина, которой я сравнительно исправно платил за комнату, не могла этого сделать. «А что, если поступили материалы из Италии, где нас задержали карабинеры, конфисковавшие коммунистическую литературу? Да, но как узнали они мой адрес?»

Теряясь в догадках, я спрятал в карман извещение и отправился к секретарю партийной организации посоветоваться, что предпринять, как мне быть дальше. Нашел его в интернациональном клубе. Он сидел с каким-то пожилым моряком в синем берете, судя по разговору — французом, и оживленно о чем-то беседовал. Когда секретарь остался один, я показал ему извещение. Он быстро пробежал его глазами, сжал крепко челюсти и решительно сказал:

— Для нас это не закон! Королевским указам мы не подчиняемся. В партии свои законы. Революционные. Надо, Симеон, продолжать работу. Старую квартиру придется немедленно оставить...

Я так и сделал. Собрал вещи — все они вместились в морской мешок из брезента, — рассчитался с хозяйкой и поехал на вокзал. Там сдал «имущество» на хранение и отправился к знакомым, адреса которых у меня были.

На одной из тихих улочек города жил рабочий порта с итальянской фамилией Марчелло. Я хорошо его знал. В партии он не состоял, но к коммунистическим идеям относился сочувственно, выучил наизусть текст «Интернационала» и говорил, что его автор — рабочий Пьер Дегейтер — «самый талантливый в мире человек». Особенно Марчелло нравились в партийном гимне строки:

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем!

Я надеялся у него переночевать. Нашел нужный мне номер дома и начал медленно прогуливаться по улице, словно я местный житель и вышел подышать свежим воздухом. Зная, когда в порту кончается смена, решил дождаться его на улице. Мое нелегальное положение требовало осторожности. Ведь можно легко подвести не только себя, но и хозяина квартиры. Часа через полтора он показался в конце улицы. Мы поздоровались. В двух словах рассказал ему ситуацию, и Марчелло пригласил к себе...

Если бы я сейчас попал в Антверпен, то уверен, что нашел бы без помощи проводника не только улицу и домик этого рабочего, который приютил меня на ночь, но и все другие места, где приходилось скрываться от полицейских и жандармов. Вот только не все фамилии запомнил тех милых и честных людей, которые бескорыстно предоставляли нам приют, сочувствовали нашему общему делу, помогали в работе...

На таком нелегальном положении я прожил в Бельгии до весны 1933 года, грозного своими событиями. В Германии готовился к захвату политической власти Гитлер. Прогрессивные газеты и радио с тревогой сообщали о зловещих сборищах молодчиков в пивных Мюнхена, их угрозах в адрес коммунистов, социал-демократов, о каких-то тайно формируемых отрядах штурмовиков.

Нужда, как петля, все сильнее душила нас, безработных моряков. Надо было искать работу, иначе протянешь ноги. Одни уезжали в Голландию, другие — в Италию, третьи брали курс на Британские острова, пытаясь устроиться там на торговые или пассажирские судна.

Решил и я, посоветовавшись с секретарем портовой партячейки, наняться в команду какого-нибудь корабля. Мне помогли, и я заключил контракт с капитаном английского парохода, уходившего из Бельгии с грузом в Лондон.

Об этом сообщил домой и просил писать мне по новому адресу.

Забегая несколько вперед, расскажу, как случайно сохранились мои письма, посланные в Клишковцы из-за границы.

Разбирая много лет спустя фундамент нашей старой, покосившейся хаты, что пошла на слом, сельские плотники обнаружили пожелтевший бумажный сверток. В нем оказались мои письма. Как они туда попали? Оказывается, их аккуратно собирал мой покойный отец и прятал в укромном местечке. На выцветших от времени, слипшихся от сырости конвертах стояли штемпели Виндзора, Детройта, Балтиморы, Антверпена, Парижа, Лондона...

Приведу здесь лишь одно письмо из Англии. Оно — свидетельство той тяжелой жизни моряка, тех кабальных условий, в которых приходилось работать. Каждый матрос постоянно с ужасом думал, что вот скоро кончится контракт и тогда опять придется класть «зубы на полку»...

«Дорогие родители!

Сегодня прибыл в Лондон и получил от вас письмо, чему, конечно, обрадовался, узнав кое-что о доме. Послезавтра ухожу опять в море на две недели, и потом кончается контракт. Не знаю, что будет дальше.

Работа пока ничего... Жалованье получаю 8 фунтов стерлингов в месяц. Плохо только, что курс их падает, деньги дешевеют и жалованье оказывается малое.

Вы спрашиваете, где я держу деньги. Об этом нечего журиться, ибо их нет... Спрашиваете, обеспечен ли я чем-нибудь в случае несчастья в море. Отвечаю вам, что нет. Потому что за это обеспечение надо платить из своего жалованья. Дело обстоит так. Если пароход утонет и кто-нибудь останется живой, то получит жалованье за два месяца и одежду. А если случится какое-нибудь несчастье на работе, то по здешнему уставу каждый человеческий орган имеет свою цену: рука — свою, нога — свою, палец — свою. Если же убьет насмерть — то пропало все.

Почему не получаю ничего от Васи? Я ему посылал все время письма, а от него — ничего. Хотел бы я знать, как долго он еще будет служить в румынской армии. Когда этой службе будет конец? Не пишите писем, пока не сообщу новый адрес. Как моя жена и дочка Ганя? Надо, чтобы она уже пошла в школу. Сделайте все возможное, чтобы учить ее.

Лондон, Англия».

Контракт окончился. Я опять остался без дела, как рак на мели. Вернулся обратно в Бельгию. Явился в свою портовую организацию. Был апрель. Деревья быстро одевались в молодую листву. В садах несмело пробовали свои голоса первые соловьи. В порту уже продавали букетики фиалок, ландышей, тюльпанов. Я заметил, что здесь рано распускаются цветы. В Клишковцах — позже.

Развернулась подготовка к первомайской демонстрации. Мне поручили вести работу в порту среди моряков и рабочих. Я должен был организовать их, добиться, чтобы побольше людей вышло на улицы города, как следует отметило праздник труда и пролетарской солидарности.

„Вы арестованы!“

Когда строились колонны, ко мне в суматохе подошли два каких-то человека с колючими глазами, отозвали в сторону. Еще не разобравшись в чем дело, я сделал несколько шагов и остановился. Они предложили предъявить документы. Поняв, кто эти люди, я для вида пошарил в карманах пиджака.

— При мне нет. Видимо, дома, переодеваясь, забыл...

Услышав такой ответ, один из них, с толстыми губами, презрительно посмотрел на меня, молча отвернул борт пиджака и показал значок в виде ромбика. Мне предложили следовать в полицию. Я не сопротивлялся. Тем более, что успел заметить, как оттопыриваются у них задние карманы брюк...

Группа моряков, увидев, что меня арестовали и уводят, заволновалась.

— Эй, чего пристали к человеку? Что он сделал? — крикнул кто-то из ребят. Но агенты полиции даже не обернулись на их голоса.

Меня доставили в участок, расположенный рядом с городской ратушей — красным кирпичным зданием в готическом стиле.

Белобрысый следователь, с длинными телячьими ресницами, с холодными, как две льдинки, голубыми глазами, спросил, где я живу, чем занимаюсь. Затем начал допытываться, что я делал в порту, по чьему заданию там работаю. Я отвечал, что в Бельгию, мол, приехал из Голландии. Слышал от людей, что можно устроиться в Антверпене, а я давно без работы. Белобрысый, однако, не верил. Его нелегко было провести. Об этом говорили и хитрые прищуренные глаза.

Один из очередных допросов закончился избиением. Меня посадили в одиночку тюрьмы. Потекли однообразные бесцветные дни.

Допросы продолжались. Они обычно устраивались по ночам, видимо, с расчетом взять арестованного на измор: выбьется заключенный из сил, потеряет окончательно сон, душевное равновесие, и все расскажет. Однако я продолжал повторять свою версию.

— Сколько ты жил в Бельгии? Кто твои товарищи? Где доставал нелегальную литературу? — эти вопросы каждый раз, не меняя голоса, на одной ноте, задавал белобрысый следователь. В ответ я по-прежнему твердил:

— Приехал из Голландии устраиваться. Товарищей не имею. Никакой литературы знать не знаю...

Состоялся суд. Свидетелями выступали те полицейские агенты, которые меня арестовали. Они заявили, что в порту я занимался политической пропагандой. Проживал в городе нелегально, нарушая королевский указ. Являюсь активным участником подготовки антиправительственной демонстрации.

Меня приговорили к шести месяцам заключения в тюрьме с последующей высылкой за пределы страны.

Весь срок я просидел в одиночке. Правда, мне разрешили пользоваться книгами. Но что это была за литература? Тюремщики давали читать нуднейшие церковные книги на английском. Я решил использовать их как учебное пособие, чтобы лучше изучить язык. Терпеливо постигал его премудрости. Спустя месяца три попросил, чтобы мне дали хоть какую-нибудь работу, иначе можно сойти с ума от безделья.

Надо мной сжалились — принесли объемистый ящик с фасолью и предложили сортировать ее. Я взялся за это занятие, но вскоре оно надоело. Сортировка действовала на меня как снотворное. В глазах рябила белая, серая, черная фасоль. Отчаянно клонило ко сну, а спать днем не разрешалось.

Режим был строгий. Заключенных поднимали в шесть утра. Койку полагалось сразу же заправить, сложить. Она служила и столиком. Вскоре я научился обманывать тюремщика. В камере была табуретка. Я садился на нее спиной к двери, в которой был глазок, и спал сидя...

Персона нот грата

Ровно полгода просидел я в тюрьме Антверпена, Когда я очутился за решеткой, была весна. В садах и парках цвели сирень, жасмин. Вышел же я из тюрьмы осенью. Уже выпадали холодные дожди. Небо часто затягивалось облаками. Клубился по утрам туман и долго не хотел расходиться.

После окончания срока заключения за мной явились жандармы. Под конвоем повели на вокзал. Там стоял на запасном пути вагон с зарешеченными окнами и особыми кабинками, приспособленными для перевозки арестантов. Каждая кабинка была настолько узкой, что в ней можно было лишь сидеть.

Под вечер вагон прицепили к поезду, который отправился в неизвестном мне направлении. Ехали несколько часов. Но вот состав остановился на какой-то небольшой станции. Выяснилось, что это была предпоследняя станция вблизи границы.

Под охраной меня и еще одного заключенного вывели из вагона и доставили в полицейское отделение при вокзале. Там составили протокол. В нем было сказано, что такие-то арестованные, отбывшие сроки заключения в антверпенской тюрьме за нарушение королевского указа, высылаются за пределы Бельгии...

Нам дали расписаться. Когда формальности были закончены, нас опять вывели на перрон. Вскоре подошел другой поезд. Жандармы подвели нас к одному из последних вагонов и усадили в тамбур, а сами остались караулить на платформе, пока не отправится состав.

Мы по-прежнему не знали, куда едем, лишь позже выяснили, что поезд идет в Люксембург. Часа через полтора очутились в этой стране, в ее столице, носящей такое же название, как и все миниатюрное государство.

Когда поезд остановился, на фронтоне вокзала мы прочитали светящиеся буквы «Люксембург». Пассажиры начали выходить, предъявляя билеты. Мы тоже вышли.

Билетов у нас не было. Местные жандармы предложили отойти в сторону, а затем завели в служебное помещение вблизи вокзала.

Мой случайный попутчик, а точнее, товарищ по несчастью, венгр, хорошо говорил по-французски. (Вторично судьба свела меня с венгром.) Жандармы допросили, кто мы такие, откуда и куда следуем. Венгр предъявил какую-то бумажку. У меня же не было ничего. Я сказал, а венгр перевел на французский язык:

— Меня выслали из Бельгии. За что — не знаю. Я моряк. Плавал на торговом судне «Ван» боцманом. Национальность — румын. Документов не имею...

В полицейском управлении нас продержали около двенадцати часов. Жандармы тем временем советовались со своим начальством, что делать с двумя вчерашними арестантами, высланными из соседней Бельгии. Наконец, решение было принято. Нас накормили, затем повели опять на вокзал и усадили в пригородный поезд.

На этот раз мы не были предоставлены сами себе: нас сопровождала небольшая охрана из двух полицейских, одетых в форму французских ажанов. С явным недружелюбием они поглядывали в нашу сторону, видимо, ругая на чем свет стоит двух бродяг, из-за которых нужно уезжать из дому в непредвиденную командировку...

На какой-то небольшой станции мы вышли из вагона и под охраной своих бдительных стражей направились к видневшемуся невдалеке полю. Прошли километра полтора. Полицейские сделали знак остановиться, а сами, отойдя в сторонку, начали о чем-то советоваться, жестикулировать, пожимать плечами. Заметив на поле женщину, которая что-то выкапывала из земли, они подошли вместе с нами к ней, окликнули:

— Эй, послушайте, где здесь проходит граница?

Та выпрямилась, поправила на голове сползший платок и удивленно посмотрела на незнакомцев:

— Да вы уже прошли ее, господа. Метров пятьдесят. Она осталась у вас за спиной...

Услыхав это, полицейские — нарушители границы — показали нам рукой вдаль и предложили идти вперед, а сами повернули назад. Оказывается, мы уже находились на французской территории.

На дворе стояла осень. Поля опустели. Лишь кое-где виднелись неубранные высохшие стебли кукурузы. Деревья роняли желтый лист. Трава привяла, хотя по обочинам все еще сохраняла зеленый цвет. Мы присели. Нас одолевали одни и те же грустные мысли. «Как быть дальше? Куда направить свой стопы?»

Венгр проживал в Брюсселе, а я в Антверпене. Нам обоим очень хотелось вернуться в Бельгию, где остались друзья, товарищи. Мой спутник, как выяснилось, тоже был выслан за свой политические убеждения и пропаганду среди рабочих. Он знал много революционных песен, «крамольные» стихи Лонгфелло, «Песпи о рабстве», в которых поэт призывал к сочувствию страданиям негров. Мы тихонько запели, сидя в поле, чувствуя себя сейчас на положении тех бесправных негров...

— Слушай, друг, — неожиданно вскочил я с места. — Довольно! Я буду возвращаться назад! К черту всякие королевские указы! Не желаю больше скитаться!

Венгр удивленно посмотрел на меня, мол, чего это вдруг прорвало его спутника, а я все больше распалялся, шумел, размахивал руками, Потом он поднялся с обочины, молча потоптался возле меня, что-то обдумывая, и нерешительно сказал:

— Знаешь, я, кажется, тоже вернусь домой. В Брюсселе у меня, хоть и плохая, но все же крыша, товарищи есть...

Он отряхнул ребром ладони запылившиеся брюки, снял сухую колючку, приценившуюся к манжете штанины, и пробормотал, как бы убеждая себя:

— В самом деле, это же глупо идти куда-то, потому что полицейским так хочется...

— Полицейские выполняют решение суда, — напомнил я.

— Погоди, нас же судил бельгийский суд, а не люксембургский...

Он был прав. Я устало махнул рукой.

Мы решили, когда стемнеет, пробираться этим же путем назад. От этой мысли даже повеселели.

Наступили сумерки. Мы поднялись и не спеша пошли обратно к границе, которую недавно перешли. Вдруг венгр схватил меня за плечо:

— Смотри, они не ушли!

Два полицейских, которые сопровождали нас, стояли на том же месте, где мы их оставили. Проклятье! Видимо, они разгадали наши намерения, увидев, как мы медленно, нехотя зашагали по французской территории, и решили постеречь, чтобы мы не надумали вернуться назад. Завидев нас, полицейские погрозили кулаком, мол, не смейте возвращаться, а один из них даже выразительно изобразил пальцами решетку...

Какая досада! Пришлось поворачивать «оглобли». Пока еще не совсем стемнело, нужно было найти какой-то ночлег. Мы побрели дальше по французской земле.

Настроение подавленное. Дает себя знать голод. Впереди замаячил какой-то невысокий холм. Приблизившись, увидели, что это стог прошлогодней соломы. Решили в нем заночевать. Сделали углубление, растянулись на примитивном ложе. Спали плохо, хоть порядком устали. Стебли жесткие, колючие. В соломе всю ночь шуршали, попискивали мыши.

Английская пословица гласит: «Нет ничего более постоянного, чем временное». Мои временные неудачи, мытарства и лишения на чужбине становились постоянными.

В Люксембурге

На другой день утром, выбравшись из стога и отряхнув соломенную труху, мы пошли опять назад. Обошли далеко стороной то место, где вчера нас караулили назойливые полицейские, и благополучно добрались до Люксембурга.

На окраине города остановились, посмотрели друг на друга. Грязные, заросшие, словно старые бродяги, мы своим видом могли обратить на себя внимание полиции, вызвать подозрение. Ко всему донимал голод, а в кармане пусто...

— Не плохо бы подкрепиться. Хотя бы чашкой горячего кофе со сливками и булочкой с маслом. — Моя шутка вызвала раздражение попутчика.

— А бекона с яичницей не хочешь? — в тон мне ответил венгр. Но вдруг его лицо стало озабоченным, глаза серьезными. Он начал быстро рыться в карманах, словно что-то вспомнил.

— Вот, — произнес он, улыбаясь, — нашел! А я уже думал, что потерял в стогу. Если бы вывалилась, никогда бы не нашли. Как иголку в соломе...

Мой спутник, не торопясь, извлек из тряпочки десятифранковую золотую монету и, торжествуя, поднес к моему лицу. Изумленно смотрю на чудесный светлый кружок, который должен выручить нас как спасательный пояс, брошенный утопающим...

— Это держу про черный день, — объясняет венгр, заворачивая монету в тряпицу.

— Считай, что он наступил, — говорю я.

Решаем зайти в первую попавшуюся парикмахерскую и предложить брадобреям купить ее. Довольно быстро разыскали по вывеске парикмахерскую. Ее владелец, подвижной человек в белом халате, с веселыми голубыми глазками, — не взял, а выхватил монету из рук венгра...

С особым усердием мастер постриг и побрил нас, ни о чем не расспрашивая, помыл шампунью наши грязные головы, подсушил волосы, почистил пиджаки щеткой, затем дал солидную сдачу.

Мы вышли из парикмахерской чистые, аккуратные, словно обновленные, отошли несколько шагов и стали думать, как быть дальше.

На противоположной стороне тротуара показался какой-то молодой человек в берете и комбинезоне. В руке он держал чемоданчик, на плече нес моток белого шнура. По виду это был электромонтер. Мы его остановили и спросили, где можно найти депутата парламента этого района. Нам было известно, что не так давно здесь состоялись выборы парламента и в его состав вошло несколько социалистов. Молодой человек, не задумываясь, сразу же назвал фамилию депутата и даже указал его домашний адрес.

Дверь открыла женщина в наколке, белом переднике и пригласила войти. Видимо, депутата избиратели посещали и на дому, поэтому она не расспрашивала, кто мы, откуда, по какому вопросу.

Социалист-депутат принял нас в своем отлично обставленном кабинете. Он сидел за письменным столом в белой накрахмаленной блузе с твердыми манжетами. Поверх ее — узкие шелковые помочи в цветочках. Выслушав просьбу — помочь вернуться в Бельгию, откуда нас выслали за политическую деятельность, он вскочил со стула как ужаленный и резко отрубил:

— Такими делами не занимаюсь. Это не моя компетенция. Ничем помочь вам не могу, господа, уходите!

Мы поняли, что это за общественный деятель, кому он служит. Стало ясно: рассчитывать здесь на помощь социалистов нечего. Это «домашние», «ручные» социалисты. Так сказать, морковный кофе, от которого, очевидно, столько пользы рабочему классу, сколько от козла молока...

И тут меня осенило. Я неожиданно вспомнил о секретаре ЦК Люксембургской коммунистической партии. В нашей портовой организации были списки секретарей ЦК ряда тех стран, куда обычно заходили, совершая рейсы, бельгийские пароходы, и их адреса. В том числе почему-то был адрес и люксембургского.

— Чего же ты раньше молчал? — удивился венгр, услышав мои слова. — Стоило тратить время на этого социалиста в помочах! Пошли к секретарю!

Менее чем через час мы уже сидели рядом с ним и рассказывали о своих скитаниях и злоключениях. Он осведомился, где мы вступали в партию, какую работу вели. Спросил фамилию секретаря портовой организации, уточнил, за что нас выслали из Бельгии. Выслушав просьбу, задумался, затем сказал:

— Попробуем помочь! Вот что. Здесь есть городской парк. Пройдите туда, сядьте на вторую от входа скамейку и ждите. К вам подойдет наш товарищ. Он занимается транспортировкой нужных людей.

Секретарь ЦК крепко пожал нам руки, попрощался, пожелал удачи.

В парке было тихо. По дорожкам, усыпанным палым листом, мамы и няни катали колясочки с детьми. Прождали мы часа три, основательно озябли, но никто к нам не подходил.

— Может, есть еще один городской парк, — произнес венгр. — Надо бы спросить. А то досидимся здесь до ночи и тогда...

Он не успел закончить фразу, как неожиданно появился пожилой человек в синем плаще. Он подошел к нам, сел рядом на скамью, даже не посмотрев в нашу сторону. Пришелец закурил, затем завязал с венгром разговор на французском языке. Убедившись, что именно это мы были у секретаря ЦК, сказал:

— Пойдемте со мной! Только соблюдайте между собой интервал — метров десять-пятнадцать. Не переговариваться. И еще. Мы друг друга не знаем...

Он привел нас к себе на квартиру. Жена и дети без особого удивления смотрели на двух незнакомцев. Видимо, они привыкли к тому, что у них бывают неизвестные люди. Обстановка в квартире бедная. Простой стол, покрытый дешевой скатертью, венские гнутые стулья, невысокий буфет, потертый плюшевый диван...

Хозяин предложил отдохнуть. Открыл дверь в маленькую комнату, оклеенную зеленоватыми обоями с потускневшими цветочками, указал на две аккуратно заправленные койки, сказал:

— Раздевайтесь, ложитесь отдыхать.

Нас, конечно, долго упрашивать не требовалось. Мы порядком измучились за время своего бродяжничества, не выспались. Стог прошлогодней соломы с мышами был плохим ночлегом. Лишь только я прикоснулся головой к подушке, которую давно уже не ощущал под щекой, как сразу будто провалился в глубокую темную яму...

Не знаю, сколько часов мы проспали. Может, три, а может, и пять. Хозяин с трудом нас разбудил. Было уже за полночь. Я чувствовал, что способен спать еще и еще, но нужно вставать. В глаза будто кто-то насыпал песку. С трудом разлепил веки. В комнате с хозяином находился еще один человек.

— Собирайтесь! Время дорого. Васе будет сопровождать этот товарищ. — Хозяин показал на стоявшего возле двери человека. Мы тепло распрощались, поблагодарили и вышли на улицу. Была беззвездная холодная ночь. Мигали редкие фонари. Где-то подвывала собака...

Сопровождавиший товарищ, который до сих пор не проронил ни слова, вывел нас глухими переулками и улицами на окраину города, тихо сказал:

— Идите прямо, никуда не сворачивая. Увидите перед собой корпуса фабрики. Вблизи нее в шесть утра формируется пригородный поезд для рабочих. Садитесь в любой вагон. Билетов не нужно брать. Уплатите за проезд в поезде. Он доставит вас на бельгийскую территорию. Там купите себе билеты на пассажирский поезд, идущий в Брюссель, и доберетесь по нужным вам адресам...

Проводник кивнул на прощание головой и сразу же растаял в темноте. Очевидно, не впервые ему приходилось выполнять это поручение партийной организации Люксембурга.

Мы все сделали так, как он нам рассказал.

Под вечер поезд доставил нас в Брюссель без всяких происшествий в дороге. Из Люксембурга мы, наконец, благополучно выбрались.

С венгром я расстался на вокзале. Крепко пожав друг другу руки, взаимно пожелали в дальнейшем действовать более осмотрительно. С тех пор больше я никогда его не встречал.

Снова Бельгия

В голове у меня были адреса двух коммунистов славянской секции Бельгийской компартии, проживавших в Брюсселе. К одному из них — к Пьеру Гримму — я и направился. Застал дома его и жену. Оба они искренне обрадовались моему внезапному появлению. С этой семьей я был уже знаком раньше. Гримм не раз приезжал в Антверпен, бывал в нашей портовой организации по всяким партийным делам. Будучи на нелегальном положении в Бельгии, я иногда находил у него приют, когда сгущались тучи надо мной.

Пьер Гримм отлично говорил по-русски. Объяснялось это весьма просто — он был русским человеком. Настоящее имя — Петр. Родился на Кубани. Отец Петра — обрусевший немец-колонист. Плодородные кубанские земли приносили приличные доходы.

Совсем немного успел молодой Гримм пожить на родине. Юношей он добровольно пошел на службу к Деникину, наивно веря, что чванливый царский генерал «вернет России порядок и законную власть, попранные большевиками». Но Петру не довелось скрестить оружие с красными. Разгромленная добровольческая армия поспешно откатывалась к Черному морю, надеясь спастись на кораблях. В панике грузился последний эшелон деникинцев в Новороссийске. Петр стал белоэмигрантом. Судьба занесла его в Бельгию. Осел в ее столице Брюсселе. Здесь он, наконец, понял свои юношеские заблуждения и ошибки. Осознал вину перед родиной. Честным трудом начал зарабатывать на жизнь. Изучил французский язык. Спустя некоторое время стал членом Бельгийской компартии и даже был избран в ревизионную комиссию брюссельского комитета. Партийное поручение — работа в порту среди местных моряков и команд иностранных судов, бросавших якоря в портах страны...

Когда черная свастика придавила своей тяжестью Германию и фашизм начал простирать свои лапы дальше, Петр Гримм понял, что его долг — помочь людям доброй воли обрубить их... Поэтому он одним из первых коммунистов Бельгии, возглавив группу французских и бельгийских добровольцев, решил ехать в Испанию, чтобы помочь ее народу отстоять республику.

— Семен, откуда ты появился? — радостно вопрошал Пьер, оглядывая меня с ног до головы. — Нам известно только одно, что после «отсидки» в антверпенской тюрьме ты был выслан за пределы Бельгии. А куда именно — установить не удалось, хотя и пытались найти твой следы.

Он дружески похлопал меня по плечу и предложил умыться с дороги. Это было более чем кстати.

С наслаждением плескался я в горячей воде. Еще и еще подставлял голову под благодатные струи душа и чувствовал, как они возвращают мне бодрость, свежесть, силу. «Кажется, простая вещь — обыкновенная вода, — философски размышлял я, — но она может заново народить на свет человека».

Почти двое суток отсыпался я у Гримма. Так дьявольски устал за время вынужденных странствий, что ничего не слышал, что делалось вокруг. А за это время в квартире, оказывается, побывало несколько моих товарищей, которые узнали, что я уже на свободе и нахожусь у Пьера. Им жалко было меня будить, они тихонько заглянули в комнату, где я, разметавшись на кровати, спал, как сурок, и затем ушли.

Потом меня навестили коммунист Борис Журавлев с женой и председатель ревизионной комиссии славянской секции Мекс. Почти весь вечер мы проговорили. Я подробно рассказал свою одиссею, начиная с того момента, когда был арестован в порту. Начали думать, как быть мне дальше.

Мекс сказал:

— Поскольку Чебан состоит в портовой организации Антверпена, лучше вернуться туда. В Брюсселе незачем оставаться. Надо только лучше законспирироваться, действовать осмотрительнее. Опыт у Семена уже есть. Посидеть в двух тюрьмах — все равно, что два вуза окончить...

С его доводами согласились Пьер Гримм и Борис Журавлев. Они снабдили меня деньгами на дорогу, приличной одеждой, обувью, и я совсем преобразился, стал похожим на клерка какого-то солидного оффиса. Утром следующего дня поезд увозил меня в Антверпен. Через восемь часов я был на месте.

Секретарь портовой парторганизации, увидев меня, широко раскрыл от удивления глаза. Мое появление, видимо, тоже было для него неожиданностью.

— Чебан, ты ли это? Смотри, какой господин заявился! Откуда, какими ветрами?

— Попутными, конечно. Решил опять бросить якорь здесь, — улыбаясь, ответил я секретарю и рассказал всю свою эпопею.

Он задумался. Встал, заходил, как обычно, когда его охватывали сложные раздумья, по комнате. Остановившись возле стола, убежденно сказал:

— Теперь тебе безусловно нет смысла оставаться здесь. Полиция все равно не оставит в покое. Могут опять схватить и надолго засадить в тюрьму. Сейчас слежка в порту усилилась.

— Что же мне делать? Может, попытаться устроиться на какое-либо судно, заключить контракт и вновь пуститься в плаванье?

Секретарь отрицательно покачал головой.

— Вот что, Симеон (он называл меня не Семеном, а Симеоном). Мы отправим тебя во Францию. Дадим перевод в одну из парторганизаций Парижа. У нас есть договоренность. Там встретят наши товарищи. А Виктор Птушенко поможет тебе выехать отсюда. Знаешь его?

— Еще бы! Ведь это мой старый друг...

Я сразу же вспомнил, как Птушенко устраивал меня после «Вана» матросом на один из пароходов в Антверпене. Это была нелегкая задача. Он все время меня подбадривал, успокаивал.

— Вахты будут, не сомневайся, — утешал Виктор Птушенко, прохаживаясь со мной вдоль причала. — Дал бы бог только покрепче шею, моряк, а хомут сам собой сыщется.

Как-то ночью он примчался ко мне на квартиру, разбудил и, волнуясь, сбивчиво заговорил, размахивая руками:

— Скорей, давай скорей. Одевайся! Что ты лежишь, черт возьми! Есть место на пароходе. Я уже договорился. Пойми, Семен. Есть место! Что ты копаешься? Быстрей, пошли!

По дороге он рассказал, что судно, куда он меня устраивает, совершает рейсы в Испанию, Голландию и Норвегию. Пароходная компания, которой оно припадлежит, имеет цинковые рудники на севере Испании. Оттуда она вывозит руду в Норвегию, где ее переплавляют в слитки и затем отправляют на французские заводы.

На этом пароходе я и работал некоторое время. Но продолжалось это недолго. Теперь энергичный и смекалистый Птушенко брался помочь мне нелегально добраться до Франции. Я понял, что это было ему партийное поручение.

Он вызвался сопровождать меня до самого Парижа. Стоит ли говорить, как я обрадовался этому обстоятельству. Вдвоем всегда легче. Нужно ли доказывать, сколько прибавляется сил, если постоянно чувствуешь возле себя локоть товарища!

Огни Парижа

Из Антверпена мы выехали поездом. Он должен был доставить нас до небольшого пограничного с Францией городка.

Прибыли туда днем. Зашли в кафе, посидели, осмотрелись. До наступления темноты оставалось еще несколько часов. Чтобы убить время, решили пойти в кино. Посмотрели американский боевик с оглушительной стрельбой, погоней, бесчисленными драками и убийствами, от которого заболела голова. Вышли на улицу. Наступали сумерки. В домах зажигались огни.

Не спеша направились мы к французской границе. Виктор Иосифович Птушенко этот путь знал. Ему уже доводилось переходить тут границу, К слову сказать, зрительная память у него была отличная. Он великолепно запоминал самые мелкие ориентиры. По-видимому, эта черта свойственна не только разведчикам, но и хорошим морякам, опытным проводникам.

Стало совсем темно. На небе появились первые звезды. Я не заметил, как мы перешли границу. Никто нас не остановил, не спросил, куда держим путь, кто такие. Почти в точности все повторилось, как в Люксембурге. Только здесь не было сопровождающих нас полицейских...

Шли довольно долго. Вскоре увидели железнодорожную станцию. Она была неярко освещена. По платформе медленно прохаживался ажан. На голове фуражка с блестящим козырьком черного цвета. На плечах накидка в виде пелерины, тоже черного цвета. Это была форма французской полиции. Ажан не обратил на нас никакого внимания.

В кассе, где клевал носом седоватый человек, — тут почти не было пассажиров, — купили билеты до Парижа, сели в поезд и рано утром прибыли во французскую столицу. Это было в 1934 году.

В портовой организации Антверпена меня снабдили несколькими адресами. В числе их был и адрес «Союза возвращения на родину», то есть в Советскую Россию. Первым делом я и направился туда. Он помещался на улице Дебюсси, в доме номер двенадцать. Там же находилась и партийная организация, куда мне нужно было явиться. Возглавлял ее русский человек, попавший за границу мальчиком в годы гражданской войны с родителями-белоэмигрантами, Василий Ковалев.

Во Францию я прибыл с партбилетом Бельгийской компартии. Позже меня приняли в партию на собрании парторганизации секции металлистов Парижа. Здесь сдал свой бельгийский билет и взамен получил новый, французский. Кстати, с этим партбилетом, спустя несколько лет, я и приехал в Советский Союз.

Не успел я переступить порог большой комнаты «Союза возвращения», как носом к носу столкнулся с Борисом Журавлевым — бывшим членом славянской секции Бельгийской компартии. Он, оказывается, перебрался в Париж вместе с женой. Здесь же обосновался и другой мой хороший знакомый — Леон Нарвич с женой Эммой, а также другие товарищи.

Мне помогли подыскать квартиру, где можно жить без прописки. Ведь я был и здесь на нелегальном положении.

На улице Буланже, номер десять высилось пятиэтажное здание гостиницы. Консьержем (привратником) здесь работал французский коммунист Леон Кошер. В этой же гостинице он проживал со своей семьей — женой Мари и дочерью Сюзанной. У них я и поселился.

Тепло, радушно, как гостеприимный хозяин, встретил меня Леон. Он сообщил мне условленные сигналы, соблюдение которых всегда давало возможность беспрепятственно попадать в квартиру. Для этого требовалось нажать, с определенными интервалами, на кнопку звонка. Услыхав его, хозяин в ответ нажимал на внутреннюю кнопку, благодаря чему дверь автоматически открывалась.

Когда я возвращался домой, то обычно давал условленный сигнал. Если все было в порядке — никого из посторонних и нежелательных лиц в квартире не имелось, — Леон открывал дверь. Если же угрожала какая-либо опасность, он не нажимал на внутреннюю кнопку. Не получив ответного сигнала, я сразу же уходил от гостиницы подальше. Обычно в таких случаях отправлялся на один из вокзалов Парижа — то ли северный, то ли южный, а то и центральный. На вокзале устраивался на свободной скамейке и, сидя, дремал, как транзитный пассажир, прибывший из провинции и ожидающий поезда...

Если я замечал на себе слишком любопытный взгляд ажанов, то в таких случаях, не теряя времени, отправлялся к своему товарищу Николаю, работавшему ночным сторожем в одном из парижских гаражей. Там забирался в чью-либо легковую машину и на мягком сиденье преспокойно спал, пока он не будил меня. Встав, помогал ему мыть автомобили.

Натурщик и повар

На первых порах мне трудно приходилось в Париже. Средств к существованию не было. Привезенные из Бельгии деньги улетучились быстро, как дым. Жил впроголодь.

Чтобы заработать на пропитание, я стал натурщиком — позировал двум художникам в их ателье. Обычно они усаживали меня на стул, показывали, в какой позе надо сидеть.

Нужно было почти неподвижно просиживать часа по два-три. Должен сказать, что очень трудно сидеть столько времени истуканом, не меняя позы. Художники медленно себе прохаживаются по мастерской, курят, думают, затем подходят к мольберту, делают пару мазков на холсте, вглядываются в мое лицо, в фигуру, наносят кистью еще один-другой мазок, а ты продолжай сидеть и не двигаться. Мне кажется, легче распилить и расколоть кубометр дров, чем быть натурщиком.

При «Союзе возвращения на родину» была организована столовая, где отпускали только обеды и ужины. Меня устроили туда поваром, хотя в жизни никогда не занимался кухмистерским делом. Плата — питание. Теперь я всегда был сыт.

В те дни, когда я не дежурил, товарищи подыскивали для меня разную мелкую работу. Например, я мыл окна в частных квартирах, натирал паркет, делал побелку стен и прочее.

Случайными работами сколачивал себе деньги на одежду и обувь. Благодаря этому ходил всегда прилично одетым. Мой внешний вид был в то же время и своего рода щитом. Он как бы защищал меня от излишнего внимания нежелательных лиц, в первую очередь полицейских, а это было важно в тех условиях.

Партийная организация поручила мне вести работу среди эмигрантов, очутившихся по воле злой судьбы за пределами своей родины, во Франции. Я ближе познакомился с ними, беседовал по наболевшим вопросам. Часто они тяжело вздыхали, горестно качали головами, вспоминая о родине.

Узнав, что я тоже эмигрант, буковинец, покинул отчий дом, спасаясь от румынских властей, земляки говорили со мной откровенно, раскрывали душу. Многие спрашивали совета, как дальше жить, что надо предпринять, чтобы вернуться домой, и чем может помочь здесь «Союз возвращения на родину».

Помню, один пожилой крестьянин, с печальными глазами, уехавший из Бессарабии искать на чужбине «кращои доли» и не нашедший ее, глубоко вздыхая, сетовал на судьбу. Он успел поработать грузчиком на рынке, где продавали зелень. Потом был подметальщиком двора на одной из фабрик парфюмерной фирмы Коти, сторожем гаража, даже смотрителем кладбища...

— Почему так должен мучиться трудовой человек? Неужто до конца жизни нужно нести свой тяжелый крест? Я уехал из дому на заработки, потому что не имел своего клочка земли, коня. Не на чем и нечем было пахать, сеять. Нужда в хате поселилась, как тот цвиркун (сверчок) за печкой. И сейчас нужда от нас ни на шаг. Вроде сродственником стала. А богатеи не знают куда хлеб девать. Где же справедливость? Где милосердный бог? Неужели забыл своих овечек? А может, за грехи наши тяжкие карает...

— Вот мы поехали счастья искать на чужой земле и застряли тут, — сказал лысоватый человек, лет пятидесяти пяти, в очках, по виду тоже крестьянин. — Правильно говорят люди: там добре, где нас нет. Счастье наше, знаешь, какое? Как вода в бредне: тянешь — надулось, а вытащишь — черт ма, ничего нету... Домой надо возвращаться. Тут делать нечего. Мы, как та вода в бредне...

Как мог, я объяснял им, какими путями и средствами следует действовать, чтобы найти дорогу на родину, как бороться здесь за справедливость. Говорил об организованности, сплоченности, солидарности, ссылаясь на живой пример советского народа. Говорил о борьбе с фашизмом, опасность которого усиливалась, особенно для Западной Европы. Меня слушали, вздыхали, качали головами, кто согласно, а кто с сомнением...

Нафталинное воинство

Нам, французским коммунистам, владевшим русским языком, приходилось выполнять различные поручения парторганизации. Подчас они были довольно сложными и небезопасными. Об одном таком поручении расскажу.

В Париже, как известно, окопалось много белогвардейцев, всяких бывших людей, удравших из России в 1917 году и в период гражданской войны. Они вели антисоветскую пропаганду, готовили кадры шпионов и диверсантов из своей среды, не оставляли надежд на то, что с помощью западных держав им удастся свергнуть Советскую власть и вернуться на родину. Часто белоэмигранты устраивали свои собрания, на которых обычно предавали анафеме большевиков, поносили власть Советов.

Как-то мы с Алешей Кочетковым, Мишелем Левинсоном и другими ребятами пробрались на собрание бывших белоказаков, съехавшихся из разных департаментов, городов и провинций страны. Парторганизация поручила нам послушать болтовню белоэмигрантского отребья, мечтающего о новых походах на «красную Россию», сорвать, если удастся, их сборище.

Собрание было назначено в просторном галла-зале, снятом в аренду на подачки французских толстосумов. Мы вошли незаметно, смешавшись с публикой.

Людей — полно. Большей частью пожилых. Есть в штатских костюмах мужчины, но немало и в военной форме.

На трибуне распинается какой-то усатый ротмистр с «георгиями» и медалью на груди.

— Мы, казачество, вкупе со всем доблестным русским воинством, вернем православному народу его родину! Не долго уже будут творить свое нечистое дело — распинать святую Русь — христопродавцы, большевистские антихристы! Не заржавели еще острые клинки. Мы пойдем впереди русского воинства...

Алеша Кочетков наклонился ко мне и прошептал на ухо: «нафталинного».

Я попросил слова, вышел на трибуну. На меня настороженно смотрели сотни глаз.

— Вот я бессарабец сам. Из Буковины. Отец мой — старый солдат русской армии был. В первую мировую войну на фронте против немца воевал. — Сделав паузу, продолжал: — Известно, родина у нас, люди православные, одна. Россия то есть. Всем нам она, как мать родная. Бо жизнь дала нам. Двух родин не бывает. Вот. А коли так, то надо ее, значит, защищать от врага, спасать в разе беды. Вот. Но я спрашиваю вас: от кого спасать? От какого врага защищать? Вот вопрос! И я хочу сказать, что...

В задних рядах возник неясный шум. Чей-то хриплый голос неуверенно произнес:

— Ей-богу, не иначе, как большевистский агитатор. И сюда пролезли... Ну, мать честная!..

Но кто-то цыкнул на него:

— Погоди, Афанасий, дай дослушать, что он гутарит.

Я повысил голос и громко сказал:

— Господа хорошие, я так понимаю... Может, и ошибаюсь. Коли есть правительство, а у него армия, а за правительством уже годов семнадцать народ идет, значит, выходит, это законная власть. Богом даденая. Вон сколько держав признало, своих туда послов...

Мне не дали окончить, поняв, куда я гну, о чем веду речь. Крики с мест, злобная ругань заглушили мое выступление.

— Долой проходимца! Долой большевистского агента. Вишь, какой защитник нашелся у христопродавцев!..

Я сошел с трибуны, потому что ко мне уже подбегали два рассвирепевших дядька, очень похожих на румынских стражников, арестовавших когда-то моего отца за самовольный захват земли в нашем селе...

Мы, члены славянской секции Французской компартии, чувствуя себя как бы полпредами новой России, старались, где только можно, досаждать воинствующим белоэмигрантам, срывать их сборища, своими выступлениями открывать глаза заблудшим, ослепленным враждебной пропагандой.

Через газетенки «Возрождение», «Руль» и другие грязные листки мы обычно узнавали о дне и месте собраний и являлись туда, чтобы своими репликами, выступлениями помешать контрреволюционной болтовне.

Однажды нашей парторганизации сообщили, что на одном из собраний должен выступить с рефератом на тему о новой России писатель Илья Эренбург. Мы получили задание явиться на это собрание заблаговременно, помочь подготовить его и все сделать, чтобы не дать демагогам, всяким белогвардейским крикунам сорвать его.

Расселись в разных местах, и как только какой-нибудь крикун поднимался, шумел, мы его сразу же осаживали. Помню, кто-то с места с ядовитой иронией громко спросил:

— Господин Эренбург, если вы ратуете за новую Россию, то почему вы сами отсиживаетесь здесь, в Париже?

Видимо, писатель был готов к этому вопросу, потому что он сразу же ответил:

— Я скоро возвращаюсь на Родину. А вы когда?

В зале поднялся шум.

В Париж как-то приехала большая группа советских писателей. Среди них были, если память мне не изменяет, Константин Федин, Александр Фадеев, Алексей Сурков, Александр Безыменский, Исаак Бабель, Алексей Толстой и другие. Партийная организация поручила нам, коммунистам, обеспечить безопасность представителей советской литературы. Секретарь парторганизации Ковалев собрал нас и сказал:

— Возможны обструкции и эксцессы со стороны белогвардейских эмигрантов, особенно злобствующей местной писательской братии. Нужно все сделать, чтобы предупредить инциденты, создать необходимые условия для выступления советских литераторов.

В зале, снятом для собрания, мы расселись с таким расчетом, чтобы в поле зрения находились пришедшие на вечер белоэмигранты. К счастью, все обошлось благополучно, хотя и было немало всяких каверзных вопросов, ядовитых антисоветских реплик и даже угроз в адрес писателей...

Представители советской литературы решили совершить экскурсию по городу, познакомиться с его достопримечательностями, посетить дворцы, музеи, картинные галереи, театры, творческие организации, а также некоторые предприятия. Прежде всего они наметили побывать в доме, где в 1908—1912 годах жил и работал Ленин. Владимир Ильич Ленин и Надежда Константиновна Крупская приехали в Париж в связи с тем, что сюда в конце 1908 года было перенесено издание большевистской газеты «Пролетарий».

Я мечтал побывать в этом доме, когда приехал из Бельгии, но все как-то не получалось. Теперь решил больше не откладывать своего намерения.

Мне объяснили, как попасть на улицу Мари-Роз. И вот я на этой улице. Молча стою возле старого невзрачного домика под номером четыре. Мимо течет людской поток. Изредка проезжают машины. Но я их не замечаю. В голове раздумья...

Когда Ленин тут поселился, мне было три года сейчас — двадцать восемь. Я уже побывал в нескольких странах, где это имя хорошо известно. Даже в далеком Чили, в порту Антофагаста, припоминаю, видел на стене одного из пакгаузов надпись из пяти английских букв — Ленин. Они были написаны смолой или мазутом и кем-то стерты, но стерты так, что прочитать можно. А сейчас я состою в той организации строителей нового мира, которую он создал, выпестовал. Возле моего сердца лежит маленький членский билет Французской компартии, и я чувствую себя бойцом ленинской армии, идущей в наступление на старый отживающий мир.

Хочется повторить здесь слова поэта Ивана Неходы из стихотворения «Улица Мари-Роз».

Париж волнует, Париж красив,

Но сердце еще сильней волнуется,

Зная, что Ленин в Париже жил,

Что слышала шаг Ильича эта улица,

Верно, поэтому стали мне ближе

Улицы и бульвары Парижа.

На улицах и бульварах звучит русская речь. Здесь можно встретить не только изрядно уже потускневших белогвардейских офицеров, генералов и адмиралов, но и некоторых деятелей искусства, литераторов...

Они побоялись остаться в новой России, ошибочно полагая, что их искусство не нужно простому народу, что когда звучат выстрелы в борьбе за переустройство жизни, музы должны молчать...

Мне посчастливилось побывать на концерте нашего знаменитого земляка Федора Ивановича Шаляпина. Я его видел и слышал впервые. Он выступая в Париже в Гранд-опера.

Концерт произвел на меня незабываемое впечатление. До сих пор звучит в ушах его могучий рокочущий бас. Хотя певцу уже тогда было, кажется, около шестидесяти лет, голос его еще звучал свежо, сильно, проникновенно.

Когда на сцене появился высокий широкоплечий человек с открытым русским лицом, театр превратился в разбушевавшееся море. Шаляпин долго не мог начать. Он благодарно кланялся публике за теплый прием, приветственно поднимал обе руки и крепко сжимал их в рукопожатии, словно здоровался со всеми присутствующими. И от этого жеста партер, ложи, балкон, ярусы еще больше неистовствовали.

Концерт прошел с огромным успехом. Шаляпин исполнял, насколько помню, арии Бориса из оперы «Борис Годунов» Мусоргского, Дона Базилио из «Севильского цирюльника» Россини, Мефистофеля из «Фауста» Гуно, несколько произведений русских и западноевропейских композиторов...

Как-то Алеша Кочетков и Мишель Левинсон шутя сказали мне:

— Семен, коль скоро ты стал теперь парижанином, то должен полностью оправдывать это имя.

— Как это понимать, хлопцы? Языком хорошо овладеть, что ли?

— Это само собой разумеется, — сказал серьезно Кочетков. — А вот ты уже побывал в таких храмах искусства, как Луврский музей, Версаль, Пантеон, собор Нотр-Дам?

— Нет, еще не удосужился.

— Так вот, Чебан, надо удосужиться. Обязательно. Если хочешь, чтобы мы тебя уважали. Можем сходить туда вместе. Правда, мы уже там бывали. И не раз. Но все равно этого мало. Сколько б ни посещал — каждый раз открываешь для себя что-то новое.

Они были правы. Вскоре я побывал и в Лувре, и в Версале, и в соборе Нотр-Дам. Мне трудно передать словами все то, что я там увидел. Скажу коротко: для меня открылся совершенно новый мир — мир удивительного искусства, который потрясал своими сокровищами, творениями рук человеческих. Даже не верилось, что все эти дворцы, лепные украшения, скульптуры, картины созданы обыкновенными земными людьми...

Подолгу молча я простаивал у Стены Коммунаров на кладбище Пер-Лашез, где в конце мая 1871 года произошла одна из последних кровопролитных схваток борцов Парижской коммуны, закончившаяся драматически — их массовым расстрелом. Находясь здесь, мне порой казалось, что я слышу шаги далекой истории, звуки баррикадных боев, голоса коммунаров, призывы их вожаков — Варлена, Делеклюза, Франкеля — сражаться с контрреволюцией до последнего...

Особенно много просвещал меня скромный и начитанный Мишель Левинсон, с которым я подружился. Я называл его попросту Миша. Он был химик. Однако это не мешало ему хорошо знать литературу, музыку, искусство. Жил он раньше в Германии, но когда к власти пришел Гитлер — эмигрировал, как и другие немцы, не разделявшие «нового порядка».

Мишель устроился в Сорбонне лаборантом на химическом факультете. Он мог бы вполне преподавать, но не знал еще достаточно французского языка. Частенько я ему помогал в лаборатории. Бывало, даст мне фарфоровую ступку, положит в нее кусочек какого-то белого вещества и попросит осторожно растолочь в порошок. Я брал пестик и аккуратно выполнял его поручение.

— Ты толчешь так, будто мак на пироги готовишь, — смеясь, говорил он.

Заработав немного денег, я иногда уезжал летом с Мишей на месяц подальше от Парижа, спасаясь от нестерпимой духоты, шума столицы, синего чада, изрыгаемого выхлопными трубами многотысячных автомобильных стад...

Он мне говорил, как все больше опасно загрязняется воздух, которым мы дышим, как люди сами себя травят.

— Ты не представляешь себе, с какой интенсивностью засоряется теперь на нашей планете атмосфера. Это ужас! Мы уподобляемся тем людям, которые подрубывают сук, на котором сами сидят... Смотри! Теперь на земле бегают уже десятки миллионов автомобилей. Скоро их будет, вероятно, сотни миллионов. Ежегодно они выбрасывают около двадцати миллионов тонн окиси углерода, четыре миллиона тонн углеводорода, два миллиона тонн окиси азота. Только в одном нашем Париже каждый житель получает сейчас в день приличную порцию для своих легких этой гадости. Это я утверждаю, как химик. Поэтому надо при первой возможности удирать летом из города.

Он вздохнул и после паузы добавил:

— Но самый тяжелый воздух теперь в гитлеровской Германии. Там такая сейчас атмосфера, что вовсе нечем дышать...

У Миши была своя палатка. Выбрав живописный уголок где-нибудь вблизи реки и леса, но неподалеку от деревни, мы разбивали палатку и жили робинзонами. Наслаждались покоем, запахами трав, пением птиц, купались. Особенно нам нравились предвечерние часы. Они настраивали на мечтательный лад...

Солнце уже клонится к западу и не так палит. Вокруг тишина. Высоко в небе летают стрижи... Мы лежим на густой траве с круглыми листочками. Чем-то она напоминает наш украинский клевер. Задумчиво смотрим в сиреневое небо, где медленно плывут мелкие светлые облака. Под вечер появляются большие стрекозы и носятся над головой, потрескивая слюдяно-прозрачными крыльями. Беззвучно порхают вокруг мотыльки. У них яркая раскраска, будто их коснулась жизнерадостная кисть Матисса...

Однажды мы, как обычно, нежились на траве. Уже смеркалось. Из лесу ветерок принес грустный голос кукушки. Миша вдруг вскочил, сел, начал вслух считать: один, два, три, четыре...

Прокуковав десять раз, кукушка замолчала.

— Неужели он еще, собака, будет жить десять лет?

— Кто?

— Шикльгрубер, этот бывший венский подонок.

— Кто-кто? — переспросил я.

— Да Шикльгрубер! Гитлер то есть, — с досадой произнес Миша. — Разве ты не знаешь, что Гитлер — это не настоящая его фамилия?

— А черт его знает! Он меня так интересует, как прошлогодний снег...

— А меня, думаешь, очень интересует? Но из-за него я уже скоро три года в изгнании. Кто не уехал, тот стал на голову ниже... Я не хотел стать ниже. И так ростом не вышел...

Он грустно усмехнулся. Замолчал. Кукушка больше никому не считала годы...

— Мы с тобой, Миша, почти в одинаковом положении. Я ведь тоже не по своей воле покинул хату. Бежал, чтобы не встретиться с королевскими «музыкантами», что захватили Бессарабию. Уже и повестка была явиться к ним. Они хотели сыграть мне похоронный марш. А я эту музыку не очень люблю... Пусть ее твоему Шикелю-Гитлеру играют. Вот уже восемь лет как я с дому. Больше чем ты...

Мы поднялись и босиком пошли к реке. Трава приятно холодила ноги. Миша обернулся ко мне, сказал:

— Ох, как мечтаю вернуться домой, в Германию. Не знаю только, когда это будет.

Мы купались в тот вечер до озноба...

Месяц, проведенный на лоне природы, вдали от неумолчного шума и гама, муравьиной суеты столицы, вернул нам бодрость. Загоревшие, отдохнувшие, но заросшие, как настоящие робинзоны, возвращались мы в Париж.

Как всегда, жизнь во французской столице бурлила. Казалось, все течет мирно, спокойно, привычным руслом. Однако надвигавшиеся грозные события в Европе ощущались по отдельным признакам все явственнее.

ТРЕВОЖНОЕ НЕБО ИСПАНИИ

Волонтеры

Мирный небосвод заволакивало черными тучами. Все чаще их прорезали молнии. Перед грозой обычно трудно дышать. Словно не хватает легким кислорода. Такое состояние ощущали многие из нас, находившиеся сейчас в Париже.

В Испании вспыхнула гражданская война. Мы пытались из газет выяснить, что там происходит. Сперва трудно было разобраться, кто с кем воюет и за что именно, но вскоре стало ясно, что в Испании столкнулись две силы — демократии и фашизма, что Гитлер и Муссолини, поддерживая мятежного генерала Франко, решили сделать из этой страны свой плацдарм на Пиренейском полуострове.

В нашей парторганизации, в «Союзе возвращения на родину», сразу же нашлись желающие отправиться к месту событий, чтобы помочь республиканской Испании. Среди желающих был и автор этих строк.

Я обратился к секретарю парторганизации Василию Ковалеву, живому энергичному человеку, с умными проницательными глазами, обладающему ценным качеством — уметь слушать людей, с просьбой помочь мне добраться до Испании. Он молча выслушал меня, развел руками, немножко театрально воскликнул:

— Дорогой Чебан, ничем, к сожалению, не могу помочь, Насколько мне известно, там нужны сейчас люди, знающие военное дело, специалисты. Нужны кто? — он начал загибать пальцы, — пехотинцы, артиллеристы, пулеметчики, шоферы. На худой конец знающие интендантскую службу. — Он улыбнулся, добавил: — Мойщики окон и полотеры там не нужны. Натурщики — тоже...

Увы, у меня в самом деле не было никакой военной специальности. Я знал морское дело, плавал боцманом, но там в таких людях пока не нуждались. Что же делать?

Чем больше я думал об Испании, где уже лилась кровь республиканцев, тем больше мне хотелось туда попасть. Но как это сделать?

При «Союзе возвращения на родину» существовали разные самодеятельные кружки: хоровой, драматический, хореографический, а также производственного профиля, например кружок по изучению двигателей внутреннего сгорания. Я записался туда, чтобы овладеть профессией шофера. «Это та специальность, — думал я, — которая наверняка пригодится в Испании. Да и в любой стране».

Меня только беспокоила одна мысль: пока овладею шоферской специальностью, в Испании может все окончиться. Однако дальнейшие события показали, что это предположение не оправдалось.

С жаром взялся за изучение автомобильного дела. Учеба подвигалась довольно быстро. В овладении знаниями мне в некоторой мере помогало то, что, ночуя в гараже у Николая и помогая ему ухаживать за машинами, я немного познакомился с мотором, принципами его действия, уже знал, как включать зажигание, как действует тормозная система, что такое богатая и бедная смесь, каково назначение коленчатого вала, карбюратора, радиатора и т. д.

Одним из первых в Испанию отправился дирижер хорового кружка — некий Глиноедский Владимир Конотантинович, русский по национальности. В прошлом он был офицером-артиллеристом. А на артиллеристов был большой спрос.

Завидовали мы ему страшно. Нам хотелось присоединиться к нему, но оставались пока только при своем желании.

Глиноедского я хорошо знал. Мне частенько доводилось с ним спать на одной койке в мансарде трехэтажного дома, который нанимал «Союз возвращения».

Глиноедский был высокий широкоплечий человек, в седой головой и ровным пробором посередине. Очень спокойный, уравновешенный, немного медлительный. Но когда он разучивал новые песни, дирижировал, то совершенно преображался, как-то даже молодел...

Кстати, он меня вовлек в свой хор, где уже насчитывалось около сорока человек. Прослушав однажды мой голос, Владимир Константинович нашел, что у меня «почти мокрый» баритон и вполне приличный музыкальный слух...

Мы начали выступать по радио, в клубах. За организацию хора Глиноедский бесплатно питался в столовой «Союза возвращения». Я, став поваром, подкладывал ему побольше вкусных кусков из вторых блюд... Он смущенно отказывался, говорил, что сыт уже по горло и что вообще у него больной желудок, и ему вредно много есть...

У него не было в Париже семьи. Жил бобылем. Был совершенно нетребователен в быту. Его, например, вполне устраивала мансарда, где он жил и где лежали кипы каких-то старых газет и журналов, покрытых пылью. Свою далеко не комфортабельную обитель он иронически называл «мансардаком». Он был военным человеком до мозга костей. Отличался оригинальным складом ума, мышлением. Любил помечтать. Лежа со мной на койке, он как-то мне сказал:

— Семен, человек всегда должен мечтать. И не только мечтать, но и бороться за воплощение мечты. Счастье прежде всего в осуществленной мечте. Вот есть такое известное выражение «строить воздушные замки». Это, прежде всего, значит мечтать...

Глиноедский был начитан, превосходно знал несколько языков. Он и мне советовал их изучать. Когда мы однажды улеглись спать, он сказал:

— Это, Семен, не только средство общения с людьми. Оно помогает жить. Раз ты очутился за границей — овладевай языками. Общение с людьми, говорил индийский философ Рабиндранат Тагор, — лучшее средство от всех печалей. Если ты знаешь два языка — ты становишься вдвое мудрее. Ну, а если четыре, пять?.. Да, между прочим, мне сказали, что ты еще записался в драматический кружок при нашем Союзе? Ты что, любишь театр?

— Не только записался, но даже уже и сыграл роль в одной пьесе, Владимир Константинович. Театр всегда мне нравился...

Глиноедский приподнялся на локте и посмотрел на меня внимательно.

— В какой же пьесе и кого ты играл, Семен?

— В пьесе Горького «На дне». Помните, есть такая. Там есть барон, опустившийся на самое человеческое дно, Сатин, Андрей Клещ, Пепел Васька и другие жильцы ночлежки, которую содержит Костылев. Я играл роль Васьки Пепла...

— Ну и как? Удалась тебе эта роль?

— Ничего. Зрители аплодировали. Конечно, не мне лично, а всем исполнителям. Особенно спившемуся барону. Его играл Пьер...

Глиноедский опять лег, замолчал. Потом раздумчиво сказал, вздохнув:

— Да, символично получается. Мы все тоже как будто на дне теперь очутились, бежав из России, покинув родину. Но, я думаю, мы все же вернемся домой.

Сейчас он, как я уже сказал, ехал одним из первых волонтеров в Испанию. Ехал под новым именем — Хулио Хименеса Орге[5]. Ехал потому, что считал, что с фашизмом нужно бороться везде, где бы он ни заявил о себе. «Ибо это исчадие зла, враг всех народов, в том числе и русского».

Глиноедский говорил, что, покинув родину, он совершил «дичайшую, непростительную ошибку».

— Ведь большевикам, Красной Армии тоже нужны были артиллеристы. Я мог быть им полезен как опытный военный.

Кроме Глиноедского, на Пиренейский полуостров ехали и другие, кто имел военную специальность. В частности, я посодействовал отправке в Испанию своему хорошему товарищу, у которого тоже не раз ночевал, спасаясь от полицейского ока, уже упомянутому Алексею Николаевичу Кочеткову, ранее проживавшему с родными в Латвии. Во Франции он учился в каком-то институте и ухитрился овладеть военной специальностью, будучи студентом.

Другим я помогал, а вот сам пока никак не мог добиться, чтобы попасть в число волонтеров, уезжавших в Испанию. Почти каждый день я видел Васю Ковалева, смотрел на него умоляющими глазами, но о моей отправке он пока ничего не говорил. Лишь изредка осведомлялся, нахмурив лоб:

— Ну, как идут занятия?

— Хорошо! Скоро смогу самостоятельно водить машину.

— Давай, давай! Водители там нужны будут...

Прошел месяц. Я сдал экзамен на право вождения автомобиля. Пришел сообщить об этой радости Василию Ковалеву. Он выслушал, пожал мне руку и сказал:

— В свою очередь могу тебя обрадовать, Чебан. Готовься к отъезду. Будет создана группа, которую ты возглавишь. Когда ехать, сообщу дополнительно...

Наконец в один из июльских дней 1936 года Ковалев меня вызвал к себе и спросил:

— Ну как? Ты готов? Завтра отправляешься!

Нужно ли говорить, что эти слова прозвучали для меня как музыка. Я об этом взволнованно сказал Василию.

— Посмотрим, как понравится тебе та музыка, что звучит сейчас в Испании, — серьезно ответил секретарь.

Затем сообщил, что моя группа будет состоять из одиннадцати человек. Кто эти люди — не сказал, но предупредил, что я несу партийную ответственность за прибытие всех к месту назначения.

— А где же это место назначения?

— Потом тебе будет сообщено, — сказал Ковалев.

Перед самым отъездом он собрал всех нас в одной из комнат «Союза возвращения». К слову сказать, у нас действовал свой метод конспиративных встреч с нужными людьми. Обычно мы приходили в Союз по одному. При входе нас встречал человек и направлял по определенному адресу — то в какое-нибудь дешевое, мало приметное кафе, то в третьеразрядное бистро, помещавшееся где-нибудь в подвальчике. Иногда же мы собирались на частной, но надежной квартире-явке. Провалов не было.

Накануне отъезда в Испанию мы собрались на одной из таких квартир. Среди явившихся для предварительного знакомства друг с другом и инструктажа был также и Алексей Эйснер — энергичный, умный и общительный, честный и скромный человек[6]. Во время гражданской войны мальчиком он уехал с родителями из России, где учился в Петроградском кадетском корпусе. Окончил его в Югославии.

Впоследствии Алеша, как мы все его потом называли, стал адъютантом прославленного командира Двенадцатой интернациональной бригады генерала Лукача.

Эйснер переехал из Югославии в Париж. Не сладко ему здесь жилось. Как и многим другим эмигрантам. На жизнь зарабатывал, как и я, разными случайными работами. В столичном универмаге «Лувр», например, ежедневно мыл и чистил до блеска огромные, в два этажа, витрины. Если владелец магазина находил на стекле маленькое пятнышко, недовольно фыркал, крутил носом, делал Алеше внушение. В одной фирме выполнял раз в неделю тяжелую вечернюю работу уборщицы. Каждую субботу мыл окна в конторе кинофирмы Марселя Паньоля...

Фамилия Эйснера мне была известна еще до этой встречи на явочной квартире, вскоре после моего приезда в Париж, но лично не приходилось встречаться с Алешей. Расскажу коротко, при каких обстоятельствах я узнал о нем.

«Союз возвращения на родину» имел свой печатный орган — журнал «Наш Союз». Ответственным редактором его был французский гражданин Тибо, по происхождению русский. Мне, как члену редколлегии, приходилось читать материалы (журнал выходил на русском языке), которые готовились в номер. Под некоторыми из них часто встречалась фамилия Эйснер. И вот только теперь, на собрании группы, меня познакомил с ним Василий Ковалев.

Секретарь парторганизации рассказал, что это за война, кто с кем воюет, какова задача волонтеров, едущих по зову своей совести и сердца на помощь республиканской Испании. После этого он представил меня собравшимся и сказал, что я отвечаю перед Коммунистической партией Франции за доставку всей группы к месту событий. Он подчеркнул важность соблюдения строжайшей конспирации и дисциплины в группе. Глядя на меня, отчеканивая каждое слово, он сказал:

— Надо все сделать так, чтобы никто не отстал в пути. Упаси бог! Растерять людей, не доехав к месту назначения, — это будет преступлением... И второе. Никто из посторонних не должен знать, что едут русские. Так нужно. Постарайтесь не разглашать...

Вечером следующего дня в точно назначенное время члены моей группы явились на небольшой, сравнительно тихий, почти провинциальный вокзальчик д’Орсэ. Там Ковалев незаметно вручил нам заранее купленные билеты на поезд. На них была обозначена станция одного пограничного города на юге Франции.

На вокзале, рядом с билетной кассой, пестрая реклама. Голубое море играет солнечными бликами. Золотисто-светлая полоса широкого пляжа. Вздымаются ввысь, цвета верблюжьей шерсти, горы со снежными шапками. А внизу — ласкающая глаз зелень апельсиновых и лимонных рощ со спелыми плодами. В важной задумчивости стоят, как цапли, на одной ноге розовые фламинго. В горах виднеются причудливые белые замки. И под этой идиллической картиной зовущая надпись: «Посетите Испанию, край чудесной природы и людей! Отдохните на ее летних и зимних курортах»...

Надпись вызывала невольную улыбку. Несколько устарел сейчас этот плакатик. В краю чудесной природы и ярких красок — ныне звучит гром войны. Грохочут пушки. Льется кровь. Вряд ли теперь стоят спокойно у воды фламинго на одной ноге...

Мы едем в Испанию. Не за экзотикой. Никто из нас еще полностью не представляет себе, какой летний «курорт» нас там ждет. Зато каждый отлично знает одно: он едет сражаться за свободную Испанию, за настоящую жизнь для ее народа...

Началась посадка. Обычная вокзальная суета. Кто-то кого-то ищет, зовет. Кто-то тащит увесистый промасленный сверток, из которого выглядывают пирожки. Кто-то обещает регулярно писать (!). Мы прощаемся с теми, кто пришел нас проводить.

Я беспокоюсь, как бы расчувствовавшиеся и взволнованные члены моей группы и провожающие их друзья не выдали нашей тайны, не нарушили конспирации. Ведь на вокзале может быть много посторонних и нежелательных ушей и глаз... Перехожу от одного едущего волонтера к другому, делаю знаки, шепчу:

— Кончайте, довольно! Занимайте свое место!

Мы разместились в одном вагоне, но в разных купе. Вещей у каждого мало. У меня самого лишь небольшой рюкзак, в котором нехитрый дорожный скарб: пара белья, полотенце, мыло, зубная щетка.

Поезд трогается. Назад медленно уплывают здание вокзала, фонари, мелькают лица немногих провожающих...

Вероятно, у каждого едущего сейчас одна и та же мысль: скоро ли доберемся? Долго ли будем путешествовать? Что там нас ждет впереди? Однако на лицах не вижу и тени уныния или грусти. Наоборот, настроение у ребят бодрое, приподнятое. Его можно объяснить. Люди, пустившиеся в неблизкий и опасный путь, чтобы оказать помощь Испанской республике, очутившейся в беде, рассматривают этот путь в данном случае и как защиту новой России от ее потенциального врага — фашистской Германии, и как наиболее кратчайшую дорогу на родину, которую многие покинули детьми в результате сложившихся обстоятельств, многие по воле своих отцов...

— Так тянет домой, так тянет, что, кажется, пошел бы сейчас по шпалам, — звучат в ушах слова недоучившегося медика-эмигранта из-под Новочеркасска, с которым познакомился в «Союзе возвращения».

— Господин Чебан, вы слыхали что-нибудь о такой болезни, как ностальгия? — спрашивал он меня и задумывался, словно подыскивая слова, чтобы понятнее объяснить ее, будучи уверенным, что я ничего не знаю о ней.

Не дождавшись от меня ответа — я действительно ничего не слыхал о такой болезни, — он грустным, будто надтреснутым голосом говорил дальше:

— Эта болезнь очень опасная. Она ест человека поедом, точит каждый день, как ржавчина железо...

Выждав минуту, он упавшим голосом сказал:

— Ностальгия — это тоска по родине. Лекарств для ее излечения в природе не существует. Кроме одного: возвращения домой.

Он жаловался, в порыве откровения, что за последнее время совсем лишился покоя. С думами о России — такой теперь далекой и недоступной — ложится спать и с ними встает. Возвращение домой стало уже у него «своего рода навязчивой идеей». Так он сказал почему-то шепотом, хотя в комнате никого, кроме нас, не было.

— Думал, что с годами пройдет тоска, а она усиливается. Как зубная боль. И от нее никуда не денешься. Вот вспомню широкий Дон с зелеными берегами, плакучими ивами и вербами, что смотрятся в прозрачную воду. Вспомню весенний цвет в станичных садах, тихие заводи, где жирует щука и берется жерех или крупный окунь. Вспомню поле с поспевающим житом, с вкрапленными в него синими васильками, лиловым куколем да желтой сурепкой... Верьте, плакать хочется по родным местам! Боюсь, что сойду с ума, если не удастся в ближайшее время получить разрешение на выезд. Все здесь мне осточертело! Тошнит от этой глупой, суматошной жизни, — печально сказал он напоследок, когда мы попрощались.

Сейчас он ехал с нами... Домой в Новочеркасск... Через Пиренейский полуостров...

Наш конечный пункт — Перниньян. Он на самой границе с Испанией.

„Расскажи о себе...“

Когда мы отъехали от Парижа подальше, между членами группы зашел разговор — кому сколько лет. Алексей Эйснер определил, что мне не меньше тридцати пяти. А другой волонтер — Николай Иванов, уверенно сказал, что мне все сорок с гаком... И когда я сообщил, что мне только тридцать, Иванов удивленно поднял брови.

— Извини, но ты, респонсабль[7], заливаешь! Не верю! Ведь ты намного старше меня выглядишь, а мне тридцать восемь. Ты что, квелый? Или, может, недоедал в столовке, когда поваром работал?

Я уклончиво ответил:

— Всяко бывало. Да и болезни не обходили меня стороной. А вообще, хлопцы, мой организм особый. Поправке не подвержен. К тому же и на курортах не бывал за последние тридцать лет... Вот в Испании богатые курорты. Отдохнем там...

Поезд по-прежнему не спешил, шел медленно — километров двадцать в час, не больше. Но дым от паровоза все-таки заносило в наш вагон третьего класса. (Кстати, он был довольно грязный, в купе я даже заметил в углу паутину.)

Против меня, справа, сидел на краешке скамьи широкоплечий синеглазый Василий Дмитриев, человек лет сорока пяти. В прошлом моряк. Он не участвовал пока в общем разговоре, держался особняком. Ни на кого ни разу не взглянул, словно чувствуя свою вину перед группой.

Дмитриев опоздал к нашему сбору и чуть ли уже не на ходу поезда садился в вагон. Я сделал ему замечание, напомнил о дисциплине. Еще, мол, не отъехали, не добрались до границы, а уже есть нарушения. Что же будет потом? Сидевший рядом со мной Ганев пытался успокоить меня:

— Не переживай, товарищ респонсабль! Ну, бывает, случается всякое. Вероятно, у него затянулось прощание с дамой сердца. Я, конечно, не оправдываю, но Дмитриев это учтет на дальше. И остальные тоже на ус намотают. Дисциплина, как струнка, будет у всех. Вот увидишь!

Но Ганев, к сожалению, оказался плохим пророком. На следующий день случилось еще одно, совсем неприятное происшествие, о котором расскажу ниже... Пока же в нашем купе — смех. Алеша Эйснер, жестикулируя, рассказывает вполголоса что-то веселое. О чем идет речь — не знаю. Я отлучался в соседний вагон, в котором едет со своей группой другой респонсабль — мой старый друг Пьер Гримм.

Окружившие Алешу ребята из моей группы, собравшиеся в одном купе, довольно громко хохочут. Это меня злит. Ведь мы же говорили о конспирации. Неужто уже забыли об инструктаже? Впрочем, подумал я, в поезде обычно незнакомые люди часто быстро знакомятся, находят общий язык, сходятся, чтобы не так скучно было ехать...

Коль скоро мы теперь едем в одном вагоне, нужно хоть немного узнать друг о друге. К тому же посторонних в купе, где мы собрались, сейчас нет. Еще ни разу не показывался и проводник. Билеты он проверил лишь при посадке, и никто больше нас не тревожит.

Поезд как будто ускоряет ход. Сильнее стучат колеса под полом. На пересечениях, закруглениях пути вагоны заносит, бросает в сторону. Меня прижимает то к соседу справа, то слева. Из окна вагона я вижу уже почти освободившиеся поля — уборка урожая заканчивается, — лишь кое-где еще зеленеют какие-то поздние культуры...

Никакого списка людей у меня нет. Конечно, из тех же соображений конспирации. Ведь мы едем в Испанию, как говорил Ковалев, инкогнито. В лицо я знаю почти всех и даже биографии некоторых. В группе несколько белоэмигрантов. Детьми их вывезли из России родители в гражданскую войну. Теперь мечтают вернуться домой.

Первым скупо говорит о себе волонтер Иван Троян — жилистый человек с крепкой шеей, ровным загаром на грубоватом лице. Говорит не спеша. Из его слов неожиданно выясняется, что он мой земляк. Тоже из Бессарабии. Служил в румынской армии. Очутившись во Франции, последние годы работал на машиностроительном заводе... Военная специальность — пулеметчик.

Так же лаконичен в рассказе о себе и бывший учитель гимназии, преподававший русский язык, Ганев, высокий долговязый человек с открытым добродушным лицом, по национальности болгарин. Он тоже эмигрировал за границу.

Посматривая почему-то все время на курившего трубку крепыша Тимофеева — вчерашнего студента, учившегося в Париже и отлично говорившего по-французски, Ганев продолжал:

— Так вот, друзья, «охота к перемене мест», как вы сами понимаете, была вызвана тогда отнюдь не острой любознательностью данного Песталлоци, — дескать, что делается за пределами великой Российской империи. Удирая, мы больше повторяли не эти слова Пушкина из «Евгения Онегина», а более прозаические, вроде: «Спаси, господи, раба твоего»...

Более обстоятельно рассказал о себе Юнин. Он долго молчал, очевидно, собираясь с мыслями, не зная с чего начать. Когда он окончил свой рассказ, похожий больше на исповедь, я понял, что ему не так-то легко было ворошить прошлое.

Юнин начал с того, что выругал последними словами «злодейку-судьбу», забросившую его на чужбину, «где воздух не наш, и земля не наша, и люди совсем другие».

Действительно, судьба крепко поиздевалась над ним, бедняком крестьянином. По нелепому стечению обстоятельств очутился он вдали от родины, сам того не желая. Рассказывая, как это произошло, он все время тяжело вздыхал, приговаривая:

— И какой же я невезучий в жизни. Лучше б шальная пуля клюнула меня на войне... Или же утоп бы в Мазурских болотах, как другие однополчане, царство им небесное. А то остался жив. Зачем?

— Дурень! Именно везучий ты, раз жив остался, — бросил реплику Иванов.

Юнин попал по мобилизации на фронт в первую мировую войну. Дома остались жена, дети, отец. Но когда произошла Февральская революция, бросил окопы: «Хватит кормить вшей да под немецкие пули голову подставлять». Добрался с трудом домой. Семья голодала, совсем извелась. Уже забыли и вкус мяса. Ели все постное, а главное, без соли. Жена жаловалась: «Вроде траву-лебеду едим, до того противная без сольцы пишша»...

Надоумили солдата коммерцией заняться: раздобыть мешок-другой соли и менять — на хлеб, сало, одежду. Отец говорил: «Соль нынче, сынок, в цене. Почитай, дороже золота. За соль все можно достать»...

— Стянулись, собрали мне денег — у родичей, соседей заняли. Всем ведь хотелось соли. Двинул я на юг. Как чумаки когда-то в Крым шли за ней... Только я не на волах, а в теплушке поезда. Да не повезло. Не вовремя поехал. Там уже кипели жаркие бои между частями Красной Армии и деникинцами...

На одной из станций, рассказывал далее Юнин, застрял поезд. На перроне какой-то агитатор выступал, руками размахивал. Голос, как иерихонская труба. Звал вступать в красные войска. Чтоб не вернулись помещики и капиталисты. Звал защищать от врага свободу, землю, семьи рабочих и крестьян. Убедил с десяток человек. В том числе и Юнина. Дали винтовку. Но опять ему не повезло. Белогвардейская пуля чиркнула. К счастью, не очень крепко. Но из строя выбыл. Пришлось в каком-то селе залечивать рану. Тем временем фронт откатился. С трудом добрался домой. Конечно, без соли. Лопнула коммерция.

Но не повезло ему и в третий раз...

— Пришли деникинцы и хорошо насолили мне и таким, как я. Забрали силком в свою армию. И строил я с «георгием» на груди, заработанным на фронте в первую мировую, солдатские нужники. Бо не доверяли мне — ведь в красных послужил немного...

Юнин сделал паузу, обвел взглядом — все ли еще слушают его затянувшуюся исповедь.

— Давай, давай до конца! Тебе еще много досказывать? — спросил Троян.

— Да не, еще пяток минут. Так вот, значит. Все же красные разбили белых. И начался, братцы, драп невиданный. Мол, спасайся, кто может! Очутился я в Польше. Из армии уволили. Сидел без работы, Жрать не на что. Вижу, вполне можно ноги протянуть. И завербовался я на три годика во Францию. Попал на шахту. Уголек рубил. Да недолго. Ударил кризис. Безработица. Опять без дела остался. Как и многие другие мои собратья. Пробавлялся случайной работой. Правда, нужников уже не строил. Но землю-матушку рыл, будучи землекопом. Был и рабочим на стройке, и батрачил у помещика, и камень стругал да шлифовал. Потом очутился в Эльзасе. Гнул спину на картонажной фабрике. Здесь уже задержался. Перестал на время быть «перекати-поле». Но прослышал о событиях в Испании. Решил, что нельзя стоять в сторонке. Вот и еду теперь...

Поезд, раскачиваясь, погромыхивал на стыках, увозил нас все дальше, к испанской границе...

— Так что ж, на Юнине и закончим? — спросил Дмитриев, когда в купе воцарилась тишина.

— Нет, почему же? Пусть и остальные выкладывают о себе. Но покороче, — сказал Остапченко.

Я поддержал его. Времени у нас было предостаточно. Еще ехать и ехать...

— Вот ты и давай, — произнес Троян, обращаясь к Остапченко, — рассказывай, Иван Иванович, о себе.

Биография этого пожилого волонтера отличалась от биографии нижнего чина крестьянина Юнина, поехавшего за солью, но очутившегося в эмиграции по иронии судьбы, действительно крепко насолившей ему...

Остапченко учился в юнкерском училище. Успешно окончил его. Был произведен в подпоручики. Но грянула первая мировая война, и он попал на фронт. Первое боевое крещение на реке Сан в Польше. Показал себя не плохо, и ему добавили на погонах еще одну звездочку. Стал поручиком...

— Так и отхватывал я быстро чин за чином. Везло мне. Мог, наверное, и до штабс-капитана дослужиться, — усмехнулся Остапченко. — Но началась революция. И все у меня пошло шиворот-навыворот. В гражданскую войну воевал уже против своих, русских братьев, ставших красными. За единую неделимую. Довоевался до того, что очутился за границей. А, собственно, зачем она мне? Зачем родину покинул? Разумным стал задним числом...

Остапченко тяжело вздохнул, умолк. Язвительный Иванов бросил реплику:

— Не состоявшийся штабс-капитан Иван Иванович Остапченко тоже теперь эльзасец. Как и любитель соли солдат Юнин. Тоже почти пролетарий.

— Ты о себе расскажи, — сказал Дмитриев, поворачиваясь к Иванову. — А то всех за язык тянешь, а свой за зубами держишь...

— Расскажу, не волнуйся.

Иванов наморщил лоб и начал:

— Биография у меня, пожалуй, кое в чем схожа с Остапченковой. Происхожу из терских казаков. Учился в кадетском корпусе. В прекрасном городе Владикавказе, где на свет произошел. Замечу при этом: мир остался без особых изменений, несмотря на мое появление на свет божий. Поступил в военное училище. Революция помешала окончить. Но все же произвели меня в прапоры. Время тогда всех подгоняло. Недоучился — и черт с тобой! Скорей «спасать» родину надо...

Иванов вынул пачку сигарет, закурил. Подошел к открытому окну, выпустил клуб дыма, но ветер сразу же вернул его в купе. Помахав рукой, продолжал:

— На практику после училища попал к его превосходительству генералу Алексею Ивановичу Деникину, что очень на сельского попика похож был. Одень ему рясу, дай кадило в руки — и готовый батюшка. Красные здорово набили ему морду. Ну и всем нам, конечно. Из-под Орла и Воронежа, из-под Касторной покатился назад белый вал, что на Москву нацелился. От щирого сердца, как говорят украинцы, дали большевики касторки всей нашей доблестной, непобедимой, добровольческой...

Я был ранен. Попал в лазарет. Одна симпатичная сестрица милосердия — Вероника — выхаживала. Очень жалела меня. Пусть легко ей икается, если жива осталась... Да, так вот, недолго пролежал в лазарете. Выписали, хоть рана только затянулась. Нужны были обстрелянные офицеры, чтоб выручать «бедную Россию». Для пользы дела откомандировали меня в офицерскую пулеметную школу. Окончил ее уже в Крыму. У барона Врангеля, что засел на полуострове. Но недолго просидел он там. Опять не пожалели касторки большевики. Еле утекли мы морем, штаны теряя. Приютил нас турецкий городок Гелиболу. Галлиполи то есть.

Иванов разжег потухшую сигарету, сделал глубокую затяжку, обвел всех нас взглядом.

— Может, хватит? Как ты думаешь, респонсабль Чебан? — обратился он ко мне. — А то больше всех, кажется, рассказываю. Уморил людей. Вон Троян уже зевает...

— Про Францию скажи, как очутился, — сказал Остапчепко.

— Таким же макаром пришвартовался к ней, Иван Иванович, как и ты. Года два проманежился в Галлиполи. Ждал у моря погоды, а все туман... Не дождался. Не подали нам крейсеров и эсминцев, чтоб обратно в Россию плыть, вызволять ее от «большевистского ига». Вместо этого поплыл к берегам Франции. Ну что, дальше говорить? Ладно, сейчас закончу. Потерпите.

— По вербовке в тот же Эльзас попал. Стал рабочим металлистом. Полные руки мозолей нажил. Вот смотрите. Уже привык к ним. Пролетарий настоящий. Полтора десятка лет промелькнуло с тех пор, как Россию покинул. Честно признаюсь: и сейчас домой тянет, в родной Владикавказ. Слухи на заводе у нас пошли среди русских: кто добровольцем в Испанию поедет, где мятеж фашистский начался, тот скорее в Россию попадет. Я, как утопленник, что за соломинку хватается. Подумал и сразу решил: еду! Я пулеметчик, такие там нужны. И двинул на Пиренеи. Куда угодно, лишь бы вернуться на родину, к себе. Опостылело быть дальше отщепенцем. Хотя здесь среди французов много друзей уже нажил хороших. Но старая истина: в гостях хорошо, а дома лучше...

Он откинулся на спинку сиденья, прижался головой у стенке вагона, затем задумчиво произнес:

— Теперь едем испанскому народу подсобить. Вероятно, не одна сотня добровольцев наберется из наших. Русское воинство всегда многим народам помогало в беде. Русские моряки смело спасали итальянцев в Мессипе, когда там землетрясение случилось в 1908. А сколько наших воинов полегло на Шипке и Плевне, помогая болгарскому народу от турецкого ига освободиться! Да все разве перечислишь! Прав был старик Кутузов, когда говорил: непобедимо воинство русское в боях и неподражаемо в великодушии и добродетелях мирных.

...Я смотрю на лица волонтеров моей группы, думаю над тем, что они сейчас рассказали о себе под монотонный стук колес. У каждого человека есть потребность излить собственную душу, выговориться, поделиться о наболевшем. От этого становится легче, тоска по родине как-то приглушается.

Проехали какой-то маленький полустанок. Поезд на сей раз не остановился, лишь немного сбавил ход. Впереди еще так много станций. Ведь мы совсем недавно отправились в путь, часа три как покинули захудалый вокзальчик д’Орсэ. Предстоит пересечь уйму населенных пунктов, пока доберемся до места назначения...

Я себе карандашиком заметил, через какие крупные станции будет проходить наш состав, следующий в направлении Перпиньяна, — большого города на юге Франции близ границы с Испанией. Нам надо проехать Шалон-сюр-Марн, Шомон, Дижон, Шалон-сюр-Сон, Макон, Лион, Валанс, Авиньон, Ним, Монпелье... Совсем не близкий путь.

Поезд опять идет медленно, словно машинист не выспался или же ему некуда торопиться...

Почти сутки продолжалась дорога. Люди томились. Не обошлось и без досадных приключений, которые испортили многим настроение...

Два волонтера нашей группы отстали от поезда.

Это было самое неприятное, чрезвычайное происшествие.

На одной из станций они выбежали купить что-нибудь поесть и замешкались. Поезд, конечно, не стал их ждать. Скандал! Я был вне себя. «Вот тебе и партийная ответственность! Взрослые люди, а ведут себя, как мальчишки!»

Мы прошли через все вагоны, но их нигде не оказалось. Ясно, отстали...

В голове всякие нехорошие мысли: «Случайно отстали или с умыслом? Может, провокаторы? За всех трудно сейчас поручиться. Мало разве есть хамелеонов? Натянули на себя маску, прикинулись своими, выяснили все досконально, куда едем, чего, и теперь смылись, поспешили донести кому надо»...

Алеша Эйснер возражает против таких подозрений:

— Чепуха! Не рисуй себе мрачных картин. Если бы хотели предать, сделали бы это, не выезжая из Парижа. Стоило им для этого полтыщи километров отмахать. Просто случайно отстали. Из-за беспечности. Ворон ловили на станции...

Ребята высказывали разные догадки, предположения. Начали советоваться, что предпринять. Ничего умного не придумали. Оставалось только одно: занять выжидательную позицию и отдать себя на волю волн. Я не мог примириться с этой пассивной позицией, но взамен ничего разумного не в состоянии был предложить. Сидели все угрюмые, надутые. Каждый молча переживал эту историю...

Какова же была наша радость, когда на одной из следующих станций мы их увидели через окно. Отставшие от поезда с нетерпением поджидали нас на перроне. Перебивая друг друга, сбивчиво рассказали, как все получилось. Выбежали на станции лишь на одну минуту, а, вернувшись, увидели только хвост поезда...

— Мы очень растерялись и не знали, что предпринять, чтобы догнать состав. Удручены были до чрезвычайности. Ведь подвели всю группу!

Они зашли в вокзал и купили железнодорожный справочник. Выяснилось, что вот-вот должен пройти здесь скорый поезд. Отставшие дождались его, сели в один из вагонов и догнали нас.

— Больше никогда этого не будет, — горячо заверили нарушители дисциплины.

В Альбасете рождается Двенадцатая

Под вечер состав прибыл на конечную станцию, расположенную возле самой испанской границы. Мы сошли поодиночке на платформу, не разговаривая друг с другом, как незнакомые люди, и двинулись вдоль вокзала.

Какой-то человек, увидевший в моих руках два свертка, приблизился ко мне. По этому знаку он понял, что я именно тот руководитель группы, с кем ему надлежит встретиться.

Поравнявшись со мной, незнакомец тихо произнес пароль. Я ответил. После этого он также тихо спросил:

— Где ваши люди?

— Все здесь

— Следуйте за мной!

Мы шли уже минут двадцать, Станция осталась позади. Впереди виднелся небольшой городок. Чистенький, опрятный, аккуратные домики. На одной из узких улочек, возле старого здания, проводник остановился:

— Ждите пока здесь. За вами придут! Никому никуда не отлучаться!

С моря задувал легкий ветерок, но желаемой прохлады не приносил. Как чудесно было бы искупаться сейчас в лазоревом море! Знойная июльская истома зажала мертвой хваткой город. Борясь с дремотой, на террасах баров и кофеен сидят разморенные жарой старички, пожилые люди, изредка потягивая что-то желтое из стаканов. Мы с завистью смотрели.

Перпиньян. Теперь здесь проходит граница мира и войны. По эту сторону ее, где мы сейчас расположились в ожидании нового проводника, мирная дремотная тишина, спокойно текущая жизнь. А почти рядом, на той стороне, где испанская земля, грохот канонады. И вам нужно туда. Ведь там ждут. Хочется поскорее добраться и действовать...

— Долго мы тут будем загорать отраженными лучами солнца? — тихо спрашивает Иванов. — Надоело ждать. Ехали, ехали и вот... — бормочет он.

Я молчу. Этот вопрос, видимо, у всех на устах, но я ничего не могу утешительного сейчас сказать. Ничего сам не знаю пока. Где-то что-то задерживает.

Когда наступила ночь и мы уже с трудом различали друг друга, из чернильной темноты вынырнула какая-то тень, приблизилась вплотную к нам.

— Кто респонсабль? — негромко спросил человек.

Я подошел и назвался.

— Идите все за мной, — произнес новый незнакомец и тут же строго предупредил: — Соблюдать полную тишину! Не разговаривать, не кашлять, не курить.

Кто-то, наклонившись ко мне, прошептал:

— Хорошо что еще не запрещает дышать...

Я резко повернулся к нему:

— Н чему эти остроты? Без дисциплины мы...

— Да нет, я шучу, — поспешно ответил Ганев. Это, оказывается, был он.

Проводник, лица которого мы так и не видели, вывел группу за город. Следуя за ним, мы углубились в горы. Под ногами каменистая дорога, поднимавшаяся вверх. Долго шли в густом мраке. Порядком устали. Хотелось пить.

Глаза, привыкшие уже немного к темноте, различили смутные очертания какого-то небольшого домика с плоской крышей. Оказалось, это автобус. Он поджидал нас. Сопровождавший человек исчез. Мы быстро разместились в машине. Водитель завел мотор, дал газ, и автобус, покачиваясь, двинулся. Нельзя сказать, что мы ехали по асфальту. Нас подбрасывало, немилосердно швыряло из стороны в сторону, но все молчали. Лишь изредка кто-нибудь кряхтел, постанывал при особенно сильных толчках... Непонятно, каким образом шофер угадывал дорогу, потому что фар он не включал.

Мы уже ехали по испанской земле. На востоке появилась серая полоска. Забрезжила утренняя заря. Стало прохладнее. Многие клевали носом. Кое-кто спал сидя. Въехали в какое-то большое селение. Автобус подошел к длинным строениям, похожим на склады. Это были старые казармы. В них мы и расположились.

Здесь собралось уже порядочно народу. Прибыли добровольцы из Бельгии, Германии, Голландии, несколько человек из Греции.

Моя миссия — ответственного за группу — на этом заканчивалась. Я благополучно доставил ее по нужному адресу.

В старой обветшалой казарме мы пробыли несколько дней, пока не набралось людей для полного эшелона. Все эти дни отовсюду продолжали прибывать волонтеры. Словно маленькие ручейки стекались они из разных стран, преодолевая на своем пути рогатки и препятствия, подчиняясь зову своего честного сердца. Мне запомнился один широкоплечий великан с густыми в палец бровями, прибывший из Болгарии, — Георгий Драйчев. Низкий его голос звучал, как труба.

— Пока не уложу сотню фашистов, — говорил он, — не уеду из Испании. Я снайпер. Из ста возможных выбиваю девяносто очков...

— Допустим, Георгий, ты выполнишь намеченную норму за какой-нибудь месяц, и что же — уедешь домой? — серьезно спрашивали товарищи, пряча усмешку.

— Тогда останусь еще на месяц, а там будет видно. Расколотим мятежников до нового года и разъедемся по домам...

К сожалению, прогнозы болгарского великана о сроках не оправдались...

Наконец, настал день, положивший конец нашим тягостным ожиданиям. Нас погрузили в эшелон, и он двинулся в направлении Барселоны — крупного железнодорожного узла и портового города на Средиземном море. Сравнительно быстро туда добрались. Там сделали пересадку и взяли курс на Альбасете. Здесь формировалась Двенадцатая интернациональная бригада, а также некоторые другие части, которым предстояло сражаться вместе с войсками республиканцев.

Альбасете означает в переводе на русский язык — белый город. Но это был как раз довольно пыльный, грязный городок, лежащий на пути между Барселоной и Мадридом.

Нас разместили опять в казармах. К счастью, на этот раз уже ненадолго. Через день после прибытия выдали оружие. Не хватило его только водителям автомашин. Меня это огорчило. Но что поделаешь! Ведь у меня пока не было, кроме шоферской, никакой другой специальности. Я не умел еще и стрелять...

Ежедневно прибывавших волонтеров строили повзводно и под командой выводили на небольшой плац. Здесь выясняли, какую военную специальность имеет, кем служил в армии, какой национальности и т. д. На основании этих сведений и формировались интернациональные батальоны.

Важным критерием являлся языковый принцип. Необходимо было чтобы весь личный состав части понимал команду, отданную на том или ином языке — немецком, польском, венгерском, французском, болгарском или итальянском...

Обычно формирование батальонов производилось так. На плацу выстраивались в две шеренги люди, и командование будущей бригады громко выкликало:

— Пехотинцы есть?

— Есть! — звучало несколько голосов.

— Кавалеристы есть?

— Есть!

— Летчики есть?

— Есть!

— Пулеметчики есть?

— Есть!

— Артиллеристы есть?

— Есть!

Каждый, кто утвердительно отзывался на заданный вопрос, выходил из строя и присоединялся к группе людей той или иной военной специальности, стоявших в сторонке.

Поскольку у меня не было ни одной из специальностей, я из строя не выходил, терзаясь мыслью: «Неужели им не нужны шоферы? Зачем же я так усиленно занимался в автокружке?» Но мучительные мои сомнения оказались напрасными. Когда командование узнало, что я знаю мотор и могу быть водителем машины, оно записало меня в отдельный список, чтобы направить в автороту, где требовались водители санитарных машин.

В Альбасете, вскоре после нашего прибытия, мне показали круглолицего военного со стеком в руках. Он шел через маленькую площадь быстрой, нервной походкой, что-то говорил сопровождавшим его лицам. Это был Лукач. Будущий командир нашей Двенадцатой интернациональной бригады.

Когда он принимал ее, мне запомнились слова, обращенные к волонтерам, произнесенные горячо, со страстью, убежденно. Смысл его выступления сводился примерно к следующему.

— Мы прибыли сюда с разных широт и уголков земли не для знакомства с экзотикой страны, а чтобы помочь нашим испанским товарищам в их борьбе за самое прекрасное в жизни каждого народа — свободу. Кто ненавидит право и свободу человека, тот презирает права и свободы целых народов. Это истина. Что может быть прекраснее, нежели свобода и справедливость! Собственно, весь смысл совершенной в России Октябрьской революции — в установлении справедливого общества, свободы личности.

Уверен, что не только мне, но и всем вам, товарищи, война противна и ненавистна. Я имею в виду, конечно, войны несправедливые. Ибо кровь, страдания и смерть людей неизбежны на войне. Но что может быть прекраснее чувства интернациональной солидарности! Поэтому мы и прибыли сюда, зная, что кое-кому, не буду скрывать, — мы ведь сейчас все солдаты, — кое-кому из нас придется, вероятно, лежать в этой земле, на которой мы сейчас находимся. Но такая смерть прекрасна, хотя никто из нас, конечно, не хочет умирать. Мы приехали сюда для того, чтобы в свободной Испании торжествовала жизнь...

Вива ла республика Эспаньола!

Когда закончилось формирование бригады и нас распределили по группам, я и Эйснер после довольно скромного обеда, получив разрешение старшего, пошли знакомиться с городом.

Альбасете расположен в котловине. Вдали, в сизоватой дымке, горная гряда. В городе много узких улочек, переулков, всяких тупиков. Главная улица бедна зеленью, грязновата, как, впрочем, и весь город. Встречаются многоэтажные дома. Но больше всего жалких лачуг. Это, как мы потом убедились, обычные контрасты Испании. Белые дворцы с башенками и шпилями и грязные хибары, пышная дворянская роскошь и чудовищная бедность, современная культура и темное невежество, особенно в деревнях.

На центральных улицах Альбасеты красивые многоэтажные дома. Они принадлежали местной знати. Пишу в прошедшем времени «принадлежали», потому что в большинстве в тот момент знать удрала на территорию, занятую мятежниками, под их защиту. Дома со всем имуществом, что осталось, конфискованы.

Мы зашли, свернув с главной улицы, в первую попавшуюся лачугу. Маленький, как пятачок, дворик. Хозяин только что привез с поля кукурузу. Небогатый урожай. Он весь уместился на небольшой повозке. Разговорились. У хозяина худое темное лицо. Одет бедно. Стоптанные запыленные туфли. Старые в заплатах брюки неопределенного цвета. Поношенная куртка. Видимо, с чужого плеча, потому что рукава подвернуты из-за непомерной длины.

— Салют, амиго! Это весь ваш урожай?

Он грустно усмехнулся. Утвердительно кивнул головой. Объясняет, что участок земли небольшой. Может, новая власть — республиканская — добавит. К тому же в этом году почти не было дождей. Вот только сейчас пошли. А кому они теперь нужны?

Широко распространена здесь кукуруза. Как и в нашей Бессарабии. Мамалыга — одно из первых блюд. За ней идут бобы и оливки. На обед и ужин почти одно и то же — гарбансас. Это большие бобы с оливковым маслом. Деликатесом у бедняков, живущих на юге страны, считается блюдо паэля валенсиана — рис, перемешанный с мидиями, ракушками, улитками и прочими дарами моря...

Распрощались с хозяином, который все порывался угостить амиго, прибывших в его страну «помочь прогнать энемиго фашистов, чтобы сделать нам лучшую жизнь, чтобы у каждого на столе были не только гарбансас и олоя, но и оранжаду»... Поблагодарили его за гостеприимство и ушли.

На одном из перекрестков столкнулись чуть ли не носом к носу со знакомым «парижанином» — Петром Васильевичем Шварценбергом. Не сразу узнали его. Он был в военной форме. Лихо сдвинутый назад берет с маленькой красной звездочкой.

— Salud, camaradas!

— Salud, amigos! — весело ответил он и поднял приветственно руку со сжатым кулаком.

Шварценберг — партийная кличка «Пьер» — был членом правления «Союза возвращения на родину», коммунист, избран членом бюро партийной организации Союза. Когда я с ним познакомился в Париже, он заведовал библиотекой при «Союзе». Пьер много сделал для пропаганды советской литературы, лучших писателей страны...

— Можете мне позавидовать, — сказал Пьер.

— В чем? — спросил Эйснер, оглядывая с некоторой завистью подтянутую фигуру бравого волонтера в защитной форме. У нас ее еще не было.

— Я, братцы, уже получил первое боевое крещение. И где вы думаете? Здесь же. В Альбасете...

— Каким образом? Вероятно, у какого-то профана по неосторожности взорвалась граната? Чеку сдернул по незнанию? — насмешливо спросил Эйснер.

— Нет, не угадал, Алексей!

Оказывается, в Альбасете прилетел несколько дней назад фашистский самолет и сбросил на вокзал бомбу. Попадание было довольно точным. Теперь я догадался, почему столько выбитых стекол в здании, много свежих заплат из цемента на стенах, выходящих на перрон.

Мы распрощались с Пьером[8] и пошли дальше по главной улице. На углу возле пятиэтажного дома с палисадником стояла тележка с товаром. Продавец предлагал покупателям носовые платки, республиканские флажки, значки и прочую мелочь. Возле него мы заметили бойца. Он что-то выбирал. Левая рука у него была на перевязи. Кисть замотана грязноватым бинтом. Из него торчали только кончики трех пальцев. Усталое, измученное смуглое лицо. Боец жадно курил. Мы подошли к нему.

— С фронта, amigo?

Он равнодушно скользнул по нас взглядом, небрежно кивнул головой.

— Ну, как там? Жарко? Жмут фашисты?

— Сами увидите, — уклончиво ответил боец.

— Где ранен, amigo не под Мадридом ли?

Он опять также небрежно кивнул головой, уточнил:

— В бою за Карабанчель. Это западное предместье Мадрида.

— Они захватили его? — испугались мы.

— Кого? Мадрид? — Он отрицательно замотал головой. — Нет, Карабанчель захватили. Мадрид держится еще.

...Альбасете, расположенное почти в полутораста километрах от побережья Средиземного моря, стало местом рождения нашей Двенадцатой интернациональной, которую возглавил Лукач, а также других бригад добровольцев. Вскоре наша бригада была погружена на автомашины и мы двинулись в направлении испанской столицы, к которой осатанело рвались мятежники.

Первые схватки

Гористая местность давала мятежникам значительные преимущества в позиционной войне. Интернациональные бригады несли немалые потери, особенно при наступательных операциях. Нам приходилось тратить много усилий, чтобы выбить противника из занимаемых им позиций на горе и высоких холмах.

На наиболее важных участках враг использовал марокканские части. В своих красных фесках, белых развевающихся шарфах, серого цвета бурнусах, они как одержимые бросались в атаки, издавая дикие воинственные крики. У мятежников марокканцы — темные, неграмотные солдаты — считались наиболее стойкими вояками. Они лезли напролом, не считаясь с потерями.

Однако воинственные вопли марокканцев мало трогали защитников Испании. Они отвечали на их дикие выкрики языком винтовок и пулеметов, прицельным огнем. «Психические» атаки заканчивались большими потерями для наступавших мавров.

Вынужден здесь несколько нарушить последовательность изложения и забежать немного вперед, поскольку я уже коснулся боевых качеств марокканских частей.

Будучи уже водителем машины, я как-то вез писателей Михаила Кольцова и Илью Эренбурга, а также военного советника республиканских войск артиллериста Глиноедского, о котором уже раньше упоминал.

Низенького роста, живой и остроумный Кольцов, поблескивая круглыми очками, рассказывал, что на днях он имел возможность поближе познакомиться с двумя пленными маврами, о которых на фронте ходило много разных слухов. Я внимательно слушал советского журналиста.

Мятежные генералы Франко и Мола, говорил Кольцов, бросают их в бой, как самую ударную силу. Дерутся они неистово, с яростью смертников. Среди республиканских частей много говорят о жестокостях, изуверстве марокканцев. Так ли это?

— В толедском госпитале, — рассказывал далее Кольцов, — я познакомился с двумя темнокожими «моро». Они попали в плен ранеными. Оба солдата лежали на чистых койках рядом с республиканскими бойцами. За ними ухаживали с такой же заботой, лечили их с таким же тщанием, как и солдат-республиканцев. Раненые, несмотря на незнание языка, постепенно подружились между собой. Республиканские бойцы угощали своих поверженных противников сигаретами, беседовали с помощью жестов, улыбались, шутили...

Марокканцы — один был ранен в ногу, другой в глаз, — отошли в госпитале, перестали дичиться, волком смотреть на людей.

Морщиня уже основательно загоревший в Испании лоб, Кольцов рассказал, что собой представляют марокканские части. Он все досконально успел выяснить. Среди двадцати тысяч мавров, воюющих на стороне мятежников, примерно четверть — кадровые солдаты. Это действительно головорезы, башибузуки. А три четверти темнокожих солдат — это мобилизованные. Темные и забитые крестьяне, почти все неграмотные.

В 1936 году сельское хозяйство Марокко постиг неурожай. Не было дождей. Солнце все сожгло на полях. Деревне угрожал голод. На базарах появилась армия вербовщиков, которые стали собирать феллахов и предлагать молодым из них отправиться на полуостров «на заработки». Им рисовали заманчивые картины: не только хорошие харчи, но и платить еще по три песеты в день каждому. Об истинных же причинах вербовки, как объяснили раненые мавры, находившиеся в толедском госпитале, никто ничего не знал. Был пущен в оборот лживый слух, что всех повезут сперва на какой-то парад в Севилью, где затем будет устроен большой праздник. Лишь по прибытии на место подло обманутые крестьяне-марокканцы поняли, на какой кровавый «праздник» их привезли. Но было уже поздно...

Темные, неграмотные мавры, поняв обман вербовщиков, продолжал свой рассказ Михаил Кольцов, последнее время все чаще — по одиночке, иногда по двое и по трое — подымают перед республиканскими бойцами вверх руки с оружием и кричат:

— Вива камарада Асанья![9] Не стреляйте!

...Кончался горячий июль 1936 года. Солнце палило нещадно. От его жгучего, как в пустыне Сахара, дыхания преждевременно желтели и коробились листья на деревьях. Жухлой, как от пожара, становилась трава. Лишь виноградники, апельсиновые и лимонные рощи, видимо, чувствовали себя «в своей тарелке». Их не смущала тропическая жара. Бойцы и командиры обливались потом. На гимнастерках темнели мокрые полосы, которые, подсыхая, отливали серебряным блеском проступившей соли. Марокканцы, очевидно, легче переносили зной.

Тяжело воевать зимой, в мороз, в осеннюю непогоду. Но не легче — и в зной, когда соленый пот заливает глаза, все тело в постоянной испарине, в руках скользит, как рыба, мокрая винтовка. Однако война не согласует своих действий с погодой... Она пришла в Испанию жарким летом, когда в аккуратных рощах зрели апельсины и лимоны, соком наливались еще зеленые гроздья винограда. Пришла внезапно, вопреки воле героического народа, еще неопытного, часто наивного в борьбе с врагами республики.

Испанские товарищи рассказали, как тщательно, в глубокой тайне готовился фашистский путч. Заговорщики действовали умело, осмотрительно. Их направляла чья-то опытная рука. Тайные склады были забиты оружием, боеприпасами.

Когда с подготовкой к восстанию все было закончено, вооруженные банды мятежного генерала Франко заняли исходные позиции, ожидая условленного сигнала. В душную летнюю ночь (с 17 на 18 июля) он прозвучал. Радио Сеуты послало в эфир безобидные слова: «Над всей Испанией безоблачное небо». Это был пароль, сигнал к выступлению.

Мирное голубое небо республики на Пиренейском полуострове заволокли грозовые тучи. Война началась. Захваченные почти врасплох, верные правительству войска с трудом отбивались от наседавшего, хорошо вооруженного врага. Над испанской столицей нависла серьезная угроза. Зашевелилась в ее тылу «пятая колонна».

И тогда на помощь истекавшей кровью республике пришли люди с чистой совестью — волонтеры из многих стран мира, готовых защищать «чужую» Испанию, как свою собственную страну...

Мне запомнился один француз. Это был краснощекий, никогда не унывающий парень, с веселыми глазами. Все время он допытывался, «каков же этот самый Мадрид, который мы должны защищать». Когда во Франции начали записывать добровольцев, желающих отправиться на защиту республики на Пиренейском полуострове, он в числе первых вызвался отправиться туда, «бить бошей — фашистов».

Его отец, военный моряк, в составе французской эскадры был на юге России — в Одессе — в годы интервенции. Он служил на корабле «Жан Барт». Когда команда отказалась стрелять по рабочим отрядам города, моряк окончательно понял, для чего пригнали военную эскадру в Россию, кого она прибыла защищать, кого убивать. Его сын Анри теперь тоже знал, чего добиваются фашисты в Испании, против кого подняли оружие мятежники Франко...

Когда колонна наших машин прибыла под Мадрид, все по команде быстро спешились и рассредоточились. Затем цепью пошли в наступление на видневшийся в горах какой-то замок, где окопались фашисты. Я со своей санитарной машиной укрылся под деревьями.

Завязался бой. Гремели выстрелы, посвистывали пули. Наши двигались вперед, преодолевая крутизну горы и встречный огонь противника, Меня поражало то, что люди, которые до этого еще по-настоящему не воевали, уверенно шли вперед, почти не «кланяясь» под пулями, словно это были обстрелянные опытные солдаты. А ведь многие из них раньше и не нюхали пороха...

Появились первые раненые. Теперь наступил наш черед, водителей «санитарок», включиться в дело. Первые машины с выбывшими из строя бойцами отъехали. Бой между тем усиливался. Гремела артиллерийская канонада.

Давненько не слышал я голоса пушек, этак лет двадцать. Я был еще мальчишкой, когда в наших местах шли ожесточенные бои между русскими, румынскими и австро-немецкими войсками в годы первой мировой войны. И должен сказать, что тогда, мне так кажется, меньше боялся грозного «языка батарей», нежели теперь...

Неожиданно в небе послышался нарастающий гул. Клином шло несколько самолетов врага. Они высоко пролетели над нашими головами и сбросили бомбы где-то за лесом, где, по моим расчетам, находилась артиллерийская батарея бригады. Вслед за ними в воздухе показалось новое звено фашистской авиации.

Впервые за свою жизнь я был свидетелем бомбежки, явственно видел, как вываливаются из брюха самолетов черные сигары. И тут вдруг мною овладел панический страх. «Ведь они могут заметить и нашу санитарную машину», — обожгла мысль. Эта ужасная догадка сорвала меня с места. Я бросил машину и, не помня себя, позорно убежал в лесок...

Мой напарник, оставшийся в кабине, потом говорил, что я мчался прыжками, как олень. Он кричал мне вслед, но я не слышал, а когда самолеты ушли, то никак не мог дозваться меня...

— Однако я не думал, что ты такой нервисо (нервный), как выражаются испанцы, — говорил потом напарник. — Слабонервным не место в Испании. Из киселя воина не получится...

— Сам не пойму, почему на меня напал заячий страх, — сконфуженно оправдывался я перед товарищем. Он оказался с большей выдержкой. Стыдно мне стало. Дал слово держать себя в руках...

Бомбобоязнь вскоре прошла. Я перестал обращать внимание на налеты вражеской авиации. Привык и к артиллерийским обстрелам. Через этот неизбежный и неприятный этап, характерный для молодого воипа, не нюхавшего пороха, прошли и другие бойцы бригады.

В первую же ночь мы доставили раненых в медпункт, а некоторых — в госпиталь, затем быстро вернулись опять на поле боя, загнали свой «санитарки» под деревья. Здесь со мной опять приключилась одна маленькая неприятная история.

Всю ночь мы провели без сна, в нервном напряжении. Устали дьявольски. К тому же и жара разморила. Хотелось прилечь на какой-то миг и подремать.

Возле дороги я заметил под кустами пустые носилки в темных пятнах. Поскольку в санитарной машине сиденье в кабине рассчитано на одного водителя, а нас было двое, я решил присесть на носилки. Потом прилег и незаметно задремал.

Стрельба утихла. Кругом тишина. Лишь в траве неумолчно трещат цикады. Под их аккомпанемент уснул. Сколько проспал — не знаю. Поднимаю голову, вижу вокруг еще несколько носилок. На них мертвецки спят и другие бойцы, видимо, еще больше уставшие, чем я. «Странно только, почему у них такие бледные лица», — подумал я. Встал и подошел к ним. Оказывается, это убитые...

Так я пристроился к покойникам и спокойно проспал между ними несколько часов.

Вскоре бой возобновился. Враг, занимая выгодные рубежи на высоте, где был замок, поливал огнем медленно продвигавшиеся вперед части. Санитарные машины продолжали дежурить на поле боя. Им хватало теперь работы.

Сражение длилось уже несколько суток. Число убитых и раненых росло. Пострадала и наша машина. Вражеский пулемет прострочил в нескольких местах ее обшивку. К счастью, никто не был ранен. Был цел и мотор. Но «санитарку» пришлось все же отправить на ремонт, хотя мы и ощущали в них нужду...

...Фашисты за последнее время усилили нажим. У них пока преимущество в людях и боевой технике. Из Германии и Италии идут эшелоны оружия для мятежной армии Франко и Мола. Республиканским войскам его не хватает. Многие части вооружены примитивными берданками...

Мятежники все ближе придвигаются к Мадриду. Он в опасности. Столица переживает тяжелые дни. Сюда враг стянул большие силы. Хозяева Франко торопят его. Они хотят «отметить» девятнадцатую годовщину Октябрьской революции в России захватом Мадрида. Мятежники атакуют северо-западные пригороды, пытаются штурмом взять район королевского парка Эль Пардо. Университетский городок под непрерывным огнем артиллерии. В корпусах учебных зданий, где размещены факультеты, жалобно дребезжат еще уцелевшие стекла.

Нас скоро должны перебросить на этот участок фронта, чтобы укрепить оборону поредевших под Мадридом частей.

С тех пор, когда в казарме Ла Мантанья загремели первые фашистские выстрелы, прошел месяц. Накал борьбы возрастает с каждым днем. Это уже настоящая, жестокая война, а не путч кучки мятежников.

Мои коллеги — шоферы сообщили о взятии противником Бадахоса. Есть подробности о страшной резне, которую фашисты там учинили над населением города. Они согнали на площадь, где обычно происходила коррида — бой быков, около полуторы тысячи жителей, в большинстве рабочих, и скосили их пулеметными очередями. Не пощадили женщин и детей. Убитые лежат целыми семьями. Хоронить их палачи не разрешают. Для устрашения живых...

Бойцы нашей Двенадцатой бригады полны яростного гнева, горят ненавистью к убийцам. У всех на устах Бадахос. Падение его опасно еще и тем для республиканских войск, что это дает возможность мятежникам Франко соединить изолированные до сих пор южный и северный районы, увеличить свои силы.

Кровавая расправа над мирными людьми в Бадахосе — это не случайный и не единичный эпизод в действиях фашистов. Они всячески изощряются в пытках и казнях над своими противниками, инакомыслящими, с той же целью — устрашения живых... В захваченном Алькасаре группа мятежников ворвалась в военный госпиталь. Из него не успели эвакуировать всех раненых. Фашисты штыками прикалывали их в палатах, швыряли маленькие ручные бомбы прямо в кровати...

В один из ноябрьских дней фашисты сбросили на парашюте на аэродром Барахас, что на окраине Мадрида, тяжелый деревянный ящик с надписью «Вальядолид». Когда его раскрыли, в нем оказался ужасный груз: куча окровавленного мяса и обрывки одежды. Это было изрубленное в куски тело республиканского летчика-истребителя Хосе Галарса. Во время воздушного боя был поврежден мотор. Хосе совершил вынужденную посадку на территории, занятой мятежниками...

На военных дорогах доводилось не раз встречать стриженых женщин — молодых и пожилых, даже старух. Все они словно переболели тифом. Таких немало я видел, будучи еще мальчиком, и в наших Клишковцах, где после первой мировой войны свирепствовал тиф. Но, оказывается, в Испании это не были последствия тифа. Это была работа фашистов. Глумясь над женщинами-труженицами, они наголо стригли их. А у испанки волосы — главное украшение. В ответ на издевательства врага женщины становились в ряды защитников республики. Взяв в руки оружие, они заявляли:

— Мы будем воевать как солдаты, пока наши волосы не отрастут до плеч, пока ни одного фашиста не останется на нашей земле...

Хемингуэй, приехавший в Испанию помогать республиканцам страстным словом и оружием, узнав о бандитизме фашистов, издевательствах над мирным населением, назвал их патентованными убийцами. Они, говорил в гневе писатель, убивают мирно спящих детей, стариков, женщин. Они расстреливают в городах толпы людей, собирающихся возле кинотеатров. Убийства и война — это не одно и то же. Можно ненавидеть войну, можно быть против нее, но все же к ней можно привыкнуть, когда воюешь в защиту своей родины, против вторжения врага, за свое право свободно жить и трудиться. Но к убийству мирных людей, людей, не участвующих в войне, нельзя привыкнуть.

...Я дежурю с машиной. Бои теперь часто происходят и ночью. Над головой угольная чернота. Луны нет. Небо в крупных и чистых, будто умытых, звездах. Они не такие, как у нас в Клишковцах, в Бессарабии. Чем-то отличаются, а чем — не могу объяснить. То ли своей яркостью, то ли густотой, то ли размерами. А может тем, и другим, и третьим.

Я вглядываюсь в испанское ночное небо и думаю о тех, кого я покинул, не по своей воле, десять лет тому назад. Думаю о тех, кто очень далеко отсюда, и кто, возможно, тоже смотрит сейчас, как и я, в это же небо в его таинственную черноту с мерцающими звездами.

Где-то грохнул выстрел. Второй, третий. Мысли сразу же возвращаются к Испании, к войне, к нашим волонтерам, которые бьются и умирают сейчас здесь, под Мадридом, защищая Карабанчель и Вильяверде, под Уэской, на Хараме, — за тридевять земель от родины...

Для подкрепления республиканской армии начали поступать советские танки Т‑26. Батальон получил строгий приказ — не оставлять на поле сражения ни одной поврежденной машины, вывозить их в тыл для ремонта. Предписывалось особенно беречь людей, экипажи машин.

Не густо пока в нашей бригаде с боевой техникой. Поэтому командование требует от всех проявлять бережливость, вытаскивать с поля боя и ремонтировать подбитые машины — танки и грузовики. Бывает и так, что в ходе боя вдруг заглох мотор или слетела гусеница. Машина целая, не повреждена снарядом или бомбой. Но она становится мишенью врага.

Однажды на нашем участке фронта противник подбил танк. Снаряд разворотил гусеницу. Железной дорожкой она распласталась на земле. В машине оставался экипаж. Ее пытались оттащить ночью в свое расположение, но не тут-то было. Враг открывал сильный огонь и не подпускал близко никого из бойцов. Очевидно, он решил захватить Т‑26, как трофей, и наших танкистов. Своим огнем мы тоже преграждали путь фашистам к поврежденной машине.

Прошло почти двое суток. Подбитый танк по-прежнему неподвижно стоял на поле боя, покорно ожидая своей участи. Попытались вызволить экипаж. Ломали голову, как это лучше сделать.

Помню, в каких растрепанных чувствах я застал командира танковой роты Мигеля Родригеса, когда прибыл в батальон. Тогда еще не было групп охотников по вытаскиванию с поля боя подбитых танков. Я решил попытаться спасти машину и экипаж.

Ночью, когда темнота поглотила все вокруг, а тучи, словно действуя с нами заодно, закрыли луну, я по-пластунски подполз к поврежденной машине и тихо постучал в броню. Никто не откликнулся. Постучал сильнее.

— Вы спите, ребята? Есть кто-нибудь живой? Это свои!

Послышалась тихая возня. Танкисты, видимо, не верили, что кто-то к ним пробрался из своих. Они упорно молчали, прислушивались — не провокация ли какая-нибудь. Враг на все способен. С трудом мне удалось убедить их, назвав фамилию командира, а заодно и свою. Без шума открылся люк, и один за другим пленники выбрались из машины, которая оказалась сейчас для них железной тюрьмой.

Ползком мы благополучно добрались в свою часть. Все это было проделано под самым носом у противника. А на следующую ночь удалось с помощью тягача притащить на длинном тросе и подбитую машину.

Командир танковой части благодарно похлопывал меня по плечу за эту операцию и бесконечно повторял:

— Муй бьен, муй бьен, камарада русо![10]

В его устах это звучало очень тепло. Он смотрел на меня так, вроде я совершил в самом деле какой-то особый подвиг.

Я так наловчился этому делу, что вскоре меня начали считать специалистом по части эвакуации с поля боя поврежденной техники. Это мнение окончательно укрепилось за мной после такого случая.

В результате одной жаркой схватки с мятежниками на поле боя остались две подбитые грузовые машины. В транспортных средствах наша бригада все время ощущала острую нужду. Парк машин пополняли главным образом за счет трофейных.

Эти две машины не давали мне покоя. Неужели их невозможно спасти? Нет, нужно попробовать вызволить грузовички. Говорю напарнику:

— Жалко бросать машины! Смотри, кузова почти целые. Оси вроде целые, Может, и моторы не так уж сильно повреждены. Уверен, они еще могут послужить. Вот что, камарад. Я останусь возле них, спрячусь под кузовом. Подожду какую-нибудь нашу воинскую часть, которая появится здесь, и попрошу взять грузовики на буксир, завезти в Мадрид, а там поставим на ремонт в гараже.

Напарник пожал плечами:

— Стоит ли рисковать головой из-за двух разбитых автомобилей?

— Каждая возвращенная в строй машина, так же как и танк, пушка, пулемет, винтовка, — еще один шаг к победе, — ответил я.

Ночью на буксире мне удалось доставить автомобили в один из мадридских гаражей. Затем я вернулся на свою «санитарку», которая к тому времени уже успела перевезти не один десяток раненых интербригадовцев...

„Огнемет“ собственной конструкции

Положение на нашем участке фронта обострилось. Враг получил подкрепление и усилил натиск. Особенно осложнилось положение вблизи Фуэнкаррале, около Университетского городка, который всеми силами пытались захватить фашисты. Падение его создало бы серьезную угрозу испанской столице. В связи с этим наш батальон получил приказ немедленно перебазироваться в Фуэнкаррале.

Переброска была произведена оперативно, и мы заняли позиции. Враг наседал. Он не жалел снарядов и патронов, беспрерывно обстреливал. В воздухе то и дело появлялись самолеты противника. Но бойцы держались стойко.

Мы делали все, чтобы остановить мятежников, не дать им овладеть важным опорным пунктом на пути к Мадриду, искали всякие средства и способы, чтобы замедлить продвижение врага. Даже «изобретали» оружие собственной конструкции. Расскажу об одном таком «изобретении».

На окраине Университетского городка рота республиканцев занимала правую сторону улицы, а прорвавшиеся мятежники — левую. Уже несколько дней шли упорные бои. Мы неоднократно атаковали противника, но он укрепился в каменных домах, и его, казалось, ничем нельзя оттуда вышибить. Бойцы несли значительные потери.

— А что, если попробовать огоньком выкурить его из домов? — предложил я командиру роты.

— Каким образом? — спросил он недоверчиво. — О каком огоньке идет речь?

Я изложил свой замысел.

В подвалах некоторых зданий, как я приметил, стоят старые, но исправные насосы для перекачки вина. Там же валяются и длинные резиновые шланги. Эту мирную «технику» можно пустить в дело. Как? Опустить один конец шланга в бочку с бензином — его у нас хватает — ночью незаметно подползти и завести второй конец в помещение, где засели фашисты, а затем поджечь и качать помпой горючее...

Командир роты удивленно посмотрел на меня, толкнул легонько в грудь и, улыбаясь, произнес:

— Я вижу, ты, парень, с головой! Это идея. Давай попробуем!

Мое «рационализаторское» предложение было принято. Оно дало неожиданно большой эффект.

В подвалах лежали бунты черных шлангов. Мы тщательно проверили их, отобрали целые. Затем осторожно подкатили поближе к выходу бочки, наполненные горючим. Один конец шланга закрепили в их горловине, подключили к ним помпы и приготовились.

Когда наступила ночь, я и еще несколько добровольцев по-пластунски поползли через улицу к домам, захваченным мятежниками. Переждав, пока вражеский караул завернет за угол охраняемых зданий, мы быстро добрались до них и вставили — где в полураскрытые двери, а где в разбитые окна, вторые концы шлангов. Зажгли, прикрывая рукой, спички. Синеватым пламенем вспыхнули маленькие язычки огня — в шлангах было пока немножко бензина для распала. Благополучно вернулись назад. И тут заработали коромысла помп. Огненные струи устремились в дома, где отдыхали фашисты. Фейерверк получился отменный. Ошеломленные враги выскакивали из горящих зданий. Мы открыли по живым целям стрельбу...

Так родился прообраз будущего огнемета собственной конструкции. С его помощью, а также в сочетании с другими боевыми средствами и атаками удалось в конце концов выкурить врага из домов левой стороны улицы, которые он успел захватить.

...Как-то Пьер Шварценберг, любивший поэзию, дал мне книжечку стихов поэта Недогонова. Я запомнил несколько строк.

И тучи гремели

в тяжелых

ветрах

и, чуть погодя,

под крышу рванувшийся желоб

выл сквозняком дождя...

Над нами действительно гремели тучи. Холодные ветры обдували бойцов. Мы кляли непогоду. Она мешала нам воевать. Пошли частые дожди. В траншеях вода, жидкая грязь. Обмундирование мокрое, тяжелое. Ночи дышат холодом. Небо — черное, неприветливое. Главное «защитное» средство от непогоды — одеяла. Но они не спасают от влаги...

В Университетском городке наша часть находилась до декабря 1936 года, защищая подступы к испанской столице, которую мятежники предполагали взять еще в октябре.

Обычно 12 октября испанцы ежегодно отмечали свой традиционный праздник — открытие Христофором Колумбом Америки. Именно в этот день генерал Франко собирался устроить парад — провести свои отряды мятежников церемониальным маршем по улицам испанской столицы. Но мужество и отвага республиканских войск помешали каудильо осуществить эти планы. Мадрид тогда выстоял. Задуманный парад провалился. Но опасность для столицы по-прежнему была велика.

Пламя войны полыхало все сильнее. Многочисленнее становится в испанском небе авиация. Фашистских стервятников прибавляется. Появились новые эскадрильи, новые типы самолетов. Республиканские летчики сбивают в боях уже не только «юнкерсы» и «хейнкели», но и «фоккеры», «савойи», какие-то «драганы», «бреге». Недалеко от реки Тахо была сбита оригинальной конструкции авиетка, служившая мятежникам для связи...

Плотность огня противника на фронтах увеличивается. «Калорийность» его, если можно так выразиться, день ото дня повышается, Муссолини и Гитлер не жалеют авиации и огневых средств — артиллерии, пулеметов, зажигательных и фугасных бомб, снарядов, чтобы задушить испанскую революцию.

Защитники ее вместе с бойцами интербригад крепче сжимают в руках оружие — его, к сожалению, не хватает, — смело атакуют врага, реже втягивают головы в плечи, когда визжит шрапнель... Люди привыкли к огню, начинают лучше воевать... Но по-прежнему остро ощущается нехватка оружия. Нужны, как воздух, танки, пулеметы, пушки, самолеты.

Обращение республиканцев к правительствам Англии и Франции с просьбой продать оружие — отклоняется. Больше того, они препятствуют приобретению его в других странах, по существу, участвуя в необъявленной военно-экономической блокаде. Пресловутое невмешательство 27 европейских государств в испанские события на деле превратилось в фикцию. Тем самым были развязаны руки фашистской Германии и Италии, открыто и щедро помогавших Франко не только оружием, снаряжением, но и людьми...

Накануне нового года в автороту прибыло распоряжение направить меня в Мадрид. Нужно было забрать в мастерских уже отремонтированные грузовые машины.

Неохотно расставался со мной командир части, хотя я еще и не стал настоящим полевым бойцом, лишь учился стрелять из винтовки. Но приказ есть приказ.

Я взял с собой еще одного водителя, и мы поехали. Вскоре автомобили были доставлены в часть. С этого момента я перестал числиться стажером и стал самостоятельно водить машины различных марок, в том числе захваченные в боях у противника.

Как-то после одного рейса ко мне подходит командир автороты — всегда спокойный и немного флегматичный немец — и говорит, смешно коверкая русские слова:

— Геноссе Чебан, сдавайт свой грузовой машин. Больше не будеш ездит на нем. Понималь? — Затем добавил после паузы, тыкая в меня пальцем:

— Ты переходиль ецт в распоряжений одного командир — Пабло Фриц. Твой будет возить его на «форд»...

Новое назначение я принял с некоторой опаской. Ведь до сих пор никакого начальства еще не возил. Да и опыта на сей счет не имелось у меня.

По моему лицу немец видел, что я встретил новое назначение без особой радости. Но он не обратил внимания на это, еще раз повторил:

— Сдавайт дайне грузовой машинваген. Морген фри, утром ранний — нах геноссен Фриц!..

Кто этот Фриц, что за человек, откуда — я ничего не знал. Слыхал от ребят в автороте, что это какой-то штабной работник, знает русский язык, хорошо разбирается в военном деле. Прикреплен к бригаде как военный советник. Судя по фамилии — из немцев.

И вот состоялась первая встреча с моим будущим начальством. Представился ему по всей форме.

Особого впечатления он не произвел на меня. Сам низенького роста, худощавый, подтянутый. Глаза внимательные, спокойные. Лицо чисто выбритое. Одет в защитную форму, но без каких-либо знаков различия. На боку — большая полевая сумка.

Почти всегда видел его вместе с командиром бригады Лукачем. Генерал своим внешним видом являлся полной противоположностью Фрицу. Он был намного выше его, с веселыми глазами, круглолицый, с аккуратно подстриженными усиками. В руках стек, с которым он, как мне казалось, никогда не расставался. «Словно дирижер какой-то с палочкой», — подумал я. Потом убедился, что он совсем неплохо дирижировал, точнее, командовал нашей Двенадцатой бригадой...

Однажды наша разведка сообщила, что у мятежников появилась на вооружении небольшая пушечка. Не то итальянского, не то немецкого происхождения. Она здорово лупила, нанося значительный урон танковым частям.

Командование бригады заинтересовалось новым видом оружия противника и приказало добыть любой ценой хоть один экземпляр.

Бойцы выполнили приказ. Под покровом ночи, в дождь, группа разведчиков пробралась в расположение противника. Днем удалось засечь, откуда ведется огонь по нашим танкам, и благодаря этому незаметно утащить орудие чуть ли не из-под носа врага.

Доставленный в штаб трофей оказался весьма любопытным. Пушечка была легкая. Двигалась на резиновых скатах. Рама, на которой крепился ствол, — из трубок какого-то особо прочного сплава. Поскольку вес орудия был незначительный, его могла доставить без труда на передовую не только обычная легковая машина, но и несколько человек.

Мой «шеф» Пабло Фриц, посоветовавшись с командиром бригады, решил почему-то отослать трофей в Советский Союз. С какой целью он это делал, нам было неизвестно. Спрашивать же об этом не полагалось. Фриц вызвал меня и поручил организовать отправку пушечки.

— Но сделайте это, Чебан, так, — приказал он, — чтобы никто не мог определить, какой груз находится в ящике...

Повозился я с выполнением приказа изрядно. Пришлось разобрать орудие, упаковать отдельные узлы, сделать между ними прокладки, чтобы при погрузке и выгрузке они не стучали. Ящик был так закамуфлирован — «осторожно, не кантовать, стекло!» — что, как говорится, комар носа не подточит. Даже команда советского корабля, на который его погрузили, не могла догадаться, что в нем находится.

Фриц остался доволен моей работой, выразил благодарность. Однако это не помешало ему вскоре крепко меня отругать. Расскажу за что.

„Кто стрелял?“

Я получил задание выехать на передовую, где находился командный пункт. Это было около Аранхуэса. Там расположился штаб Двенадцатой бригады. Прибыл туда, подогнал машину под деревья и жду дальнейших указаний. В штабе находились Лукач, Фриц и еще несколько командиров частей.

За неделю до этого после многократных просьб («что я за водитель фронтовой машины без оружия?» ) мне наконец выдали карабин с несколькими обоймами патронов. Это после того, как я заверил свое начальство, что уже умею стрелять.

Но, оказалось, что я еще плохо знаю оружие...

Мне наскучило сидеть в машине и ожидать. Я извлек из-под сиденья карабин и начал его рассматривать, любовно протирать тряпочкой ложе и магазин, спусковой крючок. Внезапно прогремел выстрел. Я перепугался от неожиданности. Бросил винтовку на землю. Из штаба выскочил Лукач, за ним Фриц. Весь багровый, он устремился ко мне. Потому что возле домика, кроме меня, никого не было. Никогда еще я не видел Фрица таким возбужденным и сердитым.

— Кто стрелял? — строго спросил Лукач, нахмурив лоб.

Указывая на валявшуюся на земле винтовку, я, заикаясь, пролепетал:

— Она...

Разгневанный Пабло Фриц поднял с земли винтовку, извлек из нее патроны и крепко выругался.

— Пора уже научиться обращаться с оружием! Так можно и своих убить! Безобразие!

А Лукач, видя мою растерянность, улыбнувшись, сказал:

— Это «накладные расходы» овладения боевой техникой. Надеюсь, Чебан не будет больше зря тратить патроны... Стрелять в своих...

Он завел затем меня в домик и показал, что наделала пуля. Вдребезги разлетелось в окне стекло. От ударившей в потолок пули отвалилась штукатурка и посыпалась на головы штабных офицеров...

Долго переживал я этот конфузный случай. В самом деле, ведь мог вполне свободно отправить на тот свет своим неосторожным выстрелом кого-либо из командования бригады.

Я был уверен, что за совершенный проступок Фриц отправит меня обратно в автороту. Но этого не произошло. Он обязал в кратчайший срок научиться обращаться с оружием и доложить.

Его распоряжение было выполнено. Прошло совсем немного времени, и я научился метко стрелять. Понятно, с каким удовлетворением впоследствии прочел я строки из характеристики, написанной мне военным советником бригады.

«Семен Чебан (настоящая его фамилия Побережник) был хорошим парнем. Позже в боях он не раз отличался своей храбростью и находчивостью. А когда мы «разбогатели» (захватили несколько трофейных автомобилей), он стал шофером моей машины и до моего отъезда из Испании был преданным другом, не раз выручавшим из беды».

Трагедия под Уэской

Ожесточенные бои за республиканскую Испанию продолжались. Сражения почти на всех фронтах достигали высокого накала. Здесь действовали кадровые части фашистских армий. Итальянский дуче и немецкий фюрер (два сапога пара!) не жалели техники и живой силы, чтобы сломить сопротивление республиканских войск, разгромить интернациональные части, пришедшие на помощь своим братьям.

Война есть война. Как грозный Молох, пожирает она людские жизни. Дорогой ценой расплачиваются за нее народы. Но сознавая это, они убежденно заявляют, повторяя вдохновенные слова Долорес Ибаррури: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» Эти слова стали как бы паролем на устах всех бойцов республиканской Испании и их друзей.

Однажды мне довелось везти на машине Долорес. Она была в черном простом платье. Живые умные глаза. Бледное лицо. Темные волосы гладко зачесаны назад. Тонкие пальцы на красивой руке. Водитель машины Лукача Эмилио накануне мне рассказывал об этой женщине, носящей псевдоним Пасионария, что означает в переводе с испанского «неистовая». Депутат кортесов, заместитель генерального секретаря Коммунистической партии Испании, она действительно была неистовой в борьбе за свободу республики, страстный боец партии, отважная женщина, блестящий оратор...

— Она не из благородных, не из знати, — говорил Эмилио. — Работала при шахте судомойкой. Муж ее был горняк в Басконии. В живых у нее осталось только двое детей, остальные, — кажется, восемь или девять, — умерли.

Отчаянно смелая Долорес. Женщина, а под пулями не кланяется. Будто стреляный солдат. Поехала она как-то на Сиерро-Гвадаррамский участок фронта. Километров за пятьдесят от Мадрида. Фашисты рвутся к столице. Трудно приходится бойцам. Долорес решила посетить сторожевое охранение, пренебрегая опасностью. Дорога к нему простреливалась. Долорес узнала, что из-за сильного пулеметного огня к бойцам охранения никто не мог за последние дни пробраться.

— Ничего, я проберусь, — уверенно сказала она. — Надо подбодрить ребят. Нельзя их так оставлять! Куда это годится?

И Долорес, где ползком, где перебежками, под пулями врага навестила бойцов. Они были поражены, увидев свою дорогую Пасионарию.

— Как тебе удалось? — удивленно спрашивали они.

— Я заговоренная. Пули меня не берут, — смеясь, ответила Долорес.

С восхищением всегда я смотрел на эту женщину, которую не раз приходилось возить на фронте. Она всегда была в черном платье, словно носила траур в связи с несчастьем, постигшем ее родину.

Через два года, когда я приехал в Советский Союз, судьба неожиданно свела меня с Долорес на пароходе. Он отправлялся из Ленинградского порта в Англию. Я сразу же узнал Пасионарию, хотя она очень осунулась с тех пор, постарела, поседела. Ехала она с группой испанцев...

А совсем недавно — в 1969 году — я встретился с ней в третий раз, уже в Москве. Отмечалось 30‑летие пребывания испанских эмигрантов в СССР, где они нашли свою вторую родину. Во Дворце культуры автозавода имени Лихачева проходило торжественное собрание. В президиуме сидела, как всегда, в черном платье Долорес Ибаррури. По поручению Черновицкого обкома комсомола я преподнес ей большой цветной плакат, посвященный испанским событиям. На плакате были изображены портреты буковинцев-волонтеров, которые сражались за республику, ее свободу.

Долорес была растрогана до слез этим дорогим подарком. Она крепко пожала мне руку, поблагодарила и в свою очередь передала для буковинских «испанцев» книги со своими автографами...

Однако я несколько забежал вперед. Вернусь к прерванному рассказу о фронтовых делах.

Недалеко от Мадрида, после того как были отогнаны части мятежников, я побывал в батальоне волонтеров имени Линкольна. Он состоял из американцев, англичан и канадцев. Я всматривался в лица, надеясь найти хоть одного знакомого. Ведь мне довелось в свое время работать и в Канаде, и в США, и в Англии...

Пабло Фриц, с которым мы приехали в батальон, незаметно показал мне на одного плотного широкоплечего человека в берете, лет сорока.

— Знаешь, кто это?

— Нет.

— Это американский писатель Эрнест Хемингуэй. Ты ничего не читал из его книг?

Я отрицательно покачал головой.

— Обязательно достань что-нибудь из его произведений и прочти. Хотя бы роман «Прощай, оружие!». Хемингуэй — большой мастер литературы. Он как-то говорил, что самая трудная вещь в мире — это писать чистую правду о человеческих существах. Он всегда верен этому кредо, в своих корреспонденциях с фронта пишет только правду. Писатель приехал тоже бить фашистов. Ненавидит их, как и все мы. Здорово стреляет. Ведь он участник еще первой мировой войны... На его теле много ран...

Хемингуэй посещал передний край, проявляя бесстрашие, ободрял своих земляков, давал им наказ крепче бить врага. К слову, немало его земляков погибло из-за своей неосторожности, беспечности. Для фашистских снайперов они были хорошей мишенью...

Ежедневно с аэродромов взмывали в небо эскадрилья и звенья самолетов республиканской авиации, которая значительно окрепла. На армады врага устремлялись наши юркие, маневренные истребители, которых артиллеристы и пехотинцы между собой называли ласковым словом чатос — курносыми. Они всегда отважно шли в атаку на противника, воюя обычно не числом, а умением, и часто выходили победителями над фашистскими стервятниками, которых бывало вдвое и втрое больше, чем наших самолетов.

Почти все интербригадовцы воевали смело, проявляя находчивость и отвагу в самой сложной обстановке. Этого нельзя сказать о противнике. Не раз горстка наших бойцов обращала в бегство превосходящие силы мятежников, иной раз даже кадровые части противника.

Однажды мы захватили группу итальянских фашистов во главе с их командиром — заносчивым, презрительно поглядывавшим на нас молодым офицериком. Он был в желтых крагах на тоненьких, как спички, ногах. Спесиво, как петух, выпячивал грудь. Но когда его привели на допрос в штаб, гонор мигом слетел с чернорубашечника. Он вдруг расплакался. Это было неожиданно и непонятно.

— Что же вы слезы проливаете? — удивленно спросил Пабло Фриц.

Фашист вынул носовой платок, вытер глаза и, всхлипывая, пробормотал:

— Ваши бойцы еще подумают, что все итальянцы трусы.

— Ошибаетесь, — усмехнулся Пабло. — Мы этого о народе и не думаем. Кстати, у нас комиссар — итальянец.

Военный советник Двенадцатой интербригады показал на Луиджи Лонго, находившегося как раз в штабе на допросе пленных. Фашистский офицер выпучил покрасневшие глаза.

— Это один из самых отважных людей в бригаде. Всегда впереди бойцов идет в атаку. Так что ваши опасения неосновательны. Утрите слезы и вытрите нос...

Пленный немного успокоился, вновь достал носовой платок и вытер глаза. Затем, покачивая головой, безнадежно пробормотал: „Finita la comedia!“[11]

...Вертятся беспощадные колеса войны, тяжелые, как мельничные жернова. Под эти неумолимые колеса в солнечный день одиннадцатого июня 1937 года, от которого померк свет не только в моих глазах, попали на нашем участке фронта сразу четыре командира из Двенадцатой интербригады...

На своем изношенном «форде» мне доводилось возить не только военного советника бригады Пабло Фрица, но и командира генерала Лукача. Спидометр машины отсчитал не одну тысячу километров, наезженных по фронтовым дорогам — вокруг Мадрида, в районе Харамы, Гвадалахары, Сьерра-де-лас-Анхелла и в других местах, где шли бои.

Не раз мы попадали под огонь врага. Лавируя между разрывами снарядов, крепко сжимая баранку, я думал в те минуты только об одном: как бы уберечь своих пассажиров от огня, сохранить им жизнь. О своей, скажу откровенно, я тогда не думал. И все же случилось страшное, непоправимое. Произошло это под Уэскою.

Почти всегда мы благополучно возвращались в штаб, хотя я часто на обшивке машины находил немало пробоин. В тот злосчастный день обстоятельства сложились иначе.

Вечером в Валенсии, где мы обычно находились в связи с временным переездом туда Министерства обороны, Пабло Фриц вызвал меня и сказал:

— Семен, завтра поедем в Двенадцатую бригаду к Лукачу[12]. Приготовь машину. Тщательно проверь тормоза, скаты, коробку переключения скоростей — она, я заметил, что-то капризничает у тебя...

Все было сделано так, как распорядился Пабло. В багажник я положил на всякий случай мешок апельсинов, и утром поехали в штаб Двенадцатой бригады. Он располагался недалеко от Уэски, в небольшой деревушке.

Лишь затемно мы прибыли туда. Застали там Лукача, комиссара Реглера, штабного работника болгарина Белова (настоящая фамилия Луканов), полковника Петрова, бригадного врача Хейльбрунна, адъютанта Лукача Эйснера и других. Все как раз ужинали.

Они нас встретили радостными криками. Немедленно усадили Фрица и меня за стол. Я извинился, побежал к машине и приволок меток с апельсинами.

Рано утром на следующий день поехали на рекогносцировку в район Уэски. В машине с нами были Лукач и Реглер. Лукач предполагал взять с собой еще и командира танкового подразделения, но тот где-то задержался. Поехали без него.

Не доезжая до Уэски, окруженной оливковыми рощами, остановились. Я замаскировал машину, спрятал ее в кустах. Фриц и Лукач пошли выяснять обстановку. Уэска уже была окружена республиканскими частями. Оставалась свободной только одна дорога, которую нужно было перерезать и замкнуть, таким образом, кольцо вокруг врага. Установив расположение огневых точек и нанеся их на карту, Фриц с Лукачем вернулись к машине.

Мы приехали в штаб, когда солнце уже стояло высоко. Пообедали. Я вышел к машине, сел за руль в ожидании своих пассажиров. Пабло предупредил, чтобы я был готов, скоро поедем на повторную рекогносцировку. В штабе беспрестанно звонил телефон. Там шло какое-то срочное совещание.

Во всю мочь палило солнце. Вокруг тишина. Изредка доносился далекий гул орудийной стрельбы. Незаметно я задремал. Прошлую ночь мало довелось спать. Вообще за последние дни я очень устал — много пришлось колесить по фронтовым дорогам, быть все время в напряжении. Шофер комбрига как-то привел мне слова генерала о том, что война — это, в сущности, постоянное недосыпание, помноженное на угрозу смерти. Тоже постоянную... Сказано точно.

Я не видел, когда из штаба вышли Лукач, Фриц, Реглер и командир какой-то танковой части. Мне потом рассказывали, что Фриц окликнул меня, но я не слыхал. Уткнувшись лицом в баранку, продолжал спать. Мой «шеф» быстрым шагом направился к машине, чтобы разбудить (как я впоследствии казнил себя, что заснул на посту!). Но Лукач быстро подскочил к нему и остановил, приложив палец к губам:

— Тс-с-с, не буди его, Пабло. Пусть спит! Смотрите, какой он бледный, измученный. Поедем на моей. Эмилио тоже подготовил свой «пежо».

Здесь же во дворе стоял автомобиль генерала. За рулем сидел испанец Эмилио — его постоянный опытнейший водитель. Командиры сели в машину, шофер дал газ, и она помчалась к передовой. Не доезжая переднего края, машина развернулась и медленно двинулась вдоль линии фронта по ближайшим дорогам. Каждый раз командиры выходили из машины и через бинокль изучали местность, вслух обменивались мыслями. Над головами то и дело посвистывали пули. Затем выехали на узкую дорогу вблизи моста. Остановились на пригорке...

Почему же потребовалась повторная рекогносцировка, ставшая роковой для руководителей бригады? Дело в том, что в первой поездке, которая прошла благополучно, не участвовал, как я уже сказал, командир танкового подразделения. Когда Лукачу доложили о его прибытии в штаб, он решил повторить рекогносцировку после обеда с участием уже танкиста...

Тем временем я продолжал мирно спать. Вдруг слышу кто-то громко окликает меня по имени. Я проснулся, вскочил, протираю глаза. Ко мне подбежал перепуганный Белов и взволнованно крикнул:

— Скорей, скорей езжай к Уэске... Нет, что я говорю! Не к Уэске, а в медпункт бригады. Только что звонил по телефону какой-то боец оттуда, передал, чтобы чоферо Чебан немедленно ехал туда. Боюсь, что с нашими командирами что-то случилось. Я спросил у бойца, что произошло, но он уже бросил трубку...

Мое сердце тревожно застучало. Быстро завел машину, включил четвертую скорость и помчался к медпункту. Дорогу к нему я знал. Он размещался в большой палатке в оливковой роще. Скоро увидел ее между деревьями. Подрулил, вбежал в палатку и замер. Глазам представилась ужасная картина...

На деревянной койке хрипел Лукач. Он был без сознания. Голова неловко, видимо, наскоро обмотана окровавленным бинтом. Генерал открывал рот, хватая воздух. Он умирал. Тут же, в нескольких шагах от Лукача лежал на носилках мертвенпо бледный Пабло Фриц. Невыносимая боль исказила его всегда спокойное лицо. Он уже пришел в себя... Лежал без сапог, с перебинтованными ногами. На груди расстегнут френч, оттуда виднелась марля. Увидев меня, слабым голосом подозвал и еле слышно произнес:

— Семен, узнай, что с остальными. Живы ли они?

Затем добавил с усилием:

— Возьми и спрячь мой планшет и бумажник... Там документы... В машину возле моста попал сна...

Он не договорил, тяжело дышал, как будто что-то давило на горло, закрыл глаза. Видимо, опять потерял сознание...

Я взял из-под изголовья его планшет, одел на себя через плечо ремень и побежал к полевому телефону. Связался со штабом и попросил Белова сейчас же прислать нашего бригадного врача Вернера Хейльбрунна.

— Он уже выехал, — сказал Белов. — Как они там?

— Очень плохо...

Вскоре Хейльбрунн в белом халате уже входил в палатку. Сразу же подошел к Лукачу, взял его руку, пощупал пульс и тотчас же опустил. Осмотрев глубокую рану на голове генерала, горестно пробормотал:

— Медицина здесь уже бессильна. Сделать ничего нельзя. Поврежден череп, мозг...

Вдруг Фриц открыл глаза, тихо, но внятно сказал:

— Консилиум, консилиум созовите...

— Консилиум не поможет! Лукач смертельно ранен. Он в агонии...

Хейльбрунн подошел затем к Пабло Фрицу, быстро нашел у него пульс и начал считать. Осмотрев его раны, взял из белого шкафчика пузырек с каким-то лекарством, отсчитал двадцать капель и влил ему в рот. Обращаясь ко мне, сказал:

— Ему нужно срочно сделать переливание крови. Большая потеря. Надо сейчас же доставить военного советника в какой-нибудь госпиталь, где есть запасы донорской крови. У нас здесь ее нет... Без этого нельзя рассчитывать на благополучный исход хирургического вмешательства...

Нахмурясь, Хейльбрунн добавил:

— У него тяжелое ранение в ноги. Кроме того, сильные ушибы с внутренним кровоизлиянием при падении в результате действия взрывной волны...

Горячая кровь норсы

Я сразу же предложил свою кровь, но, увы, она не подходила по группе. Не подошла также кровь присутствовавших здесь бойцов и медперсонала. Какое невезение! А медлить больше никак нельзя. Мой «шеф», по словам врача, находился в тяжелом состоянии. Он то терял сознание, то приходил в себя. Что делать? Казалось, положение безвыходное.

Я попросил доктора разрешить доставить раненого в Лериду, где, насколько мне известно, имелся неплохой госпиталь. Там-то уж наверняка найдется нужная спасительная кровь.

— Берите! Другого выхода, пожалуй, сейчас не вижу. На нашем медицинском языке это называется ultimum refugium, то есть последнее средство. Все равно он здесь не выживет без переливания. Но везите очень осторожно. Сейчас уже темно и...

Последних слов врача я не дослушал. Осторожно взял на руки раненого — он был удивительно легок, как ребенок, и понес. Проходя мимо уже затихшего Лукача, я увидел Эйснера. Даже не заметил, когда он здесь появился. Очевидно, приехал вместе с доктором Хейльбрунном. Адъютант стоял над генералом, закрыв лицо руками. Он плакал...

В машине я устроил Фрица поудобнее на сиденье, обложил подушками, плотно закрыл дверцы и включил мотор...

Лерида, Лерида... Что-то мне рассказывали об этом городе. Кажется, не совсем хорошее. Но вспомнить, что именно, не мог. Все мысли сейчас сосредоточились на одном: как там за моей спиной раненый? Довезу ли его в Лериду, не опоздаю ли?

На щитке приборов зеленым огоньком тускло светились стрелки спидометра. Мигали указатели уровня в бензобаке и температуры воды в системе охлаждения... Хватит ли горючего? Ведь путь до Лериды не близкий!

Обычно я всегда ездил очень осторожно, не спеша. Мне хорошо была известна русская пословица: «Тише едешь — дальше будешь». К сожалению, ее, очевидно, не знали испанские шоферы. Они всегда мчались как угорелые на бешеных скоростях. Даже на поворотах не тормозили. Недаром на обочинах дорог часто встречались разбитые, изуродованные машины. Это были жертвы сумасшедшей, безрассудной езды. С опаской смотрел я на груды исковерканного металла, под которым, вероятно, нашел смерть не один пассажир, и крепче сжимал в руках баранку руля, готов был в любую секунду нажать на тормоз.

Мне рассказывали, что в Испании настоящим «чоферо» считается лишь тот, кто ездит со скоростью не менее чем сто километров в час. Безразлично — по ровной дороге или извилистой в горах. Только в критических случаях я включал самую высокую скорость, когда этого требовала сложившаяся чрезвычайная обстановка. Так, в частности, было, когда произошла трагедия под Уэской и мне необходимо было за считанные минуты доехать до медпункта бригады, а затем — мчаться, как сейчас, в Лериду...

Была глубокая ночь. Дороги почти не видно, а зажигать фары — рискованно, враг близко. К тому же в небе гудят самолеты. Несмотря на темень, я мчался на большой скорости. Ведь решали не часы, а минуты.

Шестьдесят километров пролетел довольное быстро, меньше чем за час...

Мне не было точно известно, где расположен в городе госпиталь. Да и спросить ночью не у кого. Но какая-то интуиция подсказала мне, куда надо ехать. Я вскоре нашел его и на руках занес Фрица в помещение. Он был без сознания. Я прижал ухо к его губам. Он дышал.

Но неудачи продолжали преследовать нас и в Лериде. К сожалению, и здесь не нашлось донора с группой крови Фрица. Врачи, осмотрев раненого, начали совещаться. Консилиум затягивался.

Я волновался, нетерпеливо ходил взад-вперед. «Что они тянут, черт возьми! Ведь можно опоздать!» — Я готов был отдать не только свою кровь, но даже ногу, руку, если бы это могло спасти советника, однако во мне, как доноре, не нуждались. Какое ужасное состояние чувствовать себя беспомощным!

И вдруг счастье улыбнулось.

Неожиданно — уже к рассвету — у одной из медсестер госпиталя, пришедшей на дежурство, оказалась кровь требуемой группы. Скромная, душевная женщина, узнав, что речь идет о спасении командира из интербригады, великодушно предложила свою кровь.

Позже, когда кровь была взята и перелита, выяснилось, что медсестра (по-испански норса) — жена командира одного из подразделений республиканской армии.

Операция прошла благополучно. Я облегченно вздохнул. Но требовалось длительное лечение, хороший уход за больным, необходимые медикаменты. Условия эвакуационного госпиталя в Лериде не обеспечивали этого. К тому же недалеко проходила линия фронта. По ночам здесь часто была слышна артиллерийская канонада. Над городом изредка появлялись и самолеты противника. Однако перевозить раненого подальше в тыл врачи сейчас не советовали. Надо подождать...

У меня как-то выдался свободный час, и я пошел побродить по городу. Аккуратные опрятные улицы. Скверы, палисадники. Украшает город река Эбро. В ней прозрачная чистая вода. Через реку перекинуты легкие мосты. Много архитектурно замысловатых арок. Они придают городу живописный вид. Еще больше кофеен, баров. В них заняты почти все столики. Много военных. Люди пьют крепкий черный кофе из маленьких чашечек, тянут желтый апельсиновый сок — оранжаду, утоляющий жажду.

Видимо, очень уютна и хороша в мирное время Лерида. И тут же внезапно я вспомнил недавнюю историю, связанную с этим городом. Мне рассказал ее во дворе штаба нашей бригады чоферо генерала Лукача, теперь уже тоже покойный, Эмилио.

...Несколько месяцев тому назад, вскоре после мятежа, в Лериде весьма активно орудовали притаившиеся фашисты. Они плели сети заговоров против республиканского правительства, устраивали различные провокации, распускали всякие панические слухи, будоража умы населения. Ловко законспирировавшиеь, мятежные элементы пользовались тем, что местные, мало опытные еще власти никакой серьезной борьбы с контрреволюцией не вели, нужной бдительности, особенно в условиях войны, не проявляли.

По приговору военного трибунала в Лериде был расстрелян один мятежный генерал, ярый фашист. Через несколько дней к властям неожиданно явилась его жена. Она была в обычном платье, а не в траурном, из черного бархата, как это принято в сферах «высокопоставленного общества».

Генеральша заявила, что ее покойный муж повинен во многих грехах перед испанским народом и поэтому:

— Я прошу направить меня на фронт, на передовые позиции. Хочу искупить грехи мужа, твердым голосом сказала она. — Стрелять из винтовки и пистолета умею... Моя родина в опасности, и я хочу внести свою скромную лепту в ее защиту.

Руководители местных властей даже растерялись от неожиданной просьбы знатной вдовы. Они недоверчиво поглядывали на нее. Но ее просьба звучала так искренне и убедительно, что они вначале было намеревались пойти ей навстречу. Но потом, подумав, все же решили, что вряд ли целесообразно посылать на фронт супругу фашистского генерала, хотя и раскаявшуюся... Разумнее, вероятно, использовать ее где-нибудь в тылу. Одним словом, они направили вдову на работу в народную милицию. А спустя пару дней хитрая генеральша, выкрав списки всех работников этого важного государственного органа, а также прихватив другие документы, исчезла в неизвестном направлении...

«Какова же сейчас обстановка в Лериде? Очистили ли город от притаившейся вражеской нечисти?» — думал я, возвращаясь в госпиталь к Фрицу.

Когда Пабло почувствовал себя лучше, я по совету медперсонала повез его в Барселону, где была развернута широкая сеть стационарных госпиталей. Теперь уже я не гнал так машину, как тогда, когда ехал в Лериду.

— Семен, мы еще долго будем колесить по испанским дорогам в поисках подходящих больниц? Так еще и война закончится, пока будем с тобой ездить, — шутя сказал Пабло. Состояние его улучшилось, он чувствовал себя бодрее.

— На нашу долю войны еще хватит, — ответил я, не поворачиваясь к своему пассажиру, который безропотно переносил затянувшееся путешествие.

Вот и Барселона. Но я стал в тупик: куда везти раненого.

Госпитали здесь размещались в школах, институтах, административных учреждениях и даже в частных домах. Мне, конечно, хотелось определить Фрица туда, где лучше лечат, где скорее смогут его поставить на ноги. Но эту задачу нелегко было решить. Дело в том, что тут действовал свой странный порядок: каждая партия — а их было тогда несколько в Испании — имела свой госпиталь, свою базу снабжения. Не приходится говорить, какие неудобства это создавало.

В Барселоне находилось немало анархистов и замаскировавшихся фашистов. Они орудовали даже в больницах и госпиталях, где лежали раненые бойцы-республиканцы.

Обо всем этом рассказал мне земляк Виктор Птушенко, которого я случайно встретил в одном из госпиталей. Старый моряк[13] тоже был бойцом нашей Двенадцатой интернациональной бригады и получил в одном из последних боев тяжелое ранение.

— Давненько я тут лежу, Чебан, а толку мало. Медленно заживают раны, потому что плохо лечат. Не лечат, а калечат, если хочешь знать. Как у нас говорят на Украине: аби як, про людське око. А может, все это сознательно делается, чтобы затянуть возвращение в строй бойцов? Я так думаю.

Опасаясь, чтобы Пабло не попал в плохие руки, я связался с местной коммунистической организацией, и мне порекомендовали устроить его в госпиталь, медперсонал которого состоял в своем большинстве из коммунистов.

Здесь военному советнику были обеспечены действительно хороший уход, квалифицированное лечение.

Хотя в палате находилось много больных — около сорока человек, в большинстве раненые защитники Мадрида, мой нетребовательный «шеф» заявил, что от этого он не ощущает никаких неудобств. Наоборот, ему даже веселее.

Вскоре сюда прибыла на излечение еще одна группа бойцов. Все они оказались из нашей бригады. Узнав военного советника бригады, ребята очень обрадовались такому соседству.

Столик возле кровати Пабло всегда теперь был завален подарками, цветами. Это было дело рук родственников и друзей раненых бойцов, которые «по секрету» рассказали им, что рядом с ними в палате лежит командир из интернациональной бригады, коронель Пабло Фриц, проливший кровь за республиканскую Испанию, за то, чтобы небо над страной всегда было голубым и «никто не мешал нам жить и смотреть корриду...»

Дорогой всем человек

Испанцы — горячий, веселый и жизнерадостный народ. Этими чертами очень напоминают французов. Впрочем, мне кажется, что испанцы по сравнению с ними более энергичны, решительны, напористы и... беззаботны.

Несмотря на свой веселый характер, испанцы тяжело переносят горе, гибель близких людей, друзей. Так было, когда они узнали печальную весть — о смерти Лукача. Расскажу подробнее о его похоронах.

Мертвого командира Двенадцатой интернациональной бригады доставили в Валенсию. Это было в середине июня 1937 года. Кажется, еще никогда население этого южного города не проливало столько слез, как в тот печальный день, когда траурная процессия медленно двигалась к зданию бывшей иезуитской семинарии, где было решено выставить гроб с телом генерала...

На правительственных учреждениях, административных зданиях — приспущенные флаги. Красные полотнища, увитые крепом, недвижимы. В тот день была адская жара. Город напоминал огнедышащий вулкан. Ни малейшего дуновения ветерка, никакой прохлады, хотя море под боком. В огромном зале семинарии, занятой комитетом Валенсийского крестьянского союза, на помосте возвышается гроб.

Идут и идут мимо гроба люди. Проходят в скорбном молчании, поднимая вверх крепко сжатый кулак, как клятву мести врагу, — испанцы, венгры, русские, поляки, французы, бельгийцы, итальянцы, болгары...

Хоронили его, когда начала спадать жара, под вечер. В воздухе плыли траурные звуки оркестра. Они перекрывали гудки автомашин, отдававших салют, звонки трамваев, запрудивших центральную магистраль города, где двигался траурный кортеж. В последний путь генерала провожала вся Валенсия...

На могиле Лукача рабочие воздвигли памятник из белого камня с высеченными строками из хорошо известного в Испании стиха советского поэта Михаила Светлова «Гренада».

Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать.

За то, чтобы земля принадлежала крестьянам, чтобы испанский народ был свободен и не знал тирании, — за это отдал Пауль Лукач жизнь, покинув свою хату, родину Венгрию...

В Двенадцатой бригаде не было ни одного бойца, который бы не боготворил своего умного и справедливого, человечного и веселого командира. В нашей бригаде насчитывалось восемнадцать национальностей. Для всех он был командиром-отцом, командиром-братом. Для каждого всегда находил несколько подбодряющих слов на своем смешанном «интернациональном» языке — испано-франко-немецко-венгерско-польско-русском. И его все понимали. Любимым призывом генерала было два слова: «Анимо, компаньерос!» — бодрее, товарищи!

Примечательная черта в его характере — отеческая забота о людях. Как ни сложна, как ни тяжела была обстановка на фронте, однако он постоянно думал о нуждах бойцов, трогательно заботился о них, придирчиво проверял, накормлены ли они, обуты, одеты, отдохнули ли перед наступлением.

Не могу не вспомнить о случае со мной. Не разрешив меня будить в тот злосчастный июньский день, когда я задремал за баранкой машины во дворе штаба, Лукач тем самым сохранил мне жизнь, но погиб сам со своим шофером под Уэской...

За несколько месяцев до этого — глубокой осенью — на одном из секторов фронта под Мадридом создалась очень напряженная обстановка. На командном пункте у моста Сан-Фернандо было принято решение контратаковать противника.

На помощь испанским частям, оборонявшим столицу, как раз подошла колонна республиканских танков. После короткого совещания командиры частей, участвовавших в операции, отправились по своим местам. Лишь комбриг Лукач, начальник штаба Белов и военный советник Фриц остались в маленьком домике командного пункта. Неожиданно послышались выстрелы вражеской артиллерии. Близко начали рваться снаряды. За столом с невозмутимым видом сидел советник и не спеша сверял свою карту-трехверстку с картой начальника штаба. Стрельба тем временем усиливалась. Фриц поднялся с места, спрятал карту в планшет, небрежно перебросил его через плечо, спокойно сказал комбригу:

— Схожу-ка я, если не возражаешь, туда, где готовится наша контратака. Надо все посмотреть своими глазами. Пощупать руками, как говорят украинцы.

Лукач с беспокойством взглянул на своего советника и сказал:

— Конечно, еще как возражаю, Пабло! Но возражай не возражай, а ты ведь такой человек, что все равно не послушаешься, пойдешь. Знаю тебя уже достаточно...

Советник улыбнулся, тепло посмотрел на комбрига. Тот приблизился к нему, обнял за плечо, произнес:

— Ладно, иди! Тебя не удержишь. Но только прошу, дорогой, об одном: будь осторожнее, береги себя. Нам еще, ой, как много дел предстоит...

Неравнодушной была у Лукача душа к природе. Он любил лес, деревья, цветы. Подолгу мог стоять возле какого-нибудь диковинного дерева, красивого куста или яркого цветка и сосредоточенно созерцать их. Часто встречавшийся с комбригом военный советник Ксанти[14], находившийся в Испании и помогавший республике в организации разведки, рассказывал:

— Готовилась наступательная операция республиканских войск на Боадилья-дель-Монте, это южнее Посуэло, накануне захваченное фашистами. Боадилья граничила с лесом. Мы с Лукачем решили произвести командирскую разведку и детально изучить ту местность на краю леса, где предполагалось скрытно сосредоточить для атаки батальоны.

Был декабрь. Дул холодный пронизывающий ветер. Тревожно шумели верхушки деревьев. Мы углубились в чащу леса. Лукач шел впереди. Внезапно он остановился, замер на месте. Полагая, что генерал наткнулся на вражеский пост, я вскинул карабин. Но ошибся. Комбриг заметил в пожухлой траве какой-то неизвестный цветок с распустившимися лепестками и бросился к нему. На лице Лукача было радостное изумление, словно он увидел чудо. Впрочем, увидеть цветущее в лесу растение в декабре — это, пожалуй, было близко к чуду. Под порывами ветра цветок с розоватыми лепестками сильно качался. Казалось, ветер сейчас сломает тонкий стебель. Генерал быстро собрал валявшиеся поблизости камни, обломки скал, сухие ветки и сделал вокруг цветка как бы изгородь. Мы пошли дальше, а Лукач шел и все оглядывался — стоит ли на месте его находка, надежно ли она теперь защищена...

Шла война, жестокая, кровавая. Гибли на фронте люди. Было, конечно, не до цветов. Но генерал с его поэтической душой и тогда не переставал любить природу. В ней он, видимо, находил отдохновение в грозное тяжелое время, покой для сердца и мозга...

Лукач любил шутку, остроту, которые помогали поднимать дух у бойцов, волонтеров бригады. Не раз он подшучивал и надо мной. Зная, например, мою хозяйственную жилку, любовь к созданию продовольственных запасов из трофеев, он не раз говорил, обращаясь ко мне, когда иной раз туго приходилось на фронте с питанием.

— Семьон, сообрази что-нибудь в смысле поесть. Ты ведь запасливый мужик!..

Эти просьбы генерала я слышал и под Гвадаррамой, и под Бриуэге, где были разгромлены итальянские части, и в других местах, где воевала бригада. Улыбаясь, прищурив хитро глаз, он говорил работникам штаба, глядя на меня:

— Имейте в виду, никто нас не накормит, кроме Семьона. Ведь он же старый повар. Во Франции еще кулинарил...

Когда республиканские войска освобождали от мятежников какой-нибудь город или деревню, Лукач говорил:

— Только Семьон может подтвердить взятыми трофеями, какая у нас победа...

Мне запомнилась гора Сант-Христобал, которую взяли бойцы в секторе фронта Бриуэге. Лукач сразу же ее перефразировал по-своему, назвав гору «Сам Христ бывал тут, а теперь здесь мы», — рассмешив всех бойцов до слез...

Однажды в штабе бригады, километрах в тридцати от Мадрида, происходило совещание командиров частей. Мне нужно было срочно поехать в один из гаражей Мадрида, произвести мелкий ремонт машины. Я подошел к Фрицу и тихо попросил разрешения отлучиться. Лукач увидел меня и спросил:

— Семьон, ты куда это собираешься?

— В Мадрид, товарищ комбриг.

— Прекрасно! Захвати, пожалуйста, для меня, если сможель, хорошую зубную щетку и порошок. А то сапоги чищу, а зубы — нет. Уже плесенью начали покрываться. А зубы это тоже оружие против врага... Не хватит винтовок и пулеметов — будем зубами перегрызать горло противника...

Все засмеялись. Шутка, видимо, была своего рода отдушиной для разрядки напряженной обстановки, царившей на совещании.

Очень переживал генерал гибель бойцов на фронтах. Припоминаю тяжелые бои в Университетском городке. Мы понесли тогда немалые потери. Нам удалось остановить врага на подступах к испанской столице, но это обошлось нам не дешево. Много волонтеров осталось лежать в земле городка[15]. В числе их был и член ЦК немецкой Компартии антифашист Ганс Баймлер.

Когда Лукачу сообщили о его гибели, генерал схватился за голову.

— Боже мой, какие гибнут люди! — глухо простонал он.

В устах командира, который ведет в бой бригаду, сам каждый раз подвергается опасности (он и погиб на фронте), эти слова звучали с особой силой, с невыразимой горечью. Ведь идет война. Жертвы неизбежны. Он об этом сам говорил на плацу в Альбасете, где формировалась бригада, но его ум, сознание не могли примириться с этим. Генерал Лукач до щемящей боли в сердце любил людей...

Адъютант Эйснер, который знал комбрига ближе, рассказал мне кое-что из его удивительной биографии. В своей стране — в Венгрии — он был заочно судим и приговорен к смертной казни, как «опасный государственный преступник», непримиримый враг антинародного режима.

Лукач очутился в России, где произошла революция. Когда вспыхнуло пламя гражданской войны в молодой Республике Советов, он добровольно вступает в ряды красных бойцов. Смело сражается в Сибири против Колчака, затем на юге — против Врангеля. Лукач защищал Советскую Республику с такой же самоотверженностью и страстью, с какой он теперь защищал республиканскую Испанию.

Только самые близкие знали, что его спина покрыта страшными рубцами — следы белогвардейских шомполов, которые он «заработал» в гражданскую войну в Советской России, что на его теле восемнадцать старых ран. Девятнадцатая рана под Уэской оказалась смертельной...

Только много позже после испанских событий я узнал, что погибший командир Двенадцатой интернациональной бригады генерал Пауль Лукач — это замечательный венгерский писатель-коммунист Матэ Залка, автор известного романа «Добердо» и многих других произведений.

Эрнест Хемингуэй, отлично знавший отважного генерала, вернувшись из Испании, спустя два года напишет простые строки, трогающие за сердце всех честных людей мира, о погибших под стенами Мадрида и на Арагонском фронте, на севере и на юге, везде, где они своей грудью защищали республику...

«Этой ночью мертвые спят в холодной земле в Испании... Но весной пройдут дожди и земля станет рыхлой и теплой. Ветер с юга мягко овеет холмы. Черные деревья опять оживут, покроются зелеными листьями, и яблони зацветут над Харамой. Весной мертвые почувствуют, что земля оживает... Как земля никогда не умирает, так и тот, кто был однажды свободен, никогда не вернется к рабству... Мертвым не надо вставать. Теперь они частица земли, а землю нельзя обратить в рабство. Ибо земля пребудет вовеки. Она переживет всех тиранов...»

Пабло Фриц отозван домой

Барселона, где в госпитале лежал Пабло Фриц, все чаще подвергалась бомбежкам фашистской авиации, напряженная обстановка мало благоприятствовала скорейшему заживлению ран. И все же хоть и медленно, но дело шло на поправку.

Больной начал вставать с постели, медленно передвигаться по палате. Это радовало. Мне хотелось чем-нибудь его развлечь, а точнее — отвлечь от грустных мыслей, вызванных тем, что он выбыл надолго из строя. И вот подвернулся один случай.

Однажды я узнал, что в Валенсии идет советский фильм — о праздновании 1 Мая в Москве. Предложил съездить посмотреть его. Мой «шеф» с радостью согласился. Мы раздобыли машину и отправились туда.

Фриц бесконечно был признателен мне за это «мероприятие», хотя, откровенно говоря, я опасался, что поездка в Валенсию отрицательно скажется на его состоянии. Ведь у него только недавно затянулась глубокая рана на ноге. Но все обошлось. Он вернулся в бодром, приподнятом настроении.

— Знаешь, Семен, я как будто дома побывал, — с волнением говорил он, посмотрев фильм. — Все такое близкое, родное: Мавзолей, Кремль, Спасская башня с часами-курантами. Их перезвон и музыка слышны теперь во всем мире. Ты еще не бывал в Москве?

— Нет!

— Ничего, вернемся домой, я обязательно тебя вытащу, Семен, в Москву. Будешь моим первым гостем...

Я набрался смелости и удивленно спросил:

— Разве вы из Москвы? Ведь у вас совсем не русская фамилия!

Мой «шеф» улыбнулся и уклончиво сказал, что в Москве, как и во всей Советской стране, проживает много национальностей. У меня не хватило смелости задать второй вопрос: Пабло Фриц это настоящая его фамилия или псевдоним. Впрочем, думаю, если бы я и набрался смелости и задал его, то вряд ли получил ответ, ибо подлинные имена военных советников держались на фронте в тайне.

Пабло Фриц поправился, и врачи разрешили ему покинуть барселонский госпиталь. Но в бригаду он не вернулся. Неожиданно пришло указание о возвращении военного советника на Родину.

Путь лежал через ту же Францию, которая нас в свое время приютила и помогла добраться до испанской земли.

Обратная дорога оказалась не менее сложной. Нельзя сказать, что нам была дана «зеленая улица». Расскажу, какие рогатки пришлось преодолевать.

Я довез Пабло Фрица на машине до франко-испанской границы и благополучно пересек ее. У бойцов, охранявших границу, я оставил свое оружие — пистолет и патроны.

План был такой: доставить военного советника до ближайшей железнодорожной станции и посадить его в поезд, идущий в Париж.

Однако этот план не удалось осуществить. По дороге на станцию, в поле, полицейский пост остановил машину и потребовал предъявить документы. Проверив их, он не разрешил ехать дальше. Положение осложнялось.

Мы посоветовались с Фрицем и решили действовать так. Он и сопровождавший его человек из Барселоны высаживаются в поле, а я возвращаюсь на франко-испанскую границу и ищу какой-либо оказии. Замечу в скобках, что в то время из Испании часто шли во Францию частные машины, водители которых обычно имели законные документы, выданные официальными властями.

Лишь только я подъехал к границе, которую недавно оставил, вижу, бойцы проверяют документы у водителя легкового автомобиля с французским номером. Документы оказались в порядке, и его собирались пропустить. Я попросил шофера оказать услугу — подобрать в поле двух моих пассажиров и доставить их туда, куда они скажут. Меня поддержали бойцы поста. Водитель нехотя согласился.

Я поднялся на возвышенность и стал следить — заберет он их или нет, сдержит ли слово. Француз подкатил к ним, остановился и пригласил садиться. Мои пассажиры уселись в машину и уехали. Я облегченно вздохнул.

Проводив Пабло, я направился в Валенсию. Там, на тихой зеленой улице Альборая в доме номер шесть, находилась русская колония с группой сотрудников консульства, радистами, техперсоналом. Я доложил консулу, что благополучно доставил военного советника на французскую территорию. Меня поблагодарили и предложили сдать машину, а самому пока отдыхать. Руководитель консульства, пожилой, болезненного вида человек, с седой прядью во вьющихся каштановых волосах, пожал мне руку и озабоченно сказал, вглядываясь в мое лицо:

— Да, да, вам надо отдохнуть. У вас, товарищ Чебан, уставший вид...

Было как-то непривычно слышать это слово «отдыхать». «Какой может быть сейчас отдых, — думал я. — Война ведь продолжается». Решил завтра же добиваться отправки в свою Двенадцатую бригаду, где, конечно, найдется дело.

Однако свое намерение выполнить не удалось. Вскоре меня пригласили в консульство и предложили готовиться... к выезду в Советский Союз. Это было для меня полнейшей неожиданностью. Промелькнула мысль, что это побеспокоился о своем чоферо Пабло. Но тут же я ее отбросил, подумав, что вряд ли он успел за такой короткий срок приехать в Москву.

Так или иначе, но это предложение вызвало у меня радость. Ведь я еще не был в стране, которой уже два десятка лет руководили рабочие и крестьяне...

Прощай, Испания

Через несколько дней сотрудник консульства сообщил: «Отъезд назначен на завтра, в десять утра. Не опаздывайте». Он также сказал, что вместе со мной едет еще несколько товарищей. Среди них один боец, тоже из нашей Двенадцатой бригады, — грек, хорошо знающий русский язык...

И вот подан автобус. Машина порядком изношена. Краска на обшивке облупилась. Много вмятин на капоте и боках. С сомнением гляжу на скаты. Они основательно стерлись. Кое-где даже проглядывает на покрышках кордная ткань. А дорога неблизкая. Довезет ли?

Мелькают дома на уютных улицах Валенсии. Вспоминаю: совсем недавно мы приезжали сюда с Фрицем смотреть фильм о Первомайском празднике в Москве. Сейчас я сам еду в Советский Союз...

Путь на Барселону — вдоль Средиземного моря. Оттуда — к французской границе. Дорога знакомая. Вероятно, опять в Перпиньян, куда мы, волонтеры, прибыли летом 1936‑го, чтобы влиться в ряды республиканцев.

Документы теперь нам оформлены как советским гражданам, возвращающимся на Родину.

В моем удостоверении личности оказано, что «предъявитель сего — гражданин СССР Марченко Петр Иванович...»

Семена Яковлевича Чебана больше в документах не существует.

Я уезжаю в СССР под новой фамилией.

Итак, Испания, на которую обрушилось столько бед, море огня и раскаленного металла, остается позади. Несмотря на многочисленные опасные перипетии, выпавшие на мою долю, я все же с грустью расставался с этой страной, с ее народом, который не хотел жить на коленях...

Наш старенький, видавший виды автобус тем временем двигался вперед по извилистому серпантину прибрежной дороги. Угрожающе покачивался он на глубоких выбоинах, ухабах, которых здесь было предостаточно. Впрочем, они хорошо были мне знакомы. Ведь из Барселоны я вез в Валенсию Пабло Фрица, запоминая все неровности дороги.

Визжат изношенные тормоза. Из стороны в сторону переваливается, как утка, автобус. Не просто гнать машину по горной дороге, идущей спиралями. Нужно иметь не только крепкие руки и острый глаз, но и хорошие нервы. Все это есть у нашего чоферо. Иногда автобус опасно заносит на слишком крутых поворотах, но водитель только презрительно-равнодушно поглядывает по сторонам.

Скоро ли уже покажется наш конечный пункт? Чувствую непривычную усталость.

Странное дело! Когда сидишь сам за баранкой многие часы в дневное и ночное время, мотаешься без сна и отдыха по плохим фронтовым дорогам, даже обстреливаемым, почему-то не так устаешь. А вот став пассажиром, быстро утомляешься от поездки, мечтаешь поскорее выбраться из душного кузова машины и подальше удрать от выхлопных газов, проникающих на пассажирские места...

Немало я исколесил в Испании дорог. Если бы спидометр моего трофейного «форда» мог точно показать, сколько километров я наездил по каменистой, выжженной жарким солнцем и огнем войны земле, то, вероятно, цифра была бы весьма внушительной.

Скольких только известных людей довелось возить! Мысленно перечисляю и одновременно проверяю память — не ослабла ли она за эти годы. Моими пассажирами, кроме Пабло Фрица, были генерал Лукач, Морис Торез, Луиджи Лонго, Долорес Ибаррури, Пабло Неруда, Илья Эренбург, Михаил Кольцов, Роман Кармен...

Приходилось не раз встречаться и иногда возить многих военных советников, отлично говоривших по-русски, — Вольтера, Купера, Петровича, Клебера, Дугласа, Малино, Павлито и других, носивших испанские, французские, немецкие, болгарские фамилии[16]. Память сохранила и немало боевых эпизодов.

...Как-то наш «форд», поскрипывая рессорами на разбитой дороге, двигался к наблюдательному пункту. В небе завывали «юнкерсы» и «фиаты». Тяжело вздрагивала земля под разрывами бомб. Плотный, словно спрессованный, воздух давил на нас. Бой шел совсем недалеко. Слышны были пулеметные очереди. Вдруг впереди мы почти одновременно увидели танк Т‑26. Странно! Вихляя, он шел нам навстречу, словно удирал с поля боя. Пабло Фриц приказал мне остановить машину и почти бегом пустился к нему.

Все выяснилось, когда танк остановился возле медпункта, находившегося почти рядом, в лесу. Поднялась крышка башни, и из нее тяжело вылез механик-танкист. Мы ужаснулись его вида: весь комбинезон в крови, левая рука до самого плеча оторвана...

Несмотря на такое страшное ранение, русский волонтер держал себя героически. Завели его в медпункт. Впрочем, он довольно твердо шел сам, без посторонней помощи. А там только студенты-медики Мадридского университета, работающие фельдшерами. Разыскали врача и оказали раненому первую помощь, сделали тугую перевязку, остановили хлещущую кровь.

Пабло Фриц приказал танкисту остаться в медпункте, но тот удивленно взглянул на командира, не имевшего никаких знаков различия, и сказал:

— Идет бой! Там мои товарищи. Враг атакует! У меня есть еще одна рука, — и направился к своей машине...

Почти на каждом участке фронта интербригадовцы показывали образцы мужества и отваги, самопожертвования. Они воевали смело, изобретательно, по-суворовски: не числом — мы уступали в численности врагу, — а умением. Отлично, например, сражалась рота русских волонтеров, прибывших из Франции. Там они работали поварами, лакеями, шоферами, полотерами, сторожами, как и многие другие эмигранты, некогда покинувшие свою родину. В боях с фашистами на фронтах Испании отвоевывали право стать гражданами новой России. Эмигранты сформировали отдельную роту и заняли оборону на реке Хараме.

Пабло Фриц впервые увидел, как дралась эта рота, в которой насчитывалось около ста шестидесяти человек. Как ни пытался враг выбить их с занимаемой позиции, ему не удалось ничего сделать. Рота держалась стойко. Пабло Фриц потом рассказывал, как он, случайно, очень близко познакомился с одним соотечественником.

— Приходит ко мне медик-интербригадовец и говорит: «Товарищ Фриц, у нас на медпункте лежит русский волонтер. Он тяжело ранен, просит зайти к нему». Этот солдат был из той отдельной роты.

Я коммунист, он — бывший белогвардеец. И такая неожиданная встреча в далекой Испании. В одном строю. В одном бою. Против одного общего врага. Как быть? Идти ли к нему? На мгновение представил себя на его месте. Смертельно раненный, одинокий, без родных, без родины. И я пошел к нему.

Передо мной неподвижно лежал бледный, с красивыми чертами лица человек. Он умирал. И только голубые молящие глаза и лицо говорили о его волнении, «Я знаю, кто вы, прошептал он, задыхаясь. Сделал долгую паузу и еле слышно добавил: — Я покинул родину и сломал свою жизнь... Своей смертью в Испании хочу искупить вину молодости. Жаль, что никогда не увижу больше родной земли».

То были его последние слова...

Старый автобус между тем увозил нас все дальше и дальше из страны с лазоревым, а теперь задымленным войной небом, из страны, ставшей близкой людям многих национальностей.

Солидарность. Мы часто произносим это слово, не всегда задумываясь над его глубочайшим смыслом. Кто побывал в Испании в те огненные годы, тот хорошо понял, что собой представляет классовая рабочая солидарность, какая сила заключена в ней.

Манифестацией подлинного пролетарского интернационализма назвала Долорес Ибаррури помощь волонтеров. «Они пришли в Испанию, — говорила Пассионария, — по доброй воле, чтобы сражаться на нашей стороне, а если нужно — умереть за наше дело».

На фронтах Испании сражалось около тридцати пяти тысяч волонтеров свободы. Почти седьмая часть их погибла...

«No pasaran!» Они не пройдут! Эти слова, как клятва, звучали повсюду. Они стали девизом каждого батальона, каждой роты, которые сражались на испанской земле. С ним на устах шли в атаку под Гвадаррамой и Сомосьеррой бойцы немецкого батальона имени Эрнста Тельмана. С ним громили врага волонтеры итальянского батальона имени Джузеппе Гарибальди и отдельная рота русских соотечественников на реке Хараме. Этот лозунг вдохновлял бойцов польского батальона имени Домбровского и добровольцев французского батальона имени Парижской коммуны, волонтеров американского батальона имени Линкольна и батальона имени Чапаева, в котором было представлено более двух десятков национальностей.

Никогда не забыть нам испанского неба и опаленную огнем землю Уэски и Теруэля, где смело поднимались в атаку наши бойцы, покрасневшую от крови реку Хараму. Никогда не забыть нам и боевых товарищей — русских и украинцев, венгров и чехов, поляков и немцев, французов и американцев, навсегда оставшихся лежать в твердой, как базальтовый камень, земле, которую они пришли защищать как свою.

Здравствуй, Родина!

Без всяких приключений мы прибыли во Францию, пересев на границе в поезд. Здесь «испанцев» встретил представитель советского посольства и сопровождал до самого Парижа. В столице Франции нас поместили в фешенебельном отеле «Астория», где все блестело, сверкало и поэтому смущало вчерашних бойцов своей чистотой.

Должен признаться, что чувствовал я себя как-то необычно, не по себе. Вероятно, это объяснялось тем, что столько лет мне приходилось жить нелегально, все время быть настороже, опасаться ареста, а тут я законный постоялец в гостинице. Нет нужды теперь с опаской оглядываться по сторонам, с тревогой думать: не следит кто за тобой, не увязался ли «хвост».

Хотелось поскорее добраться домой. Мы набрались терпения и стали ждать в «Астории», пока в Гавр прибудет советский пароход, который доставит нас в Ленинград...

Сенсационная новость. Французская столица взволнованно шумит. На устах у парижан один и тот же вопрос друг к другу: «Вы слыхали? Это поразительно, невероятно!»

Что же случилось? Выбежал, купил газету. На первой странице бросается в глаза сообщение, набранное жирным шрифтом:

«18—20 июня 1937 года экипаж в составе советских летчиков В. П. Чкалова, Г. Ф. Байдукова, А. В. Белякова совершил беспосадочный перелет на самолете «АНТ‑25» по маршруту Москва—Портленд (штат Вашингтон, США) через Северный полюс, покрыв за 63 часа и 25 минут свыше десяти тысяч километров воздушного пути»...

Со свежего газетного листа на меня смотрели три русских, почти васнецовских, богатыря. В шлемах, с открытыми смелыми лицами, дерзкими веселыми глазами... И так сжалось сердце, так захотелось в эти минуты быть там, на Родине, чтобы разделить общую радость, гордость за выдающуюся победу советской авиации...

Прошло несколько долгих дней. Наконец приятная весть: корабль пришвартовался в французском порту. Вскоре мы уже были на его борту.

С волнением смотрел на реявший под свежим ветерком на флагштоке государственный флаг с серпом и молотом на красном полотнище. Жадно глядел и не мог наглядеться на советских моряков — молодых, крепких белозубых ребят.

Мысленно вновь и вновь задавал себе один и тот же вопрос: «С чем же я еду на Родину? Что в моем «вещмешке»? Что привезу с собой?»

Я возвращался домой, являясь членом Французской коммунистической партии. Приобрел опыт конспиративной работы. По совету мудрого и душевного волонтера Глиноедского изучил четыре языка — английский, французский, испанский, немецкий. Овладел морским делом, плавал боцманом. Работал шофером... «Может, это пригодится моей Родине», — думал я, лежа на койке в каюте парохода. Нет, она совсем не походила на тесный душный кубрик бельгийского судна «Ван», где я скоротал не одну ночь после вахты...

Выхожу на палубу. В это время звучит знакомая команда: «Отдать швартовы!» Трап уже убран. Осторожно лавируя между скопищем кораблей с флагами разных стран, наш пароход выбирается на простор. Порт Гавр медленно уходит назад...

Узнаю неожиданную новость. На борту нашего судна находится в разобранном виде краснозвездный самолет АНТ‑25. Да, да, тот самый, на котором Чкалов, Байдуков и Беляков совершили недавно свой знаменитый перелет, поразивший мир.

Рассматривая крепко принайтовленные части самолета, который облетел чуть ли не половину «шарика», как выражался Чкалов, я вспомнил строки из стихотворения «Бродвей», прочитанные в сборнике «Избранное» Маяковского. Он мне случайно попался на глаза у букиниста возле Сены.

Я в восторге

от Нью-Йорка города.

Но

кепчонку

не сдерну с виска.

У советских

собственная гордость:

на буржуев

смотрим свысока.

Представляю себе, с каким чувством гордости за свою окрыленную страну смотрели на капиталистический мир советские авиаторы, пересекая Северный полюс, летя над Канадой, а затем над США. И чем дольше я всматривался в их открытые русские лица, тем больше находил в них сходство с былинными богатырями. Особенно это относилось к командиру корабля Валерию Чкалову. Он мне напоминал могучего Илью Муромца. С той только разницей, что не лежал на печи тридцать и три года, а с детства крепко ходил по волжской земле, с которой взлетел соколом. А поднявшись в высь, держал в руках не пудовую палицу, а штурвал самолета...

Сердито встретила нас Балтика. Угрюмые взлохмаченные тучи все ниже опускались над морем. Оно неприветливое, хмурое, потемневшее. Высокие волны набегают на корабль, бьют в его борта. От могучих ударов он вздрагивает всем корпусом, слегка кренится и медленно продвигается вперед. Однако пятибалльный шторм не производил на меня особого впечатления. За свою моряцкую, скитальческую жизнь пережил не такие штормы и на море, и на суше...

Спустя несколько дней на горизонте показался Ленинград. Еще издали мы с греком, вчерашним бойцом интербригады, увидели вонзившийся в небо шпиль адмиралтейской иглы. Разворачиваясь, медленно входил в порт наш корабль.

Город на Неве сразу же поразил нас, никогда доселе не видавших его, своим внешним видом. Хотя пробыли мы здесь недолго, однако запечатлелось многое. Гранитные набережные величавой реки, бесчисленные каналы с переброшенными через них мостами. Прямые улицы, широкие проспекты. Огромные площади, застроенные по кругу замечательными зданиями. И памятники, памятники без конца...

Должен сказать, что на своем веку повидал немало красивых городов — в Бельгии, Франции, Испании — с прекрасными произведениями архитектурного искусства, пышными дворцами, различными памятниками прошлого. Но то, что я успел за короткое время увидеть в Ленинграде, не могло оставить меня равнодушным, спокойным.

Когда-то в Клишковецкой школе мы учили стихотворение «Медный всадник». Память сохранила несколько строк (кстати, я всегда легко запоминал стихи и сказки, за что меня часто хвалил учитель Яловега). Вот эти строки.

В гранит оделася Нева;

Мосты повисли над водами;

Темнозелеными садами

Ее покрылись острова...

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный...

Все это, так точно описанное Пушкиным, было теперь перед моими глазами, все это я видел сейчас воочию, убеждался в неповторимой красоте города. Хотелось побыть в нем подольше, но это от меня не зависело...

На борту корабля, которым мы плыли из Гавра, я разговорился с одним матросом команды, свободным от вахты. Он жил в Ленинграде, на Васильевском острове. Работал на заграничных рейсах. Узнав, что я еще никогда не видел города на Неве, хотя сам русский, он настойчиво советовал «задержаться здесь на несколько деньков», посмотреть его достопримечательности.

Я обещал матросу, патриоту своего города, что обязательно приеду еще раз в Ленинград и тогда уж побываю везде, все посмотрю. Даже на «Аврору» взберусь, если разрешат...

Мы сели в поезд, идущий в Москву.

Столица встретила теплым солнечным днем, безоблачным небом, многоголосым шумом...

С большим вниманием слушали московские товарищи наш рассказ об испанских делах, о боевых операциях Двенадцатой интернациональной бригады, тяжелых боях под Мадридом, как мы дрались в Университетском городке, об обстоятельствах падения Теруэля, сложившейся на фронтах обстановке перед нашим отъездом. Сокрушенно покачивая головой, с грустью на лице слушали подробности драматической гибели генерала Лукача под Уэской и то, как я мотался по дорогам с моим тяжело раненным «пассажиром» Пабло в поисках нужной группы крови, надежного госпиталя и медперсонала.

Затем меня попросили рассказать немного о себе, откуда родом, как очутился в Канаде, затем в США.

— Сколько же вы плавали матросом и на каких кораблях?

Я ответил.

— Ну и как, понравилось вам море, профессия моряка?

— Да разве могут быть люди, равнодушные к морю, его просторам, вольной стихии? Таких не встречал я в своей жизни...

Московские товарищи с любопытством слушали мои ответы. Особенно их заинтересовал рассказ о том, как я на бельгийском судне «Ван» встретился с участником восстания на броненосце «Потемкин» матросом Галаганом. Расспросили, в каких странах я побывал, какие иностранные языки знаю.

Седоватый человек, сидевший от меня справа и все время молчавший, вдруг спросил:

— Скажите, пожалуйста, Семен Яковлевич, что же с вами все-таки произошло в Детройте, на заводе Форда? За что вас упрятали там в тюрьму?

Я ответил, удивляясь про себя, откуда им известны такие подробности моей биографии. Еще больше удивился, когда они попросили рассказать, за что меня арестовали в Бельгии и присудили к тюремному заключению. Затем расспросили, когда стал членом Бельгийской компартии, при каких обстоятельствах очутился во Франции и как вступил там в Коммунистическую партию. Кто меня рекомендовал...

Я все больше недоумевал, почему именно эти вопросы интересуют моих слушателей и какое это, собственно, имеет отношение к моему участию в испанских событиях. Но еще большее удивление вызвало предложение, которое мне под конец беседы неожиданно сделали:

— Как вы смотрите, товарищ Чебан-Марченко, если мы предложим вам одну интересную работу. Так сказать, немножко романтического порядка. Но очень сложную. Более того — чрезвычайно ответственную. Скажем больше, весьма опасную. Короче — стать советским разведчиком...

Услышав такое неожиданное предложение, я растерялся.

Мне всегда казалось что к этой профессии должно быть особое призвание. У меня оно отсутствовало. Так я считал. К тому же почти не имел образования... Четыре класса сельской школы. Ничего себе грамотей!

— Что вы! Не получится из меня разведчика, — убежденно сказал я. — Не разбираюсь совершенно в этом тонком деле. Пень!

Товарищи переглянулись между собой, улыбнулись.

— Вы себя недооцениваете, Семен Яковлевич! Слишком скромны и самокритичны. Это, конечно, похвально. Скромность украшает человека. Но вы вполне подходите. Проработали несколько лет в подполье в Бельгии и Франции. Приобрели немалый опыт. Разве это не в счет? Владеете английским, французским, испанским, немецким языками. Знаете морское дело. Плавали боцманом. Коммунист. Память у вас отличная. Что вы? По всем статьям подходите. А главное — мы верим вам. Ну, а это дороже всего. Не отказывайтесь от такого почетного и важного дела! Ведь это в интересах нашей Родины. Подучитесь немного, и все будет в порядке.

— Дайте хоть подумать, посоветоваться, — попросил я.

— Подумать — пожалуйста. А вот посоветоваться можно только с одним человеком... С собой.

Вдруг я вспомнил о Пабло Фрице. Ведь он же пригласил меня тогда в Валенсии быть его первым гостем в Москве!

Хотел было сказать об этом, но тут же раздумал. Мне ведь дали понять, что советоваться можно только с собой...

Спустя несколько дней поезд увозил меня и моего товарища по Испании — грека в один из советских городов.

Как мне хотелось заехать хоть на денек домой, в родные Клишковцы! Однако это пока исключалось. Ведь село находилось за границей — в Бессарабии, давно оккупированной боярской Румынией.

За напряженной учебой почти незаметно промелькнуло полгода. Курс программы мы исчерпали. На выпускных испытаниях получил хорошие оценки.

Вскоре меня вызвали в Центр. Начиналась учебная практика.

БУДНИ РАЗВЕДЧИКА

Альфред Джозеф Муней

Первое задание было такое: собрать точные данные о морском порте в одной сопредельной с нами капиталистической стране.

С заданием я справился, хотя на это и ушло несколько месяцев. За успешное его выполнение я был награжден ценным подарком и премирован путевкой в один из крымских санаториев. К этому времени осуществилась моя давнишняя мечта — я стал советским гражданином.

Крым во многом напоминал мне юг Испании. Такое же ласковое лазоревое море (мне непонятно было, почему оно называлось Черным), такие же пальмы, кипарисы, виноградники, горы...

Глядя на мерно накатывавшиеся на берег волны, я размышлял: «Неужели я смогу в самом деле стать разведчиком?» Я все еще не верил в свои способности. Но в Центре, по-видимому, так не считали.

Мои сомнения окончательно были рассеяны тем, что я получил задание выехать на постоянную работу за границу. Место назначения — царская Болгария.

Почему именно эта страна? Мне объяснили. Монархо-фашистские круги Болгарии, ее царь Борис ведут сейчас переговоры с гитлеровской Германией о предоставлении ей возможности базировать свой военный флот в портах Варна и Бургас. Понятно, какую опасность это будет представлять для Советского Союза в случае войны. Гитлер усиленно подбирается к нашим южным границам через причерноморские державы...

Для того чтобы попасть в Болгарию, необходима была въездная виза. Но получить ее оказалось не так-то просто. Расскажу, сколько пришлось преодолеть рогаток на этом пути.

Болгария имела свои консульства в ряде стран. Эти официальные представительства обычно и выдавали визы на право въезда в свое государство. Решил лететь в Голландию, где мне приходилось бывать, когда плавал матросом, чтобы получить там визу. Но оказалось, что болгарского консульства там нет. Выходит — зря летел. Какая досада! Мне посоветовали поехать в Бельгию, в Брюссель, где имеется консульство.

Я задумался: воспользоваться ли этим советом? Ведь моя персона давно на учете в бельгийской полиции. Сидел в Антверпене в тюрьме, был выслан за пределы страны. Опознают меня — и опять неприятности. Операция сорвется, задание не выполню.

Как быть? Решил все же рискнуть.

Прилетев в Брюссель, направился в гостиницу. Вид у меня был вполне солидный, как у богатого туриста. Прекрасный кожаный чемодан с наклейками нескольких стран. Его владелец одет по последней моде, но не крикливо. Документы в порядке.

Приведя себя в порядок после дороги, я не спеша направился в болгарское консульство.

В просторной комнате за желтым удобным секретером сидел пожилой чиновник. Небольшой настольный вентилятор слегка шумел, нагнетая прохладу, шевеля бумаги. Я подал паспорт и сказал по-английски, что мне нужна виза для въезда в его страну. Без всякого интереса чиновник посмотрел на меня, затем взглянул на паспорт, не спеша прочитал записи, повертел задумчиво в руках, встал и направился в соседнюю комнату. Вскоре он появился и сказал на французском языке:

— Приходите в другой раз. Завтра, что ли...

Меня охватила тревога. «Неужели я показался им чем-то подозрительным?» Ни одного лишнего часа, разумеется, не хотелось находиться в Брюсселе. Попадешься еще на глаза какому-нибудь старому полицейскому агенту и тогда не выпутаешься. Кто-кто, а это я уже хорошо знал.

Дождавшись следующего дня, вновь отправился в консульство. За столом сидел уже другой чиновник. Он взял паспорт, также внимательно прочитал все записи и, не закрывая его, спросил:

— У вас есть в Болгарии родственники или друзья?

— Нет.

— А когда-нибудь раньше вы бывали в Болгарии?

— Нет, не бывал.

— С какой же целью собираетесь ехать туда?

— Я турист. Хочу познакомиться с вашей страной, о которой слышал так много хорошего...

Чиновник больше не задавал вопросов, продолжая изучать паспорт. Вдруг он покачал головой. Это могло означать одно: ничего, мол, дорогой мистер, из твоего намерения на выйдет. Затем он поднялся и ушел с моим документом, как и вчерашний его коллега, в другую комнату.

Мозг опять сверлит тревожная мысль: «Неужели все сорвется? Совершить такой путь, пересечь несколько европейских стран и потерпеть провал у самого финиша? Это чудовищно!» Но тут же я взял себя в руки: «Спокойно, господин английский турист! Придержите нервы, камарадо испанец! Сразу же при первых трудностях раскиснуть! Не к лицу разведчику. Вы на работе»...

Мои опасения и страхи, к счастью, оказались напрасными. Через несколько минут чиновник вернулся и принес завизированный паспорт. Я с облегчением вздохнул.

Уже находясь в Болгарии, узнал, что покачивание из стороны в сторону головой, означающее у нас отрицание, — считается у них согласием, положительным жестом.

В гостинице прочел визу. Ее срок ограничивался лишь двумя месяцами. «И за это спасибо. Надеюсь, на месте удастся продлить», — подумал про себя.

Теперь мне нужно было получить транзитные визы для проезда через Германию и некоторые другие страны по пути в Болгарию. Но это уже было проще.

..За окном вагона пробегают поля, долины, негустые леса и мелкие перелески. Изредка промелькнет голубая лента реки, чаша озера. Поезд идет в Софию.

В купе я не один. Со мной еще один пассажир. Полный, розовощекий, с большой лысиной, бесцветными глазами. Познакомились. Он протянул влажную пухлую руку. Словоохотливый сосед, поминутно вытирая потное лицо, рассказал, что он болгарин. Фамилия — Марин Желю Маринов. Сейчас работает представителем немецкой фирмы «Адлер» по продаже и ремонту пишущих машинок, а также занимается обучением печатанью на них девушек. Сдав отчет фирме, возвращается домой....

Маринов попросил разрешения закурить. Вынул красивую коробочку сигарет, длинных и тонких, с золотистым мундштучком, и любезно протянул мне.

— Курите, пожалуйста, господин Муней.

Я поблагодарил, с удовольствием закурил. Ароматный синий дымок поплыл к потолку купе.

Желю Маринов поинтересовался, зачем я еду в Болгарию, откуда держу путь. Я ответил, что сам англичанин, но проживаю давно в США. Специальность — инженер. До последнего времени работал в Детройте, на заводе Форда. Сейчас еду из Бельгии. Турист. В плане моего путешествия и Болгария, куда теперь направляюсь. Об этой стране на Черном море, дескать, слышал много любопытного, в частности, о ее знаменитых золотых пляжах. Хочу лично в этом убедиться. С детства влюблен в море. Если появляется где-либо новое оригинальное полотно художника-мариниста, не могу спокойно пройти мимо...

Разговаривал я с ним на немецком языке. Затем перешел на английский. Он несколько удивился моему произношению отдельных английских слов и фраз. Я объяснил, что давно живу в Соединенных Штатах, и это, возможно, сказывается.

Представитель фирмы «Адлер», поближе познакомившись со мной, — мы уже вместе завтракали, пили кофе в купе — дорога ведь всегда сближает людей, — рассказал о своей семье.

Между прочим сообщил, что его сын изучает немецкий язык («может, тоже будет работать со временем в фирме «Адлера»), и он, отец, был бы весьма рад, если бы мистер Муней не отказал в просьбе — бывать у них в доме и беседовать по-немецки с его мальчиком «для практики»...

Конечно, я охотно согласился помочь папаше Маринову и его сынку. Мне ведь необходимо было завязать побольше знакомств с местным населением.

Он дал адрес своей квартиры и взял с меня слово, что сразу же по приезде в Софию навещу его.

— А мой сын, если захотите, мистер Муней, сможет быть вашим гидом, — добавил господин Маринов на прощание.

Визы не дают покоя

В Болгарию я приехал с визой на два месяца. Моя задача заключалась в том, чтобы продлить ее, а затем надолго осесть в этой небольшой, но весьма важной в стратегическом отношении стране.

Мне было известно, что со стороны Болгарии и соседней с ней Румынии угрозы нападения на Советский Союз не существовало, хотя правительства этих стран были враждебно настроены. Но я уже знал, что в случае войны порты Варна и Бургас на Черном море могут быть использованы (с согласия царской Болгарии и боярской Румынии) против нас другими державами. В первую очередь, конечно, имелась в виду фашистская Германия, которая лихорадочно вооружалась, а ее фюрер все громче и назойливее твердил о «жизненном пространстве», которого, мол, не хватает третьему рейху...

Вот почему я получил задание выяснить, что собой представляют эти порты и прежде всего Варна, где могли базироваться военные корабли и подводные лодки, уточнить мощность оборудования в порту, его пропускную способность и т. д., постараться завязать там знакомства.

Радушно встретили меня в семье господина Маринова. Познакомившись с его сыном — веселым и несколько развязным парнем, — я попросил юношу быть моим гидом, показать достопримечательности Софии. Он с готовностью согласился.

Почти три дня младший Маринов водил меня по старинным замкам, церквам, соборам, рассказывая их историю, называя имена архитекторов, даты сооружения, показывая многочисленные памятники, дворцы, музеи. Довольный тем, что хорошо справляется со своей ролью гида, он без умолку тараторил, мешая немецкую речь с болгарской, демонстрируя свои знания по истории. К слову сказать, он действительно был силен в ней, неплохо начитан.

Как-то он предложил подняться в горы, посмотреть памятник русским героям Шипки и Плевны («Вы знаете, там полегло их около двухсот тысяч в борьбе с турками»), а потом поехать к морю.

— Я слыхал, что ваш курорт Варна — настоящая жемчужина Болгарии. Мне очень хотелось бы посмотреть его.

Маринов пожал плечами, покачал из стороны в сторону головой и нараспев сказал:

— Битте! Хоть завтра! Я к вашим услугам. От Софии это будет километров сто.

Он сразу же начал расписывать целебные свойства курорта, сообщая, какой там прекрасный пляж, сколько бывает в году солнечных дней, какая среднегодовая температура, и в заключение сказал, что даже местный песок, по мнению врачей, имеет лечебное значение...

— Вы, мистер Муней, увидите эти знаменитые золотые пески. Таких нет ни на Британских островах, ни в вашей Америке. Недаром Варну с ее пляжами называют царицей Черного моря. Да, да, царица! Это не гипербола. Не улыбайтесь. Вот увидите сами!

Я купил билеты, и через два дня мы уехали с моим добровольным гидом с согласия его родителей. Все то, что мне он так вдохновенно рассказывал, подтвердилось.

Я убедился, что там в самом деле изумительный для отдыха уголок. Убедился и в другом, более важном для меня: кроме первоклассного пляжа и чистейшего золотистого песка, неподалеку имеется еще крупный судоремонтный и судостроительный завод и что от моря к нему проложен довольно глубокий внутренний канал, которым можно спускать на воду корабли с большой осадкой...

В Софии у меня был хороший номер в отеле, но я все больше подумывал над тем, чтобы снять комнату в каком-нибудь семейном доме. Мне необходимо было завязывать связи с местными жителями, быстрее расширять круг знакомых. Частная квартира в этом отношении могла меня больше устроить, чем гостиница.

Во время одного из визитов к Мариновым я как-то высказал мысль, что не возражал бы поменять номер в отеле на удобную комнату в тихой хорошей семье.

— Ясно, вас тянет к домашнему уюту, к семейному очагу, — сразу же сказала мать молодого Маринова и многозначительно посмотрела на своего супруга. — Это хороший признак. Вы, кажется, холостяк, мистер Муней?

— Да, вы угадали, мадам.

— Знаете что, мистер Муней, — задумчиво произнесла госпожа Маринова, — кажется, я смогу вам помочь в этом деле. У нас есть хорошие знакомые — эмигранты из России. Мать и дочь. Они, кажется, сдавали комнату и хотели, насколько помню, только холостяка. Если не возражаете, могу порекомендовать вас...

Мне оставалось только горячо поблагодарить мадам Маринову за ее заботу.

Связи расширяются

Вскоре я поселился в семье эмигрантов на бульваре Дундукова.

Хозяйка квартиры, в прошлом актриса какого-то театра — не то в Ростове, не то в Екатеринодаре, в молодости была интересной женщиной. Тонкий с горбинкой нос, красивые, еще черные брови, длинные стрельчатые ресницы, маленький рот, мягкий овал лица. В то же время нездоровый желтый цвет кожи, заметные мешки под глазами, дряблая шея говорили о ее далеко не бальзаковском возрасте, а также о том, что она прожила бурную жизнь. Мало была похожа на свою мать девятнадцатилетняя дочь Васса — худощавая, с удлиненным лицом девушка.

Хозяева квартиры были весьма предупредительны, всячески старались во всем угождать мне. Проявляли постоянно такую заботу о своем жильце, что она временами становилась даже назойливой. Я понял, что это неспроста. На меня, видимо, смотрели как на подходящего жениха. Очевидно, госпожа Маринова отрекомендовала меня как солидного иностранца с состоянием и что я мог бы составить вполне подходящую партию для Вассы...

Дочь хозяйки хорошо говорила по-английски, несколько хуже по-французски и совсем неважно по-немецки. Она окончила какой-то местный колледж, училась затем на курсах машинописи у представителя фирмы «Адлер» и работала теперь в нотариальной конторе у господина Танеева.

Иногда вечерами мы гуляли. Несколько раз были в кинотеатре. Обычно я не задерживался с Вассой и, пожелав ей спокойной ночи, уходил к себе.

Как-то мать Вассы сказала, что они приглашены на званый обед к своим друзьям, тоже русским эмигрантам, и попросила, чтобы я с ними пошел. Для вида пришлось немного поломаться.

— Гранд мерси, но ведь это незнакомые мне люди. Неудобно. Пригласили вас, как своих приятелей, земляков, а я здесь при чем? У русских, кажется, есть на сей счет пословица о незваном госте. Напомните мне, пожалуйста! В английском переводе, очевидно, она не так звучит. Не хочу очутиться в его положении. Ей-богу, неудобно!..

Мать и дочь принялись меня так горячо уговаривать, что я не смог отказать и в конце концов уступил.

Радушно, с приветливыми улыбками нас встретили хозяева в своей просторной, со вкусом обставленной небольшой квартире. Меня представили. Дамам я поцеловал ручку.

Когда появилась еще одна пара — высокий и худой господин с полной дамой, всех пригласили к столу. Сервирован он был довольно богато: холодные закуски, горячие блюда, вина, французский коньяк и даже бутылка виски.

После нескольких рюмок завязался оживленный разговор. Больше на русском языке. Изредка переходили на английский, видимо, считая не совсем удобным в присутствии иностранца говорить все время на «непонятном» ему языке...

Не подозревая, что я знаю русский, хозяева и их гости откровенно высказывали свои мечты о возвращении на родину, откуда бежали с остатками деникинской армии. Теперь они возлагали надежды на нацистскую Германию и ее союзников.

К этому времени немецко-фашистские войска вторглись в Австрию, и был провозглашен «аншлюс» — присоединение к гитлеровской Германии. Без единого выстрела была оккупирована Чехословакия. Фашисты напали на Польшу. Нацистский удав глотал «кроликов» по одному, подбираясь к границам Советского Союза...

Хозяйка дома, рыхлая светловолосая блондинка, очень похожая на немку, мечтательно сказала, делая ударение на букве «а»:

— Гаспада, я пачему-то уверена, что все же Россия в скором времени освободится от власти подонков, и мы вернемся к себе. Цивилизованные страны никагда не примирятся с этой раковой опухолью на нашей грешной планете, потому что Россия им нужна, пожалуй, не меньше, чем нам... Впрочем, это не точно: нам она нужна больше.

Хозяйка дома замолчала, обвела торжествующим взглядом сидящих за столом, вероятно, чтобы убедиться, какое впечатление произвело сказанное ею, и добавила, небрежно помахивая лорнетом на тонкой золотой цепочке:

— Гаспада, мне вспоминаются слова Ивана Сергеевича Тургенева: Россия может обойтись без любого из нас, но ни один из нас не может обойтись без России. Я полагаю, что Тургенев имел здесь в виду не только отдельных личностей, индивидуумов, уехавших, в силу сложившихся обстоятельств, за границу, но и страны Запада. Без России, разумеется, не большевистской, им не обойтись. Поэтому они помогут вернуть ее в лоно цивилизованного мира... Да, да! Можете, гаспада, не сомневаться в этом...

Слушая болтовню хозяйки и делая вид, что ничего не понимаю, я не спеша рассказывал соседке Вассе о своей «родине» Англии, ее живописных уголках, замечательных архитектурных сооружениях, таких, как Вестминстерское аббатство, собор святого Павла, роскошных зданиях Уэст-Энда, где расположены богатейшие особняки, рестораны, магазины, театры, о климате на островах и знаменитых лондонских туманах.

Неожиданно до меня донесся голосе матери Вассы. Она раскраснелась от выпитого вина и, обмахиваясь веером, что-то быстро говорила полной даме, которая позже всех пришла на обед с худым и высоким, как вешалка, господином. Рассмеявшись, она довольно громко сказала:

— Да я бы его в два счета обкрутила! Можете быть уверены!.. А моя дочь не умеет. Он снимает у нас комнату, гуляет с ней, флиртует, водит в кино, и все. Дальше этого дело не идет. В общем, как говорили когда-то у нас в деревне: «не мычит и не телится...»

Речь, конечно, шла обо мне. Мать Вассы сетовала на то, что мистер, то есть я, занимает слишком нейтральную позицию по отношению к ее дочери, а та, «неприспособленное к жизни существо», не может прибрать к рукам богатого иностранца, пустить в ход женские чары, чтобы поймать в свои сети выгодного жениха...

Все это она говорила на русском языке, однако ни разу не назвав моего имени. Я же по-прежнему «хлопал» глазами и ушами, потому что ни слова «не понимал».

В разговор живо вмешалась хозяйка дома.

— Гаспада, я сейчас не помню, кто это говорил, кажется, Александр Александрович Блок, что только влюбленный имеет право на звание человека. Как сильно сказано! Только влюбленный и никто другой. Ваш квартирант, — она скосила в мою сторону глаза, прикрытые лорнетом, — вряд ли имеет право на такое звание. Готова биться об заклад, что этот англичанин холоден, как воды зимней Темзы на его островах, — сострила хозяйка, и все за столом угодливо заулыбались, закивали головами.

Противно было слушать ее болтовню, наблюдать «рафинированные» великосветские манеры бывшей знатной госпожи, не к месту щеголявшей знанием произведений русских писателей и поэтов. Но я, разумеется, не подавал виду и продолжал непринужденно беседовать со своей соседкой, которая «почему-то» краснела, невпопад отвечала на мои вопросы. Надо было продолжать играть роль. Не скажу, что это было легко...

Как важно для каждого человека иметь свое общество, чтобы он не чувствовал себя одиноким. «Единственная настоящая роскошь в мире — роскошь человеческого общения». Не помню, кому принадлежат эти слова, но сказано метко.

У меня же пока эта «роскошь» отсутствовала. Фактически я был предоставлен сам себе. Ибо то общество, в котором вращался в Болгарии, было мне чуждым.

Отправляясь на опасную работу за границу, я должен был надеть маску, чтобы подальше и надолго упрятать свое подлинное лицо, отгородиться ею от внешнего враждебного мира.

И я надел эту маску. Она обязывала меня быть на людях, в обществе, где приходилось по характеру работы вращаться, совершенно другим и по манере поведения, и по привычкам, и по склонностям. Своей достоверной игрой нужно было убедить окружающих, что маска и есть подлинное мое лицо...

Генерал Лукач, беседуя однажды с бойцами на фронте, под Теруэлем о мужестве волонтера, выразился так:

— Если солдат, идя в бой против врага, прежде всего начинает думать о последствиях этого боя для себя лично, о том, что его обязательно должна найти вражеская пуля, он не сможет быть храбрым, самоотверженно драться...

Став разведчиком, я не забывал эти слова.

Почти вся моя учеба на курсах после возвращения из Испании, по существу, была, как я уже говорил, теорией. Лишь теперь, очутившись в царской Болгарии, я проходил настоящую практику, где нужно было проявлять личные качества — способности, ум, творческую изобретательность, определенную прозорливость.

Как я уже говорил, главной задачей, поставленной передо мной Центром в этой стране, был сбор сведений, представлявших интерес для обеспечения безопасности нашей Родины. Разумеется, моя деятельность в Болгарии была направлена не против ее народа, его интересов, а против фашистской Германии — пока еще потенциального врага СССР, — которая рассматривала Болгарию как свой стратегически удобный плацдарм для нападения на нас. Нужно было выяснить, каковы планы гитлеровской Германии, что она замышляет, какое место она отводит в них Болгарии, какие «сюрпризы» готовит против нас на территории этой небольшой причерноморской державы...

Но собрать нужную информацию — это еще не все. Необходимо ее оперативно передать, вовремя информировать Центр.

По прибытии в Софию я спустя некоторое время начал постепенно, соблюдая осторожность, приобретать детали для радиопередатчика. Покупал их в разных местах — у частных лиц, на барахолках, кое-что в магазинах, чтобы не вызвать подозрения. Но эту работу пришлось прервать.

Дни летели с непостижимой быстротой. Так мелькают в окне вагона телеграфные столбы, когда мчится поезд. Не успел оглянуться, как осталось совсем мало времена до окончания срока действия визы. Я напряженно думал над тем, как ее продлить, через кого действовать, чтобы задержаться в Болгарии. В голове рождались разные планы, подчас самые фантастические...

По-прежнему я был довольно частым гостем в семье господина Маринова. Кстати, из некоторых его высказываний на политические темы я понял, что это убежденный фашист. Он превозносил Гитлера и считал, что для Германии это будет «второй железный Бисмарк». А его «первые блистательные победы в Европе говорят, что мы имеем в немецкой военной науке еще одного Клаузевица, только современного»...

Как-то за вечерним кофе Маринов, тоном оракула, сказал:

— Я не сомневаюсь, господин Муней, что Адольф Гитлер скоро наведет полный порядок в Европе. Ядовитые семена, посеянные русским большевизмом, будут уничтожены в зародыше в европейских и азиатских странах. Самой же большевистской России придется, несомненно, потесниться до Урала и Сибири...

Но тут же хозяин заявлял, что он только коммерсант, а не политик, что политика ему противна и он всячески стремится стоять в стороне от нее, ибо «она таит для него и семьи только одни несчастья». Притворно вздыхая, представитель немецкой фирмы «Адлер» произнес почти трагическим голосом, закатывая глаза:

— Везде и всюду эта политика! Надоело! Честное слово! Она сегодня преследует тебя на каждом шагу. От нее, поверьте, господин Муней, даже дышать тяжело стало. Из-за проклятой политики нет уже ни настоящего семейного очага, ни домашних интересов, ни самой жизни. Она не только в окно заглядывает, но и в душу. Вот мой мальчик... — но в это время показался юный Маринов, и отец прекратил разглагольствования.

— Я приду домой сегодня, вероятно, поздно, потому что приглашен на именины к Стойчевым, — сказал он и вышел, небрежно кивнув головой.

Хозяин продолжил свои сетования на политику, «которой теперь многие заболели».

— Сколько несчастий она уже принесла людям и сколько еще принесет, — вздохнул он. — Я хочу стоять в стороне от нее, Но, увы, еще Бисмарк говорил: не воображайте, что неучастие в политике убережет вас от ее последствий...

Мне надоело слушать лицемерную болтовню господина Маринова, которому все время поддакивала его жена. Я поднялся, поблагодарил за гостеприимство и ушел.

Мне очень хотелось прекратить свои посещения этого дома, но нужно было терпеть. В Англии есть пословица: «Тот, кто любит яйца, тот должен терпеть кудахтанье курицы»... Пословица имела некоторое отношение к моему теперешнему положению...

Круг моих знакомых, благодаря этой семье, заметно расширился. У представителя немецкой фирмы было много девушек, которых он обучал машинописи. С некоторыми из них я познакомился и изредка встречался.

Однажды в беседе за семейным столом у Мариновых я поделился своими впечатлениями о Софии. Сказал, что мне чрезвычайно понравилась болгарская столица, но особенно ее приветливые, милые люди. Что я не возражал бы, откровенно говоря, встретиться с какой-нибудь хорошей девушкой и, чем черт не шутит, даже жениться.

Тяжело вздохнув, я сказал, что совсем одинок. Отец и мать давно умерли. Никак, мол, не могу устроить личную жизнь, хотя пора уже было бы по возрасту и положению. Между прочим упомянул, что располагаю значительными сбережениями — с собой у меня было тогда полторы тысячи долларов, — которые можно вложить в какое-нибудь выгодное дело.

— О, дорогой мистер Муней, мы вас тут запросто женим. Здесь столько прекрасных девушек, — улыбаясь, сказал сын Маринова. Его дружно поддержали родители.

Как-то мы зашли с молодым Мариновым в ресторан поужинать. Он встретил там нескольких своих друзей, среди которых был сын священника, студент Пенчо из Русе. Маринов представил меня ребятам. Мы перезнакомились. Я, как обычно, восторгался их страной, гостеприимным и симпатичным народом, природой, историческими и культурными памятниками.

— Господа, я предлагаю выпить на брудершафт с мистером Адольфом Муней, — вдруг заявил захмелевший Маринов и вскочил с места.

— Только не с Адольфом, а Альфредом, — улыбнувшись, поправил я его и тоже встал.

— Извините, дорогой! Довольно крепкий ром, — обнял он меня за плечо. — Итак, на брудершафт! Нет возражений? Ол райт!

Все зааплодировали. Стало шумно. Маринов согнул мою правую руку и просунул свою с бокалом, Затем поочередно со мною выпили его друзья. Развеселившийся Маринов опять вскочил с места и, слегка покачиваясь, неожиданно выпалил:

— Я, я открою один секрет. Наш новый приятель холостяк. Он, он хочет жениться ня болгарской девушке. Ему очень, очень они нравятся. Это не дочери туманного Альбиона... Давайте поможем ему в этом благородном деле. Но условимся, что Адольф, пардон, Альфред, пригласит всех нас на свадьбу...

Ко мне живо повернулся студент Пенчо и подмигнул пьяными глазками:

— У меня есть подходящая для вас, для тебя, не-не-невеста, — запинаясь, вскричал он. — Скажу, antre nous[17], откровенно: мне даже жалко ее уступать. Прелестная скромная девушка. Я на нее имел ви-ви-виды... Но для друга? — Он развел руками, что должно было означать, мне, дескать, ничего не жалко.

— Друг — это великое дело, — продолжал он болтать заплетающимся языком. — Знаешь, как говорят в Болгарии! Дружба — это кра-кра-красивый цветок, который растет вы-вы-высоко в горах. Счастлив тот, кто его найдет. А еще более счастлив тот, кто, кто его сорвет. Понял? Кто его сор-вет. — Он многозначительно поднял указательный палец вверх и помахал перед моим носом.

Этой пьяной болтовне в ресторане я, конечно, не придал значения, но ошибся.

Внучка священника

Через несколько дней Пенчо действительно познакомил меня с девушкой Славкой. Она жила тоже в Русе, где и мой новый приятель. Приехала в Софию к родственникам.

Мы подолгу гуляли с ней вечерами. Она взялась обучать меня болгарскому языку, а я ее — английскому.

Оказалось, что она внучка очень влиятельного в стране священника Тодора Панджарова. Выяснилось еще одно весьма важное обстоятельство: в его доме иногда бывает кое-кто из царской фамилии.

Вскоре я сделал Славке предложение. Она его приняла.

Началась подготовка к свадьбе. Но, увы, срок визы истекал. Надо было что-то срочно опять предпринимать. Говорю «опять» потому, что мне удалось уже один раз продлить визу на два месяца через болгарское посольство в Югославии, куда пришлось выезжать.

Мне вызвался помочь на сей раз дед Славки Тодор Панджаров, очень любивший свою внучку. У него имелся старый друг — Страшемир Георгиев, который был очень ему обязан. В молодости Панджаров помог Георгиеву окончить в Петербурге духовную семинарию и получить сан священника.

Оба святых отца встретились и стали думать, как быть со мной, чем помочь, чтобы продлить визу. Решили, что мне нужно для этого проехаться в соседнюю Турцию.

В Стамбуле жил митрополит (фамилию забыл), их близкий и очень влиятельный приятель, а также друг царя Бориса. Панджаров и Георгиев написали ему письмо. В нем говорилось, что «податель сего — жених внучки Тодора» и что, мол, скоро должна состояться свадьба, Они просили митрополита помочь мне через болгарское консульство в Турции оформить визу. «Наш долг — сделать детей счастливыми, а всемогущий бог воздаст нам за добро...»

С этим письмом я выехал в Турцию. Митрополит, прочитав послание друзей, отнесся ко мне весьма благосклонно, назвал меня сыном и обещал уладить вопрос через консульство.

Виза была продлена. Митрополит пожелал нам счастья и благоденствия, затем просил кланяться Страшемиру Георгиеву и Тодору Панджарову...

С моих плеч словно свалилась гора. Теперь я почувствовал твердую почву под ногами. В хорошем настроении я вернулся в Софию.

Но, оказывается, в те времена жениться в Болгарии было не так-то просто. На пути встали новые, совершенно неожиданные препятствия. Славка была православной веры, а я, по документам, — протестантской. По местным законам людям двух противоположных вероисповеданий не разрешалось вступать в брак. Что делать? Какой найти выход из этого нового тупика?

Опять был созван «консилиум» священников. Они долго советовались, думали, спорили и, наконец, порекомендовали мне перейти в другую веру — православную. Славке же не разрешалось принять мою «протестантскую», к которой, говоря кстати, никогда не принадлежал и сам «мистер Муней». Ведь я тоже был православный, однако по понятным причинам не мог открыть этой тайны, да и документы говорили об ином.

Но одного желания принять веру невесты было совершенно недостаточно. Требовалось, кроме того, хорошо знать все православные законы и обряды, отлично выучить божьи заповеди, молитвы и прочее. К сожалению, каких-либо «курсов» для прохождения этого необходимого «минимума» не существовало. И вот оба священника взялись за мое «образование».

По их мнению, «раб божий Альфред» оказался способным учеником. Прошел какой-то месяц, и я уже неплохо разбирался в православных законах, церковных праздниках, всяких постах, ритуалах и обрядах, знал наизусть заповеди и порядок их расположения.

Для подготовки к переходу в новую веру потребовалась еще одна формальность: мне нужно было доказать, что я не иудейского происхождения...

Почему возник этот вопрос?

Дело в том, что страна, которой правил царь Борис, считавший себя другом Гитлера, к тому времени находилась уже под довольно сильным влиянием немецкого фашизма, проповедовавшего «идею» «чистоты арийской расы».

Несмотря на согласие священников оформить наш брак как двух православных граждан, введенный местной властью закон еще требовал представить документы, что я «правильного происхождения» (то есть не иудейского). Пришлось идти в больницу к врачу, состоявшему на государственной службе, пройти медосвидетельствование и получить свидетельство о том, какая кровь течет в моих жилах...

Всю эту унизительную процедуру я проделал, получил официальные документы и заверил их у нотариуса. На основании всех представленных документов церковь теперь имела право «перекрестить» меня в православную веру...

Эта процедура происходила в торжественной обстановке в лучшей столичной церкви — святой седьмочисленницы. Священник Страшемир Георгиев, сопровождаемый дьяками и певчими, свидетелями кумовьями с крестными, заняли свои места. Свидетелями у меня были студент Пенчо Иосифов и депутат народной палаты Тодор Гайтанджиев, с которым я познакомился через его племянницу, а крестным — Злате Иван Златев.

Наконец 10 мая 1940 года ритуал был совершен. Меня окрестили и дали новое имя. Отныне «англичанину Альфред Джозеф Муней стал называться короче — Александром Муней. Теперь я имел право добиваться болгарского гражданства, оформить законный брак со Славкой Петровой...

Новые препятствия

Тем временем международная обстановка все больше накалялась. Пламя войны угрожающе расширялось. Огненные языки пожара лизали территории мирных государств, соседствующих с Германией. Искры летели во все стороны...

Оккупанты топтали уже улицы городов не только Австрии, Чехословакии, Польши, но и Югославии. А аппетиты захватчиков все росли и росли. Гитлер выполнял намеченный план захвата европейских стран, порабощения народов...

Нужно было торопиться со сбором информации и передачи ее в Центр. Я нервничал из-за того, что слишком много времени ушло, как мне казалось, на «акклиматизацию».

Все необходимые для радиопередатчика детали я достал и приступил к конструированию его по схеме, которую держал в голове. Вскоре небольшой портативный аппарат был готов. Учеба на курсах по радиоделу пригодилась! После этого я обзавелся малогабаритным хорошим приемником. Казалось, теперь уже можно наконец приступить к работе, наладить двустороннюю связь с Центром. Однако не тут-то было. Вновь возникает очередное «но». Опять кончается срок визы. Время ведь не стоит на месте! Проклятая виза продолжает преследовать меня, сковывает действия.

О том, что сроки визы истекают, я, конечно, не забывал и кое-что предпринимал. Так, сразу же после обручения мною были поданы в министерство внутренних дел документы на получение подданства. Но по Болгарской конституции право на получение подданства имели только граждане, прожившие в стране не менее десяти лет. Что же касается тех, кто вступил в законный брак с болгаркой, но являются иностранцами для данной страны, то им срок установлен в пять лет. А я ведь прожил в Болгарии, будучи уже обрученным, лишь несколько месяцев.

Единственный, наиболее реальный путь, как мне советовали — действовать через царский двор. Этим немедленно и занялись родственники Славки, а также мой «крестный» Злате Иван Златев, который был близок ко двору.

Вскоре мое ходатайство было удовлетворено. Златеву удалось выяснить, что указ о моем подданстве подготавливается и скоро будет подписан. Но время шло, срок визы кончался. Уже оставались считанные дни. И вновь передо мной возник тот же вопрос: как быть, что предпринять сейчас? Власти очень строго следили за соблюдением правил проживания иностранцами, сроками их виз в паспортах.

Выход был один — опять поехать в какую-нибудь соседнюю страну, где имеется болгарское консульство, и добиться там продления визы. Однако куда теперь ехать? Ряд стран Западной Европы теперь уже оккупирован немецкими войсками. Остается только Турция. Но туда я уже как-то ездил с письмом к митрополиту. Снова к нему обратиться? Ничего другого, вероятно, не остается.

Вместе с родственниками жены пришлось пойти на квартиру к турецкому послу в Софии, поведать ему о сложившейся «трагедийной» ситуации и просить вторично дать визу на проезд в его страну. Он пошел нам навстречу...

Я сел в первый попавшийся поезд, направлявшийся к турецкой границе. Дома условился: как только будет обнародован указ о моем подданстве, мне тотчас же посылается телеграмма.

Утром прибыл на пограничную станцию и тут — о радость — меня ждала депеша: «Указ обнародован, возвращайся. Славка».

«Ну, теперь уж, несомненно, все точки над «i» поставлены», — думал я, сидя в вагоне поезда, который вез меня домой.

Наивный человек! Это оказалось не совсем так. Выяснилось, что с момента опубликования царского указа должен пройти еще какой-то определенный срок, и лишь по истечении его можно считать себя полноправным гражданином страны. А пока что нужно каждые полтора месяца ходить в полицию и отмечаться. Это обстоятельство несколько осложняло мою работу, затрудняло выезды из болгарской столицы.

Передача—прием налажены

Несмотря на возникавшие различные препятствия, мне все же удалось, наконец, наладить с Центром устойчивую связь, найти людей, через которых я мог добывать сведения, представлявшие интерес для советского командования.

Особенно полезным в этом деле человеком оказался мой «крестный» Злате Иван Златев. Он был подрядчиком большой строительной фирмы в Болгарии, занимавшейся сооружением жилых и промышленных зданий.

Златев был невысокого роста, худощавый и подвижной человек. Почти всегда у него было озабоченное лицо. Он много разъезжал по стране. Часто посещал порты Бургас, Варну, а также Старую Загору, где велись какие-то строительные работы. Бывал он и за границей, наиболее часто — в Германии, которая снабжала фирму железом, арматурой, электрооборудованием.

Благодаря моему «крестному» я знал точно, где что строится, сам характер стройки... Я не тянул его за язык, но он сам считал необходимым делиться со мной, как со своим сыном... К слову должен заметить, что в Болгарии между крестным отцом и настоящим отцом большой разницы нет. И тот и другой считают крестника своим сыном.

Златев подробно рассказывал о своих поездках, ходе строительства, важности того или иного объекта, который сооружает фирма, иногда жаловался на трудности с материалами.

Частенько я бывал у него дома. Когда он возвращался из очередной поездки, то всегда просил зайти, спешил поделиться. Иногда приходил к нам, на улицу Кавала, 35, где мы снимали маленькую квартиру. Это был одноэтажный дом, принадлежавший Анне Сарафовой. Ее муж погиб в первую мировую войну. Она считалась по местным законам «почетной вдовой». Хозяйка приходилась дальней родственницей Славке.

Анна Сарафова раньше служила в полиции в Софии. Сейчас здесь же работали ее сын Христо и невестка Райна, часто бравировавшие передо мной тем, что являются «верноподданными» царя Бориса. Они всегда знали много новостей. Считая меня уже своим человеком, часто сообщали ценные сведения, интересовавшие меня. Например, когда министр внутренних дел Болгарии по поручению правительства подписал договор, по которому немецкие власти могли ввести «в случае чрезвычайной необходимости» свои войска на территорию страны, эту важную новость я узнал от Христо в тот же день и немедленно сообщил в Центр.

Подписание этого документа держалось от народа в тайне, но я уже знал о его содержании. Лишь когда на улицах застучали первые солдатские сапоги немецко-фашистских войск, только тогда болгарская печать преподнесла эту «новость» своим читателям, сообщила о заключенном договоре...

Однако вернусь к своему «крестному».

Как-то он возвратился из Германии в плохом настроении, взвинченный, злой. Попросил меня зайти.

— Так работать дальше, черт возьми, невозможно! — пожаловался Златев. — Чем я буду теперь строить? Святым духом, что ли? Ты посмотри, что они делают!..

— Кто? — недоумевая, спросил я. В таком состоянии я еще его не видел. На чем свет ругал мой «крестный» немцев, хотя был сторонником фашизма, одобрял «новые порядки» в гитлеровской Германии...

— Да немцы, черт бы их побрал! Железа на этот раз не дали. Арматуры — тоже. Больше того, дошли до такой наглости, что даже начали забирать наш цемент. Да, да, наш цемент. Мне они заявили, что, мол, сейчас все переключается по указанию фюрера на оборонные нужды... Ты понимаешь, как может выполнять теперь фирма свои договорные обязательства! Мы построили в Софии частную клинику. На площадке осталось немного цемента, так они и его забирают...

Из этой важной информации Златева, как и ряда других, было ясно, что немцы сейчас усиленно готовятся к войне. Против кого — не трудно было догадаться. Ввод войск в Болгарию, военное строительство в важнейших ее портах говорило о многом. Немедленно об этом пошла очередная шифровка в Центр...

С помощью Ивана Златева я познакомился с жителем Софии Иваном Чавдаровым. Жил он на окраине столицы. Имел большую семью. Очень нуждался. Работал конюхом у кулака и еле сводил концы с концами. Мы с ним разговорились. Чавдаров мечтал приобрести лошадь, повозку и заняться извозным промыслом.

— Эх, если бы занять где-нибудь денег, — вздыхал он. — Сразу бы стал на ноги. Сейчас на строительстве очень нужен гужевой транспорт. Машин не хватает...

Я сказал, что могу одолжить ему денег, но с условием, что буду совладельцем его предприятия. Он с радостью согласился.

Чавдаров купил лошадь, повозку. Обслуживал он главным образом стройки — возил известь, кирпич, арматуру, землю. Поскольку я продолжал быть с ним «в доле», совладельцем транспорта, то получал от него подробную информацию. Она дополняла сведения, которые сообщал мне «крестный» Златев.

Но спустя некоторое время я отказался от услуг Чавдарова, поскольку сведения, которые он сообщал мне, уже не представляли ценности. Я хорошо знал, где и что строится.

Появился у меня еще один источник информации.

В городе Русе жили дядя и тетя Славки. Мы поддерживали с ними самую тесную связь. Дядя Славки — Иван Беличев окончил в свое время морское училище в Варне. По профессии судовой механик. Но плавать ему не пришлось. Как он выразился, «на всех не хватило флота»: страна была бедна морским и речным транспортом. К тому же в первую очередь, по словам механика, на работу принимались дети высокопоставленных, знатных родителей.

Рассказывая мне об этом сё горечью в голосе, Беличев выразился так:

— Видишь, мордой я не вышел. Не такая лощеная, как у ихних сынков. Я ведь сын простых родителей, значит, ходу мне нельзя давать. Пусть лучше землю копает, а не на судне плавает...

Некоторые из его товарищей по училищу работали на флоте и поддерживали с ним контакты. Поэтому Иван Беличев почти всегда хорошо знал, где что делается, какие новости в портах Варне, Бургасе, в речном порту Русе на Дунае. А через него и я узнавал то, что меня интересовало.

Однажды он мне рассказал, что в Русе с помощью немецких инженеров и военной строительной организации сооружается крупное нефтехранилище. Навестив дядю и тетю Славки, я побывал вблизи этого объекта, убедился, что работы ведутся здесь широким фронтом... В тот же день Центр был информирован об этом.

Начальником Дунайского речного порта в Русе работал приятель Беличева еще со школьной скамьи. Они продолжали дружить, ходили друг к другу в гости. Начальник порта рассказывал, как пополняется флот, сколько списано старых барж, судов. Он также знал, сколько базируется военных кораблей в портах, какой их тоннаж, какие появились новые и прочее. Все эти сведения становились известными мне и затем незамедлительно попадали по нужному адресу.

Иван Беличев устроился инженером городского автотранспорта. Он регулярно навещал свою племянницу в Софии, встречался со мной, делился новостями. Часто выражал свое возмущение политикой правительства, царя Бориса, которые «оптом и в розницу продают нас немцам, Гитлеру».

— Если бы ты, Александр, побывал на Дунае, то своими глазами увидел бы, что там сейчас делается. Колбасники со свастикой используют нас, где только можно...

Однако что там делается, я уже знал. Посетив несколько раз Золотые Пески в Варне, я установил, что Дунай используется для переброски фашистских подводных лодок с помощью понтонов и что местом их постоянного базирования, как и предполагала наша разведка, становятся порты Варна и Бургас.

Вернувшись однажды с работы, сын хозяйки Христо таинственно подмигнул мне:

— Слыхал новость? Впрочем, о ней пока еще никто не знает. Тебе только скажу. Но ты никому ни слова...

Я равнодушно пожал плечами, безразличным тоном сказал:

— Что-то слишком много новостей в нашей жизни за последнее время... Уже всем приелись, Христо...

— Чудак, эта новость особенная! Царь Борис в ближайшее время встретится с Гитлером в связи с присоединением Болгарии к тройственному пакту. Понял? Только ты никому ни слова... Выезжает на следующей неделе...

Без малейшей задержки передал я и эти сведения в Центр...

В один прекрасный день по радио было объявлено населению, что по приглашению правительства и лично премьер-министра в страну прибывают в качестве гостей «верные друзья нашего народа, доблестные войска великого фюрера».

Болгарская печать сразу же развернула на своих страницах широкую пропаганду этого решения правительства. Во всех статьях, многочисленных интервью проводилась одна главная мысль: Болгария, мол, страна маленькая, слабо вооружена, ее легко может раздавить любой враг, поэтому приглашение немцев является правильным и мудрым шагом...

Некоторые газеты настойчиво напоминали, что Болгария, дескать, старый союзник Германии. Еще в первой мировой войне Болгария выступала на ее стороне, и этот союз двух государств был якобы всегда плодотворным...

Монархо-фашистское правительство таким образом хотело оправдаться перед народом за принятое решение, обосновать причины, побудившие втянуть страну в союз с гитлеровской Германией. Однако народные массы не были согласны с этим шагом, выражали свое недовольство. Лишь буржуазия и фашиствующие элементы в стране одобряли этот союз и приглашение немцев. Обо всем этом я информировал Центр...

...Свой радиоприемник «Браун» я, разумеется, нигде не регистрировал, несмотря на неоднократные и строгие распоряжения властей. Работал он безотказно. Шкала приема у него была от двенадцати до ста метров. Меня это вполне устраивало. Радиоприемник четко принимал позывные сигналы Центра. Затем я переходил на передатчик.

Признаюсь, что каждый раз, когда я принимал передачи из своей страны, у меня от волнения сжималось сердце. Иной раз охватывала такая тоска по Родине, что места не находил. Но мысль о том, что я все же чем-то помогаю ей, находясь в тылу врага, — ведь фашисты уже хозяйничали в Болгарии, будто она была их вотчиной, — что я приношу Родине какую-то пользу — немного успокаивала...

Тем временем события бурно нарастали. Утром 22 июня 1941 года болгарское радио передало о нападении фашистской Германии на Советский Союз, затем повторило визгливо-лающую демагогическую речь фюрера. Гитлер заявил, что он отныне вверяет «судьбу своего фатерлянда в руки доблестной и непобедимой немецкой армии, которая защитит честь и счастье нации»...

Хотя я был подготовлен к тому, что рано или поздно фашистская Германия нападет на СССР, все же эта страшная новость ошеломила меня, ударила как обухом по голове... С трудом сдерживал свой переживания, старался быть внешне спокойным.

В тот же день к нам примчался запыхавшийся Иван Беличев. Еще с порога он, возбужденно размахивая руками, закричал:

— Ну что, слыхали новость? О, теперь он наверняка сломает себе шею. Это ему не Австрия и не Чехословакия...

— Тише, дядя, что ты раскричался? — испуганно сказала Славка. — Ведь кругом теперь немцы...

— Я никого не боюсь, — упрямо замотал головой Беличев. — Теперь этому самому фюреру не поздоровится. Попомнишь мое слово! Мальбрук в поход собрался...

Я сперва сохранял молчание, но затем тоже посоветовал судовому механику держать язык за зубами... Зачем, мол, подвергать себя опасности.

Итак, война против моей страны началась.

Болгария пока что занимала внешне нейтральную позицию. Но я знал, что немецкие подводные лодки с разрешения властей уже спущены на воду в портах Варна и Бургас, что нефтехранилище в Русе уже закончено и судостроительный завод в Варне готов обслуживать немецкий флот...

Центральный Комитет Болгарской компартии обратился к народу с воззванием: всеми силами и средствами поддерживать Красную Армию, срывать фашистские планы втянуть страну в братоубийственную войну против СССР. Это обращение было распространено среди населения. Один экземпляр его наша хозяйка принесла домой. Где она взяла, мы не расспрашивали.

Помню, в обращении были такие строки: «Будет проклят и примет на себя огромную ответственность, историческую и личную, каждый, кто хочет заставить болгарский народ поднять руку на своих советских братьев!»

Дав нам прочитать, хозяйка забрала листовку, набросила шарф, сказала:

— Пойду к детям, узнаю, что у них. — Ее сын Христо с женой жили теперь на другой квартире.

По всему было видно, что Анна очень удручена новостью. Потеряв на фронте мужа, она ненавидела войну, боялась самого этого слова. Ведь в случае войны могли забрать на фронт ее единственного сына. И она усердно молилась, просила бога, чтобы буря прошла стороной, не зацепила Болгарию...

Прочитав листовку, я продолжал думать о ее содержании. Неужели болгарский народ будет воевать на стороне фашистской Германии? Неужели он забыл о бесчисленных могилах на своей земле, где покоятся русские воины, освобождавшие страну от турецкого ига?

Слова предупреждения в обращении Болгарской компартии к народу звучали сейчас более чем своевременно, ибо, как мне рассказал по секрету Иван Златев, царь Борис дал письменное заверение Гитлеру, что в случае необходимости он предоставит армию в его распоряжение. Пользуясь этим векселем, фашистское командование в виде аванса потребовало от болгарского правительства направить пока что на Восточный фронт три дивизии...

Узнав об этом от того же Златева, я сразу же сообщил в Центр. Вскоре передал и другую, более утешительную, шифровку: в стране развернулось такое могучее народное движение против этой посылки дивизий, что монархо-фашистское правительство решило отменить свое распоряжение и что царь Борис срочно вызван к фюреру для объяснений...

Как-то утром мы вышли со Славкой из дому. Было ветрено. Раскачивались верхушки тополей. До нас донеслись позывные сигналы радио. Мы поспешили на одну из близлежащих центральных улиц, где был установлен репродуктор. Торжественно-радостно зазвучал голос диктора. Он передал сообщение о том, что 17 октября 1941 года «героическими войсками фюрера» взята Одесса. Вслед за этим сразу же зазвучал бравурный немецкий марш...

— Это очень большой город у русских? — спросила Славка.

— Не скажу, дорогая. Но, вероятно, не малый. Сами немцы ведь сообщают в сводке, что взят один из крупнейших городов юга Советской России. Вероятно, это так. Мы должны верить сводкам...

К моменту нападения гитлеровской Германии на Советский Союз я пользовался надежной двусторонней связью. Регулярно передавал данные о передвижении вражеских войск, прибытии и дислокации новых подразделений, их вооружении, строительстве оборонных укреплений. Особенно подробно я сообщал о действиях врага на Дунае и Черном море, информировал, что происходит в портах Русе, Варне, Бургасе, через которые потом направлялись подкрепления на восточный фронт.

Иван Беличев, заглянув как-то вечером к нам, торжествующим тоном сказал:

— Ну, кто был прав? Продали нас с потрохами Гитлеру! Теперь держись! Будут наводить свои порядки, что запищим...

Затем он сообщил со слов своего друга — начальника порта в Русе — новость: фашисты решили прибегнуть к одной хитрой уловке, чтобы прорываться без потерь через наши минные поля во внутренние воды Черного моря. Свои подводные лодки они начали пристраивать в кильватер советским эсминцам и сторожевым катерам и на «хвосте» у них преодолевать минные заграждения...

Эти сведения были, конечно, незамедлительно переданы командованию.

На связь обычно я выходил в полночь — в двадцать четыре часа по Гринвичу. Пришлось удвоить бдительность, соблюдать чрезвычайную осторожность, поскольку в Софии появилось много гестаповцев, переодетых агентов немецкой военной разведки «абвер», тайных сотрудников «СД». Ухо следовало держать теперь особенно остро. Опытные гитлеровские ищейки могли напасть на след.

Чтобы не бросаться в глаза своей бездеятельностью в дневное время — ширма туриста уже давно не годилась в той обстановке, — я решил устроиться на работу, даже временную. Имея несколько профессий, осуществить этот план не представляло трудностей.

Для начала предложил свои услуги одному часовщику-армянину. Я немного знал часовые механизмы. Помню, на судне «Ван» однажды починил карманные часы старпому... Часовщик согласился взять меня в помощники. Более того, он разрешил мне брать к себе на квартиру ручные, карманные и настенные часы и там ремонтировать. Это была неплохая ширма для посторонних глаз...

Не менее хорошей маскировкой была и другая моя работа — электромонтера, на которую я перешел позже. Вооружившись шлямбуром, молотком, отвертками, бермановскими трубками, шнуром и розетками, я постоянно был занят в дневные часы. Но настоящая работа начиналась ночью, когда город погружался в сон...

Передачу и прием производил со своей квартиры. В эфир уходили бесчисленные точки и тире морзянки. Она давно уже стала, так сказать, моей второй азбукой.

У меня была хорошая зрительная память, и она мне крепко помогала в работе.

За успешное выполнение заданий, передачу ценных сведений, помогавших командованию наших Вооруженных Сил в борьбе с фашистскими захватчиками, я получил благодарность. А однажды принял такую радиограмму: «За образцовое выполнение заданий вы представлены к правительственной награде»...

Как-то я встретил недалеко от нашей улицы Кавала своего старого знакомого — представителя немецкой фирмы «Адлер» Маринова. Это было вскоре после разгрома фашистских армий на Курской дуге. Он медленно шел по улице, держа в одной руке портфель, а в другой зонтик. Накануне прошел дождь, и Маринов осторожно ступал по тротуару, выбирая сухие места. Увидев меня, он округлил глаза, затем приветливо поздоровался, приподняв шляпу:

— А, господин Муней? Очень, очень рад видеть вас...

Он изобразил на лице радостную улыбку.

— Целую вечность мы уже вас не видели. Нехорошо, нехорошо забывать старых друзей. Впрочем, понимаю. Жена, теща, родственники, одним словом... Как же поживаете, чем промышляете?

Хотя Маринов всегда говорил, что он будто не любит касаться вопросов политики, но все же не преминул мне сказать:

— Все труднее становится жить нашему брату обывателю. Слишком много туч в небе... Посмотришь — не по себе от них. Ах, эта война, эти бомбежки! Железные нервы надо иметь...

Он закурил, грустно покачал головой.

— Вероятно, вы уже слышали, что нашим союзникам пришлось немного отойти, чтобы выровнять фронт под каким-то русским городом Курском...

Маринов так и сказал «нашим союзникам», имея, конечно, в виду прежде всего фашистскую Германию. Не такой уж мажорный тон, как раньше, звучал в его голосе. Больше минорных ноток было. Да и вид у Маринова был какой-то блеклый. Сказав о Курске, он тут же упомянул о Сталинграде.

— Красным удалось вернуть этот город. Но они получили одни развалины, пустыню. Жаль только, что армия фюрера понесла там потери...

— На то и война, господин Маринов, — ответил я, вроде успокаивая его. — Как на всякой войне бывают удачи и неудачи. Может, под Курском это сделано с определенным расчетом. Чтобы собрать, например, крепкий кулак и ударить на другом участке фронта по красным...

— Возможно, вы правы, господин Муней. Еще Клаузевиц говорил, что везде быть сильным нельзя...

Он расспросил о жене, о здоровье, просил заходить не забывать старых друзей, и мы распрощались.

Я решил зайти к Ивану Златеву, который недавно вернулся из поездки на какую-то стройку. За последние дни я передал в Центр несколько шифровок о возведении оборонных сооружений в районе Каварна и других мест. Может, он сообщит еще что-нибудь новое.

Провокатор

Но однажды стряслась беда. Когда я шел утром по своим делам, меня остановили на улице каких-то два человека в штатском и предложили следовать за ними в полицию. Я возмутился, потребовал объяснений — на каком основании меня задерживают. Предъявил паспорт. Но они даже не захотели посмотреть его и повторили свое требование. Пришлось подчиниться...

Это было совершенно неожиданно, ибо никаких причин к моему аресту, как мне тогда казалось, не имелось. Работая, я не замечал, чтобы за мной следили. Никаких подозрительных «хвостов» за собой не видел. Возле нашего дома филеров как будто не встречал.

Что бы это могло значить? Я напряженно думал, вспоминал, какие у меня были на первых порах по приезде в Болгарию случаи, которые могли бы послужить теперь поводом для ареста. Кажется, никаких не было. И вдруг вспомнил об одном эпизоде.

Как-то я гулял со знакомыми молодыми людьми — друзьями Маринова. Это было вскоре после выпивки в ресторане на брудершафт. На улице к нам подошли два их приятеля вместе с сыном Маринова. Поздоровались, поговорили о том о сем. Заметив на этой улице какое-то старинное здание с мемориальной доской, я извинился и пошел прочесть надпись. Они о чем-то продолжали оживленно говорить, шутить, смеяться. До моего уха донеслись слова Маринова, торжественно произнесенные им по-латыни: „Requiem alternam dona eis Domine, et lux perpetua buceat eis”[18]. Начала фразы я не слышал.

Затем один из тех, с кем подошел к нам Маринов, вдруг сказал:

— Насчет вечного покоя и света это верно, но ты мне скажи, кто этот остроносый дядя? — кивнул он в мою сторону головой.

— Это? Турист. Англичанин, но живет теперь в США. Приехал познакомиться с нашей страной. Говорит, что влюбился в нее с первого раза, — ответил знакомый мне студент Георг Стоянов.

— Какой турист? Asinus[19] ты! Разве не видишь, какая у него выправка? Это же переодетый офицер. Английский разведчик. Разве мало их сюда пробирается?..

Сердито поблескивая глазами, он сказал:

— Давай сейчас заведем его в казарму! Там сразу выяснят, кто этот турист. Выведут на чистую воду!..

— Петру, что ты выдумываешь? Вечно всех подозреваешь. Мания какая-то у тебя, — возмутился Стоянов. — Уже сколько времени вместе гуляем, к девушкам ходим, хорошо проводим время. У него есть деньги, он угощает. Кроме достопримечательностей Софии и девочек, его, пожалуй, больше ничего не интересует...

Не знаю, насколько удалось тогда убедить Георгу Петру. Тот ушел со своим приятелем, погрозив ему пальцем, мол, смотри, влопаешься в историю.

«Неужели между тем разговором и сегодняшним арестом есть какая-то связь?» — терялся я в догадках, идя в полицию. Ведь, кажется, я не давал никому никакого повода в чем-то подозревать меня. Однако неожиданный диалог возле церкви, который я услышал, заставил меня быть настороже.

Ненависть делает человека неосторожным, толкает иной раз на необдуманные поступки. Я глубоко ненавидел фашистов. Везде. Там, в Испании, где довелось с ними драться, и здесь, в этой стране с монархо-фашистским правительством, куда теперь закинула меня жизнь. Они являлись вратами и испанского, и болгарского народов, и народа моей страны.

Но какой бы жгучей не была эта ненависть к фашизму, она, однако, меня не ослепляла. По мере своих сил и способностей я старался соблюдать осторожность, проявлять постоянную бдительность. Часто опасался лишь одного: не проговориться во сне, когда человек лишен самоконтроля, не волен собой управлять и случайно произнесенным словом или фразой может разоблачить себя.

Я конечно, всегда должен был быть готов к любым случайностям и неожиданностям. Однако сколько бы ни готовил себя к ним внутренне, психологически, все же арест, провал являются в какой-то мере всегда неожиданными.

Сколько иной раз возникает совершенно непредвиденных обстоятельств, неожиданных поворотов в жизни, которые невозможно предугадать заранее, предусмотреть. Обыкновенному смертному человеку трудно быть ясновидцем. Но когда с тобой рядом находятся друзья, верные товарищи по общему делу, как-то легче, спокойнее на сердце. Это понятно. Есть с кем посоветоваться в случае крайней нужды. Но я предоставлен сам себе.

Я шел в сопровождении агентов полиции и продолжал лихорадочно думать, где мог «споткнуться», в каком месте допустил оплошность. Дима?..

Этот человек, с которым меня свели, начал недавно встречаться со мной в условленном месте и передавать некоторые интересные сведения. С Димой, о котором уже знали в Центре, было несколько свиданий с соблюдением строгой конспирации. Первое свидание состоялось на углу тихой, малолюдной улицы. Меня предупредили, что у него в руках будет газета, и сообщили пароль. Я должен был спросить: «Не скажете ли, который час?» Ответ гласил: «Мои часы в ремонте»...

В одну из встреч он передал мне сто тысяч левов для дальнейшего развертывания разведывательной работы. Встречался я с ним только в тех случаях, когда получал на это разрешение.

«А были ли встречи без разрешения?» — начал вспоминать я. Да, были. Раза два он, случайно (?) заметив меня на улице, сам подходил и предлагал важные, по его мнению, материалы для передачи. Не имея указаний, я отказывался их брать и быстро уходил. При очередном выходе на связь сообщал Центру о непонятной «самодеятельности» Димы. Мне отвечали: «Правильно поступили. Ничего не брать без нашей санкции»...

Вскоре из Центра пришла шифровка, касающаяся Димы. Мне сообщали, что я должен встретиться в такой-то день и час на такой-то улице с двумя товарищами...

Очень обрадовался. «Значит, кроме меня, — подумал я, — в тылу врага, в Болгарии, которую Гитлер вовлек в свой союз, работают еще наши разведчики»...

Котда мы встретились, они прежде всего поинтересовались, как ведет себя Дима. Я рассказал о его странном поведении, о том, что при одном свидании он однажды потребовал снабдить его фотоаппаратом, хотя на это я не имел никакой санкции...

— Вот что, — сказал один из неизвестных мне собеседников, — встречи с Димой пока продолжайте, но держите себя очень осторожно. Никаких сведений у него не берите. На его расспросы не давайте правильных ответов.

Мы разошлись в разные стороны. Больше этих людей я не встречал...

«Неужели все-таки он провокатор?» Эта мысль мучила меня, не давала покоя, пока я шел в полицию в сопровождении своих неожиданных «телохранителей». Сколько раз уже приходилось вот так шествовать в Бельгии, Люксембурге, а до этого в Соединенных Штатах Америки под конвоем!

Меня ввели в кабинет какого-то полицейского чина. За столом сидел средних лет мужчина, очевидно, следователь. Лицо бесстрастное, ничего не выражающее. Косматые брови, карнизами нависшие над веками. Аккуратно подстриженные под Гитлера усики. Он скользнул по мне взглядом и отпустил агентов.

— Ну, рассказывайте, кто вы такой и каким туризмом занимаетесь в нашей стране? — нахмурившись, спросил следователь и в упор посмотрел мне в глаза.

Я пожал плечами.

— Разве вам неизвестно, кто я? По происхождению англичанин. Принял болгарское подданство в связи с семейными обстоятельствами — женитьбой. Фамилия Муней. Александр Муней. Живу теперь в Софии. На улице Кавала. Вот мои документы, пожалуйста...

— Не лгите! Кто вы такой? На кого работаете? Отвечайте прямо! Не изворачивайтесь! Мы все знаем!

Он встал и нервно прошелся по кабинету, не отрывая цепкого, буравящего взгляда от моего лица.

— Вот из-за таких, как вы, — злобно прошипел следователь, — гибнут тысячи и тысячи людей...

Что он имел в виду этой фразой, я не понял. С возмущением ответил ему:

— Если вы все знаете обо мне, то зачем спрашиваете?

Хозяин кабинета — позже я узнал, что это был сам начальник полиции государственной безопасности Софии, — сел в кресло, вращавшееся во все стороны, как стульчик фортепьяно, затем неожиданно порывисто встал. Злоба исказила его лицо, усики зашевелились. Он вдруг быстро перегнулся через край стола и ловким выпадом изо всей силы ударил меня костистым кулаком.

Задыхаясь от боли и гнева, я вскочил.

— Вы не смеете! Я буду жаловаться царю!

— Хоть самому богу! — прошипел следователь и еще раз ударил.

Но все это оказались, как я потом убедился, лишь «цветочки». «Ягодки» были впереди, при последующих допросах. Изуродованное лицо, выбитые зубы, два сломанных ребра, поврежденная ключица — такие это «ягодки»...

Центр знает об аресте

На одном из допросов начальник полиции спросил, знаю ли я господина Мянкова. Я сразу же ответил, что не знаю. Действительно, такую фамилию я не слыхал. Тогда он вынул из стола фотографию и показал мне. Это был Дима. Однако я отрицательно покачал головой и твердо сказал, что в жизни не видел человека, изображенного на снимке...

Кончилось это тем, что мне устроили с Димой очную ставку. Когда его ввели, начальник полиции спросил у Мянкова, показывая на меня:

— Это он?

Не задумываясь, тот ответил:

— Да, он самый.

— Вы свободны, — сказал ему начальник полиции.

Все теперь окончательно прояснилось. «Так вот кто оказался моим помощничком». Я решил категорически отрицать все, ни в чем не признаваться, утверждать, что не знаю Мянкова, что все он выдумывает...

В день моего ареста на квартире был произведен тщательный обыск. Об этом потом мне рассказала на свидании мать Славки — Петранка. Конечно, искали прежде всего вещественные доказательства — радиопередатчик. Перерыли все, тщательно обследовали пол и стены — нет ли тайника, однако не нашли. Я надежно спрятал небольшую коробочку под толстым слоем угля. Но после очной ставки с Димой на квартире произвели повторный, еще более тщательный обыск, и передатчик обнаружили. Я его увидел в кабинете начальника полиции на столе при очередном допросе.

— Вот видишь, мистер англичанин, как мы умеем работать, — торжествующе сказал хозяин кабинета. — Если ты еще хочешь немного пожить, то отныне будешь выполнять... наши задания. Будешь передавать в свой Центр то, что мы тебе прикажем...

Стоя в кабинете начальника полиции, лихорадочно думал, как сообщить в Центр, что Дима провокатор и что я арестован. Пришел к выводу, что наиболее реальный способ — согласиться сделать передачу «разведданных» под диктовку врага, использовав при этом условленный в шифровке знак. Он должен был все сказать.

И мне удалось это сделать...

Я сидел в одиночной камере и ждал своей участи. Впрочем, она была ясна. У меня не оставалось никаких иллюзий на благополучный исход. Только чудо могло меня спасти. Но в чудеса я не верил, хотя в моей жизни и было два случая, которые граничили с чудом: в Канаде, когда я ехал «зайцем» в поезде и близок был к гибели, и в Испании, когда задремал во дворе штаба за баранкой машины и не поехал по этой причине на повторную рекогносцировку с генералом Лукачем в район Уэски, благодаря чему случайно остался жив...

«По-видимому, все материалы на меня уже находятся в гестапо. Ведь болгарское правительство вступило в сговор с Гитлером и, вероятно, пользуется сейчас услугами его разведки», — размышлял я на досуге. Мое предположение, к сожалению, подтвердилось.

Дальнейшее проведение допросов взяло на себя гестапо. Около пятнадцати раз следователь допрашивал меня, пользуясь своей испытанной «методой» — избиением в камере перед допросом. Расчет был простой — после экзекуции у обессиленной, измученной пытками жертвы быстрее развяжется язык...

Однажды палач-тюремщик перед очередным допросом схватил меня за волосы, бросил на пол и начал топтать ногами. Я потерял сознание. Холодная вода привела в чувство...

Убедившись, что из меня ничего нельзя выдавить, следователь прекратил допросы. В любой момент теперь может распахнуться тюремная дверь, и мне предложат выйти без вещей... Что ж, нужно быть к этому готовым.

Прошло несколько дней. Как-то возле моей камеры затопали сапоги, зазвякали ключи. «Все, — пронеслось молнией в голове, — теперь конец. Прощай, белый свет!»

С противным знакомым визгом открылась кованая тяжелая дверь одиночки. Тюремщики приказали следовать за ними. Но странное дело, меня вели не во двор тюрьмы для «окончательного расчета», а вновь почему-то в кабинет начальника полиции. «Неужели опять для передачи еще одной, последней, шифровки в Центр?»

Удивило меня и другое обстоятельство. Почему мной занимается болгарская полиция, а не гестапо? Лишь впоследствии я знал, что это была заслуга родственников Славки. Им удалось вырвать мое дело из гестапо...

К слову должен сказать, что мать Славки — Петранка Петрова была душевная женщина, хорошо относилась ко мне. Она очень переживала мой арест, и ей первой удалось добиться свидания со мной. Во время свидания она рассказала, что ее и Славку тоже арестовали, подозревая в соучастии и содействии «государственному преступнику», то есть мне. Но вскоре их выпустили за отсутствием улик, установив, что они знают меня только как туриста, прибывшего из США, англичанина по национальности и не имеют никакого понятия, чем я занимался в прошлом. Знают только, что я умел чинить часы, могу работать электромонтером, что одно время был даже совладельцем мелкого транспортного предприятия, которое содержал местный житель Чавдаров...

— Садитесь, — спокойно произнес начальник полиции, когда я вошел. На сей раз он почему-то был необычайно вежлив.

— Мы хотим предложить вам перейти на частную квартиру и вести оттуда передачу по нашему указанию, то есть вы будете работать на нас. Этим сохраните себе жизнь.

Возможно, у них были какие-то соображения в связи с новыми успехами Красной Армии на фронтах. Так или иначе, но мне важно было пока выиграть время. Тем более, что в Центре знали и о моем аресте, и о том, что Дима Мянков провокатор.

Игра продолжается

Не сразу я согласился на предложение начальника полиции. Сделал вид, что меня раздирают мучительные раздумья, тянул, несколько дней не давал ответа. Затем начал «выторговывать» условия.

Игра продолжалась. Мне, конечно, не доверяли. И это было вполне естественно. Каждый мой шаг находился под неусыпным наблюдением. Каждая передача, составленная в полиции, тщательно выверялась. Но это уже не имело существенного значения, потому что условленный знак на шифровке все рассказал Центру.

Время шло. Огненный вал стремительно катился дорогами войны. Но теперь катился уже вспять. Туда, откуда фашистские дивизии под гром барабанов начинали свой «победный» поход на восток...

Участились налеты советской и союзной авиации на военные объекты противника в Болгарии, на фашистские войска, которых здесь скопилось уже немало. Царь Борис, иногда снисходивший до посещений деда Славки — священника Панджарова, вынужден был теперь каждый раз оставлять свой дворец и спускаться в приготовленные ему под землей «апартаменты» — бомбоубежище.

Однажды, когда прозвучал отбой очередной воздушной тревоги, я вышел из дому (помню, это было еще задолго до моего ареста) и обратил внимание, что люди кому-то кланяются. Смотрю — идет царь Борис со свитой...

Он осторожно вошел в соседний двор, где накануне упала бомба. Расспрашивает: нет ли разрушений, жертв. Услыхав, что почти никто не пострадал, только стекла повсюду вылетели, царь истово перекрестился: «Ну, слава богу!» Затем издалека посмотрел на воронку и в сопровождении охраны быстро пошел к машине, словно опасаясь, как бы эта воронка не преподнесла какой-нибудь сюрприз...

Трусость царя бросилась в глаза присутствовавшей публике. Я видел, как она насмешливо переглядывалась, подмигивала.

Еще до ареста мне было известно, что советские войска громят гитлеровские полчища, освобождают наши города и села от оккупантов, стремительно двигаются вперед. Уже стали историей и навсегда вошли в героическую летопись побед советского оружия битва под Сталинградом, сражение на Курской дуге. Уже реяли алые стяги над освобожденными Орлом, Курском, Харьковом, Киевом, Днепропетровском, десятками других крупных населенных пунктов страны. Наступал еще более победоносный, 1944‑й...

События в Болгарии менялись с калейдоскопической быстротой. В горах активизировались партизаны. Их действия становились все более дерзкими, а удары по врагу все более чувствительными. Однажды город потряс мощный взрыв. Земля зашаталась, как от горного обвала. Это взлетел на воздух немецкий склад со снарядами на окраине Софии. Вслед за этим загорелось в Русе нефтехранилище.

Власти чувствовали, что развязка приближается — война неотвратимо движется к границам Болгарии и соседних с нею стран. Многие высокопоставленные чины государственных учреждений, поразмыслив над сложившейся обстановкой, почуяв, что пахнет «паленым», меняли свое отношение к гитлеровцам, перед которыми еще вчера угодливо лебезили, прислуживали по-лакейски...

Находясь однажды в кабинете старшего следователя полиции Косты Георгиева после моего мнимого «согласия» работать с ними, я был невольным свидетелем такого любопытного диалога. К следователю явился полицейский агент, который дежурил у меня на квартире в качестве охранника. Он доложил, что гестаповцы опять требуют доставить меня к ним. Коста Георгиев рассердился и не побоялся выразить при мне вслух свое недовольство действиями немцев.

— Суют свой нос повсюду эти швабы, где нужно и где не нужно! Надоело! Как будто мы безрукие...

Я понял тогда, что между немцами и болгарами уже нет того общего языка, который был раньше.

В гестапо меня не отправили. Я продолжал числиться за болгарской тайной полицией. Думаю, что если бы я опять очутился в руках гестапо, моя биография закончилась бы сразу на кладбище...

Друзья впоследствии шутя мне говорили:

— Семен, сделай одолжение, покажи рубашку!

— Какую рубашку? О чем это вы?

— Да в которой ты родился!

Смех смехом, но судьба все же была ко мне милостива, хотя и не один раз находился я в «подвешенном состоянии», прощался с жизнью...

В ночь с 8 на 9 сентября 1944 года в Софии произошло восстание, подготовленное Народным фронтом с помощью Компартии, находившейся в подполье. Монархо-фашистский режим был свергнут. Полиция в болгарской столице разбежалась. Тонущий корабль всегда покидают первыми крысы...

По радио был передан призыв к партизанам: «Товарищи по оружию, боевые друзья! Немедленно спускайтесь с гор! Окажите помощь Народному фронту в установлении власти».

Двери тюрем с заключенными распахнулись...

Очутившись на свободе, я решил пока скрыться. Благополучно выбрался из города и явился к Василию Петкову — второму дяде Славки, который жил в селе Дервеница. Там я узнал радостную весть: советские войска под командованием маршала Толбухина перешли румыно-болгарскую границу и идут к нам.

Измучившийся под игом монархо-фашистской власти народ ликовал.

Свои

Когда в Софию вошли передовые части Красной Армии, я явился к командованию одного из подразделений и попросил, чтобы оно помогло мне связаться с моим начальством. Командование обещало это сделать. У меня была еще одна просьба: разрешить остаться пока при штабе, поскольку мне угрожала опасность со стороны притаившейся агентуры врага. Ко мне прикрепили бойца для охраны.

Около двух месяцев находился я в частях нашей армии. Какое это было счастье видеть своих воинов, родных советских людей, свободно дышать, ощущать, что на руках уже нет у тебя незримых пут, что за каждым твоим шагом нет слежки и что, наконец, кончилась отвратительная игра в передачу фальшивых шифровок под диктовку врага!

Меня хорошо может понять, очевидно, только тот, кто был в таком положении.

— За вами прибыли! — улыбаясь, сообщил мне однажды один из командиров части.

Вскоре я увидел трех моряков во главе с лейтенантом. Он подошел ко мне, крепко пожал руку, сказал:

— Ну вот, все в порядке. Поедем теперь на Родину...

Какие бы точные и красивые слова ни подобрать, все равно они не могли бы выразить ту радость, которая охватила все мое существо. Наконец-то я смогу после нескольких лет нелегкой жизни на чужбине, в обстановке постоянной опасности вернуться домой, явиться в Центр, отчитаться о проделанной работе, выполнении заданий. Смогу быть свободным, перевести дух, отдохнуть...

По дороге мы заехали в Софию и остановились возле бывшего полицейского управления. Там уже стояла наша охрана. Вскоре под конвоем оттуда вывели какого-то человека. Лицо его показалось знакомым. Я присмотрелся. Это был провокатор Мянков. Мне хотелось подойти к этому негодяю и плюнуть в его рожу с бегающими злыми глазками, как у попавшегося в капкан хорька. С трудом удержался. «Что это сейчас даст? — подумал я. — Свое каиново дело он сделал. Теперь ему будет воздано по заслугам».

Наша машина двинулась дальше. Я попросил завернуть к моей, уже бывшей квартире. Лейтенант согласился, приказал водителю. Вот и знакомая улица Кавала. Слева — пятый дом, где я прожил несколько беспокойных лет, приняв болгарское подданство и ставший в мае 1940 года Александром Муней. Те же невысокие липы с густой кроной, та же глубокая щербинка на одной из плит тротуара, о которую я когда-то споткнулся, гуляя со Славкой. Кажется, здесь ничего не изменилось...

Нет, я ошибался. Кое-какие изменения были. Рядом с нашим домом я увидел руины. Все, что осталось от соседнего здания. Ржавые листы крыши были свернуты циклопической силой взрыва в трубки. Половина старого тополя, росшего у крыльца, срезана как бритвой и валялась в маленьком дворике. Но наша квартира уцелела, только штукатурка кое-где обвалилась да слуховое окно выбито.

Я постучал. Дверь открыла Петранка и отступила назад. Удивленно-радостно взглянула на меня. Она знала, что я укрылся у Василия Петкова в Дервенице, но потом куда-то исчез, и следы мои затерялись.

— А где Славка?

— Ее дома нет. Она теперь в Русе, у дяди... Проходи, Александр, садись! Ты что, торопишься?

— Да. Я уезжаю. За границу. Внизу ждет машина. Хотел попрощаться. Не знаю, увидимся ли так скоро... — Мой голос звучал глухо и нерешительно.

Умная Петранка, видимо, догадывалась, что я уезжаю надолго, может, навсегда.

Мой внезапный арест, затем тюрьма, одиночка, обыски на квартире, обнаружение радиопередатчика и все дальнейшее говорило ей о многом, и прежде всего о том, что, вероятно, я не тот, за кого себя все время выдавал...

Она растерянно повторила:

— Славки дома нет. Она в Русе. Там сейчас спокойнее. Здесь все время были бомбежки. Мы прятались в убежищах. Опасно. Ты присядь все же, Александр...

Я отрицательно покачал головой. Но сразу же вспомнив, что этот жест здесь обычно понимается как согласие, твердо сказал:

— Нет, не могу. Ведь внизу ждут... Какая неудача, что я не застал Славки!

Мы продолжали стоять. Петранка внимательно оглядывала меня, будто впервые видела. Потом, отвернувшись, что-то забормотала, словно молилась. Я услышал фразу, которая меня поразила: «Все проходит с годами. Ничего не остается человеку... Как о воде протекшей будешь вспоминать — сказано в книге Иова. Мертвых с кладбища не носят. Их носят только туда...»

Я не понимал, к чему эти слова. К кому они относятся. Может, к ее мужу, погибшему в прошлую войну? Неожиданно Петранка приблизилась ко мне, перекрестила мой лоб, как мать, благословляющая сына...

Мы попрощались. Я поблагодарил эту сердечную женщину за все, что она сделала для меня, за ее доброту, бескорыстие во всем...

На улице нетерпеливо прохаживался лейтенант, ожидая меня. Он выразительным жестом показал на часы. Уже было поздно.

— Я попрошу заехать еще в Русе. Там сейчас жена. У родственников. Мне нужно...

Лейтенант не дал закончить фразу, сказал:

— А нам все равно ехать через Русе. Кстати, один маленький вопрос: там можно будет переночевать?

— Конечно, можно, — обрадовался я от мысли, что смогу еще сутки видеть Славку, побыть с ней.

Вскоре машина катила по улицам Русе. Мы проехали мимо сгоревшего немецкого нефтехранилища. Рядом я заметил две глубокие, еще не засыпанные воронки.

На стук в дверь вышла Славка. С тех пор как мы виделись последний раз, она осунулась, побледнела. Она широко раскрыла глаза.

— Боже, ты жив? Как тебе удалось спастись? Ведь мы считали, что тебя уже нет на свете! Тебе мама сказала, что я здесь? А кто эти люди с тобой?..

Я не успевал отвечать на вопросы. Все объяснил.

Из другой комнаты вышел Иван Беличев с Тодором Панджаровым. Он, оказывается, сейчас тоже здесь жил.

— Нам можно будет у вас переночевать? — спросил я у Беличева.

— Ради бога! Всем хватит места. Располагайтесь как дома, — широким жестом гостеприимного хозяина пригласил старый судовой механик и засуетился.

Вскоре стол был накрыт. Появились кувшины с вином. Сопровождавшие меня товарищи вынули из своих вещевых мешков солдатские припасы, и мы сели ужинать. Когда я заговорил с моряком по-русски, Иван Беличев заговорщически подмигнул Славке... Видимо, он ей что-то говорил недавно обо мне. А Тодор Панджаров похлопал меня по плечу, затем торжественно произнес, устремив глаза в потолок, как на молитве:

— Владыко мой праведный! Видишь и знаешь ты, как я всегда любил Россию, ее сыновей. Если бы не она, Россия, то до сих пор страдали бы мы, рабы твои, в турецком ярме. Полтыщи лет мучились под игом оттоманской империи. Спасибо вам, русские братья.

Дед Славки вдруг поднялся из-за стола, поклонился в пояс морякам и перекрестил каждого... Затем вернулся на свое место, печально покачал головой:

— Вот только мой единственный сын Христо не дожил. Славка, его дочь, не помнит отца. Девочкой маленькой была, когда погиб на румынском фронте в войну. Какой грешник выдумал эти войны? Пусть он будет проклят и варится в смоле на том свете в аду...

Лейтенант внимательно слушал все то, что говорил Тодор Панджаров, и коротко ему ответил:

— Спасибо и вам. Мы давно с болгарами братья. Советские люди борются за то, чтобы не было вот таких войн, как прошлая и как эта. Разве когда-нибудь людям была противна свобода?..

Славка сидела опечаленная, молчаливая, словно пришибленная. Она уже знала, что я покидаю Болгарию, ухожу с частями Красной Армии. Но заверил ее, обещал, что буду сообщать о себе, если уцелею в этой войне. Ведь гром ее еще катился по дорогам, оставляя по обочинам все новые и новые могилы...

Рано утром мы попрощались. Славка молча прижалась ко мне... И по тому, как мы прощались, она понимала, да это чувствовал в душе и я сам, что мы вряд ли еще когда-нибудь увидимся. И это предчувствие, как потом оказалось, меня не обмануло.

Здесь я вынужден еще раз нарушить последовательность воспоминаний и забежать несколько вперед.

Вернувшись после войны, после всех перипетий и превратностей судьбы на Родину, я изредка писал Славке. Когда выяснилось, что по ряду обстоятельств не смогу к ней вернуться, я написал ей, чтобы она больше не ждала меня, устраивала свою личную жизнь так, как находит нужным, что я никогда не буду ее ни в чем упрекать...

Спустя несколько лет я получил от Петранки письмо. В нем она сообщала, что ее дочь Славка жива и здорова, «законно оформила развод с тобой и вышла замуж за хорошего человека, болгарина коммуниста»...

...Та же машина доставила нас из Русе в румынский порт Констанцу. Здесь поджидал катер. На борту уже было несколько пассажиров — военных и гражданских.

Зафыркал, заурчал мотор. Берег стал быстро отдаляться. Судно легко скользило, преодолевая небольшую встречную волну. Давно уже я не плавал. Только сейчас, на воде, почувствовал, как соскучился по морю. Всей грудью вдыхал чистый, бодрящий воздух...

ДОМА

„Кто он?“

И вот не спеша иду по родному селу. Как оно переменилось! С трудом узнаю старые места. На улицах, что к Решетне ведут, где мы жили, так разрослись деревья, что аллеи сплошные образуют. Далеко раскинулось теперь село на своих семи холмах. Вероятно, оно сейчас самое большое во всей Черновицкой области. А холмы такие же, как и раньше. Время их не тронуло. Только много новых хат появилось на них. Да все с садиками...

Встречаю людей. Спешат, торопятся куда-то по своим делам. Детишки с портфельчиками вприпрыжку из школы бегут. Возле почты, у сельмага люди. Всматриваюсь — ни одного знакомого лица. Никто и меня не узнает. Идет седой, уставший, хотя и не сгорбившийся человек. Поди узнай в нем Семку Побережника! Ученика земскоприходской школы! Озорного мальчишку, который, собирая «трофеи» на поле боя, притащил однажды домой один немецкий сапог с застрявшей в нем оторванной ногой солдата... Когда это было? Давно.

Стремительно и неудержимо, ветрами грозовыми прошумели годы. Сколько промелькнуло их с тех пор, как покинул Клишковцы в поисках лучшей доли? Много. Свыше трех десятков лет. Почти полжизни.

Дома не застал в живых ни отца — Якова Степановича, ни жены своей Евдокии, которую совсем молодой оставил. Впрочем, об этом уже знал раньше из редких писем, что получал иногда за границей.

Дочь Анна стала уже совсем взрослой женщиной. Ни на кого не похожа — ни на покойную мать, ни на отца. Всматриваясь в мое незнакомое лицо, скупо рассказала, как жили эти годы, что пережили.

— Навидались, батько, всего. Сколько народу загубили в селе ни за что ни про что!

Анна называла знакомые имена односельчан, которые не захотели признавать власть оккупантов. Это были большей частью те люди, что уцелели в Хотинском восстании, но погибли в годы немецкой оккупации...

Обо мне родные сказали, что я бродяжничаю где-то за кордоном. «Кто его знает, где теперь твой батько», — обычно отвечали моей дочери на ее вопросы.

После моей работы в Болгарии прошло более двенадцати лет. После войны, когда довелось работать в Караганде, новая семья появилась у меня — жена Люба, сын Саша. С ними и приехал в родные Клишковцы. Не очень дружелюбно встретили нас односельчане, даже родственники — мать, брат младший Василий, племянник. Северным ветерком повеяло. Зябко на душе стало...

Смотрели на меня с каким-то недоверием. В каждом слове — лед, ни капли тепла. Обидно, конечно, очень.

Тяжело на сердце, вроде пудовая гиря навалилась. На лицах все время читаю молчаливые вопросы: откуда, мол, взялся? Чего явился? Никто тебя не звал сюда...

Лишь много позже узнал, что по селу обо мне слух был грязный пущен. Будто какие-то нечистые дела совершал и за них в тюрьмах за границей отсиживал сроки...

Лживые сплетни паутиной обволакивали меня, жену. Народная мудрость гласит: ложь не имеет ног, но обладает скандальными крыльями. Тяжело нам было жить в такой атмосфере. Но не пойду же я рассказывать каждому, какую работу довелось мне выполнять за границей для Родины, что чист перед ней, перед народом...

Шел как-то вечером домой. Темно уже. Впереди две женщины и мужчина. Не торопясь идут, громко разговаривают, руками размахивают. Понял — навеселе. Может, со свадьбы, а может, с крестин возвращаются. Вдруг имя свое услышал. Невольно замедлил шаг, начал прислушиваться. Про меня разговор.

— Слыхали? Заявился Семка Побережник. Да Якова сын старший. Кан снег на голову. Где он, барбос, столько годов околачивался? У кого служил, кому помогал? Это все выяснить надобно. Нехай власть разберется. Затаился где-то в щели, как жучок. Пересидел времячко тяжелое, лихолетье, а теперь объявился на селе.

Горько было слушать эти слова. Они, как заноза острая, в душу впивались.

Пошел я в сельсовет, Председатель Тимофей Геджеван сразу не принял. Сказал обождать. Занят, мол, сейчас делами срочными, погулять надо...

Часа через два лишь попал на прием.

Председатель с озабоченным лицом все бумаги перекладывает на столе да солидно откашливается. Выслушал холодно, равнодушно. Взял паспорта — мой и жены Любы. Вертит документы в руках так и этак, вроде они колючие, читает-перечитывает да все поглядывает искоса на меня. Задает те же вопросы: где был все эти годы, чем занимался, какими дорогами-стежками топал...

Рассказал, в каких странах побывал, где работал в поисках заработка.

— Ладно! Загляни, Побережник, завтра, — сухо сказал председатель и встал, давая понять, что разговор окончен.

На следующий день утром пришел опять. Заполнил бланки на прописку, отдал их с паспортами секретарю сельсовета. Через несколько дней узнаю: жену прописали, а мне отказано...

— Не знаю, по какой причине, — пожал плечами председатель. — Иди в Хотин, Побережник, выясняй. Я тут ни при чем. Им там виднее...

Пришлось идти двадцать километров «своим ходом» в район. Направили в милицию.

По-человечески отнесся ко мне оперуполномоченный Амосов. Выслушав мою историю, успокоил, сказал, что все будет в порядке. Волноваться, мол, не нужно. И действительно, все было потом так, как заверил Амосов. Меня прописали. С тех пор всегда с благодарностью вспоминаю этого чуткого человека. В трудные минуты не раз он меня морально поддерживал. Недаром народная пословица говорит, что «самый верный друг — это друг в нужде». Одни слепы глазами, другие — сердцем. Этого о нем не скажешь. Припоминаю такой случай.

Как-то рано утром шел я на работу. Назначили меня в садоводческую бригаду колхоза. Взял с собой хлеба да пару луковиц. Это был мой завтрак, обед и ужин...

Возвращаюсь вечером домой и несу в узелке обратно харчи. На душе тяжело, кусок в горло не лезет, словно он из одних остей.

Вдруг кто-то окликает:

— Побережник?

— Я.

— Откуда бредешь?

— С работы. В колхозе вот тружусь.

— А что несешь?

Я замялся.

— Обед свой. Аппетита что-то нет... Не хочется есть...

Посмотрел строго на меня Амосов, покачал головой:

— Так, друг, нельзя! Возьми себя в руки. У тебя семья. Все перемелется, уладится. Не надо унывать. Не будешь есть и отдыхать, совсем свалишься.

Он посмотрел на часы и пошел меня проводить. Моросил мелкий дождик. Небо хмурое, скучное, как осенью. Стаями кружились вороны. Казалось, сквозь тучи никогда не пробьется солнце, но до холодов еще далеко.

Поделился я с ним своими горестями и печалями. Рассказал о людской черствости, об отношении прохладном ко мне руководителей колхоза.

Хоть и прописали меня в селе, признали, что я вроде «благонадежный элемент», но правленцы не спешат дать подходящую работу.

— Сколько раз просил председателя дать мне работу шофера грузовой машины. Она больше по плечу моему, знаю машину хорошо. Но он все тянет, обещает, а за глаза людям говорит:

— Завод еще не выпустил той машины, на которой Побережник будет работать. Не дам ему, босяку, баранку крутить. Накрутил он, видать, уже где-то на стороне делов всяких...

Амосов слушает, молчит.

— Ущемляет как только может. Потому что случайным элементом в колхозе считает. Не желает, чтобы я больше заработал. Направил в садовую бригаду на разные работы — обкапывать деревья, обрезку делать, стволы известкой белить, химикатами опрыскивать, мусор убирать... Любую работу могу и готов выполнять, но надо же как-то и о человеке подумать.

Оперуполномоченный терпеливо слушал мой излияния, все то, что наболело на душе, сочувственно покачивая головой.

— А партийная организация колхоза знает об этом?

— Знает. Обратился к секретарю Евтихову. Таким же холодом веет. Раздраженно процедил сквозь зубы: «Надо кому-то и в садовой бригаде работать. А то норовят все сразу в дамки. Нужно и пешкой побыть!»

Жена вконец измучилась, умоляет:

— Сема, уедем отсюда! Нет сил больше терпеть. Мы здесь вроде всем глаза мозолим. Своего угла нет. Уедем. Добра все равно не будет. Разве свет клином сошелся?

— Нет, Люба, — говорю ей, — отсюда никуда не двинемся. Я тут на свет появился, вырос. Здесь отец в земле лежит, дед и бабушка. Но сознаю, что Люба права. Вот такая веселая жизнь у меня, товарищ оперуполномоченный...

Поделился с ним мыслями, что надо бы свою хату ставить. Но как приступить, где средства взять, — ума не приложу. Обратился опять в сельсовет, к председателю за помощью, а он такой разговор повел:

— Негде жить, говоришь? Помощи просишь? Оно, конечно, подсобить тебе надо. Но знаешь, Побережник, как с материалом нынче трудно. Все строятся. Да и с транспортом плохо. Пойди к председателю колхоза. У них машина на ходу...

Однако не торопились ни в сельсовете, ни в колхозе с помощью. Правда, разрешили в карьерах за селом бутовый камень брать под фундамент. Но на плечах много не унесешь. А перевезти нечем — транспорта не дают.

Было тяжело. Недоверие ко мне, как цепкий бурьян, пустивший глубоко корни в землю, упорно держалось...

Вьюги зимние отшумели, весна пришла. Потом лето наступило, а за ним и осень заявила о себе слякотью. Однако обещанной председателем колхоза машины все нет и нет, хоть и на ходу она. Только через год дал.

Однажды пришла ко мне незнакомая худощавая женщина и предложила мне взаймы деньги.

— Оце вот корову продала, та думаю — позычу, одояжу чоловику. И вам польза, значит, будет, хату построите, и мне. Бо сохранятся у вас. А у меня они швидко, серденько, розлетятся. Як тая полова... Возьмите!

Конечно, сразу же отказался, потому что не знал, когда смогу вернуть долг.

— Не возьму, не возьму! Бо не так скоро отдам.

— Ничего, Семен, когда будуть, тогда и отдадите. Берите, берите! Не обижайте! Нам сейчас не нужны эти гро́ши...

Феодосия Соколюк, из соседнего села Чепоносы, чуть ли не насильно всучила мне вырученные от продажи коровы деньги. Без всякой расписки...

С тех пор мы крепко подружились с этой семьей.

Давно я отдал долг, но всегда помню, как в трудную минуту протянула нам руку помощи простая бескорыстная женщина, знавшая о нас только понаслышке.

Когда я после этого свидания с Феодосией Соколюк вернулся в хату, у меня, вероятно, было такое необычное выражение лица, что жена поразилась.

— Сема, что-то случилось? — прошептала она на ухо.

— Ничего особенного. Не перевелись еще на свете настоящие люди. Они, оказывается, могут быть ближе, чем самые близкие родственники. Не надо никогда падать духом!..

Я ей рассказал все. Молча сидела она потрясенная, прижимая Сашку. Слезы капали ей на грудь...

В хате Гордаша звучит испанская мова

В селе как-то была свадьба. Выходила замуж племянница Максима Гордаша — Мария. Позвали и меня с женой. В первый раз за все время, что мы жили после приезда, пригласили нас на чужое семейное свято. Хоть немного на сердце отлегло. Значит, лед недоверия начал таять вокруг нас.

— Пойдем, Люба, к Гордашам? — спрашиваю жену. Она тяжело вздохнула в ответ, задумалась. Вижу слезы на глазах.

Тепло нас встретили в семье Гордаша. Пригласили к столу. Максим подле себя усадил меня. Угощают, просят не стесняться, брать все, что душе угодно.

Выпили за молодых, пожелали счастья, согласия в жизни. Пошли тосты один за другим. Я поднялся и тоже тост произнес. Закончил, не знаю почему, — может, уже лишку хватил — словами: «Салуд, амигос! Жить-поживать вам да добра наживать!»

Все зашумели, зааплодировали, кричат молодым «горько»...

Вижу, как-то странно смотрит на меня Максим. Когда немного тише стало за столом, наклонился ко мне, удивленно спрашивает:

— Семен, откуда к тебе испанская мова?

— Оттуда, Максим, — отвечаю шутливо.

— Ты что, в Испании был?

— Занесла судьба.

— В какие времена-то?

— Когда мятеж фашистский начался. В интернациональной бригаде служил в 1936 и 1937. Добровольцем. Помогали республиканской армии свободу отвоевывать. Сначала бойцом, потом шофером был...

Максим слушает, все больше удивляется.

— А ты откуда, Максим, испанский знаешь? — спрашиваю его.

— Да я ведь в Аргентине жил. Тоже искал счастья за океанами-морями, как ты. Заховалось от меня так глубоко, что и я не нашел... С пустыми руками вот вернулся.

После этого разговора Максим вдруг поднимается из-за стола и, показывая гостям на меня, громко говорит:

— Граждане хорошие, попрошу немножко внимания. Послушайте сюда, что я хочу сказать вам сейчас. Вот этот человек, наш односельчанин старый, то есть Семен Побережник...

Я смутился, дергаю Максима за пиджак, шепчу:

— Да перестань ты рекламу делать мне! Замолчи, к чему это? Мало ли кто воевал в Испании... Прошу тебя. Замолчи! Кому это интересно теперь?..

— Нет, Семен, пусть люди знают, кто у нас сегодня за столом сидит. Не затуляй мне рота, дай сказать... Об этом же никто на селе не знает, а ты молчал.

Максим обнял меня за плечи и сказал:

— Узнаю Побережников. Всегда они вот такие скромняки были... И батько его покойный Яков такой же скромный был. Никогда о себе не любил говорить. А он в Киеве в саперном полку, что восстал против царя, служил. Землю с клишковецкими бедняками монастырскую первый делил и запахивал, в тюрьме сидел за это. В Хотинском восстании участвовал...

Гости притихли, перестали пить и есть, слушали Максима. А он опять на меня посмотрел, пальцем показал, будто им непонятно было, о ком речь ведет, и еще громче сказал:

— Так, значит, граждане, вот этот человек, Семен Побережник то есть, в Испании воевал. Добровольно. Голову под фашистские пули подставлял, чтоб свободу тому народу удержать, ихнюю, значит, республику защитить. Он и язык испанский знает. Молодец, Семен!

Все смотрели на меня, как на человека, действительно совершившего какой-то подвиг. А жених Максимовой племянницы, держа за руку свою невесту, сказал:

— Пусть дядько Семен Яковлевич расскажет, как он в Испании воевал, фашистов бил. Это для нас, молодых, интересно...

— Да что там рассказывать, товарищи, — поднялся я со своего места, — там воевали тысячи таких, как я, волонтеров свободы, добровольцев то есть. Со всех концов света...

Но все же кое-что я рассказал гостям. О бойцах интернациональных бригад, о братской солидарности и прочем. Когда мы уже расходились, Максим задержал меня на минуту:

— Постой, амиго Семен, у меня где-то одна книжечка сбереглась... Может, тебе интересно будет почитать ее. В ней про некоторых канадских украинцев рассказывается, которые тоже в Испании воевали...

Я попросил эту книгу. Вечерами, после работы, несмотря на усталость, глотал страницу за страницей и, каждый раз, читая про всякие боевые эпизоды, чувствовал, как учащенно стучит сердце. Ведь в ней было много знакомых имен, боевых операций, к которым респонсабль Чебан тоже имел кое-какое отношение тогда...

Когда окончил читать, занес книгу Максиму. Рассказал ему, что возил на своей машине одного русского командира, который был военным советником Двенадцатой интернациональной бригады у генерала Лукача.

— А как его фамилия, этого твоего командира? — спросил Максим.

— Имя Пабло, фамилия Фриц. Отчества не знаю. Такой хороший человек, такой душевный, что редко и встретишь.

— А чего у него такое имя нерусское, больше на немецкое похоже — Пабло Фриц? — спрашивает Максим.

— Да кто его знает? Может, из латышей. У них тоже есть такие имена. А по-русски говорит правильно, вот как мы все. А может, это кличка. Там было порядочно русских, а фамилии не наши.

— Живой он остался, этот твой Пабло или нет? Ты, часом, не пробовал, Семен, поискать его? Через адресный стол или как? Находят же родители своих детей, а дети родителей, войной раскиданных, через нее потерянных. Попробуй и ты.

Внезапно вспомнил, как военный советник, когда я отвозил его к французской границе после выздоровления, повторил свое приглашение:

— Смотри же, Семен, если вернешься с целой головой домой, приезжай в Москву. Будешь моим первым гостем...

Рассказал об этом приглашении Максиму.

— Ну вот, видишь! Человек не иголка в сене, найти завсегда можно. А тем более такого. Ты не упирайся, Семен. Поймал не поймал, а погнаться, то есть пошукать, нужно.

Письмо в „Правду“

Дома рассказал Любе, что мне присоветовал Максим. Спрашиваю, как она думает. Стоит ли разыскивать своего бывшего пассажира, советника военного в бригаде. Если живой, может, и в самом деле не забыл Чебана, откликнется.

— Решай, Сема, сам. Но столько времени прошло с тех пор, больше двух десятков лет. Такую войну пережили люди. Где там запомнить одного человека, да еще простого шофера! Как дым, давно ты из его памяти выветрился, если только остался живой твой Фриц.

— Все же попробую, Люба. А вдруг! Чем черт не шутит!

Думал, думал, гадал, гадал, куда обратиться, и решил написать в центральный орган нашей партии — в «Правду». «Там, — рассуждаю про себя, — все должны знать». Газета своего представителя там постоянного имела, Михаила Кольцова, которого мне довелось не раз возить на машине с Паблом Фрицем и Лукачем на фронте.

И вот какое послал я письмо в «Правду», копия которого у меня сохранилась.

«Я, Побережник Семен Яковлевич, житель села Клишковцы Хотинского района Черновицкой области, участвовал в Испании в гражданской войне (1936— 1939 гг.) на стороне республиканцев. Кличку имел Семен Чебан. Работал при штабе Двенадцатой интернациональной бригады и возил одного русского товарища по имени Пабло Фриц. Если редакция что-либо знает о нем, то прошу сообщить мне его адрес или же мой — ему».

Прошло около недели. Из «Правды» приходит ответ.

«Уважаемый товарищ Побережник! Отвечаем на Ваш вопрос.

Тов. Батова Павла Ивановича Вы сможете найти по адресу: г. Рига, штаб Прибалтийского военного округа. Советуем непосредственно обратиться к нему с письмом.

Военный отдел «Правды». Н. Денисов, 27 августа 1958 г.».

«Жив, жив! Так вот кто скрывался под тем именем! Дорогой мой пассажир, так это я тебя возил по испанским фронтовым дорогам?»...

Еще и еще раз перечитывал ответ. От волнения даже вспотел. Мысли в голове вертелись вокруг одного: жив мой Фриц, уцелел после такой коловерти, как Отечественная война...

Я готов был лететь сейчас к Максиму Гордашу поделиться радостью, мчаться к Любе на работу. Сердце колотилось, как пойманный в сети перепел.

В тот же вечер, все еще колеблясь, неуверенной рукой написал в Ригу письмо бывшему военному советнику бригады, старому испанскому другу. Коротко напомнил о себе, о том, какую я носил фамилию, в двух словах рассказал, где пришлось после Испании очутиться, сообщил свой адрес. Просил, если не затруднит, ответить.

Должен признаться, что мало у меня было надежды на то, что он откликнется.

Прошла неделя, другая, третья. Ответа нет.

Чтобы не так было больно, убеждал себя, что это вполне логично. Ведь с тех пор прошло около четверти века! Он мог безусловно забыть меня. Тем более что столько произошло за это время важных событий, оставивших глубокую борозду в жизни каждого человека, а у военачальника Батова, вероятно, в особенности. Столько промелькнуло перед его глазами людей за годы Отечественной войны! Разве может все сохранить, удержать в себе память? Тем более у людей пожилого возраста, много переживших на своем веку! Да к тому же не командиром я был, а рядовым бойцом...

На всякий случай я решил написать еще одно письмецо, совсем краткое. Больше уже для очистки совести. И поставить на этом точку.

Отнес письмо на почту, спустил в ящик и побрел домой. Иду и думаю, ругаю себя последними словами: «Прожил жизнь, а остался дурак дураком. Нужен ты Батову, вероятно, уже генералу, как прошлогодний снег»... Ответа не было и на второе письмо.

Salud, amigo!

Дьявольски уставший, в плохом настроении возвращаюсь однажды домой. А там ждет уведомление о денежном переводе...

Удивился я до крайности, пожимаю плечами: от кого бы это? Вроде манна небесная свалилась с высоты. Начал перебирать в уме родственников, друзей, думать, соображать, кто мог бы прислать такой «привет».

Конечно же, это ошибка! На селе с добрый десяток моих однофамильцев. Безусловно, здесь почта напутала. Еще раз внимательно читаю уведомление о переводе и иду в отделение связи.

— Все правильно. Никакой ошибки. Семену Яковлевичу Побережнику. Дайте ваш паспорт. — говорит работник почты. — А от кого ждете перевод?

— Ни от кого.

— Странно. Может, забыли от кого?

— Нет, будто никто не должен мне денег, — нерешительно отвечаю на вопросы почтовика. — Сам вот многим задолжал...

— Ладно! Тут ясно написаны ваше имя, отчество, фамилия. Заполняйте перевод и расписывайтесь. Здесь и здесь…

Работник почты с любопытством поглядывал на мое смущенное и растерянное лицо. Нерешительно взял я протянутую солидную пачку ассигнаций и отрезок для письма-перевода. На обороте читаю несколько мелких строчек:

«Семен! Извини, что без твоего разрешения шлю тебе скромный перевод. Жди подробное письмо. Батов».

Эти бисерные три строчки, разумеется, были мне в тысячу, в миллион раз дороже, чем сама сумма перевода. Боже мой, какая радость!

Домой я шел, как лунатик. Нет, конечно же, не деньги меня ошеломили. Хотя в них очень тогда нуждался и они были более чем кстати. Но ведь правильно говорится: «Не в деньгах счастье».

Значит, сохранился я в памяти у Павла Ивановича. Выходит, он не только не забыл своего испанского амигоса, а, напротив, отлично помнит его!

С большим нетерпением ждал подробного письма. Оно прибыло через три дня, вслед за переводом. Думаю, что автор его не будет в обиде, если приведу здесь выдержки, хотя письмо и личное.

«Дорогой друг Семен!

Благодарю тебя за письмо. Я получил его сегодня, чему был очень рад. На первое письмо не ответил, так как срочно выехал в войска. Не сердись, что без твоего согласия послал перевод. Рассматривай это как мою признательность за все хорошее, сделанное тобой в далеких краях для меня, и особенно, когда я был болен в связи с ранением...

Напиши, в чем нуждаешься, и я буду помогать тебе и впредь. Когда приедешь в Ригу, то буду очень рад тебе все дать и еще раз отблагодарить...

За эти двадцать с лишним лет и у меня большие изменения. Работаю на ответственной должности... За прошедшие годы немало перенес. Жизнь штука сложная, не всегда катится она по ровной дороге. После той войны, в которой мы с тобой участвовали, довелось побывать еще в трех. Партия и правительство весьма щедро меня наградили, воспитали из меня военачальника. Служу верой и правдой своей партии и народу. Стремлюсь оправдать оказанное большое доверие.

Буду ждать твоего приезда. Карточку твою сохранил. Пиши чаще. Привет семье. Salud, amigo!

Твой боевой друг П. Батов».

Когда прочитал письмо, так тепло, так радостно стало на душе, будто в зимний пасмурный день выглянуло из облаков солнце и всего тебя обогрело. В этот миг забыл все свои переживания, лишения, удары судьбы...

Вот уж поистине: солдатская дружба и братство — дороже всякого богатства. На востоке говорят: друг бывает дороже брата. Вероятно, потому, что мы их сами себе выбираем...

Не помню уже, кто написал эти строки, но я хочу их здесь привести, потому что они очень верны:

На земле всего дороже,

Коль имеешь про запас,

То окно, куда ты можешь

Постучаться в некий час.

Такое оконце, куда я мог постучаться «в некий час» — в лихую годину, было у меня про запас и в Бельгии, и во Франции, и в Испании, и в Болгарии... И я стучался. И мне открывали, а точнее — укрывали, помогали, выручали, когда нависала опасность...

В жизни мне встречались и садовники, и дровосеки. Первых было, разумеется, больше. В своем отношении ко мне, буковинскому хлопцу, они показывали себя настоящими заботливыми садовниками.

Когда пламя войны полыхает, съедает созданное трудом, слово «садовник» звучит, вероятно, как-то неуместно. Однако именно такими были для меня Пабло Фриц и генерал Лукач в Испании. А еще раньше, на корабле «Ван», на котором я плавал после высылки из США, — венгр Ян Элен и бывший матрос броненосца «Потемкин» Федор Галаган, бельгийские и французские товарищи. Все они помогали моему становлению как человека и бойца за лучшее будущее...

Спустя двадцать лет

Так мне захотелось повидаться с Павлом Ивановичем, что прямо места не нахожу.

— Люба, — сказал как-то я жене, — решил поехать к нему в гости.

— К кому?

— Да к Павлу Ивановичу, к кому же еще.

Сразу же после нового года купил в Черновцах билет на поезд. Во Львове пересадка. Первый раз был в этом городе в 1927, когда уезжал по вербовке в Канаду. Сколько воды с тех пор утекло в Пруте и Днестре за эти тридцать два года! Сколько крови людской пролилось!

Я не сообщил Павлу Ивановичу о дне выезда, поэтому меня никто не встретил на вокзале в Риге. Расспросил людей, как добраться до нужной улицы. Оказалось, что от центра это довольно далеко. Сначала нужно ехать трамваем, затем порядочно пройти пешком.

С мрачной Даугавы, через которую пролегли широкие мосты, дул пронизывающий ветер, ерошил хвосты голубиным стаям, бродившим по привокзальной площади. По улицам мчались машины. На стыках грохотали трамвайные вагоны. Снег растаял. Тротуары были мокрые. Слева тянулся длинный сквер с каналом посередине.

Через час я вышел из вагона возле какого-то большого парка с голыми мокрыми деревьями. На этом фоне бросаются в глаза в зеленой одежде сосны. Нипочем им любая погода!..

Нашел нужную улицу. И вот передо мной дом под номером девять. Слегка нажал на кнопку на калитке. Звякнул запор, и вышел солдат с автоматом. Удивленно посмотрел на пожилого дядьку.

— Вам кого, гражданин?

— Здесь живет товарищ Батов?

Ответил не сразу. На лице недоумение. Настороженно скользнул взглядом по моему поношенному полушубку, старой ушанке, чунях, заляпанных грязью, полагая, что я, вероятно, по незнанию пришел наниматься дворником, и коротко бросил:

— Его нет, — и хотел захлопнуть калитку.

— А супруга Батова дома?

— А что вы, гражданин, собственно, хотите?

— Доложите, что приехал Побережник.

Пожав опять удивленно плечами, солдат проворно закрыл железную калитку и исчез. Через минуту за оградой послышался топот сапог. Опять зазвякал засов.

— Заходите, пожалуйста!

От калитки надо было пройти метров двадцать пять до дома. На крыльце заметил без пальто женщину. Она закричала еще издали, приветливо замахала рукой.

— Заходите, заходите, Семен Яковлевич! Я всё о вас знаю. Заходите, дорогой! Только что звонила Павлу Ивановичу на работу. Он скоро приедет.

Действительно, не успел я снять полушубок и вытереть с мокрых валенок грязь, как в дверях появился в полной генеральской форме военный. Смушковая папаха с красным донышком, погоны с четырьмя золотыми звездами, серая шинель с красными кантами. С трудом я узнал испанского Пабло.

Прямо в передней, где уже порядком наследил, молча мы кинулись друг другу в объятия. Троекратно расцеловались. И тут к горлу что-то подступило, сдавило, как клещами — ни откашляться, ни проглотить.

— Ну что ты, Семен! Успокойся, друг, не нужно!

По моему лицу текли слезы. Я никак не мог взять себя в руки, успокоиться. Внутри вроде прорвалась какая-то запруда...

Павел Иванович помог раздеться, обнял за плечи, и мы прошли в гостиную. Он усадил меня на диван, продолжая держать за плечи. Еще и еще раз посмотрел в мое лицо, взглянул на седину, покачал головой...

Когда мы были в Испании, я против Батова выглядел юнцом. Мне тогда было тридцать, а ему около сорока. Выглядел он значительно старше меня. А теперь, хотя я и моложе его, но по сравнению с ним почти старик: глубокие морщины, голова — вся белая.

— Ну, рассказывай, Семен, о своей жизни, о семье, где работал после Испании, на каких фронтах воевал? Когда вернулся домой? Как здоровье, словом, обо всем...

Конечно, за один раз трудно было все рассказать. Мы сидели на диване долго. Павел Иванович, не перебивая, слушал меня. Столько накопилось событий, историй, эпизодов в моей жизни за двадцать с лишним лет с тех пор, как мы расстались. Подробно расспрашивал о моей работе в колхозе, о заработках, о семье. Недоумевал, почему работаю в садовой бригаде, а не водителем машины или трактористом.

— Ведь ты же первоклассный шофер! Больше пользы можешь принести как механизатор.

— Правлению колхоза виднее. Видимо, есть какие-то соображения, что не дают мне пока никакой техники, — ответил я.

На следующий день он как депутат Верховного Совета СССР должен был уезжать на сессию в Москву. Попросил, чтобы я остался в Риге до его возвращения.

Месяц гостил я у Батова. Он обещал при первой возможности навестить меня.

Узнав, что живу в старой, еще отцовской тесной хате с родственниками, не имею собственного угла, покачал головой, сказал:

— Свою, Семен, крышу пора иметь!

— Да, неплохо было бы. Но пока это только мечта...

В слякотный февральский день вернулся домой. Долго слушали Люба и Саша мой рассказ о пребывании в гостях у старого испанского друга коронеля Пабло...

Котлован под хату

Посоветовались с женой и решили уйти от родственников. Куда? Где-нибудь пока устроимся с жильем. Угол, может, снимем и будем понемногу строить свою хату. Бутовый камень на фундамент давно заготовлен, ждет своей очереди... Может, и колхоз теперь подсобит больше.

...После садовой бригады перебросили меня на ферму. Скотником работал, потом на откорме бычков. Случалось, исполнял и обязанности кочегара. Потом, узнав, что я неплохо разбираюсь в слесарном деле, поручили ремонтировать автопоилки, локомобиль, всякую другую артельную технику.

Только к автомашине не допускали. За шофера не признавали. Впрочем, может, в этом и моя вина. Не хотел рассказывать черствому председателю, что ни одной аварии не было у меня в Испании, когда возил военного советника Пабло Фрица и других командиров интербригады. Машина постоянно была на ходу. Берег, как свой глаз, и она не подводила. Много раз благодарило меня командование Двенадцатой интербригады, что держу машину в порядке, что всегда на ходу она.

Но не счел я нужным обо всем этом говорить председателю. Чего доброго, еще подумает, что хвастаюсь, цену себе набиваю... Буду пока трудиться там, где поставили...

После долгих хлопот и хождений получил я, наконец, участок под хату. На улице Клища. Неподалеку от старой церковноприходской школы, где проучился в детстве без году неделю...

Взялся приводить участок в порядок — он был немного скособочен — выравнивать его, котлован рыть. Большие земляные работы требовались. Люба помогала, Максим Гордаш, другие односельчане. Только в сельсовете и колхозе занимали нейтральную позицию. Не предлагали помощи. По-прежнему ко мне было прохладное отношение руководства. Вероятно, как и раньше, считали нас инородным телом в селе, хотя после свадьбы у Гордаша люди немного уже знали о моей жизни за границей, об участии в гражданской войне в Испании.

Однажды рано утром шел я на работу в колхоз. По дороге поднималось несколько тяжелогруженых машин с солдатами. Они везли стройматериалы.

— Эй, гражданин, будь добр, — остановил меня старшина, высовываясь из кабины, — скажи, где тут двор Берегового?

— Берегового? Что-то не слыхал я такого.

— Погоди, сейчас скажу точно его фамилию. У меня тут в накладной записано. Ага, вот: двор Семена Яковлевича Побережника, село Клишковцы...

Я удивленно посмотрел на старшину, ничего не понимая:

— Как раз это я сам и есть. А в чем дело? Зачем он вам, ребята?

— Здорово! Как говорится, на ловца и зверь бежит, — усмехнулся старшина.

— Вы в аккурат нам и нужны! Показывайте, гражданин Побережник, куда завозить материалы. Вам все это предназначено — лес вот, кирпич, черепица, известь. По накладной. На строительство хаты. Мы из Черновицкого гарнизона посланы. Помочь...

В первый момент я так оторопел, что даже забыл, где находится мой участок, куда надо ехать. «При чем здесь Черновицкий гарнизон? Кто послал эти материалы?» Лишь придя немного в себя, начал догадываться, в чем дело. Я вспомнил фразу Павла Ивановича, когда уезжал из Риги: «Не унывай, Семен, с крышей что-нибудь придумаем»...

После возвращения из Латвии домой меня вскоре вызвали в обком партии. Поинтересовались, как я живу, каковы жилищные условия, в чем нуждаюсь. Обещали помочь. «Очевидно, — думал я, — этот обоз со стройматериалами из гарнизона и есть та помощь, которую обещали в обкоме...»

На участке закипела работа. Колхоз прислал на подмогу людей. Неудержимо росли, поднимались вверх стены. В оконные и дверные проемы вставлялись готовые рамы. На земле лежали уже законченные стропила. Дом вырастал на глазах...

Наведались однажды на строительство председатель сельсовета со своим заместителем. Пришел и секретарь партийной организации. Походили, посмотрели, порадовались, что скоро будет у меня своя крыша...

Лед недоверия ко мне окончательно растаял. Председатель сельсовета мне потом говорил:

— Что ж ты, Семен, молчал, не сказал, что воевал в Испании, в Болгарии работал для Родины? Впрочем, насчет последнего, понимаю. Не мог ты ничего нам сообщить...

Частенько наведывались на строительство и родственники. Смотрели, удивлялись, как быстро двигается работа. «Вроде ударная стройка у тебя, Семен, — пытался острить брат Василий. — Пригласишь нас на новоселье?»

— А как же! Гостями будете!

Мне пишут

Кто хоть раз побывает в нашем селе, особенно весной или летом, тот влюбляется в него. Надолго. Навсегда. Потому что трудно оставаться равнодушным к его красотам, к той живописной местности, где оно расположено.

Село утопает в зелени. Возле каждого домика — сад, цветы. Вдоль дорог — ореховые аллеи. А какие хорошие соседи у Клишковцев! Да все с «фруктовыми» именами! Черешенька, Малинцы, Яблоница, Грушевцы, Садгора... Любят буковинцы сады, потому что они как бы осветляют души людей. Делают их чище, сердечнее, теплее...

За невысокой оградой с зелеными воротами и такой же калиткой аккуратный домик. Небольшой двор. Справа вьются по шпалерам виноградные лозы. Они уже плодоносят. Свисают вниз тяжелые к осени литые гроздья. Лопочут под ветерком широкие, в две ладони, листья.

В молодом саду — яблони, груши, слива, абрикосы. Разных сортов. Есть поздние и ранние... Деревца еще подростки, тщедушны. Только набирают силу. Корень у них не пошел еще глубоко. Пошатываются от ветра, но стоят все же крепенько. Весной хороший был цвет. Завязь подходящая...

В этом домике теперь живу я с семьей. Немало помогли мне в его стройке обком партии, местные власти. И хоть значится домик под номером тринадцать на нашей улице Иосифа Клища, однако эта «чертова дюжина» не смущает. В нем тепло, уютно, хорошо живется. Здесь прочно поселилось счастье, которое я когда-то напрасно искал за тридевять земель.

Саша заканчивает школу. Как не похожа она на ту, в которой когда-то я учился! День и ночь! Но своих первых учителей — Анну Федоровну и Василия Яловегу навсегда запомнил. Часто о них рассказываю сыну.

...Скрипит зеленая калитка. К крыльцу приближается незнакомый человек с фотоаппаратом на плече.

— Здесь живет Семен Яковлевич Побережник?

— Здесь.

— Может, это вы сами и есть?

— Вы не ошиблись.

— Я из Львова, из газеты...

— Очень приятно. Проходите, пожалуйста!..

Узнав, что я один из тех украинских волонтеров, которые сражались на далеком Пиренейском полуострове за свободу Испанской республики, зачастили в нашу хату люди, особенно молодежь. Они хотят больше узнать о легендарном генерале Лукаче — писателе Матэ Залка, о других командирах и бойцах из интернациональных бригад, боровшихся по велению сердца на опаленной огнем испанской земле, чтобы не прошел фашизм...

Ящик для корреспонденции, приколоченный возле калитки, редко бывает сейчас пустым. Письма, письма, письма. Из колхозов, школ, институтов, техникумов. И у всех одна и та же просьба — встретиться с коллективом, выступить, рассказать «о времени и о себе».

В этой связи любопытным является письмо одного студента из Сибири:

«Уважаемый Семен Яковлевич! С большим волнением прочитал я статью, рассказывающую о Вашей сложной и героической судьбе. Я восхищен Вашим мужеством, проявленным в Испании, Болгарии и других странах...

Я учусь в Томском государственном университете на пятом курсе исторического факультета. Через год буду защищать дипломную работу на тему: «Международное движение солидарности с борющимся народом Испании в 1936—1939 гг.».

Семен Яковлевич! У меня к Вам большая просьба. Поскольку Вы были непосредственным участником этих событий, я прошу Вас поделиться со мной воспоминаниями об испанском периоде Вашей жизни, о создании и деятельности Двенадцатой интернациональной бригады, о движении солидарности во Франции и т. д.

С глубоким уважением Валерий Колдин.

Мой адрес: Томск, 22, улица Строителей, дом № 15, кв. 45».

Просьбу его, конечно, я выполнил. Когда В. Колдин будет читать эти строки, он, вероятно, уже будет дипломированным специалистом.

В «Известиях» как-то появился очерк «Листья арагонского лавра». В нем говорилось, что более тридцати лет тому назад судьба свела на испанской каменистой земле «полковника Красной Армии Павла Батова и сына буковинского крестьянина Семена Побережника». Рассказывалось немного о моей нелегкой жизни.

После этого очерка еще более возрос поток писем. В них много хороших слов в мой адрес. А мне все же невдомек: чем вызвал такое внимание к себе. Ведь в Испании, кроме меня, под республиканскими знаменами сражалось еще свыше трехсот русских волонтеров свободы. Немало из них здравствует и поныне. Что касается моей жизни за рубежом — в Канаде, США, Франции, Бельгии, так разве я один терпел лишения, мытарствовал в поисках лучшей доли? Сколько там встречал своих земляков! Многие из них вернулись домой. Потому что давно известно в народе: чужая хата хуже ката...

Чужбина всегда остается чужбиной. Насколько знаю, еще ни одному бедняку эмигранту не была она матерью. Родину не могут заменить даже самые сказочные края, в которых будто текут молочные реки среди кисельных берегов. К слову сказать, таких рек и берегов я не встречал нигде за океаном. Можете уж мне поверить. Зато реки горя, безысходной нужды простых людей видел предостаточно. Насмотрелся, в каких развалюхах-хижинах прозябают те, кто по праву должен жить в хоромах и дворцах...

Дорогие гости

За то время, что я поселился в своем доме, немало перебывало у нас гостей, разных и отовсюду.

Однажды заявился один седой человек. Переступил порог, глянул с улыбкой на меня, протянул руку.

— Ну, здравствуйте, камарадо Чебан!

— Доброго здоровья!

— Не узнаете?

— Нет, извините...

Присматриваюсь к нему больше. Что-то знакомое. Где же я видел этого человека? Где встречал? Эти умные серые глаза...

— Эх, ты, француз! А палатку помнишь под Парижем?

После этих слов сразу все вспомнил. Обнял Мишеля Левинсона, которому когда-то помогал в лаборатории Сорбонны и с которым отдыхали летом в палатке, слушали кукушку в лесу, что годы нам считала...

— Хоть и седой ты теперь, Мишель, но глаза такие же молодые, как и тогда во Франции.

— Да и у тебя, Семен, тоже. Руки, как и прежде, крепкие, железные. Почувствовал, когда мне пожал... Нужно, друг, стараться всегда молодым себя чувствовать, бороться со старостью, гнать ее в шею с нашего порога...

Левинсон задумался, добавил:

— Я считаю, что счастлив тот человек, который никогда не расстается с юностью — ни в своих мечтах, ни в делах, ни в поступках...

Мишель прожил у меня несколько дней. Мы с ним как бы вернулись в свою далекую молодость, в те юные беспокойные годы, которые провели вместе во Франции...

Немало еще побывало у меня старых друзей. За исключением одного, самого дорогого мне гостя, Павла Ивановича Батова, которого никак не мог дождаться. Сколько раз приставали ко мне родные, особенно сын Саша, с одним вопросом: «Когда же он приедет? Почему он не едет?» — а я только пожимал плечами.

Почти в каждом письме я просил его навестить нас, выкроить несколько дней и заглянуть в Клишковцы.

«Приезжайте. Вас ждут не только мои родные, но и все село», — обычно заканчивал так я свои письма.

На эти настойчивые приглашения Павел Иванович отвечал коротко:

— Благодарю. Как только позволят время и обстоятельства — приеду.

Время шло. Батов не приезжал. Все меньше мы верили в то, что он выполнит свое обещание. Я понимал, что слишком много дел и обязанностей у ветерана Отечественной войны, видного военачальника. Они-то и держат его в плену, не выпускают из Москвы.

...Январь выдался вьюжный, метельный. В полях, на дорогах за Клишковцами кружила белая карусель. Ветки деревьев прогнулись под снежными шапками. В садах появилось много заячьих следов. Косые искали корм... В один из таких зимних дней пришла долгожданная телеграмма: «Встречай. Поезд номер... вагон номер... Батов».

В доме закружила почти такая же метельная карусель, как и на дворе. Еще и еще раз читал телеграмму мой сын.

В колхозе для такого случая мне дали «Волгу». Председатель сказал:

— Бери, бери, Семен Яковлевич! Надо честь по чести встретить. Не так уж много генералов приезжает гостить в наши Клишковцы. Только вези осторожно. Впрочем, это, кажется, твой старый пассажир. Знаешь как везти...

Часа через полтора я был в Черновцах на вокзале. Домой добрались вечером. Снежинки плясали в свете фар. Село было залито электрическими огнями. Из черного раструба репродуктора, что возле почты, звучала знакомая музыка. Я затормозил. Передавали арию Эскамильо перед боем из оперы «Кармен» Бизе...

Мы, старые «испанцы», удивленно переглянулись, засмеялись. Словно специально кто-то подготовил передачу к приезду волонтеров — чоферо Чебана и камарадо русо Фрица...

Весть о приезде генерала мигом облетела все село. Вскоре явилось и местное начальство — председатель сельсовета Дмитрий Назарович Баблюк и председатель колхоза Илья Николаевич Остапчук. Познакомившись с гостем, они попросили меня устроить встречу генерала с лучшими представителями Клишковцев.

Павел Иванович не возражал против встречи.

Наутро к дому подкатил битком набитый колхозный автобус. Из него начали выходить члены правления колхоза, бригадиры, звеньевые, животноводы, механизаторы, учителя.

Приехали также первый секретарь Хотинского райкома партии Михаил Иванович Макаренко и корреспонденты газет. Явились и мои родственники — сыновья брата с женами. Собралось, одним словом, более сорока человек. Пришлось раскрыть двери во все комнаты и кухню.

Когда все кое-как разместились и в квартире стало тихо, я представил собравшимся московского гостя. После этого люди расступились, и к столу прошли, осторожно неся на рушнике пахучий каравай хлеба с солью, колхозные передовики Марфа Балан и Люба Гордаш.

Павел Иванович горячо поблагодарил за радушный прием, крепко обнял знатных колхозниц и сказал:

— Вот такие золотые руки, как ваши, помогали громить фашистов в годы Великой Отечественной войны. Спасибо вам, дорогие!

Когда аплодисменты утихли, Батов коротко рассказал о себе, затем, показывая на меня, сказал:

— Я приехал в гости к вашему односельчанину и своему другу Семену Яковлевичу Побережнику. Вместе с ним мы делили походы и опасности в далекой Испании, где нам, добровольцам, пришлось воевать в рядах Двенадцатой интербригады с фашистами, помогать испанскому народу защищать свою республику и свободу.

Семен не раз выручал меня в тяжелые минуты на фронтах. Вашему славному земляку я обязан своей жизнью. Вот только что ваши славные девушки преподнесли мне хлеб-соль. И вспомнил я, как говорят в народе: «Старая хлеб-соль не забывается». Никогда не забуду, что для меня сделал Семен Яковлевич. Поэтому и приехал к нему в гости, выбрался навестить боевого друга, посмотреть, как он живет...

Через несколько дней мы уехали в Киев. Нас пригласили выступить по телевидению перед многочисленными зрителями и слушателями «голубого огонька», поделиться воспоминаниями об испанских событиях и волонтерах свободы, дававших отпор фашизму в рядах интернациональных бригад, о нашей солдатской дружбе, зародившейся на горячей земле Испании.

После этого состоялась еще одна встреча — в Союзе писателей Украины.

На следующий день Павел Иванович уехал в Москву, взяв с меня слово, что я обязательно навещу его.

— Помни, Семен, двери моей квартиры в столице всегда открыты для тебя. Приезжай!

Мы тепло попрощались. Поезда развезли нас в разные стороны...

Заокеанский пропагандист

Вскоре Клишковцы посетило еще два гостя, однако совсем другого плана. Мне, кажется, об этом визите стоит хотя бы коротко рассказать, ибо то, что они увидели здесь, поразило их еще больше, чем Павла Ивановича Батова, которому очень понравилось село, его трудолюбивые люди, наша жизнь в Клишковцах.

По соседству с нами, на Решетне, когда-то жила семья Федора Бобика. С его сыном Федоской я дружил. С ним прошло почти все мое детство. В одинаковой мере терпели мы нужду, и эта, так сказать, социальная сторона очень сближала обе семьи. Пределом наших мечтаний было — съесть лишний кусок хлеба...

Когда Феодосий вырос, он уехал за океан попытать там счастья. Долго мытарствовал, пока устроился на железной дороге в Канаде. Сейчас он пенсионер. Живет где-то вблизи Торонто. На старости лет решил побывать на Родине, навестить брата в Клишковцах, посмотреть, как он живет.

Собрав на дорогу денег, приехал в родное село. В первый момент Феодосий Федорович подумал, что он не туда попал, настолько были разительны перемены, которые здесь произошли за время его отсутствия. Он ходил по Клишковцам и не переставал удивляться.

Все познается в сравнении. Вместо жалких хат, крытых почерневшей гнилой соломой, пыльных кривых улочек, обычно утопавших осенью и весной в непролазной грязи, какие оставил Бобик, перед ним сейчас были красивые светлые дома под шифером, благоустроенные улицы. Через все село протянулись покрытые асфальтом дороги, обсаженные деревьями.

Гость заметил на крышах домов лес телевизионных антенн, пытался даже считать, но вскоре сбился со счета и махнул рукой: «Без арифмометра тут не обойдешься»...

Когда же он окончательно убедился, что его односельчане живут теперь в полном достатке — у каждого сад, огород, скот, у людей свыше ста личных легковых автомобилей и несколько сот мотоциклов, у многих — холодильники, стиральные и швейные машины, — ему страстно захотелось вернуться на родину, к своим, а не доживать свой век бобылем где-то на чужбине.

— Эх, дорогие мои, на чужой сторонушке даже рад своей воронушке, — тяжело вздохнул Феодосий. Ему стало до того грустно, что он даже пустил слезу...

Сопоставляя прошлое и настоящее своего родного села, былую тяжелую и теперешнюю счастливую его жизнь, Феодосий Бобик задумчиво сказал:

— Когда-то в Клишковцах для поддержания «порядка», помню, было много жандармов. А сейчас, как я узнал, у вас только один участковый милиционер Павлик, да и то на четыре села. Этот факт мне говорит об очень многом. Например, о том, какой теперь здесь порядок и спокойствие, как настроены люди, как относятся к своей родной власти.

Глядя на веселые, оживленные лица своих земляков, хорошо одетых, обутых, сытых, которых нынче заботили не «земельный вопрос», не лошадь, а совсем другое — покупка легкового автомобиля или пианино для ребенка, стиральной машины или цветного телевизора, Бобик понял, что попал в другой мир, ему неизвестный...

Но еще большее впечатление произвели Клишковцы на второго гостя из-за океана, тоже бывшего жителя села, Максима Гайдамащука.

По воле судьбы он, как и Феодосий Бобик, также очутился в Канаде. Обстоятельства для него сложились более удачно, чем для земляка. Фортуна ему улыбнулась, и он разбогател.

Почти месяц он прожил у родственников, но дома сидел мало. Его интересовали все стороны жизни и быта односельчан, поэтому он ходил по селу, заглядывал в магазины, осматривал товары, посещал знакомых и незнакомых людей, беседовал с ними о заработках, культурных развлечениях, и все старался запомнить.

Гайдамащук воочию убедился, что все дома жителей теперь электрифицированы. Он хотел найти хоть одну хату, где еще пользуются лучиной, свечой, каганцом или керосином, но это ему не удалось.

В центре села большое красивое здание. Это Дворец культуры. В нем зал на шестьсот мест, сцена, киноаппаратная. Комнаты для занятий кружков. Заокеанский гость обошел его со всех сторон, осмотрел внутри. Ничего не сказал. Может, не хватило уже слов для выражения чувств от увиденного своими глазами.

Долго стоял он возле строящегося двухэтажного здания новой школы-десятилетки на тысячу учеников и, вероятно, прикидывал, действительно ли она, как ему сказали в сельсовете, создаст с Дворцом культуры единый архитектурный ансамбль...

Трудно было когда-то простым людям Буковины получить среднее образование. Поэтому, когда Гайдамащук узнал, что за последнее время свыше двухсот клишковецких юношей и девушек окончили институты и стали дипломированными специалистами — инженерами, врачами, агрономами, педагогами, его взяло сомнение. Заметив на его лице насмешливую улыбку, недоверие, в сельсовете сказали гостю:

— Вот вам адрес колхозницы Домны Соловей. Зайдите к ней и попросите, пусть расскажет, как провожала во Львов своего сына Леонида, поступившего в политехнический институт. Он, кажется, уже на четвертом курсе. Заодно поговорите еще со ста десятью родителями села, дети которых сейчас учатся в вузах Москвы, Ленинграда, Киева, Львова, Черновиц. Фамилии и адреса вам можно будет дать...

Когда Гайдамащуку сказали, что в селе работает теперь несколько общеобразовательных школ, он решил лично проверить, правда ли и это. Ведь его до́ма предупреждали, что в теперешней России здорово поставлена пропаганда! Убедился, что и о школах правда.

Побывал затем он в летнем и зимнем кинотеатрах, в быткомбинате, сельской библиотеке...

Прогуливаясь по улицам села, Максим Гайдамащук обратил внимание, что во многих домах звучит музыка. Сначала он решил, что это передача по радио, однако, прислушавшись, удивился: почему звучат экзерсисы (упражнения). Ему объяснили: ученики сельской музыкальной школы готовят домашние уроки.

Он узнал, что в Клишковцах вот уже более десяти лет работает филиал Хотинской детской музыкальной школы, в которой обучается семьдесят пять ребят колхозников, рабочих и сельской интеллигенции. Узнал и другое. Поскольку филиал уже не может удовлетворить всех желающих учиться, поэтому скоро откроется первая в области сельская музыкальная школа на сто учеников. В связи с этим здесь теперь огромный спрос на инструменты. Уже десятки семей приобрели пианино.

Все эти совершенно неожиданные для бывшего жителя Клишковцев факты давали богатую пищу для размышлений на тему о жизненном уровне его односельчан, когда-то обидно называемых мамалыжниками.

Когда гостю рассказали, что недавно сельский Совет вместе с правлением колхоза имени Ленина и ее парторганизацией обсуждал на собрании трудящихся такой актуальный для них вопрос, как «эстетика колхозной жизни», и что там выступали архитектор, художники-модельеры одежды, кулинары, врачи и учителя, он растерянно развел руками:

— Мне трудно поверить, что такие вопросы волнуют теперешнее сельское население!

Ему рассказали, что на этом же собрании речь шла о том, как лучше распланировать комнаты и подсобные службы в строящихся домах колхозников, как украшать фасады, оформлять интерьеры — меблировать комнаты с учетом старых традиций и современной моды, как красивее сервировать праздничный или свадебный стол, наконец, как одеваться на концерт во Дворце культуры. Выслушав все это, Гайдамащук сказал:

— Во все это я бы ни за что не поверил, находясь за океаном, а здесь...

Предвзятое мнение, с которым он приехал в Клишковцы, что советские крестьяне будто бы живут так же по-нищенски, в темноте, невежестве и болезнях, как и раньше, улетучилось, словно дым.

Здесь сегодня нужда только в одном — в рабочих руках.

...В моей нелегкой жизни было много светлых минут, которые не забываются, помнятся всегда. Так же, как и помнятся хорошие, душевные люди, с которыми судьба не раз сводила меня.

Однако встречалось и плохое. Доводилось и неприятности испытать. Смешно утверждать, что небо всегда бывает безоблачным, а солнце постоянно светит. Разве с пшеничными колосьями (хорошим в жизни) не вырастает иногда рядом сорняк (плохое)? Что с ним делают? Его просто выпалывают. Так нужно, по-моему, поступать и с личными обидами. Они тоже своего рода сорняк, мешающий жить...

Все то хорошее, что было в жизни у каждого человека, морально поддерживает его — по себе сужу, — напоминает, что оно неистребимо, непреходяще, всегда было, есть и будет.

Я полагал, что обо мне давно забыли в тех странах, которые, движимые чувствами интернационализма, братской солидарности, направили в Испанию три с половиной десятилетия тому назад своих волонтеров защищать свет ее свободы от мрака и с которыми мине довелось воевать когда-то бок о бок. Но, оказывается, меня помнят. И я понял, что память сердца неистребима, а время не властно над ней...

На Буковину приехал однажды представитель Советского комитета ветеранов войны. Он разыскал меня и вручил памятную медаль «Участнику национально-революционной войны в Испании 1936—1939 гг.». А до этого я был награжден медалью Гарибальди, основанной ЦК Итальянской компартии в честь совместной борьбы в Испании против фашизма. Бывший политкомиссар Двенадцатой интербригады, председатель Итальянской коммунистической партии Луиджи Лонго тепло поздравил меня с наградой, прислал специальный диплом за своей подписью.

Не успело улечься мое волнение в связи с этим событием, как получаю приглашение из Киева — прибыть в польское генеральное консульство. Установив, что я одно время сражался в составе батальона имени Домбровского в Испании, правительство Польской Народной Республики сочло нужным наградить меня теперь медалью «За вашу свободу и нашу»...

Если человека помнят даже за то небольшое хорошее, что он когда-то сделал людям, обществу, — это окрыляет, придает силы, согревает душевно в ненастную погоду.

* * *

Над Клишковцами ночью прошумел ливень, хотя накануне ничего не предвещало дождя. Близость Карпат здесь особенно чувствуется. Они часто «делают» погоду: внезапно налетит облачко с гор и покропит землю...

К рассвету небо очистилось, прояснилось. В саду сильно пахнет влажной землей, травами. Деревья посвежели. Ярче стала их еще зеленая одежда. Тишина. Легкий предутренний ветерок пересчитывает листочки на верхушках ореховых деревьев. Будто проверяет, все ли уцелели после ночной грозы.

Пролетел самолет, и опять наступила тишина. Но она длилась недолго. По улице затарахтел чей-то мотоцикл и стих. Мне показалось, что он остановился возле нашего дома.

Скрипнула калитка. Во двор заходят двое.

— Доброго здоровья, Семен Яковлевич!

— Здравствуйте, друзья. Что привело вас в ранний час? Не приключилась ли какая беда?

Ребята стоят, смущенно переглядываются, словно забыли, зачем пришли. Наконец девушка, набравшись духу, краснея, говорит:

— Беды нет, а радость вот есть. Замуж, значит, выхожу. Ну и пришли просить вас да жену вашу Любу на свадьбу. Очень просим. Уважьте! Отец говорит, что, дескать, какая же это свадьба будет без такого почетного человека на селе, как вы, Семен Яковлевич!

Девушка замолчала, просительно смотрит.

— А ты ж чья, дочка, будешь?

— Да Тимофея Блажко. Зовут меня Женя.

— Так, Женя. Благодарю за приглашение. А свадьба на когда назначена?

— На ту субботу.

— Добро, ребятки! Хоть и занятый я сейчас, но постараемся прийти.

Попрощались, выскочили опрометью из двора. Вероятно, пошли приглашать на свое семейное торжество других, собирать «кворум» в несколько сот человек, как это теперь принято в Клишковцах...

А я стою, смотрю им вслед, думаю: «Уверен, вы, детки, будете более счастливы, чем я в ваши годы. Не придется искать вам лучшей доли где-то на чужой стороне, за океаном, как ее искали и не находили мы. Она здесь, на месте. Ждет вас».

Матрос бельгийского судна «Ван» Семен Побережник после возвращения из рейса. Антверпен, 1932 год.

Волонтер Двенадцатой интернациональной бригады, сражавшейся в Испании против фашистских мятежников, Семен Чебан (Побережник). Июль 1936 года.

Командир Двенадцатой интербригады генерал Лукач (он же известный венгерский писатель Матэ Залка) и военный советник бригады Пабло Фриц (он же советский командир ныне генерал армии П. И. Батов). Испания, 1937 год.

Апрель 1937 года. В окопах Университетского городка под Мадридом. Голландский режиссер-коммунист Йорис Ивенс (на первом плане), приехавший снимать документальный фильм о войне в Испании.

Эрнест Хемингуэй в разрушенном доме в Университетском городке (1937 г.)

Они сражались в Испании. С. Чебан приехал в госпиталь навестить раненного под Мадридом друга. Слева направо: на костылях В. Птушенко, испанская медсестра и С. Чебан. Барселона, июль 1937 года.

Семен Побережник со своей невестой Славкой Петровой. Болгария. 1940 год.

С. Клишковцы. Бойцы вспоминают минувшие дни... Генерал армии дважды Герой Советского Союза П. И. Батов и С. Я. Побережник.

В гостях у редакции «Литературноi Украiни» волонтеры Двенадцатой интербригады П. И. Батов и С. Я. Побережник.

С. Я. Побережник у красных следопытов и педагогов Клишковецкой средней школы.

Открытие мемориальной доски в Черновцах уроженцу села Волоки генералу Клеберу, сражавшемуся в Испании в 1936—1937 гг. Выступает его земляк С. Я. Побережник.

Диплом к медали Гарибальди, которой был награжден волонтер Двенадцатой интербригады С. Я. Побережник. Прислана ему из Италии Луиджи Лонго.

Общий вид села Клишковцы.

Новое светлое здание средней школы в Клишковцах.

В центре села вырос дом бытового обслуживания.

Встреча старых боевых друзей. В гости к волонтеру свободы буковинцу С. Я. Побережнику приехал немец Мишель Левинсон (слева).

С. Я. Побережник, его жена Любовь Абрамовна и сын Саша, ученик Киевского Суворовского училища.

С. Я. Побережник. 1974 год.

Примечания

1

Конфеты (укр.).

2

Ружье (рум.).

3

Удирать (рум.).

4

Живоглотам (польск.).

5

В. К. Глиноедский был военным советником, затем начальником республиканской артиллерии на Арагонском фронте. Погиб в боях, будучи коммунистом.

6

Сейчас А. Эйснер проживает в Москве.

7

Ответственный группы.

8

П. В. Шварценберг вернулся в Советский Союз. Последние годы жил в Киеве. Умер 18 декабря 1971 года.

9

Мануэль Асанья — глава народной Испании, руководитель обороны республики от фашистских банд.

10

Очень хорошо, очень хорошо, русский товарищ! (исп.).

11

Кончена комедия! (итал.).

12

Пабло Фриц уже инспектировал ряд фронтов в Испании.

13

Сейчас В. Птушенко проживает в Одессе. Автор этих строк ним переписывается.

14

Псевдоним русского офицера Хаджи-Умара Мамсурова, впоследствии генерал-полковника Советской Армии, Героя Советского Союза.

15

Под Мадридом погиб в 1937 году и Пьер Гримм. Похоронен на кладбище в Фуэнкаррале.

16

От редакции. Имя Вольтера носил Н. Н. Воронов, Купера — Г. И. Кулик, Петровича — К. А. Мерецков, Клебера — Г. М. Штерн (не путать с Манфредом Клебером — командиром 11‑й интербригады!), Дугласа — Я. В. Смушкевич, Малино — Р. Я. Малиновский, Павлито — А. И. Родимцев.

17

Между нами (франц.).

18

Дай им вечный покой, господи, и да светит им вечный свет.

19

Осел (лат.).

Content

Побережник С. Я.
КРУТЫЕ ПЕРЕВАЛЫ

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

ЖИЗНЬ

Две свадьбы

Неньо покидает семью

Ученье — свет...

Гром войны

Мои трофеи

Под пятой оккупанта

Дорога дальняя

НА ЧУЖБИНЕ

В пути

Негостеприимная Канада

Страшные минуты

Фермер Галек. Ночлежка

Среди земляков

На заводе Форда

Свобода в наручниках

Вынужденный пассажир „Вана“

Я становлюсь юнгой

Просветители и наставники

НЕЛЕГАЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Член Бельгийской компартии

Последний рейс „Вана“

Партийное поручение

Неприятности в Поло

„Вы арестованы!“

Персона нот грата

В Люксембурге

Снова Бельгия

Огни Парижа

Натурщик и повар

Нафталинное воинство

ТРЕВОЖНОЕ НЕБО ИСПАНИИ

Волонтеры

„Расскажи о себе...“

В Альбасете рождается Двенадцатая

Первые схватки

„Огнемет“ собственной конструкции

„Кто стрелял?“

Трагедия под Уэской

Горячая кровь норсы

Дорогой всем человек

Пабло Фриц отозван домой

Прощай, Испания

Здравствуй, Родина!

БУДНИ РАЗВЕДЧИКА

Альфред Джозеф Муней

Визы не дают покоя

Связи расширяются

Внучка священника

Новые препятствия

Передача—прием налажены

Провокатор

Центр знает об аресте

Игра продолжается

Свои

ДОМА

„Кто он?“

В хате Гордаша звучит испанская мова

Письмо в „Правду“

Salud, amigo!

Спустя двадцать лет

Котлован под хату

Мне пишут

Дорогие гости

Заокеанский пропагандист

Примечания