Влада Юрьева

Утро морей

Пролог

В небе по-прежнему кричат чайки, и, если не смотреть по сторонам, а только слушать, можно поверить, что мир не сломан… Но рано или поздно придется посмотреть вперед, а там — они. На любой улице, в любой толпе. Белесые пятна в ярком потоке. Битые пиксели, рваная пленка. Слишком сильно отличающиеся, чтобы не заметить их, и слишком привычные, чтобы считать встречу с ними случайностью.

Ника старалась не пересекаться с ними взглядом и не подходить слишком близко. Она просто не знала, как с ними общаться — даже если с кем-то была знакома много лет. Раньше считалось, что они болеют, а теперь это не корректно. Но и утверждать, что они — обычные, вроде как оскорбительно… Или это правило тоже переписали? Все стало слишком запутанным в последние месяцы.

— Не пялься! — прошипела Даша. — Они всегда замечают, когда ты пялишься!

— Да я не…

— Мне хоть не ври, а?

Это точно. Даше можно не врать. Пасуя перед внутренним блюстителем политкорректности, Ника была вынуждена признать, что пялится. На их тощие тела, на сероватую кожу и гладкие лысые головы. Она старалась не делать это слишком уж очевидно, но… Все ведь стараются пялиться незаметно — и ни у кого не получается.

— Давай пойдем через параллельную улицу? — предложила Даша. — Там сейчас тихо…

Нужно было как-то приспосабливаться, учиться жить в мире, который теперь такой. Раньше Ника и вовсе старалась поменьше выходить из дома, а потом поняла, что это глупо. Если она сама себя запрет в квартире, они только порадуются.

И она начала выходить, иногда даже без особой причины, совсем как раньше. Но при этом Ника предпочитала выбирать тихие часы, когда улицы полупустые. А тут они с Дашей не рассчитали и вляпались в обеденное время, когда толпа вынесла из офисов и их — как бело-серую пену на волнах.

Но на узких тихих улицах действительно было спокойней, тут Даша угадала.

— Извини, — виновато улыбнулась Ника. — Я совсем лажаю, да?

— Три балла из пяти, — хмыкнула Даша. — Рядом с ними ты как будто деревянная делаешься! Они такого не любят.

— И вот уже я должна подстраиваться под то, что они любят!

— Ну, слушай, это же просто вежливость!

Даша всегда принимала перемены лучше.

— Буду учиться, — вздохнула Ника. — Хотя я не могу избавиться от ощущения, что у них не все так просто. Они в последнее время чаще ходят группами, ты заметила?

— У тебя паранойя.

— Может. Но закрытых сообществ в интернете стало больше, куда только их и принимают. О чем они говорят там?

— Может, о том, как на них на улицах пялятся какие-то мутные девицы? — хмыкнула Даша. — Хватит их демонизировать. В конце концов, мы с тобой могли бы стать такими же!

— Нет. Раз не стали, значит, и не могли. Ты смотри, еще одна…

На этой улице было тихо, тут не спешили, тут чаще прогуливались. Из-за общего спокойствия быстрое, суетливое даже движение становилось особенно заметным. Девушка, молодая, из этих — но еще не совсем такая, как они. Пока волосы остались и на коже видны пятна румянца… Это ненадолго, конечно, она уже вряд ли остановится.

Но ее саму это не смущало. Она бодро бежала куда-то на пугающе высоких каблуках, в одной руке держала объемную сумку и легкий плащ, другой прижимала к уху телефон. Она была будущим, к которому Ника никак не могла привыкнуть.

— Погоди пару минуточек, — щебетала девушка в смартфон последней модели. — Да, задержалась, бумаги дома забыла… Ой, ладно, ладно, не кричи, скоро буду, жди!

Разговор она закончила чуть резче, чем следовало бы. Ника сначала решила, что ей показалось, потому что она, как говорит Даша, предвзято относится к замикам… Если бы девушка узнала, что ее замиком назвали, без вызова полиции не обошлось бы. По ней видно: она из тех, кто ничего не спускает на тормозах. Но про чужие мысли она правду не знает, мысли пока что неподсудны.

Да и потом, в этой ситуации Ника оказалась права. Девушка действительно резко оборвала разговор, потому что ее скрутил приступ кашля, настолько сильный, что пришлось остановиться и чуть ли не пополам согнуться.

Когда приступ закончился, девушка выпрямилась и небрежно сплюнула на тротуар два больших, покрытых розоватой пенкой зуба. Она досадливо поморщилась, не похоже, что это ее смутило или даже расстроило. Скорее, она сейчас была человеком, с которым случился досадный конфуз.

Она предпочла бы, чтобы этого никто не видел, и настороженно огляделась по сторонам. Дашу и Нику она, конечно же, заметила, смутилась, но не сильно. Замикам, по большому счету, плевать на пастов, но надо делать вид, что не плевать. Девушка насмешливо развела руками — мол, бывает и так, вы же понимаете! Потом она небрежно смахнула зубы носочком стильной туфельки в канализацию и поспешила дальше по своим делам, на ходу вытирая остатки розовой пены из уголков губ.

Ника понимала, что это не должно иметь значения. Не для нее так точно, это не ее дело. Но в памяти снова и снова вертелись слова Даши…

Мы могли стать такими же, как они.

Мы могли стать…

Могли.

— Да, неловко получилось, — вздохнула Даша. — Но она молодец, достойно справилась.

Ника почувствовала, как в животе нарастает холод, обращается ледяным комком, постепенно распространяется по всему телу. В чем-то Даша права: правильнее всего вести себя так, будто ничего особенного не случилось. А Ника не могла. Не могла пройти мимо той решетки, куда покатились двумя бесполезными камушками потерянные зубы.

— Давай пойдем домой, — попросила она. — Завтра уже выйдем, а сегодня… Нет, давай не будем об этом.

— А ты ее туфли видела? — вдруг спросила Даша с такой жизнерадостной улыбкой, что ее усилия становились очевидными.

— Туфли? А с туфлями что?

— Они зеленые!

— И?

— Я уже не первый раз замечаю, — скорбно сообщила Даша. Будто только это и имело значение. — В моду возвращается зеленая обувь, ты представляешь? Чую, нас ждет ужасное лето!

Часть первая

Теория заговора

Глава 1

Было по-летнему тепло, но уже пахло осенью — совсем чуть-чуть, от смущенно скрывающих первые желтые пряди деревьев. Дальше станет лучше, ярче, пусть и ненадолго — где-то до середины октября. Ника думала о том, как здорово будет увидеть это. И еще — о том, не стоит ли сейчас упасть.

С крыши, с шести этажей. Не покончить с собой, а просто взять, прыгнуть и полететь. Умом она понимала, что при такой высоте прыжок и самоубийство — это одно и то же. Но какой-то мерзкий голосок в голове шептал, что это другое. Ты просто попробуй. Вдруг это то, что ты так долго ищешь?

Ирония заключалась в том, что о существовании этого мерзкого голоска никто не догадывался. Ни Даша, которая была уверена, что знает про сестру все. Ни Майя, с которой они созванивались только этим утром и очень мило поговорили. Ни даже психотерапевт Ники, который был очень доволен ее прогрессом.

Да она и сама не понимала, откуда берутся такие дурацкие мысли. У нее ведь все хорошо! Работа есть, близкие люди есть, а что детей пока нет — ну так это пока. Здоровье, вот, не подводит, месяц назад она обследовалась, даже дыхание задержала, когда врач должен был сказать ей, что показывают анализы. А анализы не показывали ничего особенного, как и при прошлом визите, как и раньше. Всё закончилось!

Так что, если бы она все-таки прыгнула, они бы не поняли. Стояли бы над ее телом, над красными пятнами на желтеющей траве, и крутили пальцем у виска. Не жалели бы, нет. Существуют очень строгие критерии для получения жалости. Ника не подходила. Поэтому ее полагалось осуждать и называть зажравшейся. Но ей было бы уже все равно… Если бы она прыгнула.

Но она не прыгнула. Она поднялась на ноги, отряхнула джинсы от пыли и отошла от карниза. Мерзкий голосок, требовавший полета, затих. Это пока. Он скоро поговорит с другими голосами и окрепнет… Например, с голосом ее начальницы. «Давай признаем, Ника, что большого таланта у тебя нет. Твои тексты — это заполнение пробелов между настоящими статьями. А такую тему я тебе не доверю». Или с голосом бывшего. «Просил же, не звони мне больше!» Действительно, не следовало звонить. Просто в тот момент в коконе алкогольных паров вдруг показалось, что поговорить с ним — это единственный способ вырваться из замкнутого круга…

Пожалуй, нужно будет поговорить с психотерапевтом. Или найти нового. А туда, вниз, к желтеющим деревьям, пока рано.

— Ника? — Даша выглянула на крышу, близоруко щурясь. Очки она терпеть не могла, а носить линзы побаивалась. — Все-таки здесь! Мама говорит, что ты — кошка, которая гуляет по крышам.

— Мама фигни не скажет, — рассудила Ника.

— Очень спорно! Вдруг упадешь случайно?

— Не придется делать сложный выбор.

— Ну и шуточки у тебя!

— Какие есть. Чего хотела-то?

Она не была удивлена, что Даша нашла ее. Ника действительно не первый раз приходила на эту крышу, ей нравилось ощущение того, что она ближе к небу и дальше от болота, которое не видит никто, кроме нее.

— Я беспокоилась, — признала Даша.

А вот это уже любопытно. Ника не сомневалась, что перед всем миром предстает радостным солнечным зайчиком. Она хотела этого! Солнечные зайчики не падают. Не могут просто. Все поверили в это — и Даша должна была поверить. Сюрприз…

— Почему ты беспокоилась?

— Да сама не знаю… Но мне кажется, тебе не очень хорошо сейчас.

Что ж, чуда не случилось. Даша была младшей, она и не могла разобраться во всем, а та самая мистическая связь сестер, если таковая вообще существовала, могла дать ей разве что смутную подсказку.

— Со мной все в порядке, — соврала Ника. Это уже стало дежурной фразой, которую она произносила чаще, чем свое имя.

— Не уверена!

— Я хожу к врачу, если ты об этом.

— Я не об этом… Я посоветовать тебе хотела… Ты только не злись!

— Попытаюсь, хотя и догадываюсь, к чему все идет.

Даша подошла поближе и протянула ей небольшую коробочку. Коробочка была яркой и удивительно красивой, нежные цветы, черный фон. Но это не так важно — сейчас у каждой серии свое оформление. Женщины выбирают коробочки с цветами, котятами и графикой. Мужчины берут просто белые или просто черные, такие продаются в барбершопах.

— Даша, не надо, — поморщилась Ника.

— Я же просила не злиться!

— Я не злюсь. Просто не буду.

— Неужели твой психотерапевт тебе не советовал? Вот поэтому я и говорю, что он — шарлатан, нужно искать нового!

— Попридержи искалку, все он мне советовал. Но я сказала ему, что не буду, что нужно справляться по старинке. Тебе повторить то же самое или ты уже уяснила идею?

— Но все пьют замгарин! Я пью замгарин — и ничего! Я бы не стала советовать тебе то, что не попробовала сама!

О да. В чем-то Даша была права: все пьют замгарин.

Теперь уже Ника не могла вспомнить, когда этот препарат вообще появился. Замгарин возник как-то быстро, внезапно и повсеместно, словно его выплеснули на рынок из ведра. Вчера не было, сегодня взошел, как одуванчики в июне. Разбирайте.

Ника долгое время не понимала, в чем вообще прикол. Ну, успокоительный препарат, подумаешь. Первый, что ли? Однако только он почему-то стал модным… Как по щелчку! Щелк — и вот уже его рекламируют красавицы модели, певицы и актрисы. Щелк — и суровый седой журналист рассказывает, что нет средства лучше. Щелк — и замгарин повсюду, не только в аптеках, в супермаркетах тоже, в любом магазине, в отелях, в фитнес-клубах, да где угодно! Хочешь, почтой пришлем?

Это была грамотная, продуманная и безумно дорогая рекламная кампания. Нике сложно было понять такой подход, да она и не задумывалась, своих проблем хватало. Она лишь мысленно посочувствовала дурачкам, которые вложились в это. Да никогда в жизни какой-то там успокоительный препарат не отобьет такие суммы!

Однако ж дурачки оказались не такими уж дурачками. Общество проглотило замгарин и не поперхнулось. Возможно, его пиарщики просто грамотно сыграли на потребности людей получать что-то новое, стильное и непривычное.

А может, все было намного сложнее. Именно поэтому замгарин не пролетел над миром летним пухом, а закрепился, пустил корни и стал врастать в привычную жизнь.

У каждого века своя чума, если задуматься. Иногда она устраивает жатву и уносит сотни тысяч жизней. Иногда она принимает облик войны и тоже берет свою дань. Но потом воцаряются мирные времена, и страх ищет новые дороги, он ведь уже прижился.

Чумой сытого века стала тревога. Телевизор говорил о бедах, которые не видели глаза. Интернет шептал, что это так, верхушка айсберга, а настоящие катастрофы замалчиваются, все совсем не так, как кажется, все врут. Мода требовала становиться сильнее, успешнее, богаче и красивее. Если нет — ты вне игры, и этого даже никто не заметит. Работы стало меньше, и появилось время раздумывать о том, насколько ты счастлив. Результат этих размышлений многим не понравился.

Складывалась парадоксальная ситуация. «Плохо» и «хорошо» существовали одновременно, в одной плоскости. Только тебе казалось, что у тебя все хорошо — и кто-то уже доказывал тебе, что все плохо. Или наоборот. Тебе хотелось выть на луну от отчаяния, но общество заваливало тебя тестами и списками, доказывающими, что ты счастлив. Очень-очень. И не ной.

Страх стал вкрадчивым и беспричинным. Точнее, причина его пряталась, как умелый паразит, и потихоньку высасывала силы из носителя.

На этой благодатной почве уверенно разросся институт частной психологической практики. Увы, панацеей это не стало. У кого-то просто не было денег на такую помощь. А кому-то попадались неудачники, вчерашние отличники, которые заработали свои дипломы усидчивостью и умением зубрить. Они выдавали очевидные истины, которые никого по-настоящему не спасали. Они делали хуже, уверенные в своей правоте.

На помощь им приходила благословенная химия. Таблетки белые, желтые, розовые и голубые. Легкие успокоительные, антидепрессанты, витамины и «вот это вам подойдет». Иногда — травки по рецептам полоумной бабки, которая одним и тем же сбором лечила дела сердечные и геморрой. И снова, кому-то помогало, а кто-то чувствовал себя изгоем, уродцем, который сам виноват в своих проблемах. Тревога пожирала таблетки горстями и довольно кивала.

Вот на эту сцену в танце выбрался замгарин. Впервые услышав о нем, Ника только отмахнулась. Она по собственным причинам не признавала таблетки, чем нехило усложняла жизнь своему терапевту.

Однако отмахнуться от замгарина было не так уж просто. Он был той самой плесенью, которая упорно не отмывается ни одним средством. Реклама хватала его и втирала в глаза всем, кто не успел убежать. Постепенно мысль о том, что замгарин — это круто, прижилась.

В какой-то момент Ника даже серьезно насторожилась. Что, если этот замгарин — просто первый шаг к легализации наркотиков? С чего бы это ему отличаться от того, чем рынок уже был забит до отказа? Да и потом, о его составе было известно очень мало, все это умело прикрывалось коммерческой тайной. Как удобно!

Она стала собирать данные уже целенаправленно. Вот только все, что она находила, не очерняло замгарин, а перевязывало его подарочной лентой. Французский журнал о медицине, очень уважаемый серьезными людьми, назвал замгарин главным чудом XXI века. Британские ученые отвлеклись от своей главной роли в анекдотах и выяснили, что замгарин абсолютно безопасен. Их немецкие коллеги установили, что он очень даже полезен, благотворно влияет на все органы и разве что бессмертие не дарит. Замгарин начали публично принимать не только звезды и спортсмены, но и медики с политиками.

Победоносное шествие замгарина продолжилось. Он, не меняя состав, принимал разные формы. С запахом лаванды. Растворимый — улучшает вкус кофе. Маленькие таблеточки специально для детей до шести лет.

Ника признала, что мир, похоже, в очередной раз сошел с ума. Голоса против замгарина были редкими и слабыми. Рискнувших критиковать общество в лучших традициях свободолюбия било ногами.

Но если с помешательством толпы Ника еще могла смириться, то с глупостью внутри собственной семьи — нет. Поэтому, когда Даша заявила, что купила себе первую упаковку замгарина, был скандал. Коробочка с забавным пузатым котиком полетела в мусорное ведро, но была извлечена оттуда примерно через сорок секунд, потому что, вообще-то, денег стоит! На Нику было обрушено откровение о том, что сестра у нее взрослая и может принимать собственные решения.

Пришлось смириться. С того момента Ника наблюдала за Дашей особенно внимательно, ожидая неизбежного подвоха.

Но все было не так уж плохо, Даша совсем не изменилась, ушла только нервозность. Да и на замгарин она по-настоящему не подсела: пила не регулярно, а по необходимости. Когда Ника рассказала об этом своему психотерапевту, он пришел в восторг и назначил Дашу очень удачным примером для подражания.

И все равно Ника сказала, что не полезет в эту топь, а теперь вот смотрела на черную коробочку с яркими цветами.

— Это я тебе купила, — сказала Даша.

— А если я швырну ее сейчас вниз?

— Назову тебя дурой, спущусь туда и найду ее. Себе оставлю, хотя я не понимаю, почему ты упрямишься.

— Потому что не хочу подсаживаться на эту наркоту!

— Это не наркота, уже двадцать раз доказано! — закатила глаза Даша. — Подсаживаться она не хочет… А жить нормально ты хочешь?

Ника собиралась ответить очередной колкостью — и не смогла. Поняла, что любые самоуверенные слова сейчас будут ложью. Она только что раздумывала о том, а не сигануть ли с крыши. Это был не основной вариант — и все же вариант! Неужели замгарин и правда хуже, чем прыжок с крыши?

Даша, не ожидавшая почувствовать слабину, свой шанс не упустила, она быстро затараторила:

— У замгарина нет ни одного побочного эффекта, это доказано! Я вот принимаю его уже две недели — и что? Давай, скажи, что я изменилась, и я сразу от тебя отстану!

— Нет, — вынуждена была признать Ника. — Ты совсем не изменилась.

— Вот видишь! Но я-то перемены чувствую! У меня больше сил, мне легче работать, бессонница пропала. Раньше я просыпалась с мыслью «Блин, опять одно и то же…». А теперь мне радостно вставать по утрам!

Опять одно и то же…

Это было знакомо. Одна и та же работа, вроде хорошая, но давно уже прижавшая Нику к стеклянному потолку. Одни и те же встречи с подругами по выходным и праздникам. Одно и то же одиночество дома, где кровать на двоих — и больше ничего для двоих нет. И на фоне всего этого поднимает морду тревога, у которой нет причин и нет границ.

Даша перехватила руку сестры и вложила в нее коробочку.

— Хватит противиться прогрессу, — авторитетно заявила она. — Мир меняется, так или иначе, так бери у него лучшее!

В коробочке лежал блок с десятью таблетками. Полупрозрачные, словно из янтаря отлитые, на золотистой фольге… Сияющая на солнце карамель, петушки на палочках, манящие детей.

Действительно, что может пойти не так? Все ведь этим пользуются!

— Ладно, — тяжело вздохнула Ника. — Может, и стоит попробовать…

* * *

Пробуждение было привычно неприятным, из тех, при которых хочется разбить голову о ближайший камень и покинуть уже этот не слишком прекрасный мир. Но камней поблизости не было, да и шевелиться не хотелось. Вылезать из кокона грязных простыней — тоже, потому что дневной свет нещадно резал глаза и усиливал головную боль.

В такие моменты, как показывал опыт, лучше всего затаиться, дать себе где-то с полчаса на размышления о том, что же делать: ползти к бару за бутылкой, чтобы снова спастись от всего, или начать трезветь. Макс предпочитал делать такой выбор сам, однако на сей раз все решили за него. В его кокон, сотканный в равных долях из мятого хлопка и страдания, ворвались оглушительные трели дверного звонка.

Макс зажмурился и выглянул из убежища постели, только чтобы гаркнуть:

— Пошли все к черту!

Решение было неверным: тошнота накатила волной, сжала горло, скрутила желудок. Макс настороженно замер, ожидая, что организм будет делать дальше. Организм сжалился: его все-таки не вырвало. Может, просто нечем было. А вот тот, кто стоял у двери, пощады не знал и продолжал трезвонить.

Тут одно из двух: либо он залил-таки соседей, либо приперлась Эвелина. Лучше бы потоп…

Проклиная все на свете, Макс выбрался из спасительного кокона. Тошнота и головная боль затаились: не атаковали, но и не отступали, держали крепко, намекая, что день будет мерзотный. Макс кое-как отыскал среди валяющихся на полу вещей джинсы и майку — на случай, если за дверью все-таки соседи. Решив, что теперь он уместился в рамки приличия, он добрался до двери и открыл.

Не повезло. Не соседи.

— Сколько можно ждать? — раздраженно поинтересовалась Эвелина. — Господи, ну и вонь у тебя тут… Алкаш!

— Алкаш, — с готовностью подтвердил Макс. — А кого ты ожидала увидеть в квартире алкаша?

— Отца моего ребенка, а не кусок дерьма! Сколько ты уже не просыхаешь?

— Так-то я просохший…

— Вижу я, какой ты! А начал когда?

Этого Макс как раз не знал. Обычно во время благословенной утренней паузы он изучал мобильный, подсчитывая часы или даже дни, на которые выпадал из реальности. Но тут у него эту паузу отняли, и он слабо представлял, какое сегодня число.

Однако не день запланированного визита, это уж точно. Если в жизни Макса и осталось что-то дорогое, так это сын. К каждой встрече с Фраником он готовился, он до этого не пил минимум два дня и вычищал квартиру, насколько это вообще возможно.

Но сына он видел в лучшем случае два раза в месяц, и было это совсем недавно… кажется. Кто их разберет, эти одинаково мутные дни?

— Какая разница, когда я начал? — огрызнулся Макс. — Ты зачем приперлась?

— Сына тебе привезла.

— Что?!

— Не реви! — велела Эвелина. — Он в машине, ждет. Я как знала, что у тебя тут свинарник… Давай, наводи быстренько порядок, и я его приведу.

— Лина, ты не охренела часом? Ты почему не позвонила?

— Это возвращает нас к тому факту, что ты — алкаш. Я звонила. Ты просто не взял трубку.

Такое было вполне возможно. Макс прекрасно знал, что, когда он выпивал достаточно, у внешнего мира не оставалось ни шанса до него достучаться.

— Могла бы догадаться, что я в запое, — сказал он.

— Я и догадалась. Поэтому Франик сидит в машине, а мы с тобой быстро приведем эту нору в человеческий вид. Да поскорее, у меня через два часа очень важная встреча!

Эвелина бесцеремонно оттолкнула его с пути и направилась в квартиру, открывать окна. Идея не худшая: Макс-то уже придышался к духоте своей берлоги, а вот ребенку такие запахи совсем не нужны. А еще ребенку не нужно видеть своего отца в таком состоянии! Неужели Эвелина до сих пор этого не поняла?

Да она вообще странная, если задуматься… Обычно у нее бесхитростная реакция на его запои: орать, пока стекла в окнах не треснут. А теперь она сдерживается, она просто действует, добиваясь того, что ей нужно.

Тут уже возникал резонный вопрос: это точно его бывшая жена или ее заменили на клона с мозгами?

Если второе, то с ней еще можно договориться.

— Здесь нельзя оставлять ребенка, — заметил Макс. — Ты видишь, какой тут срач?

— Вот пусть это будет для тебя уроком: раз уж ты стал отцом, ты больше не можешь жить, как подросток!

И снова вместо воплей — рассуждения по существу. Да что с ней такое?

— В доме еды нет.

— Закажешь что-нибудь, — отмахнулась Эвелина.

— Говорю тебе, это плохая идея… Если тебе нужно куда-то уехать, не швыряй ребенком в меня, найми няню!

— Няня — это плохо для ребенка.

— Пушкину это расскажи!

— Пушкина по итогу пристрелили на дуэли, — напомнила она. — Да и вообще, с точки зрения психологии, общение с отцом мальчику необходимо как воздух.

— Ты ж в прошлый раз вопила, что я не отец, а донор спермы! Следовательно, почетная должность отца моего сына доверена твоему нынешнему.

— Я поняла, что нельзя спорить с природой. Франик тебя любит, это обусловлено генетически и уже не изменится. Да и потом, с Сашей мы разводимся, скоро мужского внимания у Франика станет меньше, и тебе придется стать более достойным примером для подражания.

От удивления Макс застыл на месте, не зная, как реагировать. О своем грядущем разводе Эвелина сообщила так равнодушно, будто рассуждала об обещанном на вторую половину дня дожде.

А так не должно быть! Последние несколько лет второй муж был ее солнцем и луной. Сравнительным рядом для Макса, превосходящим его во всем. И вдруг — развод. Нет, такое вполне могло случиться, особенно если идеальный муж разобрался, что представляет собой Эвелина. Но она не могла воспринять это так спокойно, кошка не мурлычет, когда у нее мышь между когтей вылезает.

— Разводитесь? — осторожно уточнил Макс. — А кто подал на развод, он или ты?

— Он, — все с тем же спокойствием сообщила Эвелина. — Но тебя это, конечно же, не касается!

И снова она не заорала. Так, шикнула на него, и не более. Где знакомая ему Эвелина? Где эта фурия, рвущая, воющая и калечащая? И ведь не притворяется же, ей действительно плевать…

— Ну, что стал столбом? — поторопила она. — Убирай давай!

— Да что с тобой такое? — не выдержал он.

— А что со мной?

— Ты стала другой… Ты как будто, не знаю…

— Повзрослела, — подсказала Эвелина. — Я повзрослела, Максимка. И я должна обеспечить своему сыну все лучшее, в том числе и отца, даже если это ты.

Вроде как звучало красиво, вот только… Макс знал Эвелину много лет. Да она со старшей школы не менялась! Она по природе своей была неврастеничкой, для которой срывы стали естественной частью бытия. И тут вдруг она святая мать и терпеливая женщина!

— По-моему, ты мне не все говоришь, — заметил он, доставая мусорный мешок.

— Ты просто не обо всем спрашиваешь… Но если хочешь знать, как взрослые люди справляются со своими проблемами, то вот.

Она достала из сумки небольшую коробочку и положила на стол. Коробочка была непримечательная, с парой надписей и без какого-либо указания на состав.

— «Замгарин», — прочитал Макс. — Это еще что такое?

— Поддерживающий успокоительный препарат. Замгарин — это будущее здравоохранения, инновационная разработка, которая способствует естественным восстановительным процессам в организме.

— Почему я вдруг слышу заученную речь маркетолога?

— Говорю, что думаю. И скажу это не только тебе: мой фонд намерен заниматься распространением замгарина в нашей стране. Собственно, по этому поводу у меня и встреча сегодня: я встречаюсь с самой Мариной Сулиной!

Она произнесла это с таким благоговением, что и непосвященному становилось ясно: Марина Сулина — это вам не девочка с улицы! Вот только Макс это имя слышал впервые.

— Что еще за Сулина? Какой фонд?

— Ты со своими пьянками все на свете пропустишь! — Эвелина презрительно пнула ближайшую пустую бутылку. — У меня давно уже есть благотворительный фонд, который занимается помощью в сохранении психического здоровья.

Что ж, сам факт существования такого фонда был не слишком удивительным: за спиной Эвелины всегда маячили огромные деньги ее папаши, которых тот на единственную дочь не жалел. А вот в том, что Эвелина посвятила себя психическому здоровью, Макс видел определенную иронию.

— И при чем тут какая-то Сосулина?

— Шуточки детсадовца! — закатила глаза Эвелина. — Именно Марина Сулина привезла в Россию замгарин. Теперь она помогает людям разобраться, что это такое.

— Наркотик, очевидно.

— Ты совсем мозги пропил?

— Что-то я не помню, чтобы простую валерьянку так пиарили, — отметил Макс.

— Я понимаю, что в твоем маленьком мирке все покупается и продается. А в настоящем мире еще остались люди, для которых высшие ценности подороже денег будут. Марина Сулина как раз из таких! Она же видит, как мы живем…

— Мы — это кто?

— Это страна! Какая разруха, какая низкая культура, какой хаос в головах… Хотя это по всему миру так, не только у нас. Благодаря замгарину это изменится!

— Пока я не увидел никаких отличий от той же марихуаны.

— Что ты несешь! Замгарин — это совсем другое! Он не притупляет мышление, он просто успокаивает нервную систему. Он даже повышает работоспособность. Сплошные плюсы, никаких минусов.

— Уау, — без тени энтузиазма произнес Макс. — Но если это прям слезы ангелов, нафига им помощь твоего фонда? Хорошую штуку без внимания не оставят.

— Да потому что еще хватает таких вот скептиков, как ты! Замгарин прекрасен и безвреден, но это слишком новый продукт, а все новое воспринимается с опаской. Людей нужно учить, нужно прививать им культуру ухода за собой!

— И этим займешься ты?

— Ерничай сколько угодно, скоро увидишь, что у меня получится!

Макс уже видел — и куда больше. Это Эвелине казалось, что отныне она будет делать правое дело, а вот неведомая ему Марина Сулина просто хорошо устроилась. Она определенно не меценатка, а какой-нибудь торговый представитель. Через вдохновленных дурочек вроде Эвелины она получит бесплатную рекламную кампанию.

Вот только говорить все это Эвелине бесполезно, не поверит, да еще и истерику устроит. Если ее папочке так хочется сливать деньги в пустоту — флаг в руки. И все же… насколько Эвелина должна была увлечься этим, что ее не беспокоит даже развод с мужем, который до недавних пор был ее главным трофеем?

— Я это тебе оставлю, — Эвелина кивнула на коробочку. — Попробуешь.

Не дожидаясь его ответа, она бодрой птичкой упорхнула из комнаты. Макс не стал ее задерживать, он взял со стола коробочку замгарина.

Это должна быть мощная штука, на Эвелину определенно подействовало. А усмирить неврастеничку с тридцатилетним стажем очень непросто! Возможно, на этот раз она влезла в опасную игру… Не потому ли бежит ее нынешний муженек?

Желание позвонить отцу Эвелины мелькнуло и угасло. Этот старый хрыч все равно не воспримет всерьез «какого-то жалкого алкоголика». Он спохватится, если Эвелину действительно посадят.

Опять же, это будут проблемы той семейки. А Макс… Ему даже лучше, если Эвелина хоть раз в жизни серьезно получит по башке. Во-первых, это реально даст ей шанс стать умнее. Во-вторых, тогда опеку над сыном пересмотрят, и Макс сможет проводить с ним больше времени.

Мысль была настолько хороша, что даже ослабила головную боль. Усмехнувшись, Макс уверенно отправил замгарин вслед за остальным мусором и завязал мешок.

* * *

Дела у Антоши шли не очень. Количество просмотров стремительно падало. Подписчики еще не отступили, однако новых почти не было. А хуже всего то, что Антоша понимал причину такой ситуации, только вот не знал, как ее исправить.

Он был скандальным — но не самым скандальным. Он брал острые темы — но эти же темы потом перетирала дюжина блогеров. Он хорошо смотрелся в кадре — но только если правильно выставить свет, на классического красавца он никак не тянул. Если так пойдет и дальше, он навеки застрянет в числе середнячков, достаточно старательных, чтобы не оказаться за бортом, но недостаточно важных, чтобы их имя вспоминали сразу и без подсказки.

В таких условиях каждый рекламодатель был для него на вес золота, поэтому Антоша привычно засунул плохое настроение куда подальше и отправился в кофейню.

На встрече его ждала тетка лет тридцати пяти. Сама себя она, вероятнее всего, воспринимала как девушку, но Антоша не без злорадства именовал всех женщин, которые были старше него, тетками. Впрочем, только в своих мыслях, произнести такое вслух он не решился бы.

Хотя выглядела она неплохо, это надо признать. Дорого одета, ухоженная, стрижка ультракороткая, волосы выкрашены в платину, глаза ярко-голубые, губы большие, в красной помаде. Улыбается умело, правильно, обезоруживая любого собеседника. Хищная немного, но это не каждый заметит. Скорее стильная, чем красивая. Имя Антоша не помнил, но это проблемой не стало, тетка сразу же протянула ему визитку.

Марина Сулина, значит. Он о ней уже слышал, ее в последнее время стало много везде и всюду. Их встреча становилась все более интересной.

— Вы сказали, что вам нужна реклама, но не сказали, чего, — указал Антоша.

— Давай на ты, что за пафос? — хмыкнула Марина, мгновенно превращаясь из тетки в девушку. — Мне не столько реклама нужна, сколько рекламщик.

— В смысле? Полное сопровождение продукта или что?

— Что-то вроде того.

— И что за продукт?

— Замгарин. Слышал о таком?

— Успокоительное? — удивился Антоша. — Серьезно?

— Более чем. Продукт уже успешно стартовал, теперь ему нужно сопровождение. Кто-то, кто объяснит самой молодой части нашей аудитории, почему это круто.

Она сказала не так уж много, но важно было, как она сказала, да еще взгляд этот… Антоша почувствовал: предложение серьезное. Возможно, куда более провокационное, чем все его «смелые репортажи».

И словно желая доказать это, Марина написала что-то на бумажке и протянула ему. Перевернув белый листок, Антоша увидел цифру.

Цифра впечатляла.

— Это в?..

— Да уж не в рублях, — усмехнулась Марина.

— Я про время.

— Раз в месяц. Каждый месяц, что ты работаешь на нас.

— «На нас»?

— На меня. Будешь иметь дело только со мной, ничего сложного. Конечно, у работы много нюансов, но лично я бы на твоем месте согласилась.

— Ты уже явно согласилась на своем месте, — хмыкнул Антоша.

И снова она не смутилась, только ярко-красная улыбка стала шире.

— Соображаешь. Ну так что? Продолжим говорить о важном, только если тебе это интересно.

Антоша снова посмотрел на бумажку. Такие деньги не платят просто за то, что ты людям успокоительное советуешь. Там явно такие нюансы, что где-нибудь на горизонте и уголовка замаячить может…

Но разве не он только что хотел чего-то нового, уникального, позволяющего ему подняться над остальными?

— Мне это интересно. Подкинем замгарин массам!

Глава 2

Вся эта затея с собраниями изначально казалась Нике довольно мутной. Какой вообще толк объединять людей, пользующихся одним препаратом? От этого веяло сектой, о чем Ника прямо сказала сестре.

Даша не прониклась. Но сестра всегда была более легкой на подъем, она не пропускала ни одной тусовки, вот и на эти бегала, как на работу. Приходила она оттуда бодрой, вдохновленной и по большей части трезвой, что было совсем уж удивительно.

— И что, вас на этих посиделках не вербуют? — в который раз спросила Ника.

— Да кому мы нужны, Ник? Там собирается скучнейший из скучнейшего планктона.

— Если там такая предсказуемая публика, что ж ты в таком восторге?

— Потому что там эта серость становится куда более колоритной, — жизнерадостно пояснила Даша. — Это раз. А два, и вот это куда важнее, там есть и очень приятные люди, которых неплохо бы знать. К тому же сегодня там играет Боря.

— И он там?

— Конечно, он там! Это ты сидишь тут, а Боря пьет жизнь большими глотками!

Для Ники Боря не был символом беззаботного веселья. Боря был символом головной боли и того клеща, который испортит любой поход в лес. С ним Ника предпочла бы не встречаться, однако следить за ним иногда приходилось.

Сам Боря, впрочем, «Борей» давно не представлялся. Борис Говоров придумал себе прозвище Байрон и всех убеждал, что именно так он известен в музыкальном мире. При том, что музыкальный мир весьма смутно представлял, кто это такой. Но в сорок пять лет признать, что ты не звезда и вряд ли ею станешь, тяжело, и Боря себя таким не утруждал.

И все же Даша умудрилась влюбиться в него до нездорового обожания. Ника сначала боролась с этой манией, потом махнула рукой и молилась, чтобы сестра одумалась до того, как забеременеет.

И вот теперь это чудо в косухе пригласили играть на встрече почитателей замгарина. Если разбирать ситуацию по полочкам, получалось, что немолодые алкаши играют для любителей успокоительного. Абсурд зашкаливал настолько, что Ника впервые согласилась присутствовать на этом сборище.

Замгарин действительно помог ей. Во-первых, принимать его нужно было не так уж много, Нике хватало таблетки в сутки, и потребность со временем не росла. Даша глотала эту дрянь горстями, но такова уж Даша, она во всем через край перехлестывает. Во-вторых, он работал. Жизнь Ники не изменилась, просто воспринимать проблемы стало проще. Ну и в-третьих, Ника ни на секунду не усомнилась, что контролирует свою жизнь, как раньше.

А если так, то и встреча этого странного сообщества могла оказаться не так уж плоха.

Сообщество встречалось в приличном кафе, занимавшем отдельное здание, светлом и чистом, да еще и с неплохим ценником. Второй сюрприз поджидал сразу у входа — объявление о том, что для участников встречи, зарегистрировавшихся через мобильное приложение, все меню бесплатно.

— Что за разводилово? — нахмурилась Ника.

— Боже, почему тебе нужно быть такой букой?

— Потому что, когда я последний раз проверяла, деньги на деревьях не росли! Кто все это оплачивает?

— Какой-то там благотворительный фонд. Тебе не без разницы? Я на таких встречах уже несколько раз была и, как видишь, счет мне не присылали!

— Это пока, а дальше что?

— Не нравится — не ешь! О, смотри, вон Боря!

Боря был странностью номер три. Ника, как хорошая старшая сестра, уже вынуждена была посмотреть пару его выступлений. В них самоназначенный рокер неизменно выглядел, как старая дверь в квартире алкоголика: дешевый кожзам исходит хлопьями и пестрит трещинами, грязь какая-то, пятна дешевого пойла…

Сегодня они получили возможность наблюдать улучшенную версию Бори. Он был чист, трезв и дорого одет. Он даже в кои-то веки играл прилично и пел, а не орал в микрофон! Становилось понятно, почему ему позволили выступать здесь, но непонятно, что привело к таким метаморфозам.

Даша в объяснениях и не нуждалась, влюбленный мозг воспринимал ситуацию просто: Боря меняется к лучшему, потому что он прекрасен по своей сути. Нике подобного объяснения остро не хватало, однако иное она и не надеялась получить.

Она позволила Даше метнуться в первый ряд перед сценой, сама же Ника не испытывала ни малейшего желания слушать Борины песенки. Она прогуливалась по залу, пытаясь сообразить, что здесь происходит на самом деле. Ну не может же быть так, что это просто встреча бывших неврастеников!

Оказалось, что может. Никто ничего не требовал от гостей, здесь не было сомнительных личностей, вербующих наивных обывателей в секту. Как и на любом светском мероприятии, люди сами разбивались на небольшие группки и беседовали обо всем на свете.

И какие это были люди! Ника уже заметила пару обеспеченных бизнесменов, рестораторов, артистов и спортсменов. Встреча начинала напоминать заседание клуба «для своих», где можно установить неплохие связи.

Ника собиралась понаблюдать чудь дольше, но, когда возле бара мелькнуло знакомое лицо, она не выдержала, подошла ближе. Она первой обратилась к блондинке, задумчиво вертевшей в руках бокал белого вина.

— Простите… вы ведь Люда Клещенко, не так ли?

Было немного странно вот так панибратски обращаться к незнакомой женщине лет сорока. Но в своих многочисленных интервью Люда Клещенко не раз подчеркивала, что именовать ее нужно именно так, потому что она — человек прогрессивный и любые условности в себе искоренивший.

Искоренившая условности Люда была главным редактором крупного новостного портала. Издание умудрялось ловко балансировать на грани авторитетных статей и откровенной желтухи, удерживая значительную аудиторию. Обилие рекламы подсказывало, что деньги на портале крутятся немалые.

— Я, — подтвердила Клещенко. — А вы, простите, кто?

— Меня Вероника Михеева зовут, я журналист… Не с вашего портала, просто знаю вас.

— Меня многие знают. Так почему мое присутствие здесь так удивительно?

— Это же вечеринка на тему замгарина… Как-то странно…

Красноречие редко подводило Нику, но сегодня оно решило взять выходной. Момент был вдвойне неудачный — с учетом того, что перед ней сидела глава крупного портала. Сейчас Люде Клещенко полагалось бросить что-нибудь стервозно-презрительное и уйти, а она не двинулась с места.

— Странно, что я тоже принимаю замгарин?

— Спасибо, — выдохнула Ника. — Я не нашла ни одного способа сказать это корректно.

— Да уж, в наши дни корректность — все. Поэтому мне и нравятся эти вечеринки — здесь люди обычно расслабляются и не истерят над каждым словом. Давай на ты, мы все-таки одного возраста.

Это было не самое точное заявление — Клещенко выглядела лет на десять старше. Однако указывать на это Ника не собиралась и просто кивнула.

— Да без проблем.

— Вот так-то лучше, — усмехнулась Люда. — А кто вообще принимает замгарин?

— Я не задумывалась об этом.

— А еще журналист!

— Культурный обозреватель, — уточнила Ника.

— Тем более должна знать. Уж кто-кто, а наша «культурка» первой подсела! Замгарин — это способ подавить волнение и тревогу. А кто испытывает тревогу в первую очередь? Люди творческие. Люди с высоким интеллектом. Люди сложные.

— Да, пожалуй, так.

— Точно так, — отрезала Люда. — Эта тревога, как правило, следствие повышенных требований к себе и к миру. Если человек прост, как доска, ему и уверенности не занимать. Вот какой-нибудь работяга… Будет ли он думать о своем месте в мире и во вселенной? Да ни за что на свете! У него жизнь нехитрая: поработал, женушку свою подмял, детей выгулял. Но творческие люди… У нас все по-другому.

Ника не стала указывать, что даже на этом собрании она видела не только представителей творческих профессий. Если она хотела побольше узнать о замгарине, ей сейчас было выгоднее слушать.

— И ты знаешь, кто все это устраивает? — Ника обвела рукой зал кафе.

— Естественно! Замгарин — это ведь не только про инновации. Это еще и про культуру общения. Он убирает агрессию, зависть, ненужное соперничество. Что тогда остается? Только творчество, тяга к искусству. Эти встречи могут стать отличной площадкой для будущего сотрудничества. Вот взять хотя бы тебя и меня… Ты никогда не хотела работать на мой портал?

— Хотела, — призналась Ника. — И даже пару раз пыталась, но дальше тестового задания не прошла.

— Ого!

— Что, так странно, что пыталась?

— Так странно, что сказала правду, — указала Люда. — Выгоднее было бы изобразить недотрогу и заявить, что не ты бегаешь за работой — работа бегает за тобой.

— Эта ложь легко опровергается. А ложь, которая легко опровергается, — это уже брехня.

— Знаешь, а ты мне все-таки нравишься! Хочешь плюшку для самооценки?

— Можно.

— Ты не получила работу, не потому что с тобой что-то не так. Ты и не могла ее получить.

— В смысле?

— Да мы эти вакансии просто так вывешиваем, — рассмеялась Люда. — Ты представляешь, сколько получают наши девочки-журналистки? Да за такую работу люди убивать готовы! Не хватало ее еще какой-то непонятной шпане поручать.

Ника постаралась припомнить статьи с портала. При всей его популярности, тексты писали явно не духовные наследницы Достоевского.

— Кто-то же работать должен, — заметила она.

— У наших сотрудников есть дети, сестры и братья, друзья и знакомые.

— Если говорить коротко и по существу, кумовство?

— Да, — без тени смущения или раздражения подтвердила Люда. — Но оно выгодно обеим сторонам.

— Я понимаю, чем это выгодно им, но порталу…

— Нам нужны проверенные люди. Те, кому можно доверить всю правду — какой бы она ни была. Кто подаст в эфир нужные кусочки этой правды. Через вакансию, размещенную для всех, этого не получишь. Так что никто твои тестовые задания не читал, они сразу в корзину отправлялись.

— Да уж, меня это невероятно бодрит… — проворчала Ника.

— Но шанс поработать у нас у тебя все же будет. Держи. — Люда достала из кармана визитку и протянула ее собеседнице.

— Но я же не из своих.

— Но проверку прошла, я своему чутью доверяю. А теперь пойдем, послушаем, что там за музыкантов выволокли. Тоже, кстати, ребятам шанс дали, потому что правильные решения принимают!

Потому что начали использовать замгарин… Это, с одной стороны, нечестно и все-таки отдает сектантством. А с другой стороны, Боря действительно стал выглядеть и играть лучше. Так может, Даша была права и эти встречи стоит посещать?

Ника сжала визитку, лежащую в кармане, и улыбнулась. Она еще не получила работу. Никто не гарантировал, что это вообще случится, и все же Нику не покидало ощущение, что это действительно начало чего-то нового, большего… Она наконец-то обрела то, что уже перестала искать.

* * *

Макс любил своего сына. Но очень быстро выяснилось, что любить Франика на расстоянии куда проще.

Имя еще это дурацкое, Франик… Макс-то своего сына Димой назвал. Но когда это было? До развода, когда они еще пытались играть в семью. Потом они разошлись, возможностей пить стало больше, и Макс с готовностью воспользовался ими. Эвелина тоже воспользовалась — тем, что ей досталась фактически неограниченная власть над их сыном. Первым делом она поспешила переименовать его из Дмитрия в Франциска.

Макс на такое согласия не давал и подозревал, что это незаконно. Он для проформы порычал и пообещал подать в суд. Эвелина насмешливо заметила, что он не сумеет достаточно долго продержаться трезвым для суда. Она оказалась права. Хотелось пойти на принцип и во время их редких встреч называть сына Димой, но Макс понимал, что это будет жестоко по отношению к ребенку.

Он видел сына раз в месяц, может, два, три раза были редкостью. А теперь Эвелина с таким зачастила, и Франик оставался у него минимум раз в неделю.

Сначала Макс, конечно же, обрадовался. Вот оно, то, чего он хотел с самого начала и что не позволил бы ему ни один суд! Возможность наладить контакт с сыном, показать, на что он способен… А в десять лет Франик сам решит, с кем из родителей останется, и выберет отца.

Так что в теории это был отличный план, в котором сразу что-то пошло не так. Мальчик оказался гиперактивным: он был везде, казалось, что этот ребенок не бегает, а телепортируется. Запреты он не воспринимал как явление, и от этого веяло фирменной Эвелининой политикой вседозволенности.

Проблемой стало еще и то, что при нем Макс не мог напиться. Мир давил на него, и хотелось убежать, да не получалось. Макс становился раздражительным, и в какой-то момент он все-таки позвонил Эвелине.

— Нам придется нанять ему няньку, я так больше не могу!

— На запои ты прерывался с удовольствием.

— Ты его совсем разбаловала!

— Вот твой шанс это исправить.

— Он меня не воспринимает!

— Ты этому и не способствуешь.

Ситуация получалась дебильная: Макс на нее орал, а Эвелина оставалась непробиваемо спокойна. Раньше их споры шли наоборот… Это она мгновенно срывалась, вспыхивала, как спичка. А он, зная ее характер, пользовался этим. Но так больше не получалось, слишком уж сильно что-то изменилось внутри Эвелины.

— Вот что, дорогой мой, — заявила она после очередного его вопля, — не выставляй все так, будто я привела к тебе своего ребенка и заставила за ним следить. Я привела к тебе нашего ребенка. Ну вот, познакомься с реальностью!

И трубку бросила. Но даже в этом чувствовался не гнев, а тонкий расчет: она знала, что Макс слишком горд, чтобы перезванивать.

Он не стал спрашивать, чем это она так занята целыми днями, он и так знал. Эвелина с головой ушла в дела своего фонда. Она искренне обожала ту фигню, которую продвигала на рынок. Да и получалось у нее неплохо: Макс с раздражением заметил, что замгарин распространился, не все им пользовались, но все знали, что это такое.

Пожалуй, после бесчисленного множества провалов Эвелине приятно было в чем-то преуспеть. Но неужели это оказалось важнее, чем ее собственный сын?

«А твои запои, они были важнее?» — язвительно осведомилась совесть, но была привычно задвинута подальше.

— Папа, смотри, что я нашел! — раздался у него за спиной звонкий голос сына.

Обернувшись, Макс обнаружил, что ребенок с ног до головы покрыт яркими, маслянисто блестящими красками. И это были далеко не краски для детского творчества… Уже предчувствуя неладное, он перевел взгляд на дверь мастерской — и дверь была приоткрыта.

Дальше все происходило как будто само собой. Он всем телом повернулся к сыну, замахнулся — он хотел ударить. Сильно. Он знал, что сможет, и готов был, но каким-то чудом остановил себя в последний момент…

А Франик даже не понял, какая участь его только что миновала. Мальчик, которого никогда не били и толком не наказывали, смотрел на Макса спокойно, он не шарахнулся и не испугался.

Зато испугался Макс. Он понял, насколько сильно мог ударить собственного сына… И как ему было бы хорошо от этого в первые мгновения! Дело было не в том, что Франик добрался до мастерской… точнее, не только в этом. Раздражение и усталость накапливались. Собственные проблемы Макса наложились на проблемы, которые доставил ему сын, и ситуация покатилась непонятно куда.

Макс снова заговорил с Эвелиной о няньке — спокойно, ничего не рассказывая про желание ударить, он просто сказал, что ему нужно хотя бы частично вернуть свою жизнь. Они сошлись на том, что график встреч с Фраником станет прежним. Все счастливы!

И все бы ничего, но в субботу утром снова прозвучал звонок в дверь.

Время было раннее, и Макс оказался трезв. Ну, или почти трезв, одна бутылка пива не считается. Был бы пьян, может, додумался бы не открывать. А тут подошел к двери, распахнул ее, потому что не ожидал подвоха.

В комнату тут же влетел Франик, а в коридоре у порога остался Александр Туров, нынешний, пусть и ненадолго, муж Эвелины, протягивавший Максу детский рюкзачок.

— Ты тут что делаешь? — поразился Макс. Рюкзачок он не тронул.

— Курьером работаю.

— Что? Почему?..

— Это ваши дела, меня в них не втягивайте, — поморщился Туров. — Лина просила доставить мальца сюда, я сделал.

— Мы же договорились на няньку!

— Подходящую няньку она еще найти не успела. Она должна была остаться с ним, но ее вызвали на очередное собрание. Она попросила отвезти его к тебе.

— Что?!

Это уже было за гранью — наглости и здравого смысла. Только что ведь поговорили! Она знала!.. Ей просто было плевать.

Ему сейчас нельзя было оставаться наедине с этим ребенком. Франик раздражал его сам по себе, а сегодня мог получить еще и за то, что сделала его маменька. Это было странное сочетание: любовь и агрессия, но они умудрялись уживаться в душе Макса.

Естественно, первым делом он схватился за телефон. Ситуации это не помогло: Эвелина прекрасно знала, на что нарывается, и свой телефон отключила. Простых решений не будет.

— Ты поэтому с ней разводишься? — простонал Макс.

— Не только. Уж кто-кто, а ты должен знать, почему с ней можно развестись.

— Пацана тут не оставляй. Я пьяный!

— Не особо.

— Там пустая бутылка пива на кухне!

— А на совсем трезвую голову этого ребенка выносить проблематично, — рассудил Туров.

Если бы ему раньше сказали, что он будет завидовать Александру Турову, он бы лишь расхохотался в ответ — а теперь завидовал. Потому что Туров был свободен, он мог прямо сейчас уехать и забыть о Франике, а очень скоро и об Эвелине. У Макса же не было ни одного способа устроить все для тебя так же… по крайней мере, легального способа.

Но есть ведь и другие пути.

— Неудачный расклад, хотя и терпимый, — проворчал Макс.

— Что? Ты о чем?

— О том, что я только что нашел способ получить пятнадцать суток спокойного, полноценного отдыха.

— Не понял…

Однако объяснять и дальше Макс не собирался. Он уверенно замахнулся и одним ударом сломал Александру Турову нос.

* * *

Ника должна была признать, что напрасно так долго игнорировала встречи «Белого света». Она даже не знала, что так называется фонд, поддерживающий распространение замгарина! А по его названию стало называться и сообщество… это ведь куда лучше, чем «кружок любителей успокоительного», ну правда.

Ее жизнь стала ярче и как будто объемнее. Люда Клещенко действительно наняла ее на портал, и теперь на работу Ника не просто шла — она спешила туда. А еще она получила отличную возможность знакомиться с теми, к кому раньше не могла даже подойти.

Просто удивительно, сколько людей открыли для себя пользу замгарина… Но по-настоящему роднило их не это. Их объединяло то, что раньше все они были напуганы, тревожны… несчастны. А теперь они жили так, как и должны жить люди двадцать первого века: в кайф.

— У нас очень тесное сообщество, — рассказывала в одном из интервью Марина Сулина. — Это не просто люди, которые предпочитают один продукт.

В этом она была обнадеживающе права. Те, кто входил в «Белый свет», с готовностью знакомились, давали друг другу работу, заключали контракты, одаривали привилегиями. Среди этих людей Ника чувствовала себя спокойной, защищенной, любимой даже. Теперь ей не хотелось сидеть дома, она высматривала в интернете новые встречи.

Однажды на концерте, под который арендовали большой зал, блогер Антон Мамалыга крикнул:

— Виват, белый свет!

Из зала раздались аплодисменты, которые, впрочем, сумел преодолеть чей-то выкрик:

— Навеки виват, Тоха!!!

Этот момент попал на видео, видео распространилось в интернете, случайный диалог стал общей шуткой, которая прижилась. Без «Тохи», естественно. Просто многим представителям сообщества нравилось приветствовать друг друга этим мелодичным «Виват, белый свет!», а в ответ получать смешливое «Навеки виват!». Это общее приветствие, как разделенная тайна, давало ощущение, что рядом с тобой не просто знакомые, а друзья и единомышленники.

Иногда у Даши не получалось пойти с ней, графики не совпадали, и Ника уверенно отправлялась на тусовку одна. Она знала, что там будет легко знакомиться. Вот и теперь, когда молодой мужчина спросил, не занято ли место рядом с ней, она была рада его компании.

Не красавец, конечно, но вполне симпатичный. Светловолосый и голубоглазый, внешность, может, даже слишком мягкая для мужчины, но это если придираться. А фигура самая обычная — много не ест, в спортзал не ходит. Зато высокий и длинноногий, что уже приятно.

— Артур, — представился он. — Не видел тебя здесь раньше!

И это тоже было освежающе прекрасной чертой их сообщества: обращайся сразу на «ты», мы ж все друзья здесь!

— Я не так давно ходить начала.

— Стеснялась? Не стоит. Это только на первый взгляд может показаться, что здесь свободный вход, попадет кто угодно. На самом же деле замгарин — он и есть главный критерий. Его кто попало использовать не будет, его покупают только исключительные люди.

— Он не такой уж дорогой, — напомнила Ника.

— Дело не в дороговизне. Дело в самом понимании того, что это такое и зачем нужно. Ты слышала, что быдло всерьез считает его наркотиком?

Ника невольно вспомнила, как сама считала замгарин наркотой. Но она ведь признала свою ошибку! А те, другие, о которых говорил Артур, признать не могли.

Сам Артур замгарин обожал. Еще бы, он только с этими таблетками жить начал! Раньше у него не было ничего, кроме работы. Он, талантливый программист, хорошо зарабатывал, вот только счастья ему это не приносило. Он чувствовал, что женщинам, которые у его дверей чуть ли не в очередь выстраивались, нужны от него только деньги и дорогие подарки. Он постоянно сомневался в себе и в них… да во всем!

Замгарин избавил его от этой проблемы. Артур понял, что полной уверенности не будет никогда и ни в чем, такие уж люди существа. Нужно просто впускать в свою жизнь тех, кто делает ее лучше.

Они пересеклись на встрече, посвященной концерту, потом гуляли до полуночи. Когда Ника все-таки вернулась домой, Даша промолчала, но с выражением лица, которое говорило больше любых слов.

Она снова получила подарок, которого не ожидала, но это больше не удивляло.

* * *

Тогда, во власти момента, Максу казалось, что это гениальный план. Уже за решеткой он понял, что облажался по-крупному.

Дело тут было не в судимости как таковой — не первая на его счету. Когда ты скандальный художник, это даже придает тебе шарма. Дело было в том, что такие вот сутки за решеткой — это не совсем отдых. Ему хотелось напиться, а не думать о том, что он сделал. Теперь же он вынужден был снова и снова прокручивать в памяти все свои отцовские упущения, в том числе и несостоявшиеся.

К тому же ему грозило наказание посерьезней тех суток, которые он ожидал, если бы Туров взялся за него всерьез. Но Туров почему-то отступил, Макс отделался крупным штрафом и недолгим заключением.

Он думал, что напьется, когда освободится, планировал это, но не вышло, он приехал в квартиру и занялся уборкой. Потому что Эвелина предупредила его: завтра она привезет сына. Сейчас положение Макса было слишком зыбким, чтобы огрызаться и спорить с ней.

В принципе, время все равно позволяло ему напиться и встречать ребенка уже трезвым, однако опыт показывал, что это плохая идея. Франик за эти пятнадцать суток менее гиперактивным не стал, с убийственной головной болью за ним не погоняешься. Поэтому Макс мужественно терпел, обещая себе награду в понедельник, когда он наконец-то останется один.

Однако визит Франика был странным с самого начала. Вместо того, чтобы привычно юркнуть в квартиру, мальчик застенчиво прятался за спиной матери.

— Что это с ним? — насторожился Макс. — Он что, обижен на меня?

Саму драку с Туровым Франик не увидел, зато увидел окровавленного отчима и весьма злобного отца. Он ребенок смелый и контактный, и все же это слишком даже для него.

— Да, тогда у него был стресс, — признала Эвелина. — Но мы поработали с психологом и решили этот вопрос.

— Тогда что с ним сейчас?

— Он в порядке. Давай, давай, я спешу!

Она в последнее время всегда спешила.

Макс надеялся, что это временно. Да, прошло две недели, а для такого маленького ребенка это серьезный срок, но и шок у него был нехилый. Вот только не похоже, что он боялся отца. Мальчик был скорее равнодушным, чем нервным, сонным каким-то. Он, прежде носившийся кометой по всей квартире, теперь смиренно рисовал карандашами какие-то пятна или строил из конструктора прямоугольники.

Настороженный этим, Макс померил сыну температуру, осмотрел горло. Никакого результата это не принесло. У Франика не было ни единого симптома болезни, он просто… Просто выгорел.

Попытки поговорить с ним тоже ни к чему не привели. Если ему задавали вопросы, он отвечал, если нет, помалкивал. Он, у которого «почему» было главным словом с тех пор, как он научился говорить! Франик стал декорацией для событий, а не их участником.

Спрашивать об этом Эвелину было бесполезно, у нее на все находился один аргумент-джокер: «Он в порядке». Для себя Макс решил, что ребенок банально не выспался, вот и ходит сонный.

Вроде как все решилось, а напиться по итогу так и не вышло. Мысли о сыне не оставляли его в покое до следующей встречи.

Макс ожидал, что уж теперь-то все вернется на круги своя: Франик снова будет носиться, орать и бесить его. Это не прибавит ему хорошего настроения, зато вернет покой в душу.

Вот только Франик, которого ему привели, снова был образцом безликого послушания. Максу не объяснили, что происходит. Он сам догадался. Но, догадавшись, не поверил себе, слишком уж дикой была эта версия. Он налетел на Эвелину, как только она приехала за ребенком.

— Ты что, даешь ему замгарин?!

— Следи за тоном, — холодно посоветовала бывшая жена. — Да, я даю ему замгарин. И что?

— Нашему сыну шесть лет!

— Замгарин разрешен детям от шести месяцев и старше.

— От шести месяцев?! Кто такое сказал?

— Проводились исследования, причем не раз.

— Какие еще исследования, Лина? Эта хрень появилась — когда? Два месяца назад, три? Это нечто новое, нельзя такое исследовать только в теории!

— Как много умных слов для человека, который не просыхает неделями, — усмехнулась Эвелина.

— Сейчас я трезв!

— Но пьешь-то ты уже не первый год, дорогой. А при таком солидном опыте употребления алкоголя изменения в мозгу появляются — и становятся необратимыми. Ты настолько не хотел оставаться наедине со своим сыном, что в тюрьму от него сбежал.

— Это другое, Лина! Мы говорим о жизни и здоровье Франика, а не об общении с ним!

— Да, и его жизни и здоровью замгарин идет на пользу. Ты и сам видел, что он становился все менее управляемым.

Это была не она… Не та Эвелина, которую он знал, и дело было не только в ее спокойствии. От нее как будто только внешность и осталась! И мысль о том, что его сын станет таким же, Макса совсем не радовала. Нечто будет выглядеть как Франик. А что окажется внутри?

— Я не хочу, чтобы ты давала ему эту дрянь!

— И как же ты мне помешаешь? Опеку отнимешь?

— Если придется!

Эвелина рассмеялась:

— Какая опека? Ты никто! Ничтожество без постоянного источника заработка, с поганой репутацией и очевидными проблемами с алкоголем. После той драки с Сашей я могу лишить тебя даже права встреч с Фраником, а ты об опеке заговорил.

— Хорошо, опеку я не получу, — вынужден был признать Макс. — Но я могу через суд добиться запрета на то, чтобы ты кормила его наркотой!

— Максюша, я понимаю, что твоему пропитому мозгу тяжело воспринимать информацию, поэтому объясню еще раз. Твои нынешние встречи с Фраником — мой подарок тебе. Но если я почувствую, что от этих ваших встреч больше вреда, чем пользы для Франика, сына ты больше никогда не увидишь. Это я тебе обещаю. Все, мы пошли, приятного дня, малыш!

Глава 3

Свет раннего утра пробивался через шторы, скользил по мебели, по белым розам в стеклянной вазе, оборачивался радужными бликами. Хотелось просто смотреть на него — и ничего не делать. Собственно, именно этим Ника и занималась, пока не почувствовала движение рядом с собой.

— Проснулась? — удивился Артур, приобнимая ее. — Ранняя ты у меня!

— Уже не очень рано.

— О чем думаешь?

— О своем психотерапевте.

— Неожиданно! — рассмеялся Артур. — Мне уже ревновать по поводу того, что ты в постели со мной другого мужика представляешь?

— Не стоит — хотя бы из уважения к его сединам. Я просто думаю о том, что он сказал мне… Что сойтись с мужчиной мне будет тяжело, что возможно проявление посттравматического расстройства и все такое. Но когда мы с тобой оказались здесь, я ни о чем и не вспомнила…

— О чем ты должна была вспоминать?

— Что моя жизнь была сломана.

Она ничего не делала, не допускала ошибок и не совершала преступлений. Ей просто не повезло. Легче думать, что для трагедии нужна хоть какая-то вина жертвы, тогда можно убеждать себя: я так не поступаю, мне ничего не будет! А вот будет… или может быть. Потому что это русская рулетка, и до сих пор непонятно, кого выбирает пуля.

Нике не было и двадцати пяти, когда очередной плановый осмотр у врача прошел очень нехорошо. Оказалось, что рак — это не только то, что бывает с другими, со всеми этими людьми, на лечение которых собирают деньги по телевизору. Он здесь, он рядом, он внутри. Враг, от которого не убежишь, которого так просто не оттолкнешь.

— Я помню, когда диагноз подтвердился, я первое время чуть ли не выла в больничных коридорах: «Достаньте это из меня!». Потом как-то свыклась… Сжала зубы и решила, что пойду до конца, каким бы он ни был.

Замгарин все-таки делает свое дело… Раньше эти воспоминания рвали ей грудь изнутри, неизменно оборачивались потоками слез, дрожащими руками и даже паническими атаками. А теперь — ничего, и о тех днях, полных ужаса, она могла вспоминать точно так же, как о школьных линейках или покупке своей первой машины.

Да и Артур слушал ее невозмутимо. Не равнодушно, он кое-как состряпал подобающее случаю выражение лица. Но в его глазах Ника видела скорее любопытство, чем сострадание.

— Ты вылечилась, — сказал он.

— Да, кто-то же лечится! Но было, честно тебе скажу, нелегко.

Годы лечения слились в единое бесцветное полотно. В ту пору Нике казалось, что она провалилась под лед и тонет в холодной воде. В такие моменты особенно хочется, чтобы кто-то расколол этот лед, протянул тебе руку, не заботясь о собственной коже, вытащил, спас…

Но ее никто не спас.

— Я заметила, что круг общения у меня стал значительно уже… Да от него мало что осталось! Тогда я жутко обижалась. Но теперь, трезво взглянув на вещи, я понимаю, что это не преступление. Здоровое бежит от больного. Это инстинкты, закон природы, это не лично моя проблема и не недостаток людей, которых я считала близкими. Так нужно, мало кто способен пойти против своей сути.

— Некоторые способны.

— Рядом со мной таких не оказалось. Это же аномалия, она и должна быть редкой!

— Может, и так, — согласился Артур. — Ну а муж? Ты была замужем?

— Я собиралась.

— И как?

— Пересобиралась.

К свадьбе она готовилась еще до диагноза. А потом все стало сложным — и та любовь, которой полагалось длиться до гроба, тоже. Нет, сначала ее жених пытался поступить правильно, иначе его бы заклевали все вокруг, но Ника чувствовала, как ему тяжело и неловко.

Она его просто отпустила. Не было никаких скандалов или выяснения отношений. Он стал реже приходить, потом — реже звонить. Они не объявляли о том, что перестали быть парой, это и так стало понятно. Единственной, кто тогда громко проклинал его, была Дашка, у Ники уже не было на это сил. Где-то на втором году ее лечения бывший жених все-таки стал мужем, но другой женщины. На этом их общение завершилось.

А Ника выкарабкалась. Мучительно, со шрамами на душе и теле, однако в живых-то она осталась! И думала, что уж теперь-то начнется та белая полоса, которую она, вне всяких сомнений, заслужила.

Но оказалось, что жизнь так не работает.

Потерянные друзья так и не вернулись. Преимущественно потому, что теперь Ника не решалась подпускать людей слишком близко. Она помнила, что они сохраняют за собой право уйти, когда им вздумается, и если она снова позволит кому-то прорасти в ее душу корнями, будет больно, когда эти корни вырвут.

Ну и с мужчинами сложилась примерно такая же история. Они знакомились с ней, Ника даже заставляла себя ходить с ними на свидания. А дальше… Дальше ничего не получалось. Она чувствовала себя дефективной, сломанной изнутри. Она боялась, что болезнь вернется — и что тогда? Снова молчащий телефон и чужая свадьба, долетевшая до ее мира через слухи и сплетни?

Страхи, страхи, одни сплошные страхи… Ее жизнь превратилась в такую коллекцию тревог и фобий, что и псих со стажем позавидовал бы. Во всем этом героически пытался разобраться ее психотерапевт, но получалось слабо. Иногда она выходила на крышу… Даше говорила, что полюбоваться пейзажем. Даша никогда не находила в ее комнате прощальных записок, а потому верила в эту версию. Ей почему-то казалось, что без записки ничего не случится.

Она могла бы и догадаться, что записку не обязательно оставлять в комнате. Можно и в карман положить, найдут.

Но это все в прошлом. Появился замгарин — и страхи вдруг потеряли былую власть. Да и жизнь наконец-то начала меняться к лучшему! У нее появились друзья — уважаемые, серьезные люди. У нее была новая работа — тоже через эти связи. У нее появился Артур!

Нельзя сказать, что Ника совсем уж погрузилась в иллюзии, розоватые по оттенку и бурлящие пузырьками шампанского. Она прекрасно понимала, что Артур волен уйти в любой момент, с работы ее могут уволить, а друзья внезапно вспомнят, что у них свои дела. Ей было все равно.

В этом и заключалась главная прелесть замгарина. Он не превращал своих адептов в жизнерадостных придурков, он на умственные способности вообще не влиял, и Ника могла просчитать все варианты развития событий. Она знала, что справится, переживет любой из них.

Главное, чтобы было хорошо сейчас. На прошлое уже плевать, оно растворилось во времени, а над будущим можно поработать позже.

Она улыбнулась мужчине, лежащему рядом с ней, положила руку ему на грудь, чувствуя тепло его кожи.

— Мы ведь никуда не спешим, правда?

— У нас с тобой все время в мире, — отозвался Артур, привлекая ее к себе.

* * *

Первая волна судов умудрилась пройти стороной. Макс тогда особо не дергался и ничего не хотел, да и Эвелина не стала сражаться насмерть. Но теперь его требования ей не нравились, и Макс крепко получил судебной системой по лбу.

Оказалось, что суды нацелены в первую очередь на интересы матери. С ней по умолчанию оставляют ребенка, она считается более ответственным родителем. И в большинстве случаев это, может, и так, но бывают же исключения! Увы, Макс таким исключением в глазах судьи не был.

Против него работало все, Эвелина постаралась, чтобы так было. Она притащила в суд показания соседей, записи из полиции, доказала, что он безработный и алкоголик. Она выставляла его монстром — а ему нечего было возразить, потому что факты она подбирала верные, она их просто искажала.

— Алименты он платит через раз, — со скорбным видом вещала она. — Ребенком долгое время не интересовался. Да он просто хочет досадить мне, разве не видно?

Макс пытался доказать, что он изменился. Он уже несколько недель не пьет, он навел порядок в квартире, есть покупатели на картины, деньги будут, очень скоро…

— Но прошли ли вы полноценное лечение? — интересовалась судья, сухая женщина с двумя тоненькими розовыми ниточками вместо губ.

— Я в нем не нуждаюсь. Я прошел освидетельствование, вот здесь заключение врача…

— Не нуждаетесь? Вы сломали человеку нос без какой-либо причины.

Макс старался сдерживаться. Адвокат сразу предупреждал его, что будет трудно, у Эвелины на руках все козыри. Их единственный шанс на победу — его спокойствие. Они должны доказать в суде, что он — отец, который беспокоится за сына, а не озлобленный неудачник, который мстит бывшей жене.

Он держался, как мог, но Эвелина слишком хорошо знала его… И она действительно стала другой. Та, прошлая, Эвелина не додумалась бы до способа вывести его из себя прямо в зале суда, а эта смогла.

— Раньше его было не заставить общаться с сыном, — рассуждала она. — А теперь мальчик подрос, оформился, и Максим вдруг воспылал желанием оставлять его у себя чаще. Да еще и намекает, что я — плохая мать, которая не заботится о сыне. Вот ради чего это все? Зачем одинокому молодому мужчине, который давно перестал постоянно проживать с женщинами, вдруг понадобился в постоянном доступе красивый маленький мальчик?

— Лина, ты охренела?! — не выдержал Макс. — Это мой сын!

Чудовищные предположения делала она — а дураком выставил себя он. То судебное заседание прервали, продолжение перенесли. Судья его вспышку запомнила, губы-ниточки сжались так плотно, что окончательно исчезли.

Раньше Макс уже сдался бы, понятно, что против него все, но теперь он отступить не мог. С Фраником творилось что-то неладное. Дело было даже не в том, что из вечно подвижного живчика он окончательно превратился в сонную амебу. Мальчик заметно похудел, кожа стала бледной, сероватой даже, под глазами появились темные круги.

Макс попытался использовать это в суде, но все его аргументы Эвелина парировала стопками документов, в которых серьезные ученые мужи утверждали, что нет для детской психики ничего полезнее замгарина. Бледность ребенка она объясняла переутомлением — мальчик начал ходить к репетитору, он готовился к поступлению в престижную гимназию. Да и вообще, недавнее поведение отца стало для него стрессом, не нужно далеко ходить за объяснением!

Макс должен был проиграть — и он проиграл. Суд не запретил ей кормить ребенка замгарином — это вообще не обсуждалось. Суд даже не увеличил время, которое Максу дозволялось проводить рядом с сыном. Получилось наоборот: ему теперь нельзя было оставлять ребенка в своей квартире на ночь, надлежало пройти полноценный курс лечения от алкоголизма, и в ближайшие полгода все его встречи с Фраником должны были проходить под зорким глазом социального педагога.

— Доигрался? — поинтересовалась Эвелина, когда они пересеклись на парковке.

Это в зале суда она была смиренным гибридом мышки и овечки. Здесь на него смотрела холодная расчетливая змея.

— Лина, да посмотри же ты на него! Он стал тощий, как скелет!

— Ничего, поправится, как только в его жизни станет меньше стресса. Следующая ваша встреча в воскресенье в десять. А меня постарайся больше не беспокоить. Думаю, ты уже уяснил, чем это чревато.

* * *

Даша давно уже не задумывалась о том, почему у нее не ладятся дела с ровесниками. Понятно, что красивых парней хватает… Ну так ведь жизнь не в кровати проходит! Потом наступает утро, и с ними нужно о чем-то говорить — а говорить и не о чем.

Боря был «совсем другое дело». Он никогда не терялся и мог поддержать разговор в любой компании. Правда, хватало тех, кто при беседах с ним закатывал глаза. Но Даша считала их снобами, она Борей восхищалась.

Конечно, порой подкрадывались неприятно тревожные мысли о том, что будет дальше. Причем призывала их вовсе не разница в возрасте, в которую тыкали все вокруг. Даша-то раньше считала разницу в возрасте положительным моментом! Вроде как в свои сорок с весьма весомым плюсом Боря одумается и созреет для серьезных отношений.

Но Боря напоминал декоративный апельсин. Он созрел, округлился и стал приятно оранжевым, вот только толку от этого немного, потому что есть его все равно нельзя — это как пропитанную водой губку жевать.

Раньше это выматывало Даше немало нервов, а потом умные люди изобрели замгарин, и она наконец-то научилась жить настоящим моментом и верить, что Боря принадлежит только ей.

Да и Боря стал куда приятнее. Даша никому не сказала бы об этом, но ей тяжело было видеть любимого мужчину пьяным. А прикладывался Боря частенько — то к бутылке, а то и к порошку, если кто угощал. Хотя оправдать его было несложно: он же творческая личность, а для творческих людей неустроенность — худшая пытка.

Зато теперь он был устроен. Благодаря ей! Это Даша привела его в сообщество, рекомендовала его как музыканта, познакомила с нужными людьми. Боря не подвел: он ни разу не позволил себе опоздать на выступление, появиться нетрезвым или «включить звезду».

Это давало свои плоды. Выступлений у него стало больше, а с ними и денег. Даша позволила себе робкие надежды на то, что уж теперь-то он созреет для серьезного шага. Однажды она зайдет в гримерку — и застанет его с букетом цветов, готового сделать то самое предложение…

И она действительно застала его. Только не с кольцом и букетом, а с бабой. Танцовщицей, кажется, новенькой этой… Да какая разница, с кем? У Даши на любую была дежурная реакция: схватить за липкие патлы и вышвырнуть за дверь.

Считается, что при использовании замгарина гнев вообще невозможен, но Даша определенно была исключением. Сегодня утром она приняла две таблетки, однако они не избавили ее от желания разбить Бореньке морду его же гитарой.

— Объяснить ничего не хочешь? — зло спросила она.

— Не я же бедную девочку полуголой в коридор швырнул! А трусы ее, между прочим, вон, под столиком валяются… Знаешь, как ей холодно?

— Байрон, ты с ума сошел?!

В своих мыслях она всегда называла его Борей. Но вот вслух его так звать — идея сомнительная: ему казалось, что само скучное имя Боря преуменьшает его достоинства, а вот Байрон — подходящее название для такого явления в мировой музыке, как он.

— Как же я ненавижу такие разговоры! — поморщился он.

— Ты что, бросаешь меня? — это было настолько неожиданно, что Даша невольно подалась назад.

— Нет, это не обязательно. Нам ведь всегда было хорошо вместе — и может быть хорошо дальше. Но для этого ты должна перестать беситься.

— Это еще что должно означать?

— Дашик, малышка, я люблю тебя, но это не значит, что я буду принадлежать только тебе. Ты будешь считаться моей девушкой, но иногда я позволю себе развлечься с кем-то другим. Жизнь коротка, и брать от нее нужно все!

Даша просто застыла, не зная, что сказать, что сделать. Он впервые говорил о том, что любит ее, и это льстило ей. Но в то же время он предупреждал ее, что измены не прекратятся, потому что для него это не измены даже, а стиль жизни.

Замгарин пытался стать обезболивающим, но его было недостаточно.

А Боря словно решил ее добить:

— И свадьбы не будет, я не создан для семейной жизни!

— А если я скажу, что я не готова терпеть измены? Что или я — или все остальные?

— Тогда я выберу всех остальных, — без малейшей паузы ответил Боря.

— Почему?!

— Потому что не они поставили мне такой ультиматум. Дашик, запомни: если кто-то ставит тебе ультиматумы, беги от такого человека!

— Ты себя слышишь вообще со стороны?! — возмутилась Даша. — Ты только что сказал, что любишь меня — но готов бросить как нефиг делать, потому что я тебе мешаю проституток по диванам раскладывать!

— Люблю, — невозмутимо подтвердил Боря. — Расстаться с тобой будет непросто, но я сильный, я справлюсь.

— Да пошел ты!..

То, что начиналось как серьезный разговор, быстро скатилось в какой-то фарс. Даша выбежала из гримерки, надеясь, что Боря пойдет следом или хотя бы окликнет ее… Не дождалась. Она даже телефон не выключила, но он так и не позвонил. Он должен был позвонить! А он, очевидно, об этом не знал. Или ему было плевать.

Вопрос в том, почему не плевать ей. Внутри было больно, как никогда раньше. А Даша, привыкшая к спокойствию и умиротворению, оказалась к такому не готова.

Она потянулась к сумочке за спасительным замгарином, но и здесь ее ждал неприятный сюрприз: таблетка в коробке осталась всего одна. Даша могла бы купить новую упаковку, но до нее только теперь дошло, что она плачет. Слезы размазывали тушь и тени, оставляли на лице темные потеки, и она выглядела как какая-то панда-истеричка.

Ходить по городу зареванной и раньше было не слишком приятно, а теперь, когда все приличные люди открыли для себя замгарин, это стало просто нарушением этикета. Даше пришлось нацепить солнечные очки, натянуть пониже капюшон и ускорить шаг, чтобы никто не успел ее рассмотреть.

Так что покупка новой упаковки замгарина отпадала. Где еще взять, позвонить Нике? Но сестра сейчас на работе, до ее офиса ехать даже дальше, чем до дома.

Да, ей определенно нужно домой. Уж там найдется запас!

Даша втайне надеялась, что по дороге боль пройдет сама собой, да куда там, становилось только хуже. Хорошо Нике: ей одной таблетки на любые беды хватает. А Даше всегда было мало, даже в лучшие времена, и хорошо все-таки, что замгарин — это не какой-то там психотроп, или наркотик, или как его еще называют… Это даже не лекарственное средство в полном смысле слова. У него нет побочки, его можно пить столько, сколько нужно, пока не поможет.

Кажется, Марина Сулина как-то упомянула про максимальную суточную дозу… Максимально дозволенную или максимально рекомендуемую? Она сказала это между делом, и Даша никак не могла вспомнить цифру.

Дорога до дома показалась ей вечностью. Про ту самую цифру Даша даже думать перестала. Она готова была принять любой риск, лишь бы заглушить эту проклятую боль…

Родной дом не подвел: здесь запас таблеток был немаленький. Ее, сестры… да какая разница, где чьи? Ника поймет.

Три таблетки ей уже не помогли, поэтому Даша высыпала на ладонь сразу пять, выпила со стаканом воды. Подумала, что пять — это немногим больше трех, и она просто теряет время. Сыпанула еще, не глядя. Раньше замгарин упаковывали в фольгу, и каждую таблетку приходилось выдавливать. Теперь же его продавали в удобных маленьких баночках, из которых разноцветные таблетки щедро сыпались на ладонь.

Ей наконец-то стало легче. Боль таяла, уступая место теплому онемению. Пожалуй, нужно было позвонить Нике и все ей рассказать, но у Даши просто не было на это сил. Последним, что она запомнила, было желание добраться до кровати и наконец заснуть.

* * *

На днях Максу удалось продать две картины, и это здорово помогло. Суды — то еще удовольствие, не для бедных. Адвоката он на всякий случай сменил, но и новый его не порадовал.

— Мы не можем запретить ей давать ребенку замгарин.

— Я не собираюсь диктовать Лине, как проживать ее жизнь, — сказал Макс. — Но она продвигает это в массы! Да и сына втягивает… Я видел в ее соцсетях: она показывает фото Франика и пишет, как прекрасно его изменил замгарин! Она не имеет права использовать нашего сына как рекламный объект!

— Пожалуйста, успокойтесь. Если вы хотите хоть чего-то добиться, прекратите вообще упоминать замгарин.

— Почему?!

— Потому что многие находят этот препарат очень полезным. Такое мышление, как у вас, считается отсталым.

Но Макса не волновало, кто там что считает. Ему не нужно было слушать хвалебные оды замгарину, он верил своим глазам. А его глаза показывали: с Фраником что-то не так.

— Хорошо, я не могу добиться запрета замгарина… А комплексного медицинского обследования моего сына я добиться могу?

— По поводу? — удивился адвокат.

— Она над ним издевается!

— Если сумеете доказать это — да, шанс есть.

Вот только сказать оказалось проще, чем сделать. В соцсетях Эвелина была примером для подражания, приобретенная спокойная расчетливость позволяла ей представать перед миром куда более надежным родителем, чем Макс.

Раз у него не получалось найти ни одного недостатка у Эвелины, он решил подойти с другой стороны. Макс начал собирать информацию о воздействии замгарина на детей.

В основном она оказалась представлена теми хвалебными статьями, которыми с восторгом потрясала в суде Эвелина. Хотя для Макса в этом и крылся грандиозный подвох: не бывает сильных препаратов без побочки, а замгарин — определенно сильный препарат.

Тогда Макс переключился на иностранные источники. Там тоже оказалось негусто. Песни во славу замгарина печатали все крупнейшие газеты и солидные журналы, а вот издания поменьше рисковали робко критиковать новинку, и эта критика Максу не понравилась.

Вроде бы, в какой-то клинике ребенок скончался от замгарина. Зафиксированы внезапные необъяснимые смерти пациентов младше шестнадцати. Чаще всего у них не выдерживало сердце, но почему — никто не знал. Все они принимали замгарин. Это считалось совпадением, пока не будет доказано обратное.

А доказывать обратное оказалось некому. Журналисты, писавшие те статьи, внезапно прекращали работу, порой даже публиковали извинения и опровержения. Иногда исчезали без следа. Два новостных портала и одна газета попросту закрылись, когда посмели крикнуть слишком громко.

Все это в разных странах.

Параллели никто не проводил.

Но ведь мертвые дети были, вот что главное!

Макс попытался показать статьи адвокату, хотя и предчувствовал, что это безнадежно. Предчувствие оказалось верным.

— Все это очень легко парировать серьезными исследованиями. Максим, в суде не ищут справедливости. В суде ищут законности.

Макс попробовал отправить эти же статьи Эвелине. Она не ответила, хотя письмо явно получила. Ее приверженность этой погани стала фанатичной, так что любые попытки разбудить в Эвелине здравый смысл были заведомо обречены на провал.

Апелляцию они проиграли. По настоянию Макса адвокат подал новую. За день до слушания ему позвонила Эвелина и тихо сказала:

— Франик умер. С тобой свяжется мой менеджер и расскажет про похороны. Мне не звони, мне тяжело.

И повесила трубку.

Оставила его, как пополам этими словами разрубленного. Не верящего. Не готового поверить.

Когда первый шок отступил, Макс, конечно же, бросился ей звонить. Его не волновали ее запреты. Ему нужно было узнать, что это ложь, всего лишь дурацкий трюк, которым Эвелина пытается воздействовать на него, с нее станется! Что угодно, но не правда.

Да, в последнее время Франик не выглядел здоровым, но и тяжело больным не выглядел! Эвелина, при всей своей дурости, его любит, если бы появились какие-нибудь серьезные симптомы, она бы отвела сына к врачу.

Здоровые шестилетние мальчики не умирают просто так.

Но Эвелина уже отключила телефон. Максу пришлось добывать информацию окольными путями и ждать звонка от ее менеджера. Его последние надежды разбивались одна за другой: ребенок действительно был мертв. Во сне умер… Когда утром Эвелина пришла его будить, он уже был холодный.

Позже оказалось, что остановилось сердце. Причина официально не установлена.

Дни, которые последовали за этим, Макс не помнил. Не пил — а все равно не помнил. Ему нужно было принять правду, которую он принять не мог.

Ему казалось, что для него Франик будет вечным. Он сам умрет, а его сын останется — так устроен мир. Не было никакого другого варианта!

Поэтому он не преследовал Эвелину и не кричал, что виновата она. Макс мало говорил, почти ни с кем не общался. Он думал только о том, что не сделал он сам — и теперь уже никогда это не исправит.

Ему действительно позвонил менеджер Эвелины. Человек, которого он не знал и знать не хотел, рассказывал ему о похоронах его ребенка, к которым Макс не должен был иметь никакого отношения, потому что этим займется фонд «Белый свет».

На похоронах он никому ничего не сказал. Он смотрел только на маленький гроб, в котором потерялось худенькое тело, казавшееся слишком крошечным для шестилетнего мальчика. Франик как-то странно усох, как березовый листик осенью, и был совсем не похож на себя прежнего.

Когда Максу позволили подойти к гробу, он едва понимал, что происходит. Из груди рвался крик, а звука все равно не было. Потому что ни один звук в мире не смог бы передать, что он чувствует. Рыдания без слез. Дрожь и онемение. Память почти не работает — это нужно, чтобы он выжил сегодня и не сошел с ума. Кто-то отвел его в сторону от гроба, чтобы могли подойти другие, ведь оставаться рядом с ним было слишком страшно.

Взгляд блуждал по лицам, знакомым и чужим, пока не напоролся на Эвелину.

Она была прекрасна: платье подчеркивает безупречную фигуру, лицо чуть прикрыто черной вуалью, но так, чтобы не прятать удачный макияж. Она не плачет, хотя печаль изображает умело.

Сначала Макс решил, что ему показалось, что в нем говорят злость и обида, желающие переложить на кого-то эту страшную вину. Но чем дольше он наблюдал за Эвелиной, тем больше убеждался: изображает она только скорбь, а все остальное — нет.

Он не выдержал, подошел к ней. Хотелось закричать, а голос звучал хрипло и глухо.

— Тебе все равно…

— Конечно же, нет! — возразила Эвелина. — Ужасно некрасиво так говорить!

— Тебе все равно, — повторил Макс уже уверенней, постепенно принимая ту новую реальность, в которой они оба теперь существовали.

— Максим, мне не все равно! Просто я не вижу смысла убиваться, когда я ничего не могу изменить. Теперь, когда случилось непоправимое, мне нужно двигаться дальше. И тебе тоже!

Эвелину увели в сторону, чтобы он больше не мог к ней обратиться. Зря старались: ему нечего было сказать. Бесполезно.

Она не заплакала, когда закрывали крышку гроба. Момента, когда тело опустят в землю, она и вовсе не дождалась: уехала раньше.

Ей нужно было спешить на собрание, посвященное памяти Франика.

Глава 4

Ника, не отрываясь, смотрела на свои руки. Руки не дрожали. А должны были! Не то чтобы раньше она мгновенно впадала в истерику, и все же сильное перенапряжение всегда сказывалось на ней вот так — дрожью и слабостью в мышцах, не сразу, а потом, когда все заканчивалось.

Теперь получилось иначе, хотя перенапряжения ей с лихвой хватило. У нее перед глазами до сих пор стоял момент, когда она нашла сестру неподвижно лежащей на кровати. А ведь до этого ей и в голову не приходило, что с Дашей что-то не так! Да, сестра не снимала трубку, так первый раз, что ли? Ника не сомневалась, что Даша уже дома и они скоро встретятся.

И Даша действительно была дома — в пустой полутемной квартире. Лежала на кровати неподвижная, как будто мертвая. Такая бледная, что до нее страшно было дотрагиваться. А рядом с ней — открытая баночка замгарина с высыпавшимися таблетками. Таблеток этих оставалось подозрительно мало.

Раньше, может, Ника испугалась бы, сейчас — нет. Страх то ли не появился, то ли сразу отступил, и мозг работал как часы. Она позвонила врачу, объяснила, что случилось, попыталась вызвать у сестры рвоту, да только ничего не вышло. Потом появились медики, забрали Дашу в реанимацию.

Нику в отделение не пустили, и она ждала в приемном покое. Позвонила Боре, но он сказал, что они с Дашей расстались и его все это не касается. Позвонила Артуру. Он очень хотел приехать, но не мог — было совещание с партнерами из другой страны через интернет. Она не стала настаивать, Ника прекрасно знала, что справится и сама.

Позже, намного позже к ней вышел усталый врач.

— Передозировка замгарином, — буркнул он. — Явно намеренная.

Ника вспомнила разговор с Борей и не стала доказывать, что этого не может быть.

— Разве передозировка замгарином возможна? — только и спросила она.

— Да сплошь и рядом! Ваша выкарабкается, но не сразу. Домой езжайте. Сегодня вы уже ничего не сделаете для нее.

Нике и правда следовало бы ехать домой, а она еще на пару часов осталась в больнице, сама не зная, зачем. Думала о своей реакции — на все. Думала о Даше.

Думала о том, что сказал доктор.

Передозировка замгарином невозможна, об этом немало говорили и писали. Хотя… никто ведь не предполагал, что его будут жменями есть! Или следовало бы? Даша никогда не была склонна к самоубийству, не в ее это природе.

Поэтому большой вопрос, ради чего она все это сделала: чтобы свести счеты с жизнью или успокоиться? Своего Бореньку она любила неоправданно сильно, если старый кобель вильнул хвостом, Даша была бы подавлена. Она знала только один надежный способ избавиться от тоски — и воспользовалась им.

Да, это случайность. Но это та случайность, которой можно было избежать.

Ника все-таки поехала домой, однако не сомкнула глаз до самого утра. Она лежала в постели в темной комнате и думала о том, что можно исправить. Утром это, конечно, аукнулось ей головной болью, но две таблетки замгарина и чашка кофе решили проблему. Ника почувствовала, как сердцебиение приходит в норму, а мысли снова становятся ясными и четкими.

Придя на работу, она сразу же направилась в кабинет Люды Клещенко и заявила:

— Я хочу провести журналистское расследование!

На портале она прижилась. Ядовитые речи ее прежнего редактора о том, что она — просто наборщик текста рядом с настоящими журналистами, постепенно забылись. Да и с Людой было просто поладить: начальница никогда не давила авторитетом, но при этом не теряла безусловного уважения.

Вот и теперь Люда только спросила:

— На тему?

— Передозировки замгарина.

— Ого! Чего тебя туда понесло, дорогая?

Ника не собиралась ничего от нее скрывать. Она рассказала редактору все: о своей страшной находке, реанимации и о том, что могло заставить Дашу так поступить. Люда выслушала ее внимательно, наклонилась вперед, чтобы взять Нику за руку.

— Я тебе очень сочувствую, дорогая, правда, — сказала она. — И я желаю тебе и Дашеньке добра. Именно поэтому я буду с тобой честной: ты собираешься сделать глупость.

— Почему глупость? — удивилась Ника. — Это же случилось!

— И что, несчастье твоей сестры — повод запретить замгарин?

— Нет, конечно! Просто информации о том, сколько его можно принимать и какие возможны последствия, чудовищно мало. В своих лекциях Марина Сулина, помню, говорила, что не рекомендуется принимать больше пяти таблеток за раз. Но ты же знаешь, как у нас люди текст воспринимают! «Не рекомендуется» — это для них ни о чем, если не припугнуть страшными последствиями.

— В том-то и дело, что прямо сейчас никого припугивать не нужно.

Ника слабо интересовалась положением замгарина на рынке и в обществе. Она просто покупала таблетки и использовала их, а вот Люда входила в наблюдательный совет «Белого света» и знала гораздо больше.

Замгарин становился все более популярным, но это привело к тому, что у него появилось больше противников. Они придумывали про замгарин небылицы, одна страшнее другой, и с удовольствием их распространяли. Если портал, всегда поддерживавший замгарин, вдруг заговорит о возможной передозировке, для той горстки неудачников это будет просто подарок судьбы.

— Теперь ты понимаешь, почему тебе нельзя писать такие статьи? — тихо спросила Люда, заглядывая ей в глаза.

— И что тогда? С Дашей это произошло!

— Еще слишком рано говорить о том, что произошло с Дашей. Я тебя прошу, хотя бы всестороннего обследования дождись! Думай, Ника. Не чувствуй, а думай.

И Ника согласилась подождать, потому что здравый смысл подсказывал: спешить действительно не нужно. Теперь она и сама сомневалась: стоит ли вообще такое писать?

Через пару дней ее снова вызвали в больницу, она говорила с тем же врачом. На сей раз он казался куда более мрачным и смотрел на Нику так, будто она ему в душу плюнула.

— Как Даша? — только и спросила она.

— Стремительно идет на поправку. У нее была аллергическая реакция.

Ника, собиравшаяся поблагодарить врача и уйти, замерла в кресле.

— Аллергическая… реакция?

— Да.

— Но она же давно замгарин пьет!

— Похоже, аллергия у нее в слабой форме. Приступ был спровоцирован одномоментным приемом слишком большого количества таблеток. Это просто особенность вашей сестры. Для всех остальных замгарин совершенно безвреден.

Последнюю фразу он произнес странно, язвительно, как будто с намеком, который она непременно должна была понять. Вот только Ника понимала все меньше.

— Почему вы изменили свое мнение? — изумилась она.

— Я ничего не менял.

— В ночь, когда Дашу доставили сюда, вы сказали мне другое.

— В спешке допустимы ошибки. Главное, что разобрались!

Интуиция кричала об обмане, однако интуиция давно уже не имела никакого значения. Ника приучила себя к тому, что доверять можно только разуму.

А разум шептал, что ей повезло. Она могла бы нажить проблем и себе, и многим хорошим людям, если бы все-таки накропала ту статейку.

Не нужно радовать их противников тем, что было, по сути, единичным случаем.

* * *

Это точно был не единичный случай. Теперь уже Макс не сомневался в этом.

В первые дни после смерти Франика он не мог ничего. И ладно бы он напился, спрятался от проблем гарантированным способом, так нет же! Он наполнял стакан, подносил ко рту, а сделать глоток у него уже не выходило. Перед глазами стояло бледное, измученное личико сына. Вот из-за этого желания сделать глоток он и отказался от собственного ребенка! Можно маскировать это красивыми словами вроде «Не хотел», «Не знал», «Не мог и подумать». Брехня все это. Когда пришло время определять свою жизнь, сын оказался для него далеко не на первом месте.

Так что несколько дней Макс провел как в дурмане, отмучался наедине со своими мыслями. А потом пришло простое осознание: нужно что-то делать, иначе он умрет тут. Искупление таилось только в мести, а кому тут мстить?

Себе? Этим он и занимался — как будто всю жизнь. Макс недостаточно любил себя, чтобы жалеть, а потому и мести достойной придумать не мог. Эвелине? Она виновата не больше, чем он. Да и потом, вряд ли эту новую Эвелину можно хоть чем-то пронять, раз она даже у гроба единственного ребенка не задержалась, потому что у нее дела.

Нужно было отомстить тому, что убило Франика.

Формально убийцы у него не было. Его смерть объяснили врожденным пороком сердца, который мистическим образом оставался незамеченным шесть лет. Но Макс-то знал, что правда тут даже близко не лежала. Франик был любимым ребенком, Эвелина, при всех своих недостатках, никогда не оставляла его без внимания. Он не болел, а она все равно таскала его по врачам — просто на всякий случай. Не было у него никаких проблем с сердцем! Все началось, когда ему позволили пить эти проклятые таблетки.

К тому же Макс еще до трагедии обнаружил, что дети, принимающие замгарин, умирали, чаще всего — от проблем с сердцем. Но в суде ему не поверили, никого не впечатлили статьи из второсортных иностранных газет, многие из которых уже закрылись. Значит, ему нужно было нечто более весомое.

И он нашел! Он потратил немало денег и сил, но все же обнаружил несколько случаев, похожих на смерть Франика. Девочка десяти лет в одной больнице. Мальчик и девочка в другой. Еще трое мальчишек… Все принимали замгарин. Все были здоровы до этого. Все умерли внезапно, сгорели за считаные дни.

Теперь ему оставалось лишь определить: суд или скандал? Скандал надежней, от скандала так просто не отмахнуться, он заставит людей говорить о том, что им неприятно. Значит, нужно идти к прессе.

И вот тут случилось то, чего Макс никак не ожидал: его союзники стали отпадать один за другим. Те, кто еще вчера оплакивал своих детей и готов был идти до конца, сегодня открещивались.

Многие просто бубнили, что ошиблись. Эти сидели на замгарине, Макс видел таблетки в их квартирах. Они использовали то, что убило их детей, без колебаний! А что такого? У многих были и другие дети. Одним больше, одним меньше…

— Нужно просчитывать все варианты, — заявил ему один из таких папаш. — Смотреть, что по-настоящему выгодно, и не поддаваться страстям.

— То есть, множить надгробья — это не поддаваться страстям? — поинтересовался Макс.

— Вы даже сейчас до патетики опускаетесь… А я вам говорю о будущем! Наша боль не дает нам права ломать мир.

Это были странные заявления, которые Макс не понимал до конца. От таких горе-родителей он спешил уйти до того, как со злости раскроит им череп. Ничего, у него были другие!

Но и эти, другие, рядом с ним не задержались. Один мужчина заявил, что выходит из игры, старательно пряча чудовищные синяки на лице.

— Уходите отсюда, прошу, у меня в доме маленькая дочь!

— А было две, — не удержался Макс.

И все равно он уходил, потому что чувствовал: невозможно заставить их говорить. Кто-то уже заставил их молчать, и весьма умело. Одна семейная пара и вовсе исчезла без следа, все их знакомые были убеждены, что они уехали, но никто не брался сказать, куда. Эти, видимо, молчать не хотели.

Макс ждал, что скоро придут и за ним. Он понятия не имел, чем закончится для него такая встреча, однако это дало бы ему хоть какую-то возможность выпустить свою злость.

Бесполезно. Никто так и не появился.

Но это оказалось и не нужно — вокруг него словно затягивалась незримая петля. Он принес журналистам готовую статью, а его никто не пожелал слушать. Они не то что не интересовались… они как будто знали все с самого начала. Макс смотрел на них — и видел в их глазах понимание. Иногда стыдливое, а иногда и насмешливое. Все, что Макс хотел сказать, натыкалось на сплошную стену молчания.

Он понимал, что может просто написать об этом в интернете, и осознавал, что масштаб не тот. Если его записи прочитают человек десять, это не устроит его. А если больше — это не устроит хозяев Сети, и пост просто уничтожат.

Да и потом, когда о таком говорит отец, потерявший сына, все смотрят с сочувствием, однако всерьез не воспринимают, списывая это на нервный срыв. Ему нужен был человек со стороны, профессионал, который сумел бы это правильно подать. А все профессионалы от него открестились.

Макс направился прямиком к редактору одного из крупнейших новостных порталов. Он не был хорошо знаком с Людой Клещенко, но был ей представлен, ему этого хватило, чтобы убедиться: журналистка толковая, понимает, что к чему. Не слишком сентиментальная, с характером, но все это наверняка не помешает ей понять, как важно хотя бы начать говорить о детских смертях.

Проще всего было позвонить напрямую, однако телефон он потерял. Пришлось идти напролом, ему не привыкать. Охраны толковой там не было, он разве что журналисток перепугал. Макс даже не обратил на них внимания, прошел, куда ему нужно, и все.

Люда Клещенко его все-таки узнала, потому и не стала выгонять. Она, в отличие от стада своих маленьких миньонов, не была напугана, только раздражена, да и то чуть-чуть.

— Эффектно появился, — оценила она. — А по поводу?

— По поводу мертвых детей.

Она заметно помрачнела:

— Я слышала о твоем сыне. Сочувствую.

— Не нужно мне сочувствовать! — отмахнулся Макс. — Нужно сделать так, чтобы это не повторилось!

— Насколько мне известно, это был несчастный случай.

Уже интересно… Откуда ей известно? Но Макс решил не тратить на это времени, он подозревал, что перепуганные им овечки-журналистки могут в любой момент вызвать полицию. Поэтому он положил на стол редактора собранные им истории болезни.

— Замгарин в состоянии доконать здоровое детское сердце за неделю-две. Ты понимаешь, что это значит?

Он рассказал ей все. Про мертвых детей и молчание врачей. Про родителей, сначала заговоривших, а потом замолчавших или пропавших. Макс накопал слишком много, и опытная журналистка должна была заподозрить неладное.

Она и заподозрила.

— Да, ты прав, — кивнула Люда. — Тут творится черт знает что. Но не факт, что это связано с замгарином.

— Что?..

— Тут разбираться нужно, Максим! Возможно, это какая-то новая болезнь. Ты сам сказал, твой сын умер не мгновенно, симптомы нарастали.

— Но появились они только после того, как моя бывшая начала пичкать его замгарином!

— Это очень сложная и деликатная тема, к которой нужно отнестись с большой осторожностью.

— Да ты что, не понимаешь… — начал было он, но осекся.

Потому что заглянул в ее глаза, сообразил: все она прекрасно понимает, и куда лучше, чем он. Люда просто не хочет, чтобы история всплыла, ей это не нужно. И плевать ей на этих детей, они для нее — безликая массовка, раздражающий фактор.

— Ты все знала, — процедил сквозь сжатые зубы он.

— Не понимаю, о чем ты…

Но он уже вырвал у нее из рук бумаги, прежде чем она успела бы их уничтожить.

— Ты ж явно связана с этой дрянью больше, чем другие, — указал Макс. — Если копнуть поглубже, что вылезет, а? Какая связь с «Белым светом»?

— Моя роль в «Белом свете» не имеет никакого отношения к тому, о чем ты говоришь.

— Значит, роль все-таки есть!

— Я и не скрываю этого.

— Правильно, это бизнес, да еще важный, а дети пусть хоть сотнями мрут! Они ж бесплатные, дети-то! У тебя хоть свои есть?

— Это не имеет никакого отношения к делу. Максим, прошу, успокойся.

Она говорила с ним точно так же, как Эвелина — спокойно, с легким сочувствием. Так взрослый общается с маленьким ребенком, который несет полный бред просто потому, что не знает этот мир.

Но такой подход еще больше злил Максима. Ему казалось, что его загнали за какую-то невидимую ограду, и пути на свободу просто нет. Они тут все сговорились! Хуже всего то, что непонятно: кто «они», кто уже продался, а к кому еще можно обратиться.

Говорить с Людой бесполезно, это наверняка. Поэтому Макс покинул ее кабинет, вернулся в общий зал, где собрались группами девочки-журналистки. Незримые для многих создательницы новостей, которым верили, по словам которых строили свою жизнь.

— Замгарин убивает детей, — громко и четко произнес Макс. — Останавливает сердце! Таких случаев становится все больше, пока вы и ваши коллеги радостно поете, как он прекрасен и безопасен. Раньше вы еще могли прикрываться тем, что вы ничего не знали. Но теперь вам все известно! И, продолжая пропагандировать его, вы становитесь соучастницами убийства!

— Девочки, не слушайте его, — поспешила обратиться к ним выглянувшая из кабинета Люда. — Этот человек не совсем здоров, вы не бойтесь, скоро все закончится.

Значит, полицию все-таки вызвали… Но он иного и не ожидал.

— Мое состояние не имеет к этому отношения. Мертвые дети, вот вам факт! Все здесь!

Он показывал им документы — а они не слушали, не смотрели. Все они были овцами, покорными, ведомыми, безусловно подчиняющимися пастуху. Люда поступила грамотно: она собрала вокруг себя только тех, кто не привык мыслить самостоятельно.

Макс уже слышал шум в коридоре, знал, что идут за ним. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что лишь одна из девушек не примкнула ни к одной из групп. Она все равно смотрела на него с настороженностью и осуждением, она ему не верила. Но она была сама по себе, а это уже много. Истинные овцы боятся отойти от стада.

Поэтому Макс подскочил к ней и сунул ей в руки стопку смятых бумаг. Он смотрел прямо на нее — запоминал зеленые глаза, бледную кожу, усыпанную веснушками, темно-рыжие волосы. Он хотел узнать, кто она, и потом найти ее, увидеть, попыталась ли она изменить хоть что-нибудь.

— Здесь доказательства, — сказал он. — Все, что я собрал!

Ему показалось или девушка кивнула? Спросить ее он больше ни о чем не успел: на него накинулись со спины.

И это уже были не худенькие девочки! Даже здешние раскормленные охранники не рискнули бы напасть на него, они его слишком боялись. Но те, кто прибыл сюда по вызову, знали, что делать.

Это не значит, что у них все получилось сразу и легко. Макс слишком устал за эти дни, ему хотелось выместить на ком-то злость — и под горячую руку попали они. Завязалась драка, долгая и уродливая, со сломанной мебелью и испуганными женскими визгами.

Его все-таки скрутили и потащили к выходу. Но перед этим он успел заметить, как рыжая покорно передает Люде стопку собранных им бумаг. И это стало куда более болезненным ударом, чем все синяки и ссадины, которые он получил…

Все они там одинаковые, и надеяться можно только на себя. Но уж он точно не сдастся! Отсидит свое за решеткой, не привыкать. Скорее всего, еще не раз получит по ребрам за драку с дежурными. А потом он все равно выйдет — и продолжит работу.

По крайней мере, на это Макс надеялся. Только на улице он наконец разглядел, что скрутили его не ППСники и тащат не в полицейский автомобиль, хотя машина все равно служебная.

— Какого хрена здесь происходит? — возмутился он.

— Принудительная госпитализация, — ухмыльнулся один из скрутивших его мужчин разбитыми губами. — Доигрался, упырь?

Макс не был экспертом, но знал достаточно, чтобы понять: принудительная госпитализация так не происходит. В редакции портала он вел себя как типичный дебошир, и привлечь его должны были за хулиганство. Но полиция не приехала…

Жаловаться и возмущаться было бесполезно. Телефон у него забрали, швырнули в машину, куда-то повезли. В голове роились, путаясь, самые разные мысли, и хороших среди них не было. Он вроде как знал, что старательно пинает осиный улей, но почему-то не думал, что это ему аукнется. Он же ничего не добился! А они, эти неведомые они, и не собирались ждать, пока добьется.

По пути он успел вообразить немало сценариев, каждый из которых заканчивался для него плохо — вплоть до безымянной могилы в лесу. Но реальность оказалась не столь драматичной: его действительно привезли в закрытую психиатрическую лечебницу.

Он должен был выйти оттуда быстро. Да ему бы хватило одного звонка адвокату, чтобы оказаться на воле! Проблема заключалась в том, чтобы сделать этот звонок. Его заперли, изолировали от мира, и теперь он вынужден был играть по их правилам.

— Вы ведь понимаете, что добром это для вас не кончится? — устало поинтересовался Макс, когда рядом с ним все-таки появился человек в белом халате. Не факт, что врач. — Если вы меня не убьете, я все равно отсюда выйду, рано или поздно. И вот тогда я сделаю все, чтобы прикрыть эту контору!

— Пожалуйста, воздержитесь от угроз, Максим Иванович. Вам они на пользу не идут.

— Да мне тут ничего на пользу не пойдет!

— А вот в этом вы не правы. Замгарин, думаю, пойдет, — слабо улыбнулся обладатель белого халата.

— Вы сейчас серьезно?

— Абсолютно. Две недели интенсивного курса — и, уверяю вас, вы почувствуете себя совершенно иным человеком!

* * *

Ника убедила себя, что замгарин безопасен. Беда, случившаяся с Дашей, вовсе не повод портить жизнь целому сообществу, объединенному одним продуктом. Она поверила в это, все забыла, хотя ее сестра все еще оставалась в больнице.

И тут явился он — здоровенный, неухоженный, небритый, рычащий. Медведь, а не человек. Вломился в офис, напугал девочек, разозлил Люду — а это мало кому удается. Нес какую-то непередаваемую муть про мертвых детей. Да если бы такое происходило от замгарина, все бы уже знали, смешно просто!

Ну и как вишенка на торте, он подскочил к Нике и сунул ей какие-то мятые бумажки прямо в руки. Потом за ним явились санитары.

Ей следовало бы просто бросить эти бумаги в шредер и забыть обо всем. Если бы на Нику продолжали смотреть все без исключения, она бы так и сделала, она в последнее время не позволяла себе поступать нелогично.

Однако здоровяк отвлек на себя внимание, устроив шумную драку. Вот тогда Ника впервые за долгое время позволила себе подчиниться интуиции: она сфотографировала большую часть этих бумажек, не читая, что там. Ее поступок никто не заметил, даже если коллеги видели в ее руках мобильный, они наверняка решили, что она снимает драку сумасшедшего с санитарами. Но потом его увели, наступил покой, и к ней подошла Люда.

— Ты молодец, хорошо держалась, — сказала редактор. — Где эти его писульки?

— Давай я их посмотрю, может, найду что-нибудь путное!

— А ты еще не успела посмотреть? — Голос Люды зазвучал как-то странно, непривычно напряженно.

— Нет, конечно!

— Вот и не нужно тебе это. Я его знаю, человек давно и тяжело болеет, а сейчас у него сезонное обострение. Это все бумаги?

— Да.

— Можешь уйти домой пораньше, ты заслужила.

А потом Ника через внутреннее окно, объединявшее кабинет Люды и общий офис, наблюдала, как редактор торопливо пропускает бумаги через шредер, да еще и рассовывает обрывки по разным мусоркам.

Уже это настораживало, но разум, подкрепленный замгарином, подсказывал: Ника наверняка что-то не так поняла, нужно просто забыть и отпустить.

А у нее не получалось. Поэтому уже в своей квартире, пустой и тихой без сестры, она внимательно изучила бумаги, оставленные психом. И это были очень настораживающие бумаги!

Псих или нет, он был прав. С детьми действительно творилось нечто неладное, их смерти нельзя было объяснить каким-то там несчастным случаем. Но почему тогда Люда так упрямо игнорирует это? Не может быть, что намеренно, это же… слишком чудовищно.

Разум, которому Ника за последние недели привыкла безоговорочно доверять, шептал, что она превращается в истеричку. Мысль о том, что она вынуждена будет отказаться от замгарина и вернуться к тому существованию, в котором прыжок с крыши был вполне себе годным вариантом, пугала ее.

К кому идти, куда бежать? Люда не поможет, это уже ясно. Да Нику кто угодно осмеет, даже Даша, только-только выкарабкавшаяся с того света!

Ника промучилась с этим всю ночь, но лучше не стало. Сердце билось непривычно быстро, и становилось трудно дышать. Паническая атака, что ли? Достаточно будет таблеточки замгарина, может, двух… Она понимала, что нужно их выпить, а почему-то не получалось. Мыслей было много, и все какие-то рваные, как будто чужие…

Она должна была принять решение, признать то, что признавать было страшно — до той самой дрожи в руках, от которой она была свободна много недель.

Ника взяла лист бумаги и расчертила его на две колонки — побольше и поменьше. В ту, что побольше, она хотела записать все события последних дней, из-за которых разум и эмоции бросались друг на друга, как бешеные псы. Колонка поменьше предназначалась для оценки ее реакции.

Как я отнеслась к этому?

И отнеслась бы я к этому так же, если бы не замгарин?

Реакция — это выбор пути. Важные события — перекрестки. И если бы на любом из перекрестков она пошла не туда, где она оказалась бы сейчас?

Первое — состояние Даши. Ее боль, возможность потерять ее. Спустила на тормозах, потому что посчитала: глупо беспокоиться из-за того, что не случилось.

Второе — то, что Артур не приехал, да и потом не счел все это важным. Ника не обиделась. Замгарин помог понять, что есть в жизни вещи поважнее таких вот ссор. Звучит-то красиво, но по факту ей было просто плевать.

Это очень прогрессивно. Это мрак какой-то. Тут можно поставить две галочки — должна была отреагировать совсем не так.

Странное поведение врача, смена его мнения, его слабо прикрытая враждебность. Не придала значения, сочла погрешностью.

Настойчивое нежелание Люды разбираться в этом. Спустила на тормозах, позволила чужому мнению стать ее собственным.

Теперь вот этот случай… Люда снова не просто игнорирует тему, она защищает замгарин так очевидно, будто это не препарат, а ее мать родная. И тут Ника тоже собиралась принять это, но не смогла.

Она была счастлива в эти недели, но теперь, оборачиваясь назад, Ника приходила к выводу, что это было какое-то тухлое счастье. Вроде как нет смысла задумываться о качестве счастья, если тебе его дали, бери и не ной. Однако Ника уже не могла избавиться от ощущения, что где-то тут вкрался обман, просто так умело вплетенный между строк бодрой песни, что сразу и не уловишь.

И что теперь, что остается? Отказаться от замгарина? Не получится. Страшно. Страшно жить в страхе — вот так, пожалуй. Страшно нырять в ледяную воду тревоги после того, как избавилась от нее навсегда. Жить без этого прекрасного страховочного каната страшно!

А с другой стороны, она получает нечто большее, чем страх. Инстинкты в дополнение к разуму. Предвкушение вместо безразличия к будущему. Обиду — как инструмент определения того, что ей по-настоящему нужно и важно.

Разум понимал, что что-то пошло не так и таблетки нужно убирать, но разум же твердил, что без них никак, совсем никак. Ее сознание напоминало самолет, попавший в штопор: он еще в воздухе, но уже потерял контроль. Нет способа вернуть управление, он должен упасть.

Нике вдруг показалось, что на нее давят стены и не хватает воздуха. Нужно было выпить замгарин, срочно, хотя бы две таблетки. Просто остановить все это сейчас, а потом отказаться от него, если это будет по-настоящему нужно.

И все же какая-то часть Ники уже знала: не получится соскочить позже, если не получится сейчас. Не было в панических атаках ничего хорошего, и все же именно этот страх вырывал ее из вязкого кокона стабильной и понятной жизни. Так что Ника поспешила выбежать на улицу, не запирая дверь, не заботясь о том, что может случиться. Лишь бы оказаться подальше от таблеток!

Но на улице легче не стало. Чувство, что она вот-вот сломается, никуда не исчезло. Серый город, спокойные люди, водоворот ничего не значащих образов, в которых она просто тонет… Еще чуть-чуть, и она окажется там же, где здоровяк, вломившийся в редакцию.

И тут в ее окружении что-то мелькнуло. Маленькое. Четкое. Точка сбора в общем калейдоскопе хаоса. Слишком простое, чтобы вызывать страх. Ника, до этого бесцельно метавшаяся по улице, заставила себя остановиться и присмотреться.

Оказалось, что ее внимание привлек одуванчик. Поздний, не по сезону. Не к месту пробившийся через асфальт. Незваный гость в большом городе, которого не затоптали лишь потому, что он оказался слишком близко к стене.

Одуванчик, пробивающий асфальт, был образом, который ее разум находил бесполезным. Но в ней просыпалось и что-то такое, что любило бессмысленную красоту. Что-то из прошлого, ненадолго ускользнувшее, а теперь, вот, возвращавшееся. Ника заставила себя думать только об этом фрагменте пространства, о совершенно ненужном ей одуванчике. Эта мысль стала основой, за которую цеплялись все остальные, постепенно приходя в порядок. Она впервые подумала, что справится со всем и без той самой помощи.

Не обращая внимания на презрительно возмущенных прохожих, Ника опустилась на колени возле одуванчика и впервые за много недель расплакалась.

Глава 5

Хатка стояла на отшибе и могла похвастаться весьма скромным набором удобств, которые и удобствами-то считались век назад. К ее главным достоинствам Ника уверенно отнесла бы отсутствие соседей, просторный подвал, крепкие двери, и то, что никто случайно не услышит даже самые отчаянные крики.

— Выпусти меня отсюда! — взвыла Даша. Голос был ее — и вместе с тем не ее, как будто в том же теле поселился кто-то чужой и незнакомый. — Тварь! Ненавижу!

Ника провела по лбу дрожащей рукой. Дрожь, мелкая и раздражающая, не проходила уже второй день. Она подозревала, что это только начало.

Хотя нет, куда там! Просто всё кажется началом, если не видно заветной финишной черты. Настоящее начало было намного раньше, задолго до того, как она забрала сестру из больницы.

После нервного срыва пришло четкое понимание: замгарин она больше принимать не будет. Никогда. В первый день она взяла выходной за свой счет, прикрывшись тем, что незнакомец со своими воплями в редакции напугал ее.

Ника прислушивалась к себе, пытаясь понять, что с ней происходит. К замгарину ее тянуло, но жить было можно. Она уже выбросила все таблетки, хотя подстраховка была сомнительная: эту дрянь везде можно купить.

На следующий день Ника привела себя в порядок, хотя настроение было хуже некуда. На входе в редакцию один из мальчиков, столь немногочисленных в их коллективе и при появлении агрессивного психа первыми попрятавшихся по туалетам, крикнул ей:

— Виват, белый свет!

Ника только раздраженно отмахнулась. Ей сейчас было не до дурацких кричалок. Мальчик как-то странно посмотрел на нее в ответ и тут же зашептался с коллегой за соседним столом. Нике это показалось странным, однако она решила оставить им их маленькую радость.

Вот только их радость внезапно оказалась ее проблемой. Она обнаружила, что за ней наблюдают. Не пялятся открыто, но косятся, а если она посмотрит в ответ — быстренько отворачиваются. И происходило это слишком часто, чтобы она могла списать все на разбушевавшуюся паранойю.

Во время обеда кричалку про белый свет неожиданно вякнули снова. Не лично ей, а вообще, и многие отозвались, да с таким восторгом, будто ничего прекраснее в жизни не слышали.

А Ника снова промолчала. На этот раз — от удивления, она пыталась припомнить, доходило ли дело до кричалки днем хоть раз. Кажется, нет. Этой шуточкой, давно несмешной, обменивались по утрам, как приветствием.

И теперь ей очень хотелось узнать: а было ли это шуточкой с самого начала?

Во второй половине дня ее вызвала к себе Люда и заботливо поинтересовалась, все ли у нее в порядке.

— Ты приняла замгарин? — уточнила редактор.

— Да, таблетку с утра, как обычно, — убежденно соврала Ника. — Пожалуй, этого было недостаточно, я волнуюсь.

— Уж не из-за слов того психа, я надеюсь?

— Нет, конечно, я о нем и думать забыла! Я из-за Даши волнуюсь.

— А, это понятно, — улыбнулась Люда. — Ничего, все будет хорошо! А замгарин еще выпей, пару таблеточек, одной непозволительно мало!

— Конечно!

Ситуация уверенно катилась за рамки разумного. Никому не должно быть дела до того, пьет она успокоительное или нет. Никому не должно быть дела, отвечает она на дурацкие шуточки или нет. Это ее выбор, это же развлечение!

Задумывалось как развлечение…

А похоже, все не так просто. Она видела, как напрягаются другие журналистки рядом с ней, как хмурятся, не дождавшись привычного ответа. Пока что они были смущены, они к такому не привыкли. Но Ника не могла избавиться от ощущения, что еще один пропущенный правильный ответ — и на нее зарычат.

И это в сообществе друзей! Да и потом, если на них действует успокоительное, разве могут они так легко терять терпение?

По дороге домой она зашла в магазин, купила пару упаковок замгарина и большой пакет мятных конфеток. Тем же вечером таблетки отправились в унитаз, а мятное драже — в опустевшие пузырьки. Через полупрозрачные пластиковые стенки разницы не было никакой.

На следующий день она снова улыбалась, громко кричала «Виват навеки!» и показательно принимала по «таблеточке» каждые три часа. До конца дня за ней еще понаблюдали, потом выдохнули, и все пошло своим чередом.

По крайней мере, для них. Для Ники уже ничто не было прежним. Она понимала, что это притворство — временная мера, а дальше… что делать дальше?

Скрывать, что она больше не принимает замгарин, становилось все сложнее. Иногда у нее поднималась температура — не сильно, но ощутимо. Иногда кожу покрывала испарина. Появилась дрожь в руках, приступами, и это ее здорово пугало. А ведь везде и всюду твердили, что замгарин не вызывает привыкания! Очередная ложь… А если это ложь, то слова незнакомца об умирающих детях вполне могут оказаться правдой.

И над всем этим — завеса молчания. Не говори, не раскрывай, не порти другим жизнь. От этого препарата стольким хорошо — ты несешь ответственность за это!

Проблема вырисовывалась настолько глобальная и бескрайняя, что Ника даже не надеялась справиться с ней. Ей нужно было идти маленькими шажочками по краю пропасти — чтобы не рухнуть вниз.

— Я хочу взять две недели отпуска, — заявила она.

— Зачем? — удивилась Люда. Удивилась, но не насторожилась. Последние дни Ника была очень хорошей девочкой в ее глазах и повода для недоверия не давала.

— Из-за Даши. Хочу арендовать домик в деревне, чтобы она пожила на природе.

— Неплохая идея, хотя лучше бы, конечно, на курорт…

— На курорт ехать долго, — парировала Ника. — Я боюсь, что для нее дорога станет слишком большим стрессом. А тут я ее на машине отвезу прямо из больницы.

— Да, пожалуй, ты права… Только замгарином на двоих запастись не забудь!

— Смысл запасаться? — усмехнулась Ника. — Сейчас он в любой деревне продается, я уточняла!

Весть о том, что она уточняла, понравилась Люде. Но иначе и быть не могло.

— Ты на связи будешь? — спросила редактор.

— Буду выходить на связь каждый день, но для этого мне придется в центр деревни идти, там, где будем жить мы с Дашкой, связи нет. Но это ничего, ты мне пиши на почту или в мессенджер, если надо, я буду по возможности отвечать!

— А почему на связи не будешь, что за странный выбор?

— Чтобы Дашка не пялилась целыми днями в смартфон, — невозмутимо пояснила Ника, пряча под столом дрожащие руки.

Люда еще немного посомневалась под конец, но все же подписала заявление на отпуск. Первый этап был пройден, и Ника наконец-то могла вздохнуть свободней. Как минимум она должна прийти в себя к возвращению на работу. Вопрос в том, будет ли этого времени достаточно Даше.

С одной стороны, Даша чуть не умерла от передозировки. С другой, она считала, что сама виновата, у нее даже сейчас не было внутреннего неприятия замгарина. Нике нужно было как-то объяснить ей правду, а как — она пока не представляла.

Ника надеялась, что помощью ей станет вынужденное воздержание Даши от замгарина в больнице. Но когда она приехала за сестрой, ее ждал неприятный сюрприз: початая упаковка замгарина на тумбочке и спокойная, довольная жизнью Даша.

— Это что? — только и смогла произнести Ника.

— Это мне доктор подарил!

— Когда?

— Позавчера.

Получается, она уже третий день на таблетках… Нехорошо.

— И что, доктор считает, что тебе уже можно? — Ника все еще притворялась беззаботной.

— Прикинь! Правда, запретили больше пяти таблеток в сутки. Но мне пяти хватает, я теперь буду дисциплинированная до чертиков. Ты извини, что так вышло…

— Не переживай, теперь все будет хорошо.

Что ж, задача ее оказалась сложнее, чем она надеялась, но сдаваться Ника не собиралась. Даша все еще была очень слаба, она почти сразу заснула в машине. Им не пришлось обсуждать, куда они едут и зачем. Сейчас Нике нужно было принять одно из важнейших решений в ее жизни: или смалодушничать и оставить все как было, по крайней мере, для Даши, или совершить преступление и рискнуть доверием сестры.

Она вывела машину на шоссе.

Когда она приняла решение, стало проще. Она привезла Дашу к небольшому хутору, расположенному неподалеку от сонной деревеньки. В просторном подвале была оборудована вполне сносная комната — с кроватью, тумбочкой, письменным столом, книжной полкой и ведром предсказуемого назначения. Вот туда Ника и отнесла сестру, спящую нездоровым, тревожным сном.

Уже это было преступлением, похищением почти. И раз ей нечего было терять, Ника еще и приковала Дашу к постели за ногу. Длинная цепь позволяла ей перемещаться по комнате, но не выходить за ее пределы, а массивный замок на двери подвала выступал дополнительной гарантией того, что сестра останется внутри.

Последние часы спокойствия истекли, когда Даша проснулась. И начался маленький ад.

Нет, сначала сестра верила, что это шутка. Недолго. Когда до Даши дошло, что все это по-настоящему и никто ее выпускать не планирует, сдерживаться она перестала. Она плакала и умоляла, потом — взывала к здравому смыслу и угрожала, а когда действие последних таблеток закончилось, перешла к проклятьям.

Говорить с ней сейчас было бесполезно. Любые попытки объяснить ей, что происходит и для чего все это, натыкались на такие блестящие аргументы, как «я тебе не верю», «ты сошла с ума» и «гори в аду». Оказалось, что фанаты замгарина так гордятся своей логикой, потому что только ее и принимают, какой бы специфической она ни была.

Дальше — больше. Если раньше у Ники были лишь подозрения в том, что замгарин вызывает привыкание и даже зависимость, то теперь она убедилась в этом окончательно: на Даше эта зависимость проявилась во всей красе.

Настроение сестры менялось с периодичностью раз в полчаса. То она рыдала, сжавшись в комочек на полу, то билась в дверь раненой птицей — впрочем, довольно злобной и жаждущей мести. Чуть позже начались головные боли, жар, проблемы с желудком — все, какие могут быть.

Вот это был по-настоящему страшный период. Когда Дашу рвало после любого приема пищи, Нике хотелось сдаться, вызвать медиков, передать всю ответственность им. Но она помнила, как быстро врач сменил свои показания, хотя и был этому не рад. Эти люди дали замгарин девушке, только-только оправившейся после передозировки! Они, может, и спасут Даше жизнь, но ненадолго. Финал все равно предсказуем.

Поэтому Ника часами сидела на полу возле двери в подвал, наблюдала за сестрой через крошечное окошко, но внутрь не входила.

— Ты же убьешь меня, — стонала Даша.

— Я тебя не убью. Я просто хочу, чтобы ты обдумала всю эту ситуацию здраво, без жизнерадостно розового тумана в мозгах!

— Не о чем тут думать, замгарин тут ни при чем!

— Дарья, да твою ж мать! — порой не выдерживала Ника. — Посмотри на себя! Ты — наркоша, у которой забрали дозу! Это чисто физиологическая реакция, на нервы все не спишешь!

— Это потому, что я сижу в подвале!

— Даша, никто не зарабатывает такие симптомы, просто посидев пару дней в подвале! У тебя ломка!

И снова сестра ее не слушала. Но Ника уже и не ожидала, что простой разговор по душам сейчас хоть что-нибудь решит. Она лишь надеялась, что ее слова отложатся где-нибудь в памяти Даши и потом, когда все придет в норму, сыграют свою роль.

Пока же, чтобы не сойти с ума и отвлечься от рыданий и проклятий, Ника дисциплинированно вела дневник — в обычной тетрадке, без выхода в интернет. Она записывала все, что происходило с ней и Дашей, сравнивала, делала выводы.

Два примера — это мало, но кое-что у нее уже получалось. Похоже, в первые дни применения замгарин действительно не вызывал ничего похожего на зависимость. Те люди, которые относились к нему недоверчиво, испытывали его, иногда прекращали принимать, чтобы посмотреть на эффект. Но ничего плохого не происходило, и они успокаивались.

А напрасно. Ника не бралась толком сказать, когда начиналось привыкание, однако в какой-то момент сама мысль о том, чтобы снова жить без замгарина, становилась отталкивающей и неприятной. Постепенно мысль эта разрасталась, приобретая реальную власть, окружала себя тревогой и паническими атаками. Сознание еще наслаждалось искусственным спокойствием, а подсознание уже знало, что за спиной горят мосты.

Ника использовала препарат чуть больше четырех недель и прошла через ломку легко, как через обычную простуду. А вот Даше приходилось куда сложнее… Вопрос: из-за чего? Из-за недавней передозировки или настоящее привыкание к замгарину начиналось только через два месяца?

— Это все бесполезно, как ты не можешь понять? — устало шептала ей Даша, и Нике порой приходилось прижиматься вплотную к двери, чтобы ее услышать. — Как только я приду в себя, я сбегу отсюда!

— Может быть. Но я надеюсь, что перед этим ты о многом подумаешь на трезвую голову.

Даша шипела и ругалась, но это можно было не слушать, информационной ценности никакой. Гораздо важнее для Ники было то, что ее сестра, возможно, все-таки думала о своем состоянии.

Наблюдением за Дашей дело не ограничилось. Ника действительно порой выезжала в деревню, но не только для того, чтобы проверить почту. Она давно уже несколько раз перечитала документы, собранные тем дебоширом, и пыталась найти новые случаи.

Случаи были. Как странно… Когда она обожала «Белый свет», ей казалось, что иное просто невозможно. Замгарин принимают не все, но почти все. Все люди, которые имеют значение, а остальные — так, массовка, причем массовка тупая, неспособная понять исключительность этого препарата.

Теперь же оказалось, что замгарин критиковали давно, просто делалось это в частном порядке: записями в соцсетях, расследованиями каких-то малоизвестных блогеров. Многие из этих расследований были вовсе не «истеричными воплями», как называла их Люда. Нет, в них чувствовался грамотный подход, там люди точно знали, что делают. Это были полноценные аналитические статьи, которые вполне достойно смотрелись бы на серьезных порталах, в газетах, в журналах…

Однако в газетах, журналах и порталах их не было. Ника не могла не вспомнить собственную попытку написать статью про замгарин. Статья не появилась, и мятежные мысли были выжжены на корню. Вопрос в том, кто был инициатором всего этого… Сама Люда? Вряд ли. Она — королева на своим портале, но она не имеет никакого отношения к редакционной политике других изданий.

А ведь они действуют одинаково, значит, сообща! За всем этим должен был стоять куратор — и наверняка стоял.

Все дороги вели к «Белому свету». Люда Клещенко входила в его совет, там же была Марина Сулина, которая и привезла замгарин в Россию — сама-то она была гражданкой Германии. Теперь уже какая-то картинка вырисовывалась, но принять ее Ника не могла и все искала в своих рассуждениях ошибку.

Почему не могла? А она тогда сама себе казалась шизофреничкой. От ее рассуждений веяло какой-то теорией заговора! Очень просто обвинить во всем масонов, рептилоидов или вот людей, принимающих замгарин… Но ведь это просто успокоительный препарат! Или нет? Теперь уже явно нет…

Одно только Ника знала наверняка: они с Дашкой оказались втянуты во что-то серьезное, огромное и непонятное. То, с чем они двое никак не смогут справиться без помощи со стороны.

* * *

Макс прекрасно знал, что так нельзя. Вот только доказывать, что так нельзя, запертой двери как-то бесперспективно.

Так что, пока он оставался в больнице, он был беспомощен. Макс был силен, а санитары — еще сильнее, шансов на побег у него не оставалось. Выбраться законным путем он тоже не мог, потому что никто ему такого пути не давал.

А замгарин его действительно заставили принимать. Знакомство с «тем самым» препаратом, от которого весь мир сошел с ума, было крайне неприятным. Макса вынудили пить по десять таблеток в сутки — пять утром, пять вечером. Было такое ощущение, что его травят крысиным ядом. Его постоянно рвало, температура не опускалась ниже тридцати семи с половиной, болели мышцы, кружилась голова, он стремительно слабел. Максу, давней жертве похмелий, было не привыкать к плохому самочувствию, и он сопротивлялся, сколько мог. Но в какой-то момент пришлось признать, что «слишком много» бывает даже для него.

Он давно уже потерял счет дням, в крошечной одиночной палате не было окон. Поэтому он и не знал, сколько времени понадобилось замгарину, чтобы окончательно его свалить. Макс больше не мог ничего, вообще ничего. Не то что с санитарами драться, даже с кровати встать. Он пребывал в полусне, то выныривая в реальность, то снова погружаясь в вязкие, мучительные грезы, которые он толком и не запоминал.

Врачи то ли испугались, что переборщили, то ли были довольны прогрессом, и дозировку они снизили. Восемь таблеток в день, потом — шесть. И вот на шести он уже мог вставать с кровати и даже немного ходить.

Он теперь напоминал тень прежнего себя: похудел так сильно, что под бледной кожей отчетливо проступили кости. У него болело все, что в принципе может болеть. Его мучили яркий свет и слишком громкие звуки. Желудок работал непредсказуемо и странно.

Но вот ведь какое дело… При всех своих побочках, прямого действия замгарин на него не оказывал. Макс понял это, когда ему стало получше, ухватился за эту мысль и уже не отпускал.

Он видел, что эта отрава сделала с Эвелиной и Фраником. Они стали спокойными, они не поддавались страстям, а главное, они обожали замгарин. По крайней мере, Эвелина. Однако Макс все еще ненавидел эту дрянь всем сердцем. Гнев и ярость никуда не делись, они лишь временно отступили, потому что сейчас у Макса не было ни одного достойного способа выпустить их.

Ему и нельзя было выпускать, он должен был научиться их скрывать. Прийти к такому выводу оказалось несложно. Если бы его хотели сломать пытками, его бы попросту били — или использовали препараты подешевле. Примерно так же они бы действовали, если бы хотели превратить его в «овощ», который только и может, что слюни пускать. Так бы они его заткнули, но не приручили.

А им, видимо, хотелось именно приручить, вот они и тратили на него свой драгоценный замгарин. Макс Сотов — художник достаточно известный, и он стал бы куда популярней, если бы перестал беспросветно пить. Неплохой актив! А с замгарином он пить перестанет и вообще будет паинькой.

Это наверняка был «план А». Если же ничего не получится… места вокруг больницы были глухие, это Макс уже уяснил. А у него не осталось близких людей, которые стали бы его разыскивать. Поэтому в его же интересах было, чтобы сработал «план А».

Пришлось брать себя в руки и сажать гнев на короткий поводок. Макс не знал, почему на него не подействовал замгарин, но это давало определенную подсказку: эта дрянь на каждого влияет по-своему. Следовательно, врачи не могли предугадать, как у него будет проявляться покорность.

На шести таблетках он стал изображать апатию и безразличие ко всему. Это было несложно: ему все еще было чертовски плохо. Тогда дозировку снизили до четырех таблеток в день, и двигаться стало куда легче. Но Макс по-прежнему не спорил ни с врачами, ни с санитарами. Он даже в глаза им не смотрел! Они были довольны.

Теперь ему давали три таблетки в сутки и перевели из одиночной палаты в общую спальню. Там Макс и убедился, насколько он оказался прав.

В больнице было целое «замгариновое отделение». Формально туда попадали по разным причинам, но объединяло этих людей одно: все они открыто и громко критиковали замгарин и пытались остановить его распространение. Не продавали его в своих магазинах. Запрещали своим детям его покупать. Дети жаловались, покупатели жаловались, и если жалоб становилось слишком много — находился повод для «лечения».

— Я слышал, что так бывает, но не думал, что это может произойти со мной, — невесело усмехнулся мужчина лет сорока, только-только оказавшийся в больнице. — Меня родные дочери и жена сдали! Верят, что заботятся обо мне… Но я сам виноват.

— В чем это? — удивился Макс.

— Что не смотрел за ними, рукой махнул… Я ж даже не знаю, когда они подсели! А когда спохватился, поздно было.

— Это еще можно исправить…

— Не думаю. У меня такое чувство, что я не выйду отсюда.

— Сгущаешь краски, — возразил Макс, хотя и сам себе до конца не верил. — Здесь же вон сколько народу! И что, всех ломают об колено? Прямо вот так, в государственной клинике?

— А это не государственная клиника. Ты разве не знал?

Нет, он не знал… Изнутри все выглядит банально: железные кровати, врачи в белых халатах, никакого тебе особого комфорта, никакой вежливости. Как догадаться, что это частное заведение?

Но если частное, дела его не так уж плохи. Макс был уверен, что идти в полицию бесполезно, даже если он выберется отсюда со здоровыми мозгами. Но все еще может получиться!

Хотя сначала нужно выбраться, а это вряд ли будет так просто. Догадки Макса подтверждались: несогласных тут сажали на замгарин. И сажали вполне успешно! Ему хватило наблюдений за своим случайным приятелем, чтобы понять это.

Сначала все шло предсказуемо: взрослый и адекватный мужчина, бизнесмен, хозяин своего дела, относился ко всем этим таблеткам с неприязнью, а санитаров и врачей на дух не переносил. Но потом что-то изменилось… Он меньше говорил и ни с кем не спорил, зато улыбаться стал больше. Не поглупел, много читал, с удовольствием смотрел фильмы, признал, что у него была проблема. Виделся с семьей, хотя изначально твердил, что не сумеет их простить. А главное, он больше не отказывался от замгарина, он сам просил таблетки, если медсестра забывала принести.

Человек не исчезал окончательно, он как будто… переписывался, что ли. Что-то оставалось прежним, и это сбивало с толку. Но многие черты и убеждения менялись кардинально.

Это лишь усиливало злость в душе Макса. Значит, уже окончательно: по какой-то причине, которую сам он определить не мог, он оказался защищен от воздействия отравы. Сказать об этом открыто было равносильно самоубийству, и Макс, привыкший сдаваться страстям без особых переговоров, теперь учился продумывать каждый свой шаг. Он смотрел на своего недавнего приятеля и попросту копировал его поведение. От апатии переходил к бодрости, смеялся и шутил, строил планы, с показным, хотя и не слишком бурным удовольствием глотал таблетки.

Он затаился, он ждал, хотя и сам не знал, чего именно.

* * *

— Ника-а! — тихо позвала Даша. — Ты можешь зайти ко мне? Мне надоело пялиться на дверь.

Могло ли это быть трюком? Вполне. За последние дни Ника была проклята раз двадцать и официально объявлена врагом народа. Так что проигнорировать младшую сестру было проще всего — но только на первый взгляд. Отпуск заканчивался, Нике нужно было возвращаться в город, и больничный Даши не мог длиться вечно.

Так что очень скоро ей пришлось бы отпустить сестру при любом раскладе. Вопрос лишь в том, к чему это привело бы дальше.

Поэтому Ника вошла в комнату, и Даша могла бы сразу броситься на нее, цепь это позволяла. Но сестра сидела на кровати, грязная, измученная и вполне спокойная.

— Ты понимаешь, что можешь за это отправиться в тюрьму? — устало спросила Даша.

— Да, это было одним из вариантов, которые пришлось принять.

— Мне было хорошо — и тебе было хорошо.

— Мы обе катились черт знает куда, Даш. Ты умирала. Это не «хорошо».

— Но есть ведь и другое «раньше», — напомнила Даша. — То, которое было до замгарина. Я не уверена, что хочу вернуться туда!

— Придется… Я так точно вернусь.

— А если я — нет? Если снова начну принимать таблетки, что ты будешь делать тогда?

— Я не смогу тебя остановить, — признала Ника. — Но я хотела, чтобы ты сначала прошла через ломку, чтобы поняла, что эта мерзость делает с тобой и с твоим телом.

— Ты так и не сказала, что будешь делать, если я снова буду принимать его.

— Уйду.

— Куда?

— Да не важно, куда, просто прекращу с тобой общение.

— Со мной? С родной сестрой?

— Я не смогу иначе, — вздохнула Ника. — Это будешь не ты… Это будет Даша плюс «Белый свет». Мне это не нужно.

— Ты меня шантажируешь!

— Нет. Если у тебя есть право принять решение, то и у меня тоже.

Даша смотрела на нее так, будто готова была разрыдаться.

— Ну почему? — всхлипнула она. — Это же нечестно! Зачем тебе понадобилось снова быть нервной, дерганой, печальной?

— Не обязательно, что я буду такой всегда. Но, знаешь, если надо принять это, я уж лучше приму. Потому что, отказываясь от этого, я теряю нечто большее, — ответила Ника.

— Что, интересно?

— Себя. Замгарин — это дорожка, проторенная кем-то. И я вдруг поняла: я не знаю, куда она ведет. И проложили эту дорожку совсем не из благих побуждений.

— Этого ты точно знать не можешь!

— Я это могу знать и знаю, потому что я недавно попробовала сделать крохотный шажочек в сторону с этой дорожки, и ничего хорошего это мне не принесло.

Она рассказала сестре о том единственном дне, когда коллеги заподозрили, что она отказалась от замгарина. Даша не хотела верить. Это читалось по ее глазам, по поджатым губам, по отведенному взгляду. И до всей этой истории с передозировкой и ломкой она бы и не поверила, замгарин запретил бы ей.

Но теперь обмануться ей стало куда сложнее.

— Может, они все правы? — только и спросила она.

— Логика уровня «десять дураков не могут ошибаться», — усмехнулась Ника.

— Я серьезно!

— Я тоже. Знаешь, чем меня больше всего пугает замгарин? Он принимает решения за меня. Даша, я не пойду по второму кругу. Да, замгарин дает кучу преимуществ. Но я уже не верю, что они бесплатные. Делай выбор со знанием об этом.

Она наконец отстегнула Дашу, и бесполезная цепь со звоном упала на пол.

К двери Даша не бросилась, и уже это было не так уж плохо. Она, болезненно морщась, потерла ногу, потом поднялась и медленно пошла наверх. Телефон и возможность вызвать полицию ее не интересовали — ее интересовал душ. При деревенском домике он был более чем скромным, но после нескольких недель в подвале и это казалось чудом.

Нике хотелось получить от сестры ответ как можно скорее, но она понимала, что торопить Дашу бесполезно, и терпеливо ждала.

Сестра снова подошла к ней только поздно вечером с видом мрачным и решительным.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я больше не буду использовать замгарин.

Тут уже Ника поддалась порыву, одному из тех, которые замгарин раньше делал невозможными, и обняла сестру. Даша, тоже от такого отвыкшая, рассмеялась и прижалась к ней.

— Поначалу нам будет трудно, конечно, — предостерегла ее Ника. — Да и дальше не станет легче, просто мы привыкнем.

— Ты о чем сейчас? О нервах?

— О нервах — это само собой. Я тебе говорю о том, что придется притворяться и маскироваться…

Вот теперь Даша отстранилась от нее, нахмурилась, словно задумавшись о чем-то.

— Я тебя не понимаю…

— Придется и дальше изображать, что мы все еще пьем замгарин, — терпеливо пояснила Ника.

— Что? Вот уж нет! Это свободный выбор!

— Ты просто с этим не сталкивалась еще…

— Уверена, ты преувеличила. Ну что они тебе сделают, в самом деле?

— Уволят, например, — мрачно предположила Ника.

— Ха, не осмелятся!

— Ты не знаешь Люду.

— Зато я помню ее интервью! Она сама не раз говорила, что каждый волен отказаться от замгарина в любой момент, это нормально. Как это будет смотреться, если она уволит тебя за такой отказ?

— Не думаю, что ее это остановит.

— Они не посмеют ничего нам сделать! — упорствовала Даша.

И в этом действительно была настоящая Даша — упрямая, как барашек, от рождения, а не подкорректированная в нужную сторону замгарином.

— Поступай, как знаешь, — пожала плечами Ника. — Но я о своем отказе распространяться не буду.

— А я всем расскажу! И все будет хорошо, вот увидишь!

Ника только кивнула. Она бы и сама не отказалась увидеть, как хорошо все будет. Вот только у нее уже появилось предчувствие, что обе они не спаслись сегодня, а движутся к большой беде.

Глава 6

Даша была уверена, что ее сестра не во всем права. Ника явно переоценила опасность, исходящую от замгарина. В самом деле, если бы этот препарат был наркотиком, о таком давно бы уже рассказали!

Так что проблема, вероятнее всего, была конкретно в Нике и Даше. Они же сестры, и у них замгарин вызывает опасное привыкание. Вот именно с этим Даша собиралась смириться и двигаться дальше.

Но скрывать, что она больше не использует замгарин? Нет уж, увольте! Замгарин сам по себе не создавал никакое особое сообщество, он просто объединил людей со схожими интересами, умных, творческих… да просто прекрасных! Они сумеют понять, почему ей больше нельзя принимать замгарин, и поддержат ее, между ними ничего не изменится.

Ее возвращение на работу было замечательным. Ее встречали с огромным букетом роз, ее обнимали и поздравляли. Ей кричали «Виват, белый свет!», а она с уверенностью отвечала: «Навеки виват!». Она по-прежнему любила это сообщество и оставалась его частью.

Даша была уверена, что проблем не будет — но проблемы начались уже к обеду.

— Крошка, у тебя что, замгарин кончился? — как бы между делом поинтересовалась Нелли.

Надо же, получается, за ней действительно следили… Открытие было неприятным, но ничего принципиально не меняющим, Даша готовилась и к такому варианту. Так же решительно, как был задан вопрос, она ответила:

— Нет, не надо, все в порядке. Я просто больше не принимаю замгарин.

— Ты… что? Крошка, да ты в своем уме? Его же все приличные люди принимают!

— У меня, вообще-то, передозировка была! — напомнила Даша. — Мне его вредно принимать!

— Это тебе доктор такое сказал?

— Нет, но я сама так чувствую. Слушай, это, конечно, косяк, но это косяк лично для меня. Вы даже не заметите разницу!

— Ну да, ну да…

Нелли и другие девочки не прогоняли ее от себя открыто, они даже улыбались ей, но улыбки эти с каждым днем становились все более натужными. Они говорили с ней только на нейтральные темы — о погоде или клиентах. Если Даша заставала их бурно что-то обсуждающими, они быстро замолкали и не смотрели ей в глаза. Тут и до слона бы намек дошел.

Дальше — больше. Ее перестали звать с собой в обеденный перерыв. После работы девочки спешили уйти, не дожидаясь, пока она соберется. Даша сжала зубы и терпела. Рано или поздно они перестанут дурить, это же нелепо!

А в воскресенье утром она увидела в интернете отчет с субботней вечеринки, на которую ее не пригласили. Вечеринки, где были все ее друзья, не только с работы — но и с работы тоже. Не нужно было гадать, кто рассказал остальным о ее новом образе жизни.

Она не удержалась, позвонила Нелли в тот же день и прямо спросила, почему ее проигнорировали. Нелли была все так же сладко мила.

— Ну, ты еще восстанавливаешься после больницы, мы решили, что тебе рано!

— Я не восстанавливаюсь, все уже закончилось!

— Но ты же не пьешь замгарин.

— Так я и не собираюсь… Подожди-ка! — нахмурилась Даша. — Вы намекаете, что пока я не начну его снова пить, меня не будут в приличные места приглашать?

— Крошка, все ради твоего блага, — указала Нелли. — Я верю, что ты исключительный человечек, который просто поддался чьему-то дурному влиянию.

— Слушай, но мы же когда-то обсуждали это! Не замгарин делает людей исключительными, он просто собирает вокруг себя исключительных людей!

— Ой, ты знаешь, мне пора бежать, меня тут зовут! Увидимся на работе!

Нелли бросила трубку так показательно и бесцеремонно, что шантаж превратился в ультиматум. А Даша в упор не понимала, почему кого-то должно касаться, пьет она замгарин или нет. Она попыталась жаловаться на происходящее сестре, однако Ника ее возмущение не разделила.

— Нужно говорить, что я предупреждала, или все уже стало очевидным? — спросила Ника. — Готовься к следующему: тебя очень скоро уволят.

— Да ну, перестань! Я там начала работать задолго до того, как замгарин вообще появился.

Сестра окинула Дашу многозначительным взглядом. У Ники всегда были такие выразительные глаза, что говорить ей порой было и не обязательно.

Но в это предупреждение Даша отказывалась верить до последнего. Да, у людей черт знает что в башке, так бывает. Но есть закон, который не позволяет увольнять человека просто за то, что он кому-то не понравился!

Она думала, что есть. А в понедельник утром ее позвала в свой кабинет начальница и положила перед ней ручку и чистый лист бумаги.

— Пиши по собственному желанию, — сухо бросила она.

— Что?.. С чего бы! — тут же возмутилась Даша. — Лиза, как ты можешь? Я три года тут работаю! Я тебя ни разу не подводила!

— Это самое большее, что я могу для тебя сделать, спасибо лучше скажи. Дарья, ты создаешь невыносимую обстановку в коллективе, я больше не могу принимать жалобы на тебя.

— Какие еще жалобы? Когда это их подавали?

— Да каждый день подают — и будут, это уже очевидно.

Вот так вот. Коллеги, которых она считала прекрасными, которые сами себя именовали исключительными, повели себя в итоге как самые обычные крысы.

— И ты просто так меня прогонишь? — горько усмехнулась Даша.

— Не просто так, а с нормальной записью в трудовой и выходным пособием. Это все, что я могу.

— Все, что ты можешь, в своей собственной фирме?

— Да. Потому что не будет никакой фирмы без коллектива, поставщиков и клиентов.

Эту фразу Даша не совсем поняла, но она была не в том состоянии, чтобы раздумывать о скрытых смыслах.

— А если я не буду писать никакое заявление? Тогда что?

— Тогда по статье пойдешь, только и всего.

— По какой еще статье?!

Вместо ответа Лиза достала из полки распечатку со столбиками цифр и протянула собеседнице. Сначала Даша не поняла, на что смотрит, но разобраться было несложно.

У них на работе давно уже действовала система пропусков, все двери открывались только магнитными карточками. Это позволяло руководству следить, где находятся сотрудники, в какое время они приходят, в какое — уходят.

И вот теперь система безжалостно сообщала, что во вторник Даша опоздала на семь минут, в среду пришла с обеда на пять минут позже… В общей сложности накопилось около тридцати минут пропущенного рабочего времени.

Тот же график показывал, что коллеги Даши относились к расписанию куда беспечней, а их за это даже не упрекали. Но указывать на это было бесполезно, они обе понимали, что дурацкие минуты — просто предлог.

— Но так нельзя!

— По закону — можно, — возразила начальница.

— Даже по закону — нет! Смотри, тут я пришла на семь минут позже — а тут задержалась на двадцать! Тут вообще обед пропустила, потому что клиенты были!

— Дарья, ты обязана быть на рабочем месте в строго обозначенное время. А все эти твои дополнительные пятнадцать минут и пропущенные обеды — твое личное дело.

— Это было на благо компании!

— Молодчинка, что работала на благо компании сверхурочно. Никто тебя об этом не просил.

— И ты поступишь так со мной? — прошептала Даша. — Серьезно?

— Только если ты вынудишь меня. А пока я даю тебе шанс уйти спокойно и достойно.

Даше захотелось по-детски беспомощно расплакаться. Она доверяла этим людям, да и вообще, так нечестно… Но ее ведь не зря доводят до такого. Они делают ей больно, потому что самый простой способ приглушить боль — это замгарин.

И когда она поняла это, слезы высохли сами собой. Даша уверенно взяла ручку и прежде, чем начать писать, посмотрела на Лизу:

— Я уйду, не вопрос. Но ты не боишься, что все это однажды произойдет и с тобой?

— Не нужно мне угрожать, Дарья!

— Я не угрожаю, я просто даю повод для размышлений. Ты уже зависима от них. Сейчас ты покажешь им, насколько велика их власть. Что будет, когда они узнают, что ты не принимала замгарин с самого начала?

* * *

Мир действительно изменился. Ника в очередной раз убедилась в этом, когда не почувствовала и тени удивления, узнав об увольнении сестры. Это Даша громыхала, наматывая круги по квартире, и грозила пространству судами и расправой. Ей просто нужно было выпустить пар, и без замгарина она делала это вот так.

Даша работала администратором в маленькой ветеринарной клинике, и даже эта компания, ничего особенного собой не представляющая, вдруг оказалась в тисках общественного мнения. Даша, наивная, думала, что таблетки ничего не меняют, дело не в препарате… А дело как раз в нем, потому что с него все и началось.

— Дашка, перестань вопить, — поморщилась Ника. — Лучше скажи мне, что ты планируешь делать.

— По судам этих идиоток затаскаю!

— А на самом деле?

Даша устало плюхнулась на диван.

— На самом деле — не знаю. У Лизы хотя бы хватило совести не просто так меня на улицу вышвырнуть, а отпустить с двумя месячными окладами. Это подстраховка, хотя работу я, думаю, найду раньше.

Это факт: в работе Даша была неприхотлива. Она умела стоять за прилавком, была талантливым администратором, наверняка прижилась бы в коллективе отеля или ресторана. Мест, где не подсели на замгарин, в этой сфере хватало.

Нике было сложнее: СМИ «Белый свет» контролировал куда строже.

— Возможно, твой золотой запас нам все же понадобится, если меня тоже турнут, — предупредила Ника.

— С чего бы? Ты же не собиралась говорить о том, что слезла с замгарина!

— Я и не сказала. Но, чувствую, Люда все равно узнает, и будет это скорее рано, чем поздно.

— А ты сама не хочешь уволиться?

— Нет. Сама не хочу.

Ника уже думала об этом — много и долго. На первый взгляд казалось, что уйти будет честнее всего, раз уж она изначально получила эту работу благодаря замгарину. Но, поразмыслив, она пришла к выводу, что нет смысла вечно гнаться за правильными поступками. Да она единственная дура, которая о таком даже задумывается!

Все они ищут выгоду, и ей выгоднее остаться. Не только потому, что это престижное место с отличной зарплатой. Ника чувствовала: она пока понимает лишь ничтожную долю того, что происходит в мире. Работая на портале, она могла получать куда больше информации, чем в какой-нибудь доживающей последние дни газетке.

Понимала она и то, что за работу придется побороться. Так что, когда секретарь, в прошлом вечно приветливая, а теперь, внезапно, совершенно равнодушная, вызвала ее к Люде Клещенко, Ника была готова.

— Расскажи мне, что случилось с твоей сестрой, — попросила Люда. — До меня дошли слухи, что она потеряла работу, потому что вдруг превратилась в замгарин-диссидентку. Тебе об этом ничего не известно?

— Мне известно, что это бред. Не знаю, кто тебе его преподносит под соусом слухов, но гони это трепло от себя.

Люда удивленно моргнула. Она, похоже, ожидала совсем не такой реакции от человека, который уже несколько недель живет без замгарина. От человека, который от нее зависим!

Но Ника больше не собиралась ей подыгрывать. Она сидела расслабленно и смотрела на собеседницу уверенно, будто они были равными.

Люда быстро опомнилась:

— Но ведь твою сестру все-таки уволили.

— Слушай, работа администраторши-продавщицы — это не карьера даже, такое увольнение — не повод для печали.

— А это правда, что она бросила замгарин?

— А какое это имеет значение? Дашку уволили за прогулы, сама накосячила. Мы ведь обе знаем, что замгарин тут совершенно ни при чем.

Если они обе что и знали, так это то, что если бы замгарин был тут ни при чем, Люда вообще не интересовалась бы такой ерундой. Нике оставалось только догадываться, какой сетью осведомителей обладает «Белый свет», если мгновенно узнает даже мелочи.

Вот зачем им это? Сама она не догадается, нужно держаться за портал.

— И все-таки мне любопытно, — настаивала Люда. — Я пока не встречала ни одной молодой девушки, которая сделала бы такой выбор.

— Могу с Дашей познакомить. Она сделала.

— Но ради чего?

— Ради здоровья.

— Ну а ты? Тоже ради здоровья?

Вот и все, Люде надоело ждать… Ника пыталась скрыть все это до последнего, она по-прежнему таскала на работу мятные леденцы в упаковке из-под замгарина. Некоторое время это работало, потому что никто ее не спрашивал напрямую, что у нее там.

Но вот теперь спросили, и врать было куда опасней, чем говорить правду.

— И я. Вместе с Дашей.

— Ты считаешь, что это правильный поступок? — холодно поинтересовалась Люда. — Ник, не делай вид, что ничего не понимаешь. Ты же умная девочка.

— И как умная девочка я должна сделать — что? Удобно уволиться? Знаешь, как-то не хочется.

— Твоей сестре, думаю, тоже не хотелось.

— Но ее все равно «ушли»? Да, я думала об этом. И меня так можно. Как же хорошо, что ты этого делать не будешь.

— Никуша, ты, как истинная журналистка, умеешь заинтриговать. Почему бы я не стала увольнять тебя, если бы вдруг захотела?

— Потому что при увольнении я не исчезну в пустоту, мне нужно будет куда-то податься, и для меня возможны два варианта. Первый — я иду работать в какое-нибудь менее значимое издание и из чистой бабьей мстительности начинаю писать статью про замгарин. Как человек с опытом его приема, чуть не потерявший сестру. Как думаешь, многим это понравится? Если учитывать, что противников у замгарина тоже немало.

— Не каждое издание решится публиковать такой материал, — спокойно указала Люда.

— Верно, это мой вариант номер два: меня мистическим образом не берут больше работать СМИ. Это же не значит, что я прекращу писать!

— Только не говори мне, что ты опустишься до кляуз в социальных сетях.

— Соцсети бывают разные, — рассудила Ника. — Заведу блог, посвящу его только критике замгарина и буду развивать.

— И что это будет? Хроники одного нытья?

— Почему же? Я буду писать не только о себе и Даше. Помнишь того буйного джентльмена, который как-то ввалился в редакцию и кричал про мертвых детей? Про такие истории тоже писать буду.

Вот тут Люда отреагировала эмоциональней, чем ожидала Ника. Редактор подобралась, напряглась, как гончая, вдруг почуявшая след.

— А что, у тебя остались бумаги, которые передал тебе тот псих?

Это был сложный момент — один из многих. Ника могла бы сказать, и вполне честно, что у нее есть фото бумаг — которые можно разослать кому угодно, сделать любое количество копий. Если бы она была уверена, что такое заявление, вне всяких сомнений тянувшее на шантаж, ее защитит.

Но иногда шантаж заходит слишком далеко. Ника уже убедилась, что у Люды очень серьезные связи. Если она вдруг станет реально опасной для «Белого света», что будет проще: пойти на ее условия или избавиться от нее?

Поэтому Ника решила не провоцировать силу, которую не понимала.

— Нет, бумаг у меня нет. Но я помню, о чем говорил тот мужчина.

— Тот мужчина закончил свой путь в сумасшедшем доме.

И это Ника тоже восприняла как предупреждение: вот что бывает с теми, кто не сумел с нами поладить. Но отступать она не собиралась:

— Все равно, ты же знаешь, что важен в основном шум. А кому нужен этот шум? Мне так точно нет. Моя жизнь меня вполне устраивает, я не собираюсь соваться в такую грязь.

— Даже после того, что случилось с Дашей?

— Даша жива и здорова, скоро она снова найдет работу. Мне этого достаточно.

— Я тебя понимаю… Ладно, хорошо, что мы поговорили, не люблю недомолвок. Иди работать, извини, что отвлекла ради таких мелочей!

— Пустое.

Они не говорили ни о каком соглашении напрямую, но обеим все было ясно. Даша наверняка скоро найдет работу, больше ее гнать не будут — если она будет молчать. С Никой то же самое. Она доказала, что ее лучше держать близко.

Понятное дело, работать ей станет сложнее. Наверняка ей больше не будут давать интересных заданий, да и отношения с другими журналистами изменятся. Но она будет при деле, и, пока она молчит, ей не придется враждовать с той громадой, которая таится в тенях.

И это хорошо. Битвы за справедливость и мир во всем мире Ника предпочитала оставить другим. Ей же хотелось просто жить спокойно.

* * *

Он потерял в этой проклятой дыре три недели жизни. Но Макс уже убедился, что это не предел. Он правильно сделал, что затаился, изобразил покорность. Были и те, кто этого сделать не додумался, и они поплатились за свое упрямство.

Макс внимательно наблюдал за отделением буйных, откуда перевелся он сам. Оказалось, что здесь никого все-таки не убивают. А еще оказалось, что смерть — это не худший исход.

Те пациенты, которые отчаянно держались за свою ненависть и отказывались смиряться, получали нечто большее, чем замгарин. Макс не знал, что именно, в клинике старались избегать ярлыков и этикеток. Но после нескольких уколов этой дряни пациенты становились тихими и смирными. Они готовы были часами лежать на кровати и пялиться в потолок, будто не было в мире зрелища прекрасней. Если же они поднимались на ноги, преимущественно по воле санитаров, они бродили по коридорам безвольными болванчиками.

При этом уколы прекращались, а просветление не наступало, процесс был необратим. Когда Макс осознал, что чувствует человек, которого пуля задела по касательной — и не более того.

Теперь ему требовалось вести себя в два раза осторожней. Если врачи поймут, что замгарин на него не действует, свои уколы он получит сразу же, тут без вариантов. Макс внимательно наблюдал за другими пациентами и копировал их поведение. Он уже понял, что нужно подавлять только эмоции — но не мысли. Никто здесь не становился глупее, они свободно общались, играли в шахматы, читали книги, строили планы на будущее.

А главное, никто из них не проникся любовью к замгарину и его создателям. В этом был подвох, который Макс чуть не упустил. Если бы он вдруг заявил, что нет в мире ничего милее этих таблеточек, его игру мигом раскрыли бы.

Нет, память пациентам не изменяла, они знали, что замгарин принес в их жизнь проблемы. Они смирялись с тем, что им придется регулярно его принимать, чтобы вернуть своих близких и получить место в цивилизованном обществе. Как только врачи приходили к выводу, что пациент движется в нужном направлении, его вызывали на комиссию. Кого-то после этого возвращали на лечение, но многих все-таки выпускали на свободу.

Прошло больше трех недель, прежде чем Макс получил приглашение на такой экзамен. Встреча проходила в большом светлом зале. За длинным столом собралась комиссия из пяти врачей, а перед ними поставили стул для пациента. Ты на виду, укрыться негде, а из-за высоких кресел получается, что врачи смотрят на тебя свысока, а ты сидишь перед ними, поджимая коленки, как проштрафившийся школьник. Макс понимал, что это не случайно. Здесь ничего случайного нет.

Но поддаваться на такие очевидные трюки он не собирался. Он говорил с ними спокойно, без страха, на равных. Со смешком признал, что сглупил, когда устроил ту клоунаду в редакции. Сожалел, что доставил столько неприятностей Эвелине. Стыдился своей недавней алкогольной зависимости. И все было бы не так уж плохо, если бы речь не зашла о его сыне.

— Скажите, вы отказались от идеи мести за Франика?

— Да, — невозмутимо соврал он. Он к такому готовился, должен выдержать!

— Вы по-прежнему считаете его смерть преступлением?

— Я считаю ее трагедией.

— Вы не совсем точно ответили на мой вопрос, — нахмурился врач.

— Я до сих пор не знаю, что это было, я просто больше не думаю об этом.

Перед глазами снова мелькало лицо сына — то счастливое, то уже бледное, безразличное ко всему… Как будто Франик смотрел на него и осуждал. От этого сложнее было говорить ровно и делать вид, что ему все равно, но Макс кое-как справлялся.

Вот только врачи не собирались оставлять его в покое.

— Вы считаете, что ваша бывшая жена могла сделать для сына больше?

— Может быть. Я не знаю, чем была в то время занята Эвелина. Возможно, это было объективно важнее. В шесть лет ребенок — это еще чистый лист. Невозможно определить, насколько полезен он был бы для общества. А то, что делает Эвелина, важно уже сейчас, для многих людей.

— То есть, это адекватный обмен — одна жизнь, еще и не приносящая пользы, на многие?

— Да.

— Даже если это жизнь вашего сына?

— То, что он был моим сыном, не разумная, а эмоциональная реакция, — указал Макс.

И даже сейчас у него не дрогнул голос, хотя внутри все холодело. Он признавал, что его сын был неважен, ведь именно так работает мозг, отравленный замгарином, Макс уже убедился в этом.

Он думал, что больнее не будет, а получил лишь новый удар. Вопрос — как кусок стекла под кожу.

— И для вас ничего не изменил тот факт, что это был ваш единственный ребенок?

— Пока единственный, — уточнил Макс. — Мне тридцать восемь лет. Вероятность того, что у меня еще будут дети, очень высока. Я просто не буду больше связываться с такими женщинами, как Эвелина. Это, по крайней мере, даст мне возможность не называть своих детей Франиками!

Врачи рассмеялись, и он смеялся вместе с ними. Не важно, что он чувствовал и насколько больно ему было. Макс уже заметил: атмосфера в комнате изменилась, стала дружелюбней. Опасный рубеж пройден, и пройден удачно.

Его расчет оказался верным: после шутки его больше ни о чем не спрашивали. Вечером того же дня он узнал, что его выписывают, а утром покинул больницу.

Это не значит, что он сразу же был за все прощен и принят в сообщество самопровозглашенных «исключительных людей». Макс не сомневался: за его приемом замгарина будут следить. И за его поступками будут наблюдать, тщательно их оценивая. Так что ему больше нельзя переть напролом, второй раз в психушку его не отправят, все будет намного хуже. Он пока не знал, что делать и как себя вести.

Зато в одном он не сомневался: он не должен отступать, пока все это гнилое гнездовище не будет уничтожено.

* * *

Порой Марина Сулина жалела о том, что вообще во все это ввязалась. Впрочем, сожаление это было абстрактным и ничего не значащим. Проект уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. Марина догадывалась, что при попытке вот так вильнуть хвостом дело не закончится простым увольнением. Да и потом, ей нравилось то, что она делала, и деньги на счет исправно поступали. А если так, можно набраться сил и вытерпеть такие собрания, как сегодня.

Она отвернулась от окна и внимательно посмотрела на каждого из людей, занимавших места за столом. Это были не все, кто имел значение, но одни из важнейших фигур.

Ближе всех к ней сидела Люда Клещенко. Она нравилась Марине больше всего, журналистка с хитростью лисы и добротой акулы. Пока Клещенко курировала только один крупный портал — но весьма успешно. Она готова была к большему, а у «Белого света» уже возникла необходимость в едином координаторе по работе со СМИ. К тому же Люда сообразила, что замгарин лучше не пробовать, хотя перед подчиненными старательно делала вид, что пьет по четыре таблетки в день. Как, впрочем, и Марина — но Марина показательно пила пять. То, что это были пустышки, никого не касалось.

Марат Ковальчук тоже не пил замгарин, но Марина сама настояла, чтобы так было. Этот тип был агрессивен от природы, его реакцию на таблетки сложно было предугадать. Человеку, отвечающему за силовые операции, нужна ясная голова. Да и потом, Марату полагалось всеми силами делать вид, что он и его шайка не имеют к «Белому свету» никакого отношения, ведь фонд — исключительно мирная организация. Это не мешало его подчиненным глотать замгарин пригоршнями, а порой и коченеть от этого по подворотням… Это не беспокоило даже Марата, который всегда знал, где набрать новых дебилов, а уж Марину — тем более.

А вот Антоша Мамалыга за замгарин ухватился сразу, но этого и следовало ожидать. Когда половозрелый мужик идентифицирует себя как Антоша, можно предположить, что у него проблемы. К счастью, проблемы эти никак не касались проекта. Антоша был достаточно талантливым, чтобы удерживать большую аудиторию, и достаточно беспринципным, чтобы скармливать этой аудитории что угодно.

Ну и была еще Алла Югова. Насчет нее Марина сомневалась дольше всего. Дело было даже не в том, что Югова плотно подсела на замгарин, это как раз нормально, работе не мешает. Нет, сложность заключалась в том, что Алла была идейной идиоткой. Она искренне верила в ту чушь, которую несла в массы. Сначала Марина считала, что эта кликуша будет лишь приятным бонусом в их рекламной кампании и серьезной роли не сыграет. Но потом стало ясно, что на ее бурные речи хорошо ведутся «женщины за», ставшие неожиданно надежной опорой «Белого света».

Поэтому Аллу пришлось пригласить сюда и проинструктировать, чтобы дальнейшие события не стали для нее шоком, и на ней проверить, насколько вообще аудитория готова принять новую правду. Марина уже поручила Марату наблюдать за ней. Если эта тетка все-таки сорвется, ее легко будет устранить — Алла была одинока и никому даром не нужна.

Хотя вряд ли она сорвется. У Аллы настоящая жизнь только с замгарином и началась! До этого она позиционировала себя как преподавательница и писательница, хотя из университета ее давно уволили, а ее книги так и не были изданы. Но если кого-то неудачи ломают, то Аллу они лишь убедили, что мир по большей части глуп и нуждается в спасении. Марина заметила эту ее готовность к войне со всеми и грамотно использовала.

— Друзья, спасибо, что пришли, — улыбнулась Марина. Потом с тоской подумала, что скоро придется отучить себя от таких широких улыбок. — Для начала я хотела бы поблагодарить вас за ту грандиозную работу, которую вы уже выполнили на благо «Белого света»!

— А можно начало без начала? — поморщился Марат.

— Можно не так нагло? — нахмурилась Алла. — Мариночка тут старается для нас!

— Как будто на это мы не тратим время зря, — закатил глаза Антоша.

— Хватит, — вмешалась Марина. — На сей раз дело не совсем обычное. Мы будем говорить о смене стратегии.

— Внезапно, — оценила Люда Клещенко.

Марина показала им пластиковую папку с распечатками. Информация пришла из Франции через Германию сюда, позже ровно на то время, что требовалось на перевод. Марина решила бы, что это катастрофа, если бы ее боссы не остались спокойны.

А раз спокойны они, спокойна будет и она — и все получится.

— Что за оно? — полюбопытствовал Марат.

— А вот тут, друзья мои, кроется причина, по которой в ближайшее время все мы и все, кто с нами связан, начнем относиться к замгарину по-другому.

Часть вторая

Человек молчащий

Глава 1

Ника смотрела на темный узор из волос на подушке. Много, очень много — больше, чем можно считать нормой. Артур еще и выкрасил недавно волосы в черный цвет… Непередаваемо глупо. Стало очевидно, как мало их осталось.

Но его это, похоже, не смущало. Вот и сейчас он встал и пошел в душ, как будто ничего особенного не случилось. И если бы это была единственная проблема — или только его проблема! Так нет же… Беда нарастала, как снежный ком, и волновало это кого угодно, кроме тех, кого реально должно было волновать.

Когда Артур вышел из душа, Ника как раз вытряхивала наволочки на балконе. Он не стал одеваться, просто обмотал полотенце вокруг бедер, и она получила отличную возможность разглядеть его в ярком утреннем свете. Теперь уже то, что Ника кое-как списывала на свои подозрения, становилось очевидным. Похудел? Да, похудел, да еще и как-то странно… Как будто вся фигура изменилась! И кожа бледная, и какие-то непонятные пятна на ней. Вроде и не прыщи, не язвы, но что-то, будто бы предупреждающее о них, о том, что скоро станет хуже. Среди выкрашенных в черный волос четко просматриваются залысины. Ногти желтеют — это особенно заметно на фоне сероватой кожи. Зато весел и доволен… Раньше Нике казалось, что это главное. Теперь она уже не была так уверена.

— Солнце, ты хорошо себя чувствуешь? — осторожно спросила она.

Артур подошел ближе, поцеловал ее и направился к шкафу, треть которого уже была занята его вещами. Ника даже не заметила, как так получилось.

— Конечно, — отозвался он. — С чего бы иначе?

— Просто… Волосы…

— Ник, не начинай. Я совершенно здоров! Все это — так, мелкие косметические недочеты. Мне уже назначили витамины, за месяц все исправится. Что, я один такой?

Артуру казалось, что это все меняет в лучшую сторону: если не один, то и не страшно. Но его, как и всех давних адептов замгарина, вообще сложно было вывести из себя или заставить относиться хоть к чему-то серьезно.

— А ты что, никуда не идешь сегодня? — удивился Артур.

— У нас чередующиеся выходные, по субботам и воскресеньям редакция все равно работает.

— Понятно… И что делать будешь?

— С Юлькой встречусь. У нее свой бизнес, может и выкроить момент.

Его такой ответ вполне устроил, он и спрашивал-то, потому что так принято. Артур мог остаться и работать из ее квартиры, он просто не хотел.

На душе по-прежнему было тревожно, хотелось поговорить с кем-то близким, но с Артуром — нельзя. Не факт, что с Юлькой можно, но стоит попытаться.

Они с Юлей никогда не были близкими подругами — по той простой причине, что Юля не нуждалась в близких подругах как явлении. Она рано занялась бизнесом и уже управляла несколькими ресторанами и кафе по городу. С ней хорошо было шутить о недавно вышедшем фильме или возмущаться основным мировым новостям. Страдать рядом с ней было нежелательно.

Но не сказать, что альтернатив осталось так уж много… Ника и сама не заметила, как круг общения пугающе сузился. Она ни с кем не ссорилась, люди просто… отпадали. Кто-то крепко подсаживался на замгарин, приобретая вместе с ним другие ценности и интересы. Кто-то начинал люто ненавидеть замгарин и всех его адептов. В этом новом мире Юля с ее холодным сознанием и практичным подходом становилась настоящим сокровищем.

Они встретились в кофейне в центре города. Юля не менялась, но это как раз радовало. Все такая же подтянутая, стильная и дорогая. Она с первого взгляда создавала впечатление успешной молодой женщины. А дальше достаточно было пообщаться с ней пять минут, чтобы подписать любой контракт, который она подсунет.

Ника, впрочем, тоже не терялась на ее фоне. После всей той мутной истории с замгарином она немало делала для того, чтобы мгновенно вызывать восхищение. Это было уже принципиальной позицией: ей ведь все твердили, что без замгарина она превратится в зашуганную, рано постаревшую неврастеничку. Даша со смехом называла это «красота мести».

Так что встреча с подругой была радостной, и чуть омрачила ее разве что яркая табличка на дверях кофейни. «Добро пожаловать, у нас подают замгарин!» Как будто его хоть где-то еще не продают.

Когда они сделали заказ, Юля расслабилась, Ника — не смогла. Она все равно разглядывала подругу украдкой, пытаясь понять, не поредели ли роскошные медовые волосы, не видно ли на коже первых пятен воспаления. Ей казалось, что она делает это незаметно, но Юлю ведь так просто не обманешь.

— Ну и что ты там высматриваешь, третий глаз?

— Побочку от замгарина, — признала Ника.

— С чего бы? Ты же знаешь, я им не пользуюсь!

— Сейчас много кто начинает…

— А кто виноват? Работодатель твой — самый громкий рупор замгарина! — хмыкнула Юля.

— Это понятно, но… Еще ладно, что люди велись на это, когда все казалось милым и радужным. Так ведь теперь-то про побочку все известно, зато непонятно, что будет дальше, начало это или конец! А они все равно не отказываются… или даже только начинают.

— Ну, что делать? Чем больше стадо, тем престижнее в нем шагать овцам.

Все эти недели перемирие между Никой и ее начальством сохранялось, хотя, по-хорошему, должно было сорваться. Нет, Ника ничего не нарушала, она не ругала замгарин и не хвалила его, она вообще делала вид, что этой дряни не существует, предпочитая работать с другими темами.

Но все громче звучали другие голоса. Заговорили о его плохой изученности, о том, как он подкашивает здоровье, и даже о смертях детей заговорили. И что? Ничего? Не совсем ничего — многие от замгарина отказались. Но не так уж много, и новых адептов оказалось куда больше.

— Иногда я не понимаю, зачем меня вообще держат? — признала Ника. Внутренний параноик, который в последнее время становился все сильнее, призывал о таком помалкивать, но помалкивать она устала. — Мне же больше нечем крыть!

— Раз она делает это, толк есть.

— Да она меня на дух не переносит!

— Это лишь подтверждает, что у нее есть серьезная причина держать тебя при себе, дело тут вовсе не в личной симпатии, — сказала Юля. — У меня самой есть такие сотрудники, которых прибила бы — если бы они не были нужны мне.

— Это возвращает нас к главному вопросу: зачем я ей?

— Потому что ты хороший журналист. Любую информацию можно подать по-разному. Даже если это крутая информация, ее всегда можно испоганить. Собственно, у темы замгарина есть такая проблема.

С этим Ника спорить не могла, контраст и правда был очевиден. Отношение к замгарину уже обозначило три четкие стороны — сторонников, противников и тех, кто нейтрален. На стороне противников были научные исследования и череда мрачных, кровавых даже случаев, связанных с препаратом. На стороне его фанатов — хорошо подвешенные языки, харизматичные ведущие и плеяда звезд, хваставших, как замгарин помог им в жизни. Такой вот складывался парадокс: с каждым днем становилось все яснее, что замгарин — довольно разрушительная погань. Но команда отважных генералов, среди которых была и Люда Клещенко, по-прежнему создавала ощущение, что это просто конфетка.

И все же, все же…

— По-моему, ты меня переоцениваешь, — невесело усмехнулась Ника.

— А это не я тебя переоцениваю — не я же тебя наняла! Это твоя начальница считает, что в потенциале из тебя может получиться серьезный враг. Я всего лишь с ней солидарна.

Если так, то беспокоилась Люда зря. Ника не хотела соваться в это болото, ей проще было не смотреть в ту сторону, хотя с каждым днем это становилось все сложнее. Перед глазами то и дело мелькал этот жуткий узор из волос на подушке. Да и в уголке раковины, кажется, была затертая кровь…

— Ты все еще встречаешься с тем мальчиком, который сидит на замгарине? — полюбопытствовала Юля. — Он не обижается на тебя за то, что ты пилишь ему нервы?

— Так я ничего и не пилю. Он о побочке знает, но верит, что какой-то там комплекс витаминов поможет ему все исправить.

— Сильно сомневаюсь! Это ж к нам замгарин с опозданием пришел, в Европе его давно пользуют. И никому там витаминки не помогли! Ты видела, как его старые фанаты выглядят?

Ника действительно видела. Таких фотографий в Сети было на удивление мало — и все равно они просачивались. Страшные фотографии, настолько страшные, что портал во главе с Людой Клещенко очень долго убеждал своих пользователей, что это фотошоп, придуманный врагами. Лишь когда фото дополнились видеороликами, вопли про подставу прекратились. Люда сменила стратегию: теперь любое заявление об опасности замгарина было принято встречать со снисходительной улыбкой и комментарием в стиле «А что такого?». Мол, не так уж это и страшно, раз в цивилизованном мире приняли, то и в нашем селе должны принять.

Это же ценности завтрашнего дня!

— Ну а ты сама к замгарину как относишься? — тихо спросила Ника.

— Да все так же, — пожала плечами Юля. — Я считаю, что это должен быть личный выбор каждого. Вот детям — да, надо запретить, они еще не могут нести ответственность. А те разговоры, что замгарин нужно запрещать вообще… Это я не поддерживаю.

Ника прекрасно знала, о каких разговорах идет речь. Противники замгарина с треском проигрывали битву за общественное мнение, зато неплохо разбирались в законах. Они уже подали прошение о том, чтобы замгарин был запрещен детям до шестнадцати, а взрослым продавался только в аптеках. Это, конечно, не было полным запретом — но адепты замгарина прекрасно понимали, что это серьезно усложнит им жизнь, и уже порыкивали на потенциальных цензоров их вольного бытия.

— Мне кажется, что свобода, настоящая свобода, — это возможность принимать решения, но и нести за них ответственность, — продолжала рассуждать Юля. — Уж кто-кто, а ты должна меня понять! Ты же сама отказалась вливаться в эту войну и осталась с нами, нейтральными.

— Я-то осталась, но… Я не всегда уверена, что поступаю правильно.

Мысль о том, что она чуть не потеряла из-за замгарина Дашу, до сих пор отзывалась в сердце холодными уколами страха. Равно как и то, что сестра могла сломаться, не отказаться от зависимости… Разве это не лицемерие? Ника готова была простить миру замгарин, пока он не подбирался слишком близко к ее жизни. А то, что она спокойно относится к увлечению замгарином Артура, вызывало лишь новые вопросы.

— А что тут неправильного?

— Я как будто пытаюсь усидеть на двух стульях, — вздохнула Ника. — Скажу тебе честно, лично я против замгарина. Но я заставляю себя молчать, потому что это сейчас выгодней.

— Потому что это правильное поведение цивилизованного человека!

— Нет, Юль, не поэтому. Цивилизованным поведением и прочими пафосными словечками я просто прикрываюсь. На самом деле это именно выгодно — помалкивать, не лезть, получать плюшки от обоих лагерей. Но если станет хуже… Думаешь, у меня будет право сказать, что я ничего не могла изменить?

— Ай, не ударяйся ты в пафос! — поморщилась Юля. — Как по мне, самая большая свобода на нейтральной стороне.

— Ровно до того момента, когда нейтральной стороне запретят существовать.

— Ну, мать, это тебя совсем в антиутопию понесло! Нейтральная сторона, если что, самая многочисленная.

— Может быть. Но ты же знаешь: крикливое и активное меньшинство реально может управлять пассивным большинством. Вопрос только в том, кто заорет громче.

— Я лично надеюсь, что оба лагеря заткнутся! Давай уже о чем-нибудь другом, а?

И они действительно говорили о другом. О погоде, которая в этом году удивительно теплая. О сотрудниках, которые хотят получать побольше, а делать поменьше. О чем угодно, только не о замгарине. Нике это напоминало попытку восхищаться обоями в горящей комнате, но свое мнение она держала при себе.

Когда они вышли из кофейни, низкое рыжее солнце все еще баловало теплом. Хотелось пройтись, и они не стали отказывать себе. Улицы были полны спокойных, вполне обычных людей, и это гасило тревогу Ники. Реальный мир, вне интернета, он вот — спокойный и устойчивый.

Так что настроение у Ники улучшилось, но ровно до того момента, как на их пути попалась группа из пяти парней. Трое стояли возле кустов и что-то то ли прятали, то ли охраняли. Один снимал улицу на мобильный. Еще один, рыхлый, мягкий, похожий на пельмень юноша, то и дело подскакивал к прохожим. У Ники и Юли, слишком ярких, слишком красивых и заметных в толпе, не было ни шанса остаться без его внимания.

— Девчонки! — широко улыбнулся юноша, совершенно не стесняясь бурого налета на зубах. — Виват, белый свет!

Ника давно уже заметила, что слово «замгарин» его фанаты не слишком любят. То ли дело — «Белый свет»! В этом сразу чувствовалось что-то возвышенное, чистое и прекрасное.

То, что происходило сейчас на улице, тоже было очевидно для Ники. Эти вчерашние подростки хотят показать, насколько на самом деле популярны идеи «Белого света». Возможно, сам препарат принимают не все, но все уже знают фирменное приветствие и с удовольствием на него отзовутся!

Вот только участвовать в этом Ника не собиралась. Если она за деньги замгарин рекламировать отказалась, то уж за идею — тем более.

— Вот и молодцы, что виват! — отмахнулась она. Юля и вовсе промолчала, ее это интересовало еще меньше. — Шли бы лучше делом занялись.

Пухлая мордашка парня, который, видимо, получил первый отказ за сегодня, обиженно сморщилась.

— Девчонки, ну вы чего такие тухлые-то, а? Давайте попробуем еще раз! Виват, белый свет!

— Отцепись.

Хотелось сказать больше, пояснить этому пельменю, куда и каким способом он может засунуть свой «виват». Но Ника знала, что так она тоже сработает ему на руку. Он покажет ее злобной и агрессивной противницей замгарина, сразу же переходящей в наступление. А вот спокойные, умеренно вежливые ответы для него совершенно бесполезны.

Нике казалось, что это конец истории, но отказов тут, очевидно, не принимали. Теперь у нее появилась возможность узнать, что прятали те трое, стоявшие в стороне, у кустов. Они быстро и уверенно подались вперед и без тени сомнений облили Нику и Юлю водой из ведра.

Просто водой — не похоже, что химией и уж тем более не нечистотами. Но Нику это слабо утешало, потому что она теперь стояла мокрая, с растекающейся косметикой посреди людной улицы, а рядом ржали счастливые малолетки, снимавшие все это на видео. Даже Юля, которая обычно за словом в карман не лезла, пока просто застыла от такой абсолютной, не знающей сомнений и запретов наглости.

— Ну что? — тихо спросила Ника. — Все еще думаешь, что нейтральной стороне позволят существовать и дальше?

* * *

Люда Клещенко постригла волосы очень коротко — так, что порой они казались нарисованными на голове. То, что осталось, она еще и выкрасила в платиновый блонд. Теперь издалека, да и вблизи тоже, было не очевидно, что волосы она не теряет. Этот ход она подсмотрела у Марины Сулиной, и обе они понимали, что рано или поздно он перестанет работать, голову придется брить, да и с кожей что-то решать. Но решать внешними путями, принимать замгарин она не собиралась.

— Стань нормально, — строго велела она, оценивая позу модели.

Она терпеть не могла организацию фотосессий. Как только Люда доросла до начальницы, она с готовностью сбросила эту сомнительную обязанность на своих помощников. Но сейчас так было нельзя: мало кто уже научился работать с моделями, обладающими «замгариновыми особенностями», а от этой фотосессии слишком многое зависело.

Модель, которую она сейчас пыталась разместить на фоне цветочной стены, уже сильно изменилась: на коже появились крупные прыщи, волосы выпали странно, не по всей голове, и теперь с лысины свисали пугающие пряди. Под сероватой кожей проступили кости — и это было нечто большее, чем знаменитая модельная худоба. Зато глаза радостно блестели, а улыбка была белоснежной. Для модели все шло прекрасно, она была уверена, что с каждым днем становится только лучше. Она — лицо новой эры… Пожалуй, это правда.

— Голову наклони, — проинструктировала Люда. — Вправо. Право у тебя с другой стороны.

Дальше ей можно было отойти в сторону, за дело брался фотограф, такой же бледный и безмятежный, как и все на площадке. Это было важным условием: подчеркнуть потом в интервью, что фотосессия полностью организована командой «Белого света».

Съемка наконец-то сдвинулась с мертвой точки, покатилась хорошо так, гладко… Правда, пришлось сделать паузу, когда у одной из моделей закровоточили десны, это некрасиво смотрелось в кадре. Но потом гримеры все подправили, и можно было продолжать.

Наблюдая за всем этим, Люда порой — редко! — задумывалась о том, не слишком ли она глубоко влезла. В отличие от жизнерадостного фотографа и безмятежных моделей, она не испытывала никаких иллюзий насчет замгарина. Она прекрасно знала, какая это опасная вещь, и не собиралась травиться ею. И близким своим запретила… Но только самым близким. Глядя, как с головы бывшего мужа осыпаются волосы, она даже испытывала странное удовлетворение.

И все же мир менялся сильнее, чем она ожидала. Люда чувствовала, что ее уже подхватил водоворот и несет куда-то, тянет… А потом она возвращалась домой, целовала уже сонных дочерей и избавлялась от сомнений и робкого голоса совести. Мир всегда был таким: существовали те, кто продукт продает, и те, кто его потребляет. Вторые всегда будут зависеть от первых, и от Люды требовалось сделать все, чтобы ее дочери всегда были в числе первых. Чтобы они принимали правильные решения, а не украдкой вытирали кровь с уголков губ бумажными платочками.

— Красивые они у тебя все-таки, заразы! — хмыкнул Антоша Мамалыга, плюхаясь на стул рядом с ней.

Она не заметила, когда он пришел, но и шокирована не была.

— Ты пришел на полчаса раньше, — только и сказала она.

— Знаю. Как я мог пропустить такое зрелище?

Антон, в отличие от нее, подсел на замгарин плотно и сразу. Хотя если бы кто-то прямо сказал ему вот это «подсел», он бы, вне всяких сомнений, устроил истерику. Это другие подсаживаются, а он выше такого, сильнее, умнее!..

Но доказывать это он мог разве что своей виртуальной пастве, всем остальным хватало одного взгляда на блогера, чтобы понять правду. Он похудел, он выглядел так, будто недавно перенес тяжелую болезнь, вот только восстановиться он уже не мог. Оставшиеся волосы Антоша предусмотрительно сбрил, а красных пятен на коже не стеснялся, скоро они должны были стать трендом. Люда уже работала над этим.

Антошу по-прежнему нужно было продвигать, поэтому она и собиралась взять у него интервью. Во-первых, он прекрасно держался на дебатах с противниками сообщества. Он дерзил, хамил, не давал собеседнику сказать ни слова, а его фанаты называли все это «напористой журналистикой».

Во-вторых, и вот это было очень важно, он грамотно наращивал армию интернет-троллей. Пока этот ресурс действовал вполсилы, однако Люда знала, что скоро понадобится нечто большее.

Так что ей приходилось терпеть Антошу и даже порой делать вид, что они друзья.

— Все хорошо, но неужели нельзя было побрить им волосы? — поморщился Антоша.

— Мы обсуждали это на последнем собрании.

— Знаю, знаю… Народ не надо шокировать, нужно постепенно приучать людей к новой картинке. Но это Марина так считает! Кто сказал, что она все время права?

Люда едва заметно усмехнулась. Самопровозглашенный король троллей не первый раз пытался покусывать авторитет Марины Сулиной. Тоже типичное поведение давних адептов замгарина: они вроде как мирные, но за свои интересы кому угодно глотку перегрызут. А потом застенчиво улыбнутся.

Марина о его наполеоновских амбициях знала, но пока игнорировала, не считая серьезной угрозой. Люда не была уверена, что это правильно: нужно ли игнорировать буйного дурака лишь потому, что он — дурак?

— Фотосессия уже организована так, как есть.

— Да я и не говорю, что некрасиво… Слушай, а эти девочки — они контактные? — оживился Антоша.

— В смысле? — уточнила Люда, хотя она прекрасно понимала, о чем речь.

— Ты знаешь! С открытым мышлением?

— Не для всех, но ты можешь лично это проверить. А пока сиди молча, нам очень нужны эти красивые картинки.

Она не просто старалась унять Антона, она говорила ему правду. Очень скоро эти фотографии появятся не только в журнале и на портале. Они будут везде: на плакатах, на билбордах, на обновленной упаковке замгарина…

Сегодня они создавали завтрашний день. Люде оставалось только убедить себя, что такое завтра ее полностью устраивает.

* * *

У Даши была очень даже неплохая жизнь. Правда, Даше приходилось регулярно напоминать себе об этом. Тогда соскребать себя с кровати было не так уж сложно.

К чему она могла придраться, в самом деле? Даша порой даже завидовала тем людям, которые четко знают, чего хотят от жизни, зачем они вообще на свет появились. У них хватало сил проходить через этот бардак осознанно. А она в размышлениях просто тонула.

Она не рвалась строить какую-то там особенную карьеру. Дашу вполне устраивала ее тихая, незаметная работа, она даже начальницей не мечтала стать. Лишь бы денег на жизнь хватало — а ей хватало.

Очевидно давило одиночество, но тут уж по щелчку пальцев ничего не исправишь. Даша исправно ходила на свидания, а потом ей очень хотелось взять ведро и орать туда. Все не то и все не так. Какие-то ей попадались некрасивые, вязкие и тягучие… Не люди, а заменитель сахара.

Нельзя даже сказать, что ее подводили нервы. Нет, после той истории с замгарином Даша посвятила немало времени работе над собой. Так что ей было хорошо и… скучно.

Да, скучно, вот такая вот главная претензия к мирозданию. Праздника в жизни не хватало. Однажды Даша попробовала робко намекнуть на это сестре, однако Ника, конечно же, не поняла.

— Если бы в жизни каждый день были праздники, они перестали бы быть праздниками, — рассудила она.

На этом обсуждение закончилось. А ведь Даше хотелось не такого праздника, где накрытый стол и подарки. Ей хотелось почувствовать настроение торжества: когда ты постоянно предвкушаешь, что дальше будет лучше.

Дело было еще и в том, что сменился ее круг общения. Те, кто стал ее новыми друзьями, были какими-то… не такими. Недостаточно гламурными и творческими.

Даша держалась, сколько могла. Она убеждала себя, что после такого перерыва уже не ломаются. Вот только когда Ника уехала в командировку на несколько дней, Даша, даже не задумываясь о том, что делает, купила билет на концерт.

На его концерт, разумеется. Он ведь не прекратил выступать, его группа стала популярна среди фанатов «Белого света». Даша убеждала себя, что покупка билета не так уж плоха. Боря даже не заметит ее в толпе! Он не раз говорил ей, что, когда он на сцене, его слепят огни и людей он не видит. Так что она шла туда ради атмосферы концерта, а вовсе не с надеждой…

Но атмосфера эта оказалась не такой привлекательной, как она помнила. Вокруг себя Даша видела болезненных, странно дергающихся под музыку людей. Они всегда такими были? Или она воспринимает все слишком остро, потому что пришла одна? Ее маленькая миссия по возвращению праздника в жизнь была провалена. Она собиралась уйти и уже была возле выхода, когда Боря сам перехватил ее.

— Дашка, ты? А я думал, мне показалось!

Он тоже изменился, но он и должен был. Побледнел, и волосы эти какие-то старческие стали… Но он прятал перемены под сценическим гримом, так что все было не так уж плохо. Главное, он смотрел на нее с теплотой, как раньше, будто они и не ссорились! Даша подавила в душе неприятие этого нового Бори. Он вдруг показался ей последним билетом в прошлое, которое было лучше, чем ее настоящее.

— А что мне делать, смотреть, как ты фанаток тискаешь? — фыркнула она. Гордой она быть не разучилась.

— Дашик, да перестань, ты видела тех фанаток? Я это давно уже понял, с тех пор, как ты ушла…

— Что понял-то?

— Что нельзя тебя заменить. Разных много, а ты — одна. Вот эта вечная свобода… Она оказалась не так прекрасна, как я ожидал.

Его слова разливались в душе приятным теплом, манящим таким, призывающим остаться. Да, Боря изменился. Внешне, может, и в худшую сторону, но внутри-то в лучшую! Кажется…

— Поговорить, пожалуй, можно, — кивнула она.

— Это правильно, давай ко мне в гримерку!

— Серьезно, Борь? Я кому только что сказала про просто поговорить?

Раньше он мгновенно заводился на вот это милое «Борь», а теперь — и глазом не моргнул.

— А что, у меня в гримерке мы не сможем разговаривать? Но если тебе нужны свидетели — без проблем, пойдем в зал, будем доверительно орать друг другу через грохот музыки!

— Все, все, уговорил! — сдалась Даша.

Это был не тот Боря, с которым она рассталась. Это был тот Боря, которого она всегда мечтала в нем видеть. Ухоженный, подпорченный разве что побочкой замгарина… Но в интернете ведь писали, что врачи уже работают над этой проблемой!

В остальном жизнь Бори оказалась куда прекрасней, чем ее собственная. В его гримерке было тихо и хорошо, стояли цветы, гитары на подставках…

— Ты бросил курить? — удивилась Даша.

— Пить тоже. Я многое переосмыслил в жизни… Благодаря тебе.

— Так почему не позвонил?

— Не думал, что достоин. Мне казалось, что я столько тебе наговорил, столько сделал не так, что у меня уже и шанса нет все исправить. Но вдруг я вижу тебя в зале — и накатывают мысли о знаках судьбы. Можешь смеяться.

— Не буду я смеяться.

Вот такие речи знакомый ей Боря вести не мог. Слишком взрослые и романтичные слова для него, считающего себя чуть ли не центром Земли! Они должны были порадовать ее еще больше… Да что скрывать, раньше она все бы отдала, чтобы услышать от него такое признание!

А теперь Даша слышала слова мечты — и не могла отвести глаз от воспаленных волдырей на коже бывшего возлюбленного. Еще и лицо у него как-то странно изменилось… Не просто осунулось, а почти женским стало.

Ей нужно было уйти, вот только куда? В скучную квартиру, которая даже с возвращением сестры не станет веселее? Сколько вообще у нее получится убеждать себя, что у нее классная жизнь, пока ее не накроет правда?

Толпа на сегодняшнем концерте показалась ей страшной — но это же была счастливая толпа. И понятно, какой ингредиент их разделяет… Даша помнила свои мучения в больнице и тот ад, который она прошла в деревенском доме. Она не хотела повторения. Так ведь повторение и не обязательно! Замгарин уже неплохо изучен, доказано, что зависимость наступает не раньше, чем через три недели регулярного использования. А одна таблеточка — это не страшно.

Всего лишь способ почувствовать себя живой.

— Слушай, а настроением девушку не угостишь? — усмехнулась она.

— Да и спрашивать не нужно, бери столько, сколько нужно!

Ника такое не одобрит… Но Нику вообще не должно волновать то, о чем она и не узнает.

Глава 2

Максу очень нужны были деньги. Такого с ним уже давно не случалось.

Ему как-то сразу повезло. Многим художникам приходится походить голодными, но Макса заметили быстро, он стал модным и хорошо продаваемым. Брак с Эвелиной тоже способствовал его карьере, у него были выставки в других странах. Бывали в его жизни периоды, когда с доходами становилось туго, так ведь он тогда мало в чем нуждался. Пара-тройка бутылок, не важно, какого пойла, лишь бы не трезветь, и все.

Но теперь ему понадобились суммы посерьезней — при том, что на новые картины не хватало времени. Надо было становиться к мольберту, а он и думать не мог об искусстве. Макс еще и вынужден был действовать тихо, он не сомневался: за ним наблюдают. Это исключало открытый поиск единомышленников.

Ему пришлось идти к Шурику Добровскому.

С Шуриком они были знакомы с детства. Они, кузены, родились с разницей в пару лет, им легко было общаться, хотя нельзя сказать, что они стали такими уж близкими друзьями. Но сейчас для Макса было важно не это, а то, что Шурик богат и крепко подсел на замгарин. Возможно, они были в состоянии помочь друг другу.

Он пришел в гости к кузену в просторную холостяцкую квартиру. Шурик совсем не изменился, он всегда напоминал сонного ленивого кота, пригревшегося на солнце, на него замгарин особо и не повлиял. Правда, волосы стали пореже и бороду он больше не отращивал, однако Максу доводилось встречать и случаи похуже среди фанатов этого зелья.

— Так чего ты хочешь? — полюбопытствовал Шурик. — Позвонил вдруг, нервный такой…

— Деньги нужны.

— И на что же? Не то чтобы я отказываю…

— Информацию купить, — прервал его Макс. — А хорошая информация дешевой не бывает.

— Солидно рассуждаешь. Только для чего тебе какая-то там информация?

Максу не хотелось говорить ему правду. Начать хотя бы с того, что он не любил делиться с кем-то своими планами, рассказывать о важном, доверять. Да и потом, его нынешняя правда была объективно опасной, такую не все поймут.

Но и врать кузену он не хотел: он не просто просит деньги, он вовлекает Шурика в нечто серьезное. Это должно стать осознанным выбором, а не мелкой махинацией.

— Я хочу разобраться, что представляет собой замгарин.

— Так разве ж это тайна? — хмыкнул Шурик.

— Да. Как оказалось, это тайна.

Когда он вышел из клиники для умалишенных, он понял, что переть напролом больше нельзя. Его противник показал, что они не какие-то там хиппи, продающие «веселые таблеточки». Они с готовностью ломали людям жизни, если надо, и не ограничивали себя в методах.

Так что Максу нужно было по-настоящему понять, с чем он имеет дело.

И вот тут его ожидало немало сюрпризов. Вроде как замгарин был везде и всюду, о нем много говорили, но на проверку все эти разговоры оказались пустышкой. Открытые источники не сообщали, где именно был разработан этот препарат, когда, кем и для чего.

Тогда он и начал покупать информацию. Это было сложно, дорого и потребовало знаний о том, как работают аукционы Даркнета — темной, полулегальной стороны интернета. Однако кое-что у него получилось.

— Мне пока не удалось докопаться до того, как был изобретен именно замгарин, — признал Макс. — Но я выяснил, что в его основу легло средство, которое разработали еще в двадцатом веке для армии США.

— Да ты гонишь, — недоверчиво заметил Шурик. — Все ведь знают, что замгарин из Европы.

— Все знают? Да никто ничего не знает по-настоящему! Ты вспомни, чем армия США любит заниматься: припираться, куда не ждут, и начинать борьбу со всеми за свободу. Читай: реальные боевые действия! А не все их солдатики были к такому готовы, некоторые шли в армию, просто чтобы мир посмотреть. Вот и начинался цирк: по ним стреляют — а они рыдают и мамку зовут.

— Да не могло это быть массово, иначе все их боевые операции заканчивались бы быстро и одинаково!

— А это и не было массово. Но даже единичные случаи могли привести к грандиозной беде. Плюс, у тех, кто психикой покрепче, случался посттравматический синдром, уже после службы, и это тоже вело к проблемам, только на своей земле. Чтобы как-то укрепить содержимое их черепушек, нужно было средство, которое успокаивало бы психику, но при этом не лишало ясности мышления. Тогда и был разработан препарат. Вроде как в разговорах его называли «Стэди», а полное название у него было длинное и сложное.

— И все-таки это был развод на бабло, — заключил Шурик. — Что ты получил, только эти россказни?

— Да нет, копии документов тоже — накладные, договоры о закупках, отчеты полевых медиков…

— Тебе втюхали то, во что ты хотел поверить.

Макс и сам это понимал, но ему нужно было хоть что-то, основа, на которой можно построить теорию.

— Похоже на правду.

— Ладно, допустим, это правда. Допустим, такой препарат действительно был. Но где гарантия, что именно на его основе был создан замгарин?

— Вот для того, чтобы разобраться, как эти два препарата связаны, мне и нужны деньги.

Говорят ведь, что честность всегда вознаграждается, правда? Оказалось, не всегда. Шурик продолжал смотреть на него, как на полного дебила — без злости, скорее, с сочувствием.

— Я все еще считаю, что это развод, — сказал он. — Но даже если это все каким-то невероятным образом окажется правдой… Мне-то это зачем? Зачем мне копаться в истории замгарина? Меня устраивает результат.

— Что тебя устраивает, выпадающие волосы? А ты уверен, что на этом все и закончится? Как ты можешь это принимать, даже не зная, что там и для чего?

— Потому что я готов мелкими побочками платить за то, насколько лучше стала моя жизнь, — невозмутимо пояснил Шурик. — Да и весь мир тоже.

— Неслабо ты весь мир на свою жизнь подвязал!

— Скорее, наоборот: меня радует, какими стали люди. Мы с друзьями еще до замгарина, когда встречались, обсуждали, что в мире очень немногие живут осознанно, делают что-то важное, меняют все… А замгарин многих успокоил и научил направлять энергию в нужное русло. Оказалось, что исключительных людей очень много вокруг!

— Ты себя слышишь вообще? — поразился Макс. — Нельзя стать частью элиты, сидя в баре с пивасом и назначая себя элитой!

— Художник взревновал?

— Я не говорю, что ты картины должен писать, но хоть что-то делай!

— Забавно наблюдать за морализаторством человека, который пришел просить у меня денег.

— Я не на себя просить пришел, а на нечто важное, только ты это вряд ли поймешь! Мудаком был — мудаком и останешься.

Макс прекрасно знал, что взрывной характер его до добра не доведет, но тут сдерживаться просто не получалось: он уже видел, что Шурик ему помогать не станет. Кузен убедил себя, что он лучший, просто потому что… он лучший. А если так, на остальных можно смотреть свысока, их заботы мало что значат.

К кому еще можно обратиться? К Эвелине? Ха, десять раз! Даже после того, что случилось с ее сыном, она продолжала спускать нехилые суммы на пропаганду замгарина. Она бы с Шуриком сейчас легко поладила.

Однако убежденность в том, что вокруг него преимущественно дегенераты, никак не способствовала решению проблемы. Вопрос денег оставался открытым.

* * *

Нику не покидало чувство, что что-то не так, однако она никак не могла разобраться, что именно.

Проблемы с сестрой? Да, Дашка начала вести себя как-то странно, но странно в хорошем смысле. Еще недавно она казалась подавленной, теперь же сестра выглядела всем довольной и веселой… пожалуй, даже слишком веселой. Со слишком блестящими глазами. Со слишком долгим смехом даже из-за самой банальной шутки.

— Ты ведь не начала снова принимать замгарин? — не выдержала однажды Ника.

— Господи, нет! — раздраженно закатила глаза Даша. — Что, я не могу быть просто счастлива?

— Раньше тебе что мешало?

— Допустим, у меня парень появился… Но говорить о нем я не буду! И не спрашивай меня ни о чем!

Ника и не спрашивала. Она предпочла поверить в загадочного безымянного парня. Ведь не стала бы Даша на самом деле снова пить эту отраву!

Нет, причина беспокойства была в чем-то другом. В работе? Но и там ничего не изменилось. С ней по-прежнему общались строго по необходимости и смотрели на нее свысока. Так ведь она уже привыкла и не ждала иного!

Наконец Нике пришлось признать: ее беспокоило то, что мир сломался, а все делали вид, будто так и надо, и никто не собирался его чинить.

Никакой волшебный комплекс витаминов так и не был изобретен, побочки от замгарина продолжали развиваться. Волосы выпадали полностью, проблемы с кожей становились совсем уж жуткими, у многих начинали темнеть и выпадать зубы. Если раньше врачи говорили, что очень скоро все поправят, то теперь они утверждали, что беспокоиться не о чем. Да, в организме происходят некоторые не слишком привлекательные изменения. Но они не несут никакой угрозы жизни и здоровью, все в порядке!

Правда, не все врачи пели хором. Некоторые умоляли прекратить прием таблеток хотя бы до проведения полноценных испытаний, а лучше — навсегда. Но никто не давал им площадку для выступлений, и казалось, что таких медиков совсем немного, даже если их было большинство.

Новая маркетинговая политика «Белого света» намекала, что это только начало. Везде и всюду на фото появлялись люди, у которых побочка замгарина уже проявилась, причем в самой тяжелой форме. Это был новый идеал красоты. Этих же моделей должны были использовать в рекламе все крупнейшие компании — наравне с теми, кто замгарин не принимает. Если же компании не выполняли требования «Белого света», сообщество без зазрений совести призывало своих адептов бойкотировать их всеми возможными способами.

— Это уже какой-то промышленный терроризм, — возмущалась Ника. — Это уродство навязывают нам как новую красоту!

— И красота, и уродство относительны. «Белый свет» просто показывает, что не должно быть ограничений.

— Слушай, я понимаю, когда борются с ограничениями по весу, росту, возрасту… Но тут же вопрос здоровья! Они пытаются показать, что язвы, выпадающие волосы и зубы — это очень круто!

— Ник, знаешь, мне кажется, что настоящий человек будущего — это тот, который может принять любую внешность и любую точку зрения.

Это звучало настолько правильно, что даже спорить было неловко. Но если Дашка настроилась на корректность и созидание, кое-кто Нику неожиданно понял. Юля еще после случая с обливанием на улице отказалась от нейтральных взглядов. Она не столько симпатизировала противникам замгарина, сколько презирала его адептов. Теперь же презрение готово было переродиться в гнев — это по одному телефонному звонку стало ясно.

— Меня вынуждают нанять на работу этих оборвышей! — бушевала она.

— Подожди, не кричи! Каких еще оборвышей?

— Да замгариновых торчков этих! Пока только намекают, что если я не найму, у меня будут проблемы. Но там до шантажа один шаг остался, Ника!

— Так найми их, нервы себе сэкономишь.

— Да не буду я их нанимать! Во-первых, я в жизни на шантаж не велась! Во-вторых, работники из них никакие! Они все заторможенные, наглые, на упреки не реагируют вообще! А эта их короста — или что у них там? Ты представляешь себе: официант приносит клиенту суп и тут же роняет туда прядь волос! Или зуб! Они зубами плюются, Ника! А у меня ресторан!

— Опыт показывает, что угрозы у них не пустые. Не примешь их условия — они начнут тебе гадить, и не факт, что по-мелкому. А осудят все равно тебя.

— Но разве так должно быть? — как-то разом поникла Юля.

— Я не знаю, как должно быть. Просто так есть.

Нике еще никогда не доводилось задумываться о мире вообще. Кто угодно ведь сначала тушит пожар вокруг себя, а потом только разбирается, что там еще пылает. Но оказалось, что в какой-то момент она, да и многие другие, упустили важные искры, и теперь они расползлись, разгорелись, повсюду зарево.

Нужно признать: информационную войну «Белый свет» выиграл. Но даже такое признание не успокоило Нику, не позволило просто плыть по течению, как раньше. В какой-то момент тревога стала настолько сильна, что жить с ней уже не получалось. Нужно было или сломаться, согласившись на то, что она давно ненавидела, — или просить помощи.

Даже приближаясь к старому дому с недавно обновленной светло-желтой штукатуркой, она не могла поверить, что действительно решилась на это. И возле распахнутой двери не верила, она-то надеялась, что ее хоть домофон остановит! Поверила, только когда нажала на выцветшую кнопку звонка.

Он мог и не открыть ей. Тогда Ника восприняла бы это как знак судьбы и не пришла бы второй раз. Но у судьбы явно были свои представления о том, какие знаки подавать, потому что дверь открылась.

На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, высокий и крепкий, седой и всклокоченный. Будто только что проснувшийся — в четыре часа дня. Глаза светлые, настороженные, словно намеренно под кустистыми бровями прячутся. На голове ни одного темного волоса не осталось. Из-за всего этого он выглядит стариком — или просто гостем из прошлого, оказавшимся в чужом мире и несколько ошалевшим от этого. Впрочем, он и при прошлой встрече, на которую Ника явилась по приглашению, выглядел так же.

— Мы знакомы, — нахмурился он. Вопросом это не было. — Но я не помню, кто вы. Вы кто?

— Вероника Михеева, — ответила она. — Я журналистка, где-то год назад я брала у вас интервью по поводу новой книги. Денис Владимирович, можно войти?

Все, что было год назад, казалось событиями другой, чужой жизни. Но когда Ника начала прикидывать, кто способен хоть как-то ей помочь, на ум пришло только имя Дениса Аверина.

Потому что он был странным, редким, по-своему уникальным человеком. Два образования — психология и социология. Две одинаково любимые сферы деятельности, и в обеих он преуспел. Человек, изучающий не только другого человека, но и людей в массе. Он должен был заинтересоваться тем, что сотворил с этим миром замгарин!

Правда, Ника втайне опасалась, что Аверин решил не изучать, а нырять с головой. Он откроет ей дверь — и она увидит лысину вместо седой шевелюры, висящую складками нездоровую кожу и лихорадочно блестящие глаза. Но нет, очевидно, профессор и академик легким покоем не прельстился.

Аверин тоже ее вспомнил, Ника поняла это. Вот только пускать ее в квартиру он все равно не спешил.

— Зачем вы пришли?

— Да потому что мне больше не к кому идти…

Она рассказала ему все, что терзало ее последние дни — прямо там, на лестничной клетке. Ника не была уверена, что из ее рассказа можно понять хоть что-то толковое, и все равно старалась. Когда она закончила говорить, он не прогнал ее и дверь не захлопнул, уже хорошо. Светлые глаза сверлили ее с минуту, словно надеясь на слои разобрать и каждый изучить. Наконец Аверин вздохнул и посторонился.

— Заходите. Надеюсь, я не пожалею об этом.

Ника уже была в этой квартире год назад — а теперь будто попала в другое жилье. В прошлый раз здесь царил идеальный порядок. Денис Аверин не стремился к минимализму, он щедро позволял себе и сувениры, и грамоты, и награды, но все это гармонично размещалось на старой мебели и было заботливо защищено от пыли. Теперь же в доме постепенно распускал щупальца бардак, повсюду валялись какие-то бумажки, записки, вырезки из газет и журналов, да и пыли было не занимать.

Проследив за ее взглядом, Аверин наконец смутился.

— Прощу прощения, я теперь не позволяю приходить сюда уборщицам.

— А почему не позволяете?

— Потому что мне сейчас следует осторожно выбирать гостей.

Ника не сразу поняла его — зато поняла, когда рассмотрела, что за бумаги разбросаны по квартире. Все они были так или иначе связаны с замгарином и «Белым светом»: от газетных статей до каких-то непонятных гостье схем, начерченных определенно рукой Аверина. Ника, надеясь просто на совет, внезапно угадала с выбором даже больше, чем ожидала.

Но она ведь еще год назад заметила, что Аверин увлечен своим делом. Да он всю жизнь только работе и посвятил! Не женился, детей не завел, зато был окружен преданными ему студентами. Мог ли такой человек пройти мимо препарата, изуродовавшего общество?

Аверин провел ее на кухню, там бумаг было меньше всего. Даже чайник поставил, что можно было считать самым большим знаком симпатии с его стороны. Только потом он спросил:

— Так чего вы хотите от меня?

— Для начала я бы хотела понять, что происходит!

— И вы пришли за объяснением именно ко мне?

— Я больше не знаю никого, кто мог бы такое объяснение дать.

И снова он не спешил говорить, смотрел на нее, будто ждал чего-то. А Ника не сразу сообразила, чего… Могла бы и раньше догадаться, однако последние дни измотали ее, и она не представила, какой ситуация видится Аверину.

— Вы считаете, что это какая-то подстава?

— Провокация, как вариант, — кивнул он. — Вероника, я не видел вас год, и это вполне естественно, наше взаимодействие логично завершилось.

— И вы решили, что кто-то использует меня, чтобы добраться до вас?

Аверин не ответил, но это оказалось и не нужно: взгляд у него был достаточно выразительный. Ника не злилась, она и так получила определенный кредит доверия, когда профессор ее с лестницы не спустил! Она достала из кармана телефон и протянула ему, потом показала собеседнику открытую сумку.

— В прошлый раз я писала наш разговор на телефон, вы помните, отдельного диктофона у меня нет. Сумку, вот, тоже проверить можете. Личный досмотр проводить будете?

Впервые с начала их встречи Аверин улыбнулся — слабо и невесело, но улыбнулся же!

— Не буду. Пожалуй, рискну. Заберите свои вещи, Вероника. Должен быть честен: если бы речь шла только об удовлетворении вашего любопытства, я бы отказался от этого разговора. Но я все равно допущу нашу беседу, потому что, быть может, мне понадобится ваша помощь. Я помню статью, которую вы сделали. Вы неплохой журналист, вы владеете словом лучше, чем я — эту статью читали охотней, чем мою книгу. Так что же поможет вам понять, каким стал этот мир?

* * *

Было в этой идее нечто бесконечно сомнительное — сразу же, как только Женя позвонила ему со своим предложением. Но Макс решил, что у него уже развивается паранойя после недавних событий. Женя ничего не знала про его планы, она не была связана с Шуриком, так что ее звонок — это просто удачное совпадение, а не попытка втереться к нему в доверие.

Женя занималась дизайном интерьеров. Для особняка очередного клиента она придумала сложную роспись стен и потолка, которую обязательно должен был выполнить известный художник. Женя предложила Макса Сотова. Клиент согласился. А теперь согласился и Макс.

Его согласие, пожалуй, не вызвало удивления ни у одной из вовлеченных сторон. Логика тут проста: кто угодно согласился бы за такие деньги! И один только Макс знал, что раньше он бы послал и Женю, и ее клиента к чертям собачьим. Потому что есть деньги — а есть гордость, и, если у тебя хватает первого, начинаешь думать о втором.

Вот только теперь денег ему не хватало, так что чертям собачьим пришлось остаться без компании.

— Почему ты выбрала именно меня? — полюбопытствовал Макс, впервые приехав на объект.

— Потому что ты — лучший художник, которого я знаю, нет? — усмехнулась Женя.

— Нет. Не поэтому.

— Ну тогда прими ту причину, которую дали. О настоящих причинах скромные девочки вслух не говорят.

Но «скромной девочке» и не нужно было говорить вслух, она ему с первого взгляда дала понять правду. Платье, в котором она встречала его, было настолько коротким, что уступило бы иной майке. Жене ведь было что показать: фигура у нее была идеальной. Не модельной, а женственной, с плавными изгибами, чуть подтянутой, но в меру. И кожа идеальная — фарфоровая, без единого пятнышка. И кудри буйные, медные. И глаза зеленые, как трава в мае — до того, как солнце испортит ее желтизной.

Женя могла напялить на себя мешок из-под картошки и все равно остаться красивой. Поэтому идеальное тело и фарфоровую кожу она показывала редко и скупо, она сделала это привилегией. В прошлый раз, когда они с Максом встречались, она была затянута в черное от шеи до пят. Теперь же ему казалось, что он попал в первую сцену какого-нибудь дорогого, отлично снятого и все же банального порнофильма.

Сейчас она смотрела на него без слов, взгляд был манящим и как будто горячим, как переливы последнего огня по углям. Макс не поддался. Он забрал из машины сумку и прошел мимо Жени в дом.

Она поняла его так же легко, как он — ее. Иначе и быть не могло: Женя была до Эвелины, чуть-чуть — во время Эвелины, и он не сомневался, что будет она и после. Но не прямо сейчас, хотя, надо признать, ее красота все еще действовала на него, особенно после затянувшегося одиночества. По сути, сегодня она сделала ему два предложения, и то, что связано с работой, он принял, а вот насчет второго сомневался.

— Я слышала о твоем сыне, — сказала она, оставаясь у него за спиной. — Я тебе очень сочувствую, Макс…

— Давай не будем, — прервал он.

Думать о сыне было все еще больно. Макс не знал, будет ли когда-нибудь иначе. Нынешний опыт показывал, что время ни хрена не лечит.

Женя настаивать не стала, она никогда не рвалась лезть в душу, тела интересовали ее куда больше.

— Нужно будет расписать восемь залов, ты видел в моем сообщении, — сказала она. — Оплата очень хорошая, я тебе выбила больше, чем обычно платят, раза в два!

— Молодец.

— Свинья ты все-таки, Сотов!

— Свинья, — легко согласился Макс. — А ты — молодец. В этом балансе и будем существовать.

— Повезло тебе, что я не обидчивая, — хмыкнула Женя. — Оплату можно получить сразу, а можно — частями, по мере готовности.

— Частями давай, мне бабки нужны.

— Серьезно, что ли?

Она была искренне удивлена, и это лишний раз доказывало Максу, что она ничего не знала о его проблемах.

— Бывает и так.

— И на что ж тебе вдруг бабки понадобились? Сказал бы раньше, я в любой момент халтурку подогнать могу!

— Не нужны мне твои халтурки, просто плати вовремя, если есть такая возможность.

Он уже нашел в Даркнете человека, который знал, откуда взялся замгарин. Вопрос стоял лишь за ценой, и цена эта была немаленькой. Но если договориться платить частями… может получиться. Или, как вариант, кредит взять, а потом уже с гонораров отдавать. Все это Макс продумывал просто как детали, ему важна была лишь его цель.

Может, поэтому он и не обратил внимания на Женю, как бы она ни вилась вокруг него. Она обиделась, но не сдалась. На следующий день она снова была рядом, просто сменила платье на топ и шортики. Шортики были такими короткими и натянуты оказались так высоко, что Жене любой гинеколог дал бы по лбу. Но вряд ли ее это остановило бы, она всегда умела добиваться своего.

Это вовсе не означало, что у нее должно было получиться. В упрямстве она никогда не могла его превзойти. Они оба уже усвоили: если Макс чего-то не хочет делать, она его никак не заставит, никаким пряником, а кнута против него и не было никогда.

Вот только он все-таки склонялся к мысли, что хочет. Макс старался занять все время работой, но в какой-то момент даже у него заканчивались силы и вдохновение, приходилось отправляться в постель хоть на пару часов. А там было холодно — и там ждали сны. Злые и изматывающие. Протянутые к нему детские руки, болезненно худые, бледные, в кровавых трещинах. Эвелина, которую он, Макс, убивает снова и снова. Франик, живой, но не прежний, не такой, каким он был перед смертью, а уже изменившийся — лысый, серовато-бледный, с нездорово блестящими глазами.

Макс понимал, что это плохо. Настолько, что любой мало-мальски адекватный психолог сразу же поместил бы его на лечение в больницу, даже без подкупа со стороны «Белого света». Нужно было срочно переключиться, и приятный способ Макс знал только один.

Поэтому, когда Женя в очередной раз промаршировала мимо него в полупрозрачном сарафане, он решил, что сдерживаться уже хватит. Он не сказал ей ни слова, просто подхватил на руки — силы ему было не занимать. Женя ойкнула от неожиданности, но когда поняла, что происходит, только засмеялась. И, оказавшись на широком подоконнике, у самого окна, она не упрекнула его, как упрекнула бы Эвелина, не стала выкручиваться. Она знала, что рядом сейчас никого нет. Она смотрела ему в глаза, голая, наглая. Победившая, даже оказавшись под ним. Хищно вогнавшая когти ему в спину, когда он оказался в ней. Весенняя кошка да и только — даже ранней осенью.

Макс не был задет, он был не против проиграть вот так. Он вообще уже не задумывался, ему хотелось чувствовать, и он чувствовал. Горел, как раньше, до всего этого, как только с ней — с Эвелиной не получилось бы, да и с многими другими, которые были после нее и до нее. Самое забавное тут то, что он даже о ней не думал. Она была больше, чем телом, она была способом, решением, стихией, надежным путем от всего. Но вот как человек она при этом не воспринималась… Она была бы не рада это услышать. Никто и не собирался ей говорить.

Когда Макс опомнился, они были не в том зале, где все началось, и даже не на том этаже. Они были наверху, в спальне. Он лежал на затянутой целлофаном кровати. Женя, все еще голая, стояла на большом балконе, выходящем в сад, и курила.

— За спину извини, — ухмыльнулась она, совсем не похожая на человека, который извиняется.

— Пустое. У меня после каждой такой встречи с тобой спина на нотную тетрадь похожа, я уже привычный.

— Ты не знаешь, где остался мой сарафан? Да и трусики надо бы найти, пока они прораба не порадовали…

— Не представляю. Меня не это интересует.

— А что тогда?

— Откуда ты сигарету достала? И ладно бы сигарету, но зажигалку…

— Пошляк, — фыркнула Женя.

— Я думал, ты курить бросила.

— Бросила, а потом снова начала. Из-за этих… лысеньких, — помрачнела Женя. — Замиков. Я знаю, знаю, о них нельзя говорить плохо, надо только хвалить… Но я не могу просто! Я ужасный человек?

Макс невольно вспомнил свою бывшую жену — или то, во что она превратилась. Он видел ее на видеоролике и не узнал бы, если бы не подпись. Поэтому теперь он сказал без тени сомнений:

— Ты — лучшая женщина, которую я знаю.

— Ого, так ты тоже омерзительно неполиткорректный? — рассмеялась Женя.

— У меня есть свои причины.

— Лина?

— Больше, чем она. Иди ко мне.

Любопытно… Женя стояла перед ним обнаженной уже давно, но только теперь, когда он понял, что она — такая же, как он, Макс по-настоящему захотел ее получить.

И оставить.

* * *

— Что ты делаешь с этими деньгами, жрешь их, что ли? — раздраженно поинтересовалась Марина.

Антоша Мамалыга, впрочем, не выглядел как человек, который жрет деньги. Или вообще хоть что-то. Он похудел так сильно, что порой Марина даже сомневалась: сможет ли он подняться с кресла? Хотя это было не так уж важно, свои эфиры он смог бы проводить и сидя.

Но говорить ему, чтобы поменьше налегал на замгарин, — кощунственно и не по протоколу. Марина лишь сделала себе мысленную пометку: найти пару-тройку вариантов на замену, если очередная шлюха, проснувшись рядом с Антошей, обнаружит, что он уже холодный.

Пока же Антоша мог вести дела и даже не обиделся на упрек.

— Я еще по тарифу «Эконом» работаю, балую вас! — заявил он. — Если хочешь больше троллей, надо больше платить.

— Выжми побольше из этих.

— Люди любят писать гадости, но на свою тему. Если хочешь на твою — подкинь бабла на вентилятор.

— Ладно, — вздохнула Марина. — Будут тебе деньги. Но и новый план будет. Твои детишки должны поменьше открыто хамить, научи их хамить изящней, но даже это вторично. Отныне их задача номер один — вывести на хамство собеседника. Пусть делают, что хотят, но их даже Дева Мария должна трехэтажным послать.

— Зачем? — удивился Антоша.

— Потому что отныне мы — святые, они — агрессивное быдло. Их агрессия нужна, во-первых, для скриншотов, в наши дни никто без доказательств не верит. А во-вторых, когда скриншоты сделаны, начинаем активно жаловаться на собеседника. Задача максимум — добиться полной блокировки самых активных и авторитетных противников «Белого света» хотя бы на тридцать дней. Нужные администраторы уже проплачены, вы просто должны дать им повод.

— Что, будем делать вид, что замгарин одобряют все без исключения? — догадался блогер.

В такие моменты Марина убеждалась, что списывать его со счетов еще рано. Хотя терпеть его становится все сложнее… Она бы с удовольствием поговорила с ним по телефону, не видя это, но нельзя — любая техника предательски ненадежна.

— Именно так, — подтвердила Марина. — Любой, кто заходит в соцсеть, не важно, какую, должен убедиться: замгарин поддерживают все. Культурный человек — только тот, который уважает идеи «Белого света». Кто не уважает — агрессор, диктатор, идиот, в конце концов. Уяснил?

— Ага. Не понял только, на кой нам это.

— Нужно. Одни не слишком дружественные люди решили подготовить невыгодный нам законопроект. И когда об этом станет известно не только мне, а всему миру, мир должен отреагировать соответствующе.

— Кулачными боями повеяло! — хохотнул Антоша.

— Твоя шутка не такая смешная, как тебе кажется.

— Но ты все равно не скажешь мне, в чем суть?

— Я уже сказала достаточно. А остальное узнаешь вместе со всеми, ждать в любом случае осталось недолго.

Глава 3

— Всегда нужно искать, кому выгодно, — задумчиво рассуждал профессор, помешивая горячий чай. — Не важно, говорим мы о человеке, который вдруг стал популярным, новом товаре, который все вдруг полюбили, или организации, которой еще вчера не было, а сегодня у нее уже тысячи сторонников. Нужно задавать себе правильные вопросы. Для чего это делается, как может быть использовано, к какому финалу приведет? Но и это все меркнет на фоне выгоды.

Нике не слишком нравился мир, в котором только выгодой все и измеряется, однако она понимала, что Аверин прав. Естественно, есть люди бескорыстные и простые, как бабочки. Но мир все же принадлежит не им. Выжить без денег невозможно, а даже если ты не хочешь делать их своей главной ценностью, тебя все равно могут в любой момент втянуть в какую-нибудь схему, где ты станешь пешкой — или жертвой.

— Итак, кому и чем выгоден замгарин? — спросил Аверин.

— Его создатели уже несколько месяцев убеждают нас, что это в большей степени благотворительная акция, — усмехнулась Ника. — Мол, мир стал таким нервным, нужно вернуть людям свободу и наслаждение жизнью!

— В случае с замгарином и «Белым светом», словам организаторов и хозяев нельзя верить, но можно слушать их и толковать правильно. Скажу вам вот что: чем претенциозней ложь, тем страшнее скрытая за ней истина. Когда люди ограничиваются мелким мошенничеством, они сообщают общую правду, но искажают детали. А вот когда люди готовятся совершить преступление, они претендуют на святость.

— Мне кажется, вы утрируете! — нахмурилась Ника.

— Ничуть. Мир материален и практичен, от этого не уйти. Но когда нас заставляют уйти, когда призывают думать только об абстрактном благородстве, или свободе как явлении, или Добре с большой буквы… Это уже манипуляция. Людей постепенно приучают к мысли, что только с организаторами этого вот явления они станут добрыми, невероятными, исключительными — словом, поднимутся над чернью. А чернь — это кто?

— Те, кто не подчинился и не купился.

— Теперь вы мыслите верно. Покорение — этап номер один. Подавление тех, кто не покорился, — этап номер два. Но мы отвлеклись на общее, вернемся же к частному. Кому и чем выгодно появление замгарина, да еще и повсеместное? Это ведь не проблема только России или любой другой страны!

Ника предпочла бы, чтобы он просто объяснил ей все. Она боялась ляпнуть какую-нибудь глупость, она знала, что Аверин проверяет ее. Если она сейчас облажается, то быстренько полетит за дверь с баночкой сувенирного малинового варенья в зубах!

— Я думаю, что все сводится к деньгам, — осторожно предположила Ника. — Замгарин преподносят как спасение, но это ведь все равно продукт, за который платят деньги.

— Да, так иногда делается, — кивнул Аверин. Не похоже, что он был раздражен ее тупостью, уже хорошо. Но и хвалить ее он не спешил. — Однако не в этом случае.

— Почему?

— Чем измеряется прибыль, Вероника? Только ли заработанными деньгами?

— Нет, доход от продаж должен быть выше, чем себестоимость продукта и траты на его продвижение.

— Начинаете понимать, да? — усмехнулся профессор. — А замгарин продвигали очень активно и очень дорого. На что уходили деньги его хозяев? Изготовление непосредственно замгарина — первый, но далеко не главный пункт. Хотя и он важен! Ничего подобного на рынке раньше не было, и я не смог отследить его историю, как ни пытался. Однако то, что делает «Белый свет» — больше, чем продажа замгарина. Уже перед появлением продукта была проведена грандиозная работа, чтобы позволить ему, новому, без состава, без инструкции, продаваться везде и всюду, как питьевая вода. Это пункт номер два, гораздо более дорогой, чем пункт номер один. Пункт номер три — услуги продвижения. Работа таких специалистов, как Марина Сулина, стоит очень дорого. Это грамотный, умный и беспринципный организатор. Скажу вам больше: ее услуги стоят настолько дорого, что раньше позволить их себе могли только политические партии. А уж чтобы она голову налысо побрила — тут нужен неслабый бонус!

Ника невольно вспомнила Марину Сулину — это было несложно, теперь уже никакие новости без нее не обходились. Грамотная тетка, этого не отнять. Молодая, красивая, но какой-то чуть грубоватой красотой. Теперь уже лысая, но в остальном от замгарина не пострадавшая… Да и сомневалась Ника, что Марина будет принимать отраву. Нет, Аверин прав, для Сулиной все это — шахматная партия, просчитанная на много шагов вперед.

— Короче, деньги огромные, — подытожила Ника. — Но откуда они?

— Этого я точно не знаю — на уровне названий фирм и имен. Однако рискну предположить, что одним спонсором дело не ограничилось. Все указывает на международные корпоративные договоренности.

— Теория заговора, что ли?

— Зря смеетесь, — осадил ее профессор. — Знаете, почему теории заговоров сделали темой анекдотов? Потому что они реально существуют, заговоры эти. Это одна из самых надежных стратегий: хочешь победить врага — выставь его смешным и жалким. Что и сделали с теми, кто предупреждает о заговорах, этот ход еще с древних времен используется. Я не знаю точных цифр, связанных с разработкой замгарина и его рекламной кампанией. Однако кое-какие расчеты я провел, приблизительные. Если они верны, прибыль, настоящую прибыль, можно будет получить только через пять лет. Да и то, прибыль была бы, если бы в рекламу вложились разово, а дальше просто продавали замгарин.

— Но рекламное давление не прекращается…

— И не прекратится, и деньги в него снова вкачивают. Так что продажи замгарина — это инструмент, а не самоцель. На цель будет указывать то, что произойдет дальше.

— Давление на бизнес! — вспомнила Ника. — Сейчас «Белый свет» нехило так влияет на продажи… Стоит его лидерам сказать хоть слово — и стая хомячков подчинится. Плюс, у меня подруга сама ресторанами владеет, так ее заставляют брать на работу адептов замгарина…

А если принять это во внимание, теория корпоративного заговора казалась не такой уж бредовой. Все покупается, все продается. Свободный рынок. Победителя на нем может определить удачная рекламная кампания, но это будет временный успех, потому что удача переменчива.

Другое дело — если удастся изобрести инструмент, надежно контролирующий массовое сознание. Указывающий, что покупать, а что — нет. Такой инструмент при грамотном использовании способен разорять даже крупные компании за считаные месяцы.

— Замгарин — это теперь уже больше, чем препарат, — указал Аверин. — Благодаря организации «Белый свет» его превратили в элемент культуры.

— Больше на секту похоже, если честно…

— Одно другому не мешает. Что есть секта? Религиозная организация? Да, конечно. Но это же и целый набор инструментов манипуляции сознанием. Когда люди в группе, читай — в стае, управлять ими гораздо легче, чем когда они по одному. В одиночестве человек сомневается, анализирует свои поступки и решения. В стае он контролируем, он — как все, и быть иным ему страшно. А поскольку внутренние противоречия не любит никто, очень скоро такой человек научится принимать идеи стаи и ценить их, как свои собственные. Разве нет?

И снова ей хотелось спорить, потому что реальность, которую он рисовал, была слишком страшной — не сейчас даже, а в перспективе. Но уйти в спасительное отрицание все равно не получалось, Ника слишком хорошо помнила дни, когда сама принимала замгарин. Это было больше, чем спокойствие… это было чувство принадлежности. Она верила, что выбор замгарина многое говорит об их интеллекте и ценностях. Сейчас это казалось бредом, но тогда было единственно возможной правдой.

— Получается, все сводится к бизнесу, к корпорациям и способам управления рынком? — спросила Ника.

— Пока еще ничего ни к чему не сводится. Пока идет процесс формирования… чего-то. Я точно не уверен, чего, нужно наблюдать. Это у нас сейчас все ограничивается давлением на рынок. Вам известно, что во многих западных странах замгарин появился раньше?

— Конечно.

— Я переписываюсь с коллегами оттуда, они наблюдают за процессом дольше. Так вот… приведу вам только один пример. Вы ведь знаете, что приближаются выборы во Франции?

— Да.

— У действующего президента все годы его правления был неплохой рейтинг, — сказал Аверин. — Не звездный, но для политика очень даже неплохой. Буквально за последние полгода этот рейтинг рухнул настолько, что поражение на выборах почти очевидно. А все почему? Потому что он завел речь о негативном влиянии замгарина на здоровье, о покалеченных людях и детских смертях. Хозяевам замгарина это не очень понравилось, и они развернули массовую травлю. Теперь у него два варианта: сменить пластинку или проиграть.

— Но как это может быть… неужели адептов замгарина настолько много?

— Нет. По подсчетам, моим и моих коллег, доля людей, принимающих замгарин, в разных странах составляет от пяти до пятнадцати процентов.

— Вот! Разве могут они серьезно повлиять на общество?

— Могут, — уверенно ответил профессор. — Основная масса населения нейтральна и инертна. Они будут слушать тех, кто говорит громче или красивей. Слова эти упадут на благодатную почву, потому что массовое мышление давно уже формируется другими технологиями манипулирования.

— Например?

— Например, «принимай любые идеи», «принимай кого угодно, если он хочет быть принятым». Это тонкая грань, по которой нужно уметь пройти. Заставить людей принимать замгарин, например, сложно. Сложнее, чем заставить поддерживать его, не принимая.

— Но если это влияет на рынок и на политику… что же тогда получается? — растерялась Ника.

А вот ее собеседник растерян не был.

— Получается инструмент контроля над обществом. Политика, на самом деле, тоже сводится к рынку: законники решают, что, где и как продавать. Ради дальнейшего распространения замгарина нужно контролировать этот момент.

— У нас же такого нет! Как бы я ни относилась к «Белому свету», я должна признать, что они тихие и мирные!

— Пока тихие, — уточнил Аверин. — И пока мирные. Потому что есть команда оставаться тихими и мирными. Как только поступит другая команда, их заставят вести себя иначе.

— Но ведь замгарин делает их очень спокойными!

— Вы в самом деле так думаете? Увы, он не избавляет от агрессии, он просто делает ее управляемой. Надо сказать, что после двух месяцев непрерывного приема замгарина человек поддается манипулированию куда легче. Это средний срок, разумеется, у всех по-разному. Причем сам человек этого не осознает, его управляемость прикрывается высшими ценностями. У него появляется чувство сопричастности к чему-то великому, смысл жизни, если использовать совсем уж пафосный вариант. Многие ли люди живут осмысленно, Вероника? Многие ли вообще думают о смысле? А «Белый свет» им этот смысл дает, упрощенный и разжеванный. Так он подкупает их верность: не зависимостью даже, а добровольным служением идеалам.

— Я слышала, у нас готовится законопроект об ограничении продажи замгарина, — обреченно признала Ника.

— Это правда, и он станет отличной лакмусовой бумажкой для нашего общества. Он покажет, насколько идеи «Белого света» распространились, это во многом определяется культурой и историей страны, поэтому процент адептов в разных странах столь сильно отличается.

— Но я не слышала, что готовятся какие-то протесты…

— А это и не нужно. Вы сейчас думаете о старых инструментах управления толпой, Вероника. А «Белый свет» — нечто совершенно новое. Сейчас очень многое будет ясно… Как они отреагируют на законопроект. Каким будет давление.

— Господи, вы так обо всем этом говорите, как будто документалку смотреть собрались! — не выдержала Ника. — А это же люди… это жизнь! Неужели вы ничего не собираетесь делать?

— Делать нужно было раньше. Когда наше общество стало сытым.

— То есть?..

— У людей есть определенные потребности, от простейших к самым сложным, — пояснил Аверин. — И есть внешние обстоятельства, которые мешают их достигнуть. Чем опаснее обстоятельства, тем больше внутренних ресурсов человек вынужден отдать, чтобы обеспечить свои потребности, тем меньше у него сил на все остальное. Проще говоря, в войну не думали о модном цвете рубашки, думали о куске хлеба.

— И нет в этом ничего хорошего!

— Нет. Но это тот момент, который нужно учитывать. А потом агрессивные внешние факторы исчезли, жизнь стала мирной и сытой. Вот тогда, в этот момент, и нужно было дать людям новые идеи. Объединяющие! Да, это инструмент пропаганды. Но конструктивной или, по крайней мере, отстаивающей национальные интересы. Интересы своего рынка! Если же этого не сделать, образуется пробел, который заполняется извне, что и произошло в истории с «Белым светом». Я говорю о том, что нужный момент был упущен, и теперь не только мне, но и многим, многим другим придется разгребать последствия.

* * *

Когда Макс случайно нашел в интернете спонсора для покупки информации, он сам настоял на том, чтобы ничего не знать об этом человеке. Спонсор, как и Макс, на дух не переносил замгарин и его фанатиков. Но при этом он признавал, что сам им ничего не сделает — страшно, характер не тот. У Макса характер как раз был, а вот ресурсов не хватало. И они помогли друг другу.

Но знать, кто это, все равно было опасно. Макс слишком хорошо помнил, как легко его запихнули в психушку. И вот теперь, если станет известно, что он копает под «Белый свет», его не просто перехватят, из него еще и выбьют имена всех его союзников. Макс не был трусом и не боялся боли, но признавал, что способы воздействия бывают разными, поэтому самым безопасным было не знать… Тогда и сказать будет нечего.

Он не хранил полученные данные на своем компьютере, Макс делал все, чтобы его с ними не поймали. Он забросил файлы в облачное хранилище, а для себя сделал распечатку. И даже ее он предпочел прочесть в одиночестве, специально ради этого на пустырь выехал, потому что дома уже была Женя.

Нельзя сказать, что он не доверял Жене. Макс просто не был уверен, что она готова к настоящей борьбе, да и не хотел рисковать ею.

Первые данные, купленные им, подтвердились. Основой замгарина действительно стал «Стэди», полюбившийся американским военным. Вот только обвинить в нынешней катастрофе американцев все равно не получилось бы: они сами готовились к отказу от этого лекарства.

Нет, сначала все шло неплохо, и после недолгих испытаний препарат очень быстро получил зеленый свет. Однако массовое распространение «Стэди» среди военных показало, что не все реагируют на него одинаково. Для кого-то это действительно было спасение, но у некоторых — и таких были не единицы — препарат вызывал внезапные и сильные нервные срывы, проблемы с памятью, вспышки агрессии. Чем чаще это повторялось, тем громче звучали призывы запретить «Стэди» или хотя бы доработать.

Но еще до того, как американцы приняли решение, формула была украдена в рамках промышленного шпионажа. Кем именно — в документах не указывалось, но приложенные заметки были сделаны далеко не латиницей и не кириллицей. Судя по всему, формула «Стэди» укатила в Азию.

Однако мудрым азиатам спокойствие требовалось меньше, чем американским военным. Они собирались усовершенствовать формулу — видимо, насмотревшись фильмов про идеальных солдат. Но идеальный солдат так и не был создан, а вся физическая побочка, связанная с новинкой, оказалась исключительно негативной. Лучшее, чего удалось добиться местным ученым, это обеспечение абсолютной покорности тех, кто принимал препарат хотя бы неделю.

Макс же во всем видел новые и новые доказательства. Никто не писал напрямую, что замгарин — это наследник оригинального «Стэди» и его измененной формулы, но признаки-то налицо! Спокойствие, внушаемость, покорность, фанатичная приверженность идеям, а поверх всего этого — нарастающие мутации, которые теперь пытаются втюхать как новую красоту.

И все же пока он не мог понять, где произошел финальный шаг от измененного «Стэди» к новому замгарину. Замгарин — международная проблема, так что глупо винить в этом правительство какой-то одной страны. Да и потом, во многих странах Азии он уже запрещен, и запрет этот ввели до того, как возникли паразиты вроде «Белого света». А вот в Европе и США замгарин очень даже прижился и теперь доставляет нехилые проблемы. Что получается в итоге?

Да ничего.

Отчаиваться Макс не собирался, только не после того как продвинулся так далеко. Он сжег распечатки все на том же пустыре и отправился домой.

Настоящей эмоциональной близости от Жени фиг дождешься, не тот человек, однако пока Максу было достаточно того, что его дома ждут. Можно будет прийти туда и по-настоящему переключиться, забыть обо всем хотя бы до следующего утра.

По крайней мере, так было обычно, а сегодня оказалось по-другому. Когда Макс добрался до квартиры, выяснилось, что ждет его не только Женя.

— Смотри, кто к нам пришел! — жизнерадостно улыбнулась она, хотя взгляд оставался холодным.

Гость приветственно махнул ему рукой. Шурик Добровский узнавался в этом существе не сразу, кузен как будто ссохся, сдулся, и от этого возникало ощущение, что и плечи теперь уже, и бедра шире, хотя так, конечно же, быть не могло. Потеря волос, бровей и ресниц тоже сильно его изменила, а в сочетании с чуть отвисшей кожей — видимо, из-за резкой потери веса, — это придало лицу неприятную женоподобность.

Да и выражение было несвойственное Шурику… не ему прежнему так точно. Не ленивый кот, пригревшийся на солнце, а пожилая торговка, которая сегодня никого не сумела обвесить на рынке, а потому не в духе.

— Мне нужно с тобой поговорить, — объявил Шурик. — Наедине!

Макс почувствовал мгновенную вспышку гнева. Шурика никто сюда не звал: после их разговора о деньгах Макс не испытывал ни малейшего желания общаться с кузеном. А Шурик словно позабыл об этом, заявился, как к себе домой, да еще и неприязненно косится на Женю, которой здесь очень даже рады.

Поэтому Макс собирался выставить кузена вон любым доступным способом, но Женя успела вмешаться:

— Поговорите, если надо, у меня все равно проект не доделан!

И она с готовностью сбежала, ей хватило и того времени, что она уже провела наедине с Шуриком.

— Что ты здесь потерял? — поинтересовался Макс, не спуская глаз с существа, которое когда-то было его двоюродным братом.

— До меня дошли слухи, что ты все еще собираешь деньги.

— А давай ты пойдешь нахрен вместе с этими слухами?

Но Шурик будто не услышал его, он продолжал невозмутимо рассуждать:

— Следовательно, ты не прекратил сбор… сам знаешь чего. Это неразумно и даже оскорбительно для таких, как я.

— А мне плевать.

— О том я и говорю: у тебя возмутительно низкий уровень культуры. Когда ты перестал пить замгарин?

— А я и не перестал.

— По тебе же видно, что перестал!

По нему как раз было видно нечто большее: что замгарин его попросту не берет. Этой проверки Макс, надо признать, ожидал с опаской. То, что препарат не влияет на его психику, уже стало очевидным. Но повторится ли та же история на физическом уровне? Сможет ли он остаться собой?

Смог. Дальше он мог бы притворяться, брить голову, прятаться от солнца, чтобы казаться бледнее, намалевать себе круги под глазами… А он не стал. Время показало, что он был прав: такую нездоровую худобу, как у Шурика, он все равно бы изобразить не сумел.

— Это мое дело, — отрезал Макс.

— Я просто не ожидал от тебя такого. Ты даже не понимаешь, в какие опасные дебри ты лезешь.

И тут до Макса дошло.

— Скажи-ка… а кто тебе вообще подсунул эти слухи? И не просил ли этот сеятель слухов угомонить меня?

В прошлом Шурик стал бы препираться, он всегда так делал, когда его ловили на двойной игре. Теперь же он продолжал смотреть на собеседника спокойно, не моргая даже, и Максу вдруг показалось, что он разговаривает с гигантской ящерицей.

— А даже если так, я согласился на это ради твоего блага. Серьезно, Максим, хватит.

— Или что?

— Да какая разница? Лучше ты себе точно не сделаешь. Остановись, сделай глубокий вдох и просто живи. Ради сына.

Упоминание сына, как всегда, стало последней каплей. Даже если до этой капли было незаметно, что чаша переполнена.

— Вали отсюда, — холодно велел Макс.

— Но мы еще не все обсудили!

— Шурик, я серьезно, вали. Это я о тебе вот так по-семейному забочусь.

И Шурик наконец понял, что у него нет выбора, уходить или нет. Есть только выбор, как уйти. Он укоризненно покачал головой, однако настаивать больше не стал. Покидая кухню, он даже удержался от зловещего предупреждения, что лучше было бы послушать его и не выяснять, какими еще путями умеют воздействовать защитники замгарина.

Но предупреждение это все равно зависло в воздухе.

* * *

Когда стало ясно, что митинг все-таки будет, Даша уже не сомневалась, что пойдет. Серьезно, если бы кто-то это не организовал, она бы сама приглашения рассылать начала!

Зато теперь ее переполняла решимость, как будто кто-то наконец зарядил ее внутренний аккумулятор на сто процентов. Даша не знала, что ее ждет сегодня, но дома она просто не осталась бы.

Жаль, что не все это понимали.

— Куда ты собралась? — удивилась Ника, наблюдая, как она натягивает куртку. — Дашка, дома сиди!

— Чего ради?

— Сегодня эти наши, лысенькие, скакать собираются, еще под раздачу попадешь!

Даша замерла на месте, не решаясь верить своим ушам. Неужели ее сестра действительно сказала это? Да еще с таким пренебрежительным видом!

Злость разгорелась быстро, и это было непривычно. С тех пор, как она начала снова украдкой принимать замгарин, Даша не чувствовала ничего подобного. Напротив, сбылись ее заветные желания: мир снова стал ярким и интересным.

Но теперь она почувствовала нечто новое, злость куда большую, чем все, что было до замгарина. Потому что Ника не просто сморозила глупость, она вдруг стала олицетворением всех тех недальновидных идиотов, которые только и могли, что критиковать «Белый свет».

— Там собираются люди, которые хотят бороться за свои права! — гордо объявила Даша.

Ей казалось, что правда на поверхности, все ее понимают. Закон об ограничении продажи замгарина был чистой воды манипуляцией. Интересное дело: много месяцев препарат никому не мешал, а теперь вдруг глаза раскрылись! А требование зарегистрировать «Белый свет» как политическую организацию? Это же ни в какие ворота не лезет, они никогда не имели отношения к политике!

Даша чувствовала: она не должна допускать такое. И Боря был с ней согласен, и многие ее новые подруги, и прекрасная Мариночка Сулина, которая в своих обращениях теперь только об этом и говорила. А ее родная сестра ничего не понимает, дожили!

Ника подошла поближе и посмотрела на нее с явным недоверием.

— Даша… а это что сейчас началось? Ты что, снова подсела на замгарин?

— При чем тут это?

— Подсела или нет?

Она ведь скрывала это от сестры до последнего… жалела Нику, знала, что для той новость станет серьезным ударом. По крайней мере, такой мотив был у Даши вначале. Но теперь, когда она думала об этом, собственные размышления казались ей на редкость нелепыми. Почему она вообще стыдилась этого? Почему испытывала вину?

Если называть вещи своими именами, осознать свою вину следовало бы Нике. Это она пыталась принимать решения за младшую сестру, из-за нее мир Даши стал серым и плоским. А теперь все вернулось на круги своя! У нее был Боря, был праздник… Она ничего не боялась и ни о чем не сожалела.

— Я не подсела на замгарин. Я принимаю его осознанно!

Ника выглядела так, будто Даша ее ударила. На секунду Даше стало жаль сестру — но только на секунду. Неправильно это: ставить чьи-то интересы выше своих.

— Давно? — одними губами произнесла Ника.

— Какая разница?

— Нет, давно не может быть… Волосы у тебя еще не вылезли, значит, не больше двух месяцев… Я даже, кажется, знаю, когда! Влюбилась она, конечно… Господи, какая же я дура!

— Только с последним и могу согласиться.

— Ты забыла, что с тобой случилось? Ты чуть не умерла!

— Меня сестра с диктаторскими замашками заперла в какой-то развалюхе, вот от этого я чуть не умерла. Это моя жизнь, я сама решаю, как ею распорядиться. Просто не мешай мне!

В какой-то момент ей показалось, что Ника попытается стать у нее на пути или сделать еще какую-нибудь глупость. Это не изменило бы результат, но усложнило бы Даше жизнь.

Однако Ника просто смотрела на нее, поникшая и какая-то потерянная.

— Что ты собираешься делать? — только и спросила она.

— На митинг пойду! Они не имеют права забирать у нас замгарин!

— Вам этот митинг как-то согласовали? Вы вообще пытались его согласовать?

— Мы и не должны! Это наш город, наша жизнь, — заявила Даша. — А значит, наше право решать, что и как принимать.

— Ты меня не слушаешь, не слышишь… Кто подал вам эту идею?

— Никто не подавал, это идея всех нормальных людей!

— А ведь Денис Владимирович предупреждал меня, что так будет…

— Не хочу даже знать, кто такой Денис Владимирович, — фыркнула Даша. — Сиди дома, раз тебе так хочется.

Но Ника так просто не отступила бы:

— Даш, не надо! Не надо туда ходить, ради меня, если другие аргументы не работают! Не будет там ничего мирного! Он и об этом предупреждал!

Ясно с ней все… Связалась с каким-нибудь замгарин-диссидентом, который мнит себя экспертом. И ему Ника готова поверить охотней, чем родной сестре! Вот от этого было обидно, но тратить время на споры Даша не собиралась.

— Все будет хорошо. Вспомни, сколько мне лет — не ты решаешь, как мне жить.

— Нет… увы, не я. Но и, похоже, не ты. Даша, не надо…

— Перестань. Мы — цивилизованные люди, ничего плохого не случится. Это будет праздник!

Где замгарин, там всегда праздник. Все ведь это знают.

Ника все-таки сдалась. Покидая дом, Даша еще некоторое время оглядывалась, опасаясь, что сестра поплетется за ней, будет мотать нервы своим нытьем… Но нет, повезло.

Из-за этого нелепого спора с Никой она пришла к месту встречи одной из последних, когда на площади собралась внушительная толпа. Сейчас Даше странно было вспоминать времена, когда она таких толп боялась до дрожи. Ведь здесь все свои! Кто-то принес гитару и уже играл, плакаты в их руках были яркими и красивыми, сияло солнце…

Правда, чуть в стороне, в узких переулках, просматривались темные машины и люди в форме. Но их Даша не боялась, она просто злилась. Это не их город! Ей хотелось подойти и сказать им об этом сразу, сейчас, чтобы они убрались и не портили другим настроение. Однако Даша сдерживалась, потому что помнила, что сказала Мариночка Сулина. Главный принцип «Белого света» — миролюбие и доброта. Они должны транслировать это даже тем, кто такого отношения недостоин!

Как и ожидала Даша, благородство в этой ситуации было односторонним. Очень скоро люди в форме, стыдливо прятавшие свои лица под масками, начали бубнить в громкоговорители, что надо расходиться. Они, конечно, называли какие-то причины, однако причины эти все без исключения были дурацкими. Даша помнила: она в своем городе и может делать здесь, что угодно.

Праздник им все равно испортили. Она не заметила, как это началось. Просто услышала какие-то возмущенные крики, уловила быстрое движение, а дальше уже нельзя было наблюдать со стороны. Или бежать, или бросаться туда, в сердце событий. Ника наверняка потребовала бы от нее бежать. Однако Даша чувствовала: ей хочется как раз нырнуть в омут с головой.

Странное все-таки дело… Замгарин ведь и правда успокаивал ее, но здесь и сейчас ее переполняла такая ненависть, какой Даша прежде не знала. Она удивлялась этому, однако отстраненно. В целом, эта ненависть была по-своему такой же приятной, как недавняя безмятежность.

Потому что эта особенная ненависть тоже избавляла ее от сомнений и наполняла ее мышцы силой. Не было лишних мыслей… да вообще почти никаких мыслей не было. Осталось только желание: избавиться от этих уродов в черном, которые ничего не понимают и мешают всему хорошему, что есть на свете.

Вот она и останавливала их. Бросалась и била не глядя. Получала в ответ, раздраженно стирала кровь с лица и бросалась снова. В какой-то момент кто-то из своих придержал ее за плечо, усадил на асфальт.

— Вот так замри, не двигайся!

Щелкнул фотоаппарат. Мобильные снимали беззвучно, а тут — зеркалка, значит, уровень повыше. Даша обнаружила, что у нее рассечен лоб и кровь идет из носа. Она не заметила, как это случилось, и боли не чувствовала, даже сейчас. Она просто увидела, как на асфальт с капельками крови вдруг падает длинная прядь ее волос.

А потом фотограф отошел, и она снова сорвалась с места, покорно подчиняясь этой зыбкой, будто бы сладкой ненависти. Может, нечто подобное чувствовали люди на войне, наконец встретив сломавшего им жизнь врага?

В себя Даша пришла только в душной темной машине, увозившей ее непонятно куда. Внезапно стало больно — как будто до тела дошло, что с ним случилось. Лицо, кажется, опухло. Один глаз затек. Мышцы горели от усталости и кружилась голова.

Ее сумки нигде не было, мобильного в кармане — тоже. Нике в ближайшее время позвонить не получится. Ну и ладно, не придется слушать ее непременное «Я же говорила!»

Потому что Даша, даже побитая и по пути в пустоту, ни о чем не жалела.

Глава 4

Усидеть на месте было просто невозможно, Нике только и оставалось, что наматывать круги по комнате. Аверин наблюдал за ее метаниями со стороны письменного стола. Он перебирал какие-то бумаги, делал пометки и расстроенным не выглядел.

— Я просто не могу понять, что с ней случилось! — в который раз объявила Ника. — С ней же теперь невозможно разговаривать! Ей говоришь «Черное», а она в ответ: «Да нет же, это белое!» Или «Черное и черное, в современном мире уже не важно». Или «Это не черное, а круглое, как ты не понимаешь?»

— Вероника, я вас прошу, успокойтесь. Своими действиями вы добьетесь только одного: нервного тика.

Она и сама это понимала, но остановиться уже не могла.

— Я бы списала это на подростковое упрямство, но староват подросточек получится! А главное, всю эту ахинею она мне выдает через презрительно поджатую губу! Как будто это я — маленькая дурочка, которая ничего не понимает и кусает железный танк, а она — мудрая женщина, познавшая жизнь!

— Вы закончили?

Ника обессиленно плюхнулась в ближайшее кресло. Аверин самообладания не терял никогда, да и сейчас удивленным не выглядел.

— Перемены в личности вашей сестры связаны с тем, что «Белый свет» — это сообщество, выстроенное по принципу секты, и влияет оно на людей соответствующе.

— Ага, она теперь только в замгарин и верует!

— Я сейчас говорю не о верованиях, — покачал головой Аверин. — Я говорю исключительно об инструментах манипулирования. Взять хотя бы их фирменную кричалку эту: один человек говорит: «Виват, белый свет!», другой отвечает: «Навеки виват!» Это поверхностный, но очень действенный способ объединения, сродни использованию визуальных символов, схожих цветов в одежде и так далее. Он дает чувство того, что все вместе и все друзья.

— Это все начиналось как прикол…

— Вероника, после стольких наших бесед слышать такое от вас даже оскорбительно. Подобные вещи не появляются случайно и «по приколу». Мы говорим о многомиллионной кампании, здесь продумана каждая мелочь. Это приветствие разработали специалисты, а потом уже через прикормленного блогера швырнули в массы. Приветствие — это очень важно.

— Да не так уж важно… — засомневалась Ника.

— Больше, чем вы думаете. Оно сразу же настраивает беседу на нужный лад. «Виват» — и вот уже мы в одном лагере. Скажи «Виват», даже если ты не принимаешь замгарин, потому что ты — культурный человек, потому что поддерживаешь движение за свободу и далее по тексту. Поверьте мне, если вы попробуете ответить не шаблонно или, упаси боже, иронично, последствия могут быть далеко не мирными.

Ника мгновенно вспомнила людную улицу, невнятных любителей замгарина и поток ледяной воды, льющийся на нее и на Юлю. И ведь это было еще до всех возмущений и протестов, когда адепты «Белого света» не чувствовали себя такими безнаказанными. Что же будет дальше, когда общество приучат их жалеть и любить? Что будет в том ведре, кислота?

Аверин прав, эта зараза распространяется…

— Я просто не понимаю, как они все это провернули… вот так, — вздохнула Ника. — Там же неглупые люди! Многие, кто входит теперь в «Белый свет»… я их знаю! Они были успешными, все по-разному, но не совсем дно. Как они могли позволить превратить себя в… такое?

— А сектантские методы на разум и не воздействуют, самый благодатный материал для сект — чувства и эмоции. Вспомните, о чем мы говорили раньше, — посоветовал Аверин. — Основой для нынешней паствы «Белого света» стал заскучавший средний класс. Деньги есть, базовые материальные блага — тоже, но хочется чего-то большего. А чего — непонятно, нет четкого ориентира. Вот на этом и играют.

Да и не только на этом. Ника взяла с ближайшего столика распечатку статьи, где как раз рассказывалось о способности замгарина притуплять критическое мышление. Она бы посмеялась над этим — если бы не недавняя беседа с сестрой.

— И что, им всем дают якобы смысл жизни и на это они ведутся? — нахмурилась Ника.

— Не в первую очередь. Предполагаемый смысл жизни, который представлен у них служением «высшим идеалам», — это менее надежный из двух основных инструментов.

— А более надежный?

— Заполнение уже существовавших пустот в жизни. Тех, что не очевидны, тех, о которых люди не говорят, чтобы не разрушить внешний образ престижности. Это ведь стало обязательным, вы заметили? Выставлять свою жизнь как можно более престижной. Толпа в итоге убеждена, что у вас все хорошо, а вас изнутри подтачивает невысказанная боль. Принцип крепкого на вид дерева, выгнившего изнутри. Оно кажется совершенным до последнего — а потом от одного удара рассыпается в труху.

И снова ей хотелось спорить, сказать, что у Даши такого не было, и у ее подруги, и у Артура… Но она понимала, что это наивно. Смысл-то не в том, чтобы доказать что-то Аверину, смысл как раз в том, чтобы понять самой.

Если говорить честно, Даша давно уже металась. Не знала, чего хочет от жизни, нервничала по пустякам. Потом еще влюбилась в придурка этого престарелого, Бореньку своего… Она часто обращалась к сестре за советом, и Нике это льстило. Она почему-то не подумала, что Даша просто не научилась жить самостоятельно.

Артур тоже… Ну да, успешный программист, но при этом замкнутый интроверт. Умеющий написать дорогущую программу, но не умеющий починить раковину и мучительно стесняющийся вызвать сантехника. Для него жизнь была одним непрекращающимся стрессом, пока замгарин не решил эту проблему.

Или ее подруга, Майя… Майя была в их небольшом кружке символом успешности. Она еще студенткой вышла замуж за богатого иностранца, укатила жить в Швейцарию, быстренько родила, чтобы укрепить свои позиции. Замгарин начала принимать еще там, но, когда пошел слушок о «притеснениях», рванула в Россию. Зачем? В Швейцарии уже разгорался не меньший пожар, могла бы сражаться там. Так что вело ее домой на самом деле? Стремление бороться за «Белый свет» — или желание сбежать от старого мужа, которого она втайне ненавидела, и ребенка, рожденного от ненавистного мужчины?

Это все были тихие беды, которые никто не понял бы, никто бы не утешил. Кроме «Белого света». Марина Сулина и компания действительно подсовывали своим адептам якобы высшую цель, ради которой можно было с готовностью отложить личные проблемы и все равно не чувствовать себя неудачником. Они все отныне борцы и творцы будущего…

— Знаете, в чем главная опасность такого вот сектантского мышления? — поинтересовался Аверин.

— И в чем же?

— Их с первого дня убеждают в том, что они — исключительные, замечательные, невероятные и уникальные. Убеждают достаточно активно, как мать, которая твердит своему чаду, что оно, чадо это, лучше всех на свете. Только здесь мы имеем не слепую любовь матери, а якобы аргументированное убеждение. Оно дает плоды очень быстро, людям приятно верить, что они — хорошие. Что нужно было делать раньше, чтобы считаться замечательным человеком?

— Да хоть что-то делать, — криво усмехнулась Ника.

— Вот именно. А в «Белом свете» поначалу не требуется ничего. «Ты с нами — уже этим ты прекрасен». А дальше, когда «Белому свету» что-то понадобится, его адепты пойдут на что угодно, лишь бы не утратить статус исключительных личностей.

Перед глазами снова стояло лицо младшей сестры. Даша, милая, робкая, раньше и мухи не обидевшая бы, первой полезла в драку с полицейскими.

Это Ника знала наверняка — что первой. Когда Даша ушла из дома, она двинулась следом. Она держалась на расстоянии, скрывалась, потому что понимала: слушать ее никто не станет. Ника просто хотела узнать, что же будет дальше.

И узнала — на свою беду. Она видела все: как Даша и ее новые друзья веселились, пока им было дозволено. А как дали команду — полезли в драку. Сразу же, без единого вопроса. И все это кто-то снимал, а кто-то вел прямой эфир, во всем чувствовалась режиссура и показуха.

— Так значит, самое страшное — это то, что они у нас теперь все исключительные без исключения? — поморщилась Ника.

— И даже не это, хотя настолько завышенная самооценка еще никого до добра не доводила. Самое страшное — это грядущий разрыв в обществе. Наравне с мыслью о собственном превосходстве адептам «Белого света» прививают и испытанную временем мысль «Кто не с нами — тот против нас». Если есть умные, должны быть и тупые. Есть прекрасные — должны быть уродливые. Общий смысл вы поняли. Это уже видно на примере некоторых рекламных кампаний… Внешность, сформированная активным потреблением замгарина, теперь преподносится как высшая красота. Так ведь и это еще не все! Сейчас уже осторожно намекают, что иная внешность — это вчерашний день, не в моде. Видите, что происходит, Вероника? Людей, не потребляющих замгарин или выступающих против него, преподносят как тупых, страшных, ничтожных. Ненужных! А что можно делать с ненужными людьми?

— Да все, что угодно…

Она прекрасно понимала, к чему он клонит. Если человек для тебя по умолчанию и не человек даже, его не жалко. А если он враг? Мыслит не как ты, мешает тебе добраться до любимой игрушки? Можно избить без жалости. Или убить без жалости. В любом случае, жалости «не таким» скоро не хватит.

И снова хотелось возразить — и снова память возвращала ее в миг, где Даша, ее любимая сестренка, бросалась на людей, как дикое животное.

— Но не может же быть так плохо? — Ника с надеждой посмотрела на своего собеседника. — В какой-то момент они должны остановиться, задуматься… очнуться!

— Не очнутся они уже. Потому что очнуться — это принять все негативные последствия своих действий. Посмотреть в зеркало трезвыми глазами и ужаснуться. На такое способны только люди с очень сильной волей, а люди с сильной волей туда и не попадают.

— Вы хотите сказать, что я уже потеряла сестру?..

— Нет, я хочу сказать, что сама она не выберется. Нужно централизованное воздействие… Был уже в истории прецедент, когда группа людей вдруг возомнила себя высшей расой, дала себе позволение убивать и подчинять других. Вы, надеюсь, знаете, к чему это привело. «Белый свет» — куда меньшая проблема, но это пока. Нужно предпринимать меры на государственном уровне, искать хороших специалистов по уничтожению сект, психологов, точечно работать с пострадавшими… Вот тогда еще можно что-то исправить.

Ника только кивнула. Она не умела спорить с Авериным, не научилась просто — он слишком много знал, слишком легко давил ее аргументами. Но поверить ему она все равно не могла, потому что… Это уже слишком! Сравнивать адептов замгарина с фашистами — ну кто так делает? Пока самым большим проявлением агрессии со стороны «Белого света» была вот эта потасовка на митинге. Но это же не война!

Она хотела отмолчаться, оставить свои убеждения при себе, однако обмануть Аверина было не так-то просто. Он окинул ее тяжелым взглядом и заключил:

— Вы мне не верите.

— Нет, я… Я не то чтобы не верю…

— Первый виток эмоционального стресса у вас уже прошел, думаю, вы готовы к новому. Зайдите в интернет.

От такой неожиданной смены темы Ника совсем растерялась.

— Что?..

— Зайдите в интернет, — терпеливо повторил Аверин. — И посмотрите, какое освещение в СМИ получила вчерашняя потасовка.

Ох как ей не хотелось этого делать… Не было еще случая, чтобы Аверин оказался не прав. Ника просто не знала, в чем именно он будет прав на этот раз, зато не сомневалась, что ей это не понравится. Хотелось отстраниться от всего, уютно спрятать голову в песок и сделать вид, что она ничего не слышала.

Но — нельзя. Поэтому она открыла браузер на смартфоне и сразу же перешла на портал, все еще возглавляемый Людой Клещенко. Потом — на другой, на третий, на сайт крупной газеты… И везде ее встречало одно и то же.

Ложь. Наглая — но при этом удобно повторяющаяся так точно в разных источниках, что вполне могла бы сойти за правду.

Мир должен был знать, что адепты «Белого света» вообще не сопротивлялись. Стояли себе, песенки пели, никого не трогали, когда на них налетела черная стая варваров. Побили ни за что, просто за иные убеждения. И фото, фото, очень много ярких фото… В том числе и Даши.

Даша, сидящая на асфальте, истекающая кровью, выглядела такой маленькой и несчастной, что сердце сжималось. Никому и в голову не пришло бы, что эта девочка с дикой яростью бросалась на двухметрового мужика и норовила выцарапать ему глаза острыми ноготками. Не может быть, вы что!

Все было подано так грамотно, что Ника невольно начала сомневаться в собственных воспоминаниях. А уж о том, что подумают люди, далекие от тех событий, и гадать не приходилось!

— Но это же… неправда! — прошептала Ника.

— Нет, это как раз правда, — невозмутимо уточнил Аверин.

— Что?.. Как вы можете? Вы меня совсем не слушали?

— Вероника, я вас слушал, а хотелось бы, чтобы иногда бывало наоборот. Это — та правда, в которую искренне верят все адепты «Белого света». Я ведь рассказывал вам, что только истина объективна, правда всегда субъективна, поэтому у нее так много обликов. Отныне и впредь правда будет подаваться как инструмент воздействия. Это даст «Белому свету» возможность определять, кто исключительный, а кто — нет, и все будет строиться не только на замгарине. Например, мало кто по-настоящему разбирается в искусстве. Это критики посредством СМИ доносят до нас, что талантливо, а что — нет. Доверять своим глазам и отстаивать свое мнение мало кто решится.

— Я совсем запуталась… При чем тут искусство?

— Это просто один из примеров того, как «Белый свет» отныне будет контролировать элиту. Хочешь быть элитой — будь с нами. Или молчи. Они прекрасно знают, что подсадить большинство людей на замгарин не удастся, не так уж много у нас скучающих и недалеких. Их задача — начать эпоху Человека Молчащего. Принимающего все, если это подали под соусом якобы свободы. Ты не можешь свободно говорить во имя свободы. Принцип ясен?

— Думаю, да… Наверно. А выход где?

— В войне.

— Какой еще войне?!

— Разной, как показал вчерашний опыт, — пояснил Аверин. Этого человека, кажется, ничто не могло пронять. — Большая ее часть будет проходить на информационном поле, но будут и прямые стычки, и прольется кровь. Я ведь внимательно наблюдаю за окружением Марины Сулиной. Ее видели с таким персонажем, как Марат Ковальчук, который и в нашей стране, и в соседних запомнился отнюдь не добрыми делами. Это означает, что силовое воздействие со стороны «Белого света» давно уже планировалось, генерал под него есть. А вот как именно оно проявится — я пока не уверен.

Хотелось просто закрыть уши руками и крикнуть «Стоп!» Не Аверину крикнуть, а всему миру.

Так ведь не получится… Замгарин уже существует. Даша уже заперта в клетке на две недели. Портал, на котором работает Ника, старательно распространяет яд. И что с этим делать? Хочется не делать ничего. Стать тем самым молчащим человеком, и пусть кто-нибудь другой решит проблему… Ника еще не была уверена, что она так не поступит.

Аверин, в свою очередь, не выглядел потерянным и несчастным. Он говорил страшные вещи, но они будто не волновали его.

Он протянул Нике запечатанный конверт без единой надписи.

— Возьмите.

Ника растерянно приняла конверт, повертела в руках.

— Что это?

— Пока — не важно, считайте это подстраховкой, — усмехнулся Аверин.

— И снова вы меня запутали. Любите вы это дело!

— Каюсь, грешен. Вероника, вчерашние события показали, что «Белый свет» готов выйти на новый уровень в своем воздействии на общество. И противостоять ему нужно срочно, пока не стало слишком поздно. Среди людей, которые будут это делать, вы увидите в том числе и меня. Это риск, на который я иду добровольно, но не слепо. Вы поймете, когда этот конверт понадобится вам.

Он так и не объяснил ничего напрямую, но все стало очевидным. Подстраховка, значит… Такую подстраховку хотелось отбросить подальше, как ядовитую змею. Ника прекрасно понимала: это вроде как его завещание на случай, если его не станет. Ей тогда придется продолжить начатое им! Вот зачем он подпустил ее так близко… да он и не скрывал этого с самого начала.

Она была не уверена, что сможет, и все же Ника не отказала ему и конверт не бросила. Он прав, это только на крайний случай, который может и не наступить.

В самом деле, скольким из нас приходится по-настоящему пользоваться своей страховкой?

* * *

Настроение было как в детстве: неоправданная радость мелочам. Когда паззл еще не сошелся, но ты уже определил, где у этой дряни граница, и осталось заполнить только серединку. Ну и понять, что с ней делать дальше.

Примерно это и чувствовал сейчас Макс. Он еще не знал, как именно сформировался замгарин, кто так нагло продвигает эту отраву. Но сегодня ему было известно больше, чем вчера, и это уже хорошо.

Вот об этом он и размышлял, возвращаясь домой. Окружающий мир его не слишком интересовал, Макс проходил этим маршрутом много раз — от парковки, дальней и охраняемой, к подъезду. Парковаться непосредственно во дворах он не любил: туда и въезжать надо на черепашьей скорости, и выезжать так же, чтобы не намотать на колеса старушек и малолеток с мячиками. Он не думал, что это станет ошибкой. А сегодня стало.

На него напали быстро и сразу. Это только в фильмах показательно мерзкие негодяи медленно выходят из своего укрытия и несут оскорбительный бред. На Макса набросились с трех сторон, и действия нападавших указывали, что это профи.

Драться Макс умел и робостью не отличался, но супергероем он не был, и лучшее, на что он оказался сейчас способен, — это сжаться на земле, закрыться. Постараться уменьшить вред, который он неизбежно получит. Ждать…

Ждать, потому что его вряд ли убьют. Профи, которые хотят убить, делают это быстро, садистов никто нанимать не будет. Но ему хотят сделать побольнее, и тело уже горит, и тошно от крови во рту… И все равно он выживет. Он снова и снова повторял себе это.

Прошла целая вечность, прежде чем удары прекратились — так же неожиданно, как и начались. Макс не был уверен, что это не обман, он все еще ждал. Кто-то из нападавших бесцеремонно перехватил его за волосы, поднял голову, чтобы посмотреть на его лицо. Даже скудный свет фонарей сейчас слепил, и Макс не сумел разглядеть склонившегося над ним человека. Да и не важно это. Если он и знает кого, так это заказчика, а заказчика тут не будет.

— Не отключился, — хмыкнул нападавший, отпуская липкие от крови волосы. Голос был незнакомый. — Эй, ты в состоянии речь воспринимать?

Макс кивнул. Заставил себя кивнуть, даже если не хотелось, даже если это отозвалось новой вспышкой дикой боли. Он подыгрывал им лишь потому, что только так можно было все прекратить.

— Молодец, горжусь тобой! — рассмеялся нападавший. Его ботинки были у самого лица Макса. Ударить из такого положения легко… зубы сохранить куда сложнее. — Прекращай делать то, что ты делаешь. Пока мы тебе просто привет передали, а если не угомонишься — познакомимся поближе. Усек? Вижу, что усек. Ладно, лежи, обтекай.

Они ушли, не обыскав его, не забрав ни бумажник, ни телефон. Но им и не надо… Им наверняка заплатили столько, что эти мелкие трофеи даром не упали.

Как ни странно, Макс не чувствовал злости на них. Он о них вообще не думал, они — никто. Инструменты, которым на него плевать. Бесполезно злиться на молоток, которым тебе раздробили колено. Нет, злиться нужно на того, кто этот молоток в руки взял.

Шурик, значит… Больше некому. Да и совпало-то как идеально: вот он недавно приходил, был послан нахрен, и последовало нападение. Но Макс такого не ожидал… не от брата. Были годы, в которые они любили друг друга. Были игры, общие попытки научиться плавать, рука, поданная вовремя, перед самым падением, сохраненный от родителей секрет. Почему это стало неважным? Или просто менее важным, чем священное забытье замгарина?

Макс не понимал этого, да и не надеялся понять. Ясно стало одно: брата у него больше нет. Прошлое как будто отсекли, по живому, и от этого было больно. Но с болью душевной он пока ничего сделать не мог, следовало сначала уделить внимание боли физической.

Первым импульсом было, естественно, звонить в «скорую», благо телефон все еще работал, пусть и с треснувшим экраном. Однако Макс остановил себя до того, как нажал на вызов. Его жизнь теперь стала настолько корявой, что нужно десять раз подумать даже перед просьбой о помощи!

Что хорошего даст ему приезд медиков? Ну, это понятно: ему точно не позволят сдохнуть тут, как бродячему псу. А что плохого? Он может загреметь в больницу, и там он станет уязвим. Шурик свое предупреждение сделал, но остановится ли на этом «Белый свет»? Могут и в драке обвинить. А могут и убить, якобы случайно введя не то лекарство.

Так что прежде, чем решаться на вызов врача, нужно все оценить правильно. Умирающим Макс себя не чувствовал, напротив — полежал и очухался чуток. Больно везде, это понятно, мышцы некоторые раздроблены, один зуб все же выбили. Ребра треснули, может, и переломы есть. Но легкие работают нормально, двигаться он может, позвоночник не пострадал. Башка гудит, зато в глазах не темнеет. Снова крепкое здоровье и молодость сыграли на его стороне.

Следующая миссия — добраться до дома. Макс позволил себе полежать еще пару минут, потом двинулся. Сначала ползком, дальше — кое-как поднявшись, шатаясь, останавливаясь на вынужденный отдых. Роняя по пути крупные капли крови. Но шел же!

Он бы не решился на такое, если бы возвращался в пустую квартиру, даже у его сил есть предел. Но, к счастью, его снова ждали. Это его и спасло. Он не возился с ключами, позвонил, и когда Женя открыла, буквально ввалился в коридор.

Женя была напугана, а он улыбался — он чувствовал, что худшее уже позади.

— Господи, Максим… что случилось?! Я вызову полицию, врачей, подожди чуть-чуть, я сейчас!

— Нет! — велел он. Каждое слово сейчас вибрировало болью в голове, но нужно было говорить с ней. — Нельзя!

— Ты с ума сошел?! Ты же умрешь здесь!

— Не умру. Я это… наследил в подъезде. Убери, пожалуйста…

— Сейчас, дай хоть помогу тебе…

— Сначала убери кровь, потом остальное.

— Идиот! Ненавижу тебя!

Она ругалась на него — но делала. Плакала — и делала. Сначала Женя выскочила в подъезд с тряпкой и бумажными полотенцами, а он ждал ее, лежа на полу и наслаждаясь покоем. Она скоро вернулась, и тогда снова пришлось двигаться, чтобы добраться до дивана.

Зато там уже можно было окончательно расслабиться, с ним возилась она. Макс не заметил, как отключился. Он и сам бы не сказал, что это было — болезненный сон или запоздалый обморок.

Проснулся он только вечером следующего дня. Женя, мрачная и опухшая от слез, сидела рядом с ним. Но медиков по-прежнему не было, да и полиция не прискакала, а значит, она все сделала правильно.

— У тебя будет только одна попытка объяснить мне, — предупредила Женя.

— Я не могу остановиться, когда я уже так близок.

Говорить было больно, губы пересохли, потрескались, горло саднило, да и выбитый зуб покоя не давал. Но молчать было нельзя, Женя действительно имела право знать.

— Близок к чему, к смерти?

— К правде. Они знают, что я копаю, Шурик сказал им.

— Шурик? Тот замик, что недавно заходил? Он-то здесь при чем?

— А я ему сдуру ляпнул, что хочу узнать правду про замгарин… Я больше чем уверен: он этих выродков подослал.

— Так в полицию заяви!

— Бессмысленно, у меня нет доказательств. Да и в полиции теперь хватает… этих. Я лучше продолжу искать!

— Зачем тебе вообще в это лезть, Макс?

Она не была впечатлена его достижениями, и это несколько задевало. Пришлось напомнить себе, что Женя просто беспокоится за него. Для нее все эти международные заговоры не так важны, как то, что он вернулся домой весь в крови…

Этим она была прекрасна, но останавливаться Макс не собирался. Одной рукой, пострадавшей при избиении чуть меньше, он мягко привлек Женю к себе.

— Не переживай, на ближайшие дни я весь твой!

— На кой ты мне сдался, если ты малофункционален? — надулась Женя, но к нему все же прильнула. — Дурак ты все-таки, Сотов… И зачем я тебя терплю?

— Вопреки всему, очевидно.

— Ну а дальше что?

— А про дальше я еще не решил, — убежденно соврал ей Макс.

* * *

Цифры были безжалостны. Они, выстроившиеся хмурыми черными рядками, говорили, что оно того не стоило. Инвестиции не окупились. А значит, придется снова мести хвостом перед начальством, краснеть, бледнеть и заикаться, как девчонка. Марина такого сто лет уже не делала, да и не подумала бы делать еще совсем недавно. Если она не устраивала работодателя, она просто меняла работу. Но теперь так больше не получится, она слишком далеко зашла.

По другую сторону стола от нее сидели Люда Клещенко и Марат Ковальчук, им хотя бы хватило совести выглядеть виноватыми. А вот третье кресло пустовало, и это сейчас раздражало больше, чем обычно.

— Готовили маркетинговую революцию, а получился пшик, — усмехнулась Марина.

— Общественное мнение на нашей стороне, — попыталась возразить Люда.

— Не скажи… Мы представили идею о том, что «Белый свет» нужно поддерживать. Но она не приживается, сохнет… Я надеялась, что весь этот перфоманс с митингом изменит ситуацию в нашу сторону.

— Так он и изменил!

— Не так радикально, как нам хотелось бы.

Общественное мнение было по большей части на их стороне, тут Люда права. Вопрос в том, удержат ли они позиции, если бюджет на пропаганду сократится.

Да и шокирующего эффекта от столкновения не было. Марина позаботилась о том, чтобы это действо снимали лучшие фотографы и операторы, картинки получились сочными, тут не докопаешься. Проблема в том, что сейчас у каждого смартфона очень даже неплохая камера — и все снимать умеют. Так что Сеть наводнили и другие кадры, показывающие, кто на самом деле бросился в драку первым, кто не желал мирно угомониться, кто не шел ни на какие переговоры. Пока что такое сопротивление было слабым и кустарным, но и его хватало, чтобы не все жалели «бедных деточек».

Да и популяризация новой красоты проходила медленнее, чем хотелось бы. Сколько бы денег ни вливала в это Марина, сколько бы идеальных фотосессий ни проводила Люда, побороть систему стереотипов оказалось не так просто.

Но это ладно, это все еще можно было предвидеть. Куда больше Марину раздражала собственная паства. Это сборище дебилов, причем не всегда малолетних, отнеслось ко всему как к забавному приключению! Там не было скорби и праведного гнева, были только подозрительно счастливые лица на фото в соцсетях.

Марина не сомневалась, что эта улыбающаяся биомасса способна на нужную агрессию. Вопрос в том, как такую агрессию спровоцировать.

Дверь открылась без стука, и в кабинет уверенно вошел Антоша Мамалыга. Вошел, насвистывая, плюхнулся в кресло и широко улыбнулся, показывая, что четырех передних зубов уже нет, а на их месте зияют кровавые лунки.

— Что я пропустил? — поинтересовался он.

Марат презрительно отвернулся. Он с самого начала не особо жаловал Антошу, а теперь и вовсе с трудом переносил. Люда свое презрение скрывала куда лучше, профессия обязывала, но и она даже не пыталась изобразить, что рада появлению блогера.

— Очевидно, момент, когда пунктуальность раздавали, — холодно ответила Марина.

— Ай, не будь такой нудной! — отмахнулся Антоша.

— Зубы когда сделаешь?

— Не буду я после каждого зуба к врачу бегать, подожду чуть дольше и сразу всю челюсть поправлю!

— Это не «чуть дольше», неизвестно, сколько продлится процесс и выпадут ли еще зубы, — указала Марина. — А ты уже выглядишь непрезентабельно, Антон.

— Что значит «непрезентабельно»? Где же принятие новой красоты? Стыдись, тебя твои же фанаты не поймут!

Сказал — и сам расхохотался, как будто нет в мире лучшей шутки. Проблема в том, что шуткой это было лишь наполовину, и колючий взгляд Антоши это подтверждал. Марина прекрасно знала, что хиляк копает под нее чуть ли не с первых дней сотрудничества. Прежде она не обращала на это внимания, потому что понимала: у Антоши в жизни не хватит силенок от нее избавиться, да и мозгов тоже. А теперь…

Теперь тоже не хватит. Вопрос только в том, достаточно ли он полезен, чтобы оставлять его при себе. Ведь, если задуматься, в провале правильного настроения среди адептов есть и львиная доля его вины.

И он омерзителен. И избалован. И не нравится Люде Клещенко. А Марат будет считать возможность свернуть ему шею лучшей премией.

Еще в начале этой встречи Марине казалось, что быстро поправить ситуацию не получится, придется глобально менять стратегию. Теперь же она видела, что минимум один несложный прием еще можно попробовать…

Глава 5

Ника не поехала в офис, предпочла работать из дома. Ей такое давно уже позволялось: она все больше отличалась от своих коллег, которых замгарин предсказуемо менял. Среди всей команды «людей прошлого» напоминали теперь только она и Люда Клещенко, но Люда хотя бы пыталась это скрыть. Ника — нет. Со своей загоревшей кожей и длинными густыми волосами она смотрелась явным вызовом системе. Она по-прежнему не понимала, почему ее не уволили, но с готовностью пользовалась всеми привилегиями, которые приносило ее нынешнее положение.

Да она и сама не рвалась возвращаться туда, ей вполне комфортно было устроиться в кресле с ноутбуком и редактировать статью. Ника уже чувствовала, что на портале она все-таки не задержится, она хотела накопить денег перед неизбежным увольнением.

День был тихим, пока двери в гостиную не распахнулись и в комнату не влетела Даша. О том, все ли у нее в порядке, даже спрашивать было не нужно. Дашу трясло от рыданий, на лице застыла гримаса ужаса и гнева, грязные волосы, которых, впрочем, осталось совсем немного, вились вокруг головы тонкими щупальцами.

И это была не новая Даша и даже не прежняя, а нечто совершенно иное. Две недели, проведенные за решеткой, нисколько на нее не повлияли. Тот случай помог ей еще плотнее переплестись с общиной «Белого света».

А с сестрой ей стало просто не интересно. В первое время Ника еще пыталась наставить ее, упрекнуть… Это было бесполезно. Дашу даже взгляд в зеркало теперь не смущал. На любую попытку критиковать замгарин она реагировала вспышками агрессии.

При этом Ника усвоила, что, если Дашу оставить в покое, та будет добродушной и веселой, замгарин об этом стабильно заботился. Тем более странно было видеть заплаканную фурию, метавшуюся по комнате.

— Они убили! — сквозь рыдания провыла Даша.

— Что? Кого? — еще больше растерялась Ника.

— Ты что, совсем новости не читаешь, идиотка пастовая?!

Раньше это «пастовая» смущало Нику, потому что было непонятно, откуда оно вообще лезет. А потом она поняла. Пастами адепты замгарина называли тех, кто как и не примкнул к «Белому свету». Основой стало английское слово past — прошлое. Ненужное. Достойное забвения. К пастам «светлые люди будущего» относились снисходительно, как к отжившим свое старичкам.

Агрессия сестры, как ни странно, привела Нику в чувства.

— У меня нет времени на все виртуальные сплетни, я работаю! Просто скажи, что у тебя случилось?

— Не у меня! У всех нас! Они убили Антошу Мамалыгу!

Последняя фраза далась Даше с большим трудом — как нож, вырванный из уже воспалившейся раны. Словно растеряв остатки сил, Даша повалилась на колени посреди комнаты, закрыла лицо руками и разрыдалась так сильно, что казалось: она в любой момент задохнется.

Разговаривать с ней сейчас бесполезно, да и успокаивать тоже. Куда проще получить информацию из всеведущего интернета.

Этим утром «Белый свет» сообщил о смерти Антоши Мамалыги — одного из основателей организации и главного рупора ее идей. Якобы вчера неизвестные поймали Антошу возле радиостудии, затолкали в машину и куда-то увезли. А утром на окраине города обнаружили его тело — избитое. В мотиве убийства вроде как сомневаться не приходилось: горло мертвеца было забито таблетками замгарина, а его кожу покрывали высмеивающие препарат и всю организацию надписи.

Точнее, статьи в интернете обходились без этого «вроде как». Они вовсю вопили, что Антошу убили из-за его «просветительской деятельности». Сомнения появлялись уже у Ники. С чего бы убивать его сейчас? Когда Антоша верещал на митинге, его особо не трогали. Да и потом, во всей этой своре, что звала себя руководством «Белого света», он был еще относительно безобидным персонажем.

— Кто, по-твоему, его убил? — осторожно спросила Ника.

— Да менты же поганые!

— Что? Почему?

— Потому что он их троллил постоянно, — ответила Даша. Она уже не плакала, зло и быстро стирая с лица последние слезы. Похоже, очередной скачок настроения проявил себя.

— Так, Дашунь, притормози, а? Почему ты так убеждена в этом?

— Да все наши чаты уже гудят! Все знают, что случилось! Антошу уже не вернуть… Но если они думают, что останутся безнаказанными, то очень зря!

— Что ты собралась делать?

— Не я, а мы! Мы заставим их заплатить, вот увидишь!

Горе и боль были отброшены, они покорно уступили жажде мести. Даша мячиком подскочила на ноги, чувствовалось, что ее переполняет энергия, как после хорошей такой дозы кофеина. Она теперь лихорадочно оглядывалась по сторонам, словно надеясь увидеть у стены свой верный рыцарский меч, с которым она в ближайшее время пойдет на дракона.

Ника уже видела сестру в таком настроении, и в эти моменты Даша была способна на что угодно, только не на здравомыслие.

— Давай обсудим это!

— Нечего тут обсуждать! Первый сбор уже вечером, мы не простим!

— Но куда именно вы собираетесь идти?

— К участку, начальника которого Антоша вызывал на откровенный разговор!

— Даша, вы торопитесь с выводами, — убеждала ее Ника. — Произошло убийство человека, это страшно, чудовищно. Но его нельзя расследовать за пару часов! Тебе не кажется, что вы просто назначаете виноватых? И не вы даже, а кто-то за вас?

— Хватит! — раздраженно поморщилась Даша. — Лучшее, что могут сделать сейчас пасты, — помочь нам, показать, что вы не все одинаковые!

— Дарья, что ты несешь?!

— А не можешь помочь — не мешай, но стоять у меня на пути я тебе больше не позволю!

Сказала — и рванула к выходу, а минутой позже Ника услышала, как в прихожей хлопнула дверь. Она осталась в квартире одна, растерянная, как будто помоями облитая.

Первым импульсом было бежать за Дашей, но на этот раз она не поддалась. Она сможет только наблюдать со стороны, в тусовке замгаринщиков она всегда будет чужой.

Все случилось слишком быстро, слишком неожиданно… а толпу уже кто-то направил! Похоже, этого несчастного Антошу Мамалыгу просто использовали как разменную монету. Но почему его, почему сейчас?

Сама она бы не догадалась, а надежный источник информации у нее по-прежнему был только один, и Ника потянулась за телефоном.

Они очень редко в последнее время встречались с профессором Авериным. Порой она забегала к нему по вечерам, помогала с уборкой квартиры, готовила — только так она могла отплатить за его помощь и советы.

Но застать его дома становилось все сложнее. Он сдержал свое слово и перешел к активной борьбе с «Белым светом». Он писал статьи, выступал по телевизору, помогал с разработкой законопроектов. В «Белом свете» его знали и на дух не переносили, тот же Антоша Мамалыга не раз называл его исчадьем ада и новым воплощением Гитлера на земле. Аверин все это привычно игнорировал, он шел к своей цели с упорством танка, посвящая ей все свое время.

И все же это давалось ему нелегко — годы тоже просто так не отменишь. Когда он все-таки ответил, Ника мгновенно уловила в его голосе абсолютную, бесконечную усталость.

— Слушаю, Вероника.

— Денис Владимирович, извините, что отвлекаю… Вы про Антона Мамалыгу уже слышали?

— Да кто ж про него не слышал? — невесело рассмеялся Аверин. — Печально все это, Вероника. Дурачка этого жалко, как и любого человека, но дело ведь совсем не в нем. В этом истинный цинизм ситуации: умер он — а дело не в нем.

— Мне тоже так кажется, но я не могу объяснить, почему…

— Все очень просто: из него сделали сакральную жертву. К этому давно все шло, вопрос был только в том, кого назначат. Думаю, Мамалыга стал проблемным или просто отработал свой ресурс.

— Не хочу показаться совсем уж безграмотной, но сакральная жертва — это?..

— Смерть или иное очевидное страдание, которое объединяет сторонников одной идеи. Страдание — очень мощный ресурс, который не стоит недооценивать, Вероника. Впервые «Белый свет» попытался использовать его на разгонах своих митингов. Но там ничего трагического не произошло, силовики действовали осторожно, а парочку мажоров с синими задницами никому по-настоящему не жаль. Дальше оставалось два пути: ждать, пока сакральная жертва появится естественным образом, или обеспечить ее самостоятельно, такую, как надо.

— И Антон Мамалыга подошел идеально, — догадалась Ника. — Они все его знали и любовно называли Антошей. Дашка моя уверена, что потеряла близкого друга, хотя видела его всего пару раз и издалека!

— Вы мыслите в верном направлении. Вообще, прием сакральной жертвы работает на два направления. Первое — это объединение ради мести. Убит один из нас, семья понесла потери, не забудем, не простим! Это примерно так работает. Второе направление — самосохранение. Работает логика «Убит один из нас — убьют и остальных». Теперь адепты «Белого света» будут не просто мстить. Они уверены, что таким образом, запугивая условных врагов и укрепляя свои позиции, они защищают собственную жизнь и здоровье.

— И что… что теперь будет?

— Я не знаю, — вздохнул профессор. — И никто не знает, даже те, кто это устроил. Точно предсказать поведение адептов невозможно, потому что оно обусловлено в том числе и замгарином, а замгарин — слишком новое явление. Но кое-что уже началось: они с самого утра расписывают стены угрозами. Думаю, к вечеру стоит ждать стычек с полицией и стихийных митингов, в течение недели — портретов Антона Мамалыги во всех возможных местах, наскоро сочиненных плохоньких песен и статей, а также куда более организованных шествий.

— Да уж… Моя Дашка уже ускакала, а куда — я представляю лишь отдаленно.

— Вероника, послушайте… Постарайтесь в ближайшие дни удержать свою сестру дома. Потому что одна из особенностей использования сакральной жертвы в том, что эффект, даже если он получился значимым, все равно не вечен. Рано или поздно понадобится новая жертва, и вопрос только в том, кто ею станет.

* * *

Антона Мамалыгу ему было не жаль.

На самом-то деле мало кто жалел этого мелкого паразита, кроме совсем уж упоротых замиков. Даже дружки Мамалыги, кажется, вздохнули с облегчением, хотя на камеру дисциплинированно плакали. А обычным людям он даром не упал, но говорить об этом они по большей части стеснялись. В такие моменты чувствовалось, как глубоко щупальца новой цензуры проникли в общество, скрутили, присосались и уже не отпустят.

Даже Женя, которая «Белый свет» на дух не переносила, при упоминании Мамалыги старательно делала скорбную мордашку. И только Макс уверенно заявлял:

— Собаке — собачья смерть!

— Он ведь тоже человек! — возмущалась Женя.

— Ага, человек, который уверенно принес свою тушку на скользкую дорожку в жажде большого бабла. Он связался с людьми, у которых принципов нет вообще, вот и огреб.

— Ты не можешь быть в этом уверен!

— Могу. Я от них сам огреб.

Прощать и забывать Макс не собирался, вот только не участь Антоши Мамалыги, а то, что сделали с ним. Это избиение, унижение, угрозы… Макс был из тех людей, которых удары не воспитывают, а провоцируют.

Но это вовсе не означало, что он бездумно ринется в драку ради драки. Он даже подавил желание разобраться с Шуриком, хотя это стоило ему немалых усилий. Вынужденно прикованный к постели, Макс очень много думал о то, что он вообще может сделать, есть ли шанс победить ветряную мельницу. Когда к нему вернулась возможность двигаться, созрел и план.

Макс никогда не рвался к популярности в соцсетях. Он не какой-то там клоун для толпы! Но он ведь и теперь клоуном не был. Он не развлекал, не привлекал и не продавал. Он просто использовал ресурсы видеоплатформ, чтобы его голос услышали.

Поначалу дело шло туго. Да, какие-то подписчики у него появились, но в основном те, кто помнил его как художника. Когда до них дошло, что говорить он будет не про картины и краски, а про то, что обсуждать вроде как запрещено и невежливо, они быстренько смылись. Макс не сдавался. Он гнул свою линию и ждал.

И вот тут, как ни странно, смерть Антоши Мамалыги сыграла ему на руку.

За убийством блогера последовали протесты и беспорядки. «Белый свет» освещал их вовсю — и так, как им выгодно. А вот у противников организации получалось куда хуже. Мало кто рисковал лезть в самое сердце бурлящей, бледной толпы, смотреть в обезумевшие, исчерченные кровавыми прожилками глаза адептов, пытаться заговорить с ними… Сливаясь в толпу, вчерашние фанаты миролюбия порой теряли над собой контроль и становились реально опасны.

Макс все равно пер в толпу тараном. Медвежья комплекция тут шла ему на пользу, как и то, что любители замгарина в большинстве своем стали тощими и какими-то болезненными. Среди этих живых бело-серых волн он смотрелся ледоколом, способным пробраться куда угодно.

А главное, он их не боялся и не пытался щадить их чувства. Он снимал их в худших проявлениях их ярости. Он задавал им неудобные вопросы, на которые они, взбудораженные и ошалевшие, не могли толком ответить. Потом он выкладывал свои ролики в Сеть такими, какие есть, без монтажа и обработки.

Это принесло плоды куда быстрее, чем он ожидал — после стольких дней молчания! Он давал людям редкий продукт, другую правду, которая оказалась неожиданно востребованной. Оказалось, что противников у «Белого света» гораздо больше, чем те готовы были признать. Просто раньше этих противников старательно убеждали, что они не правы, что невежливо думать по-другому. Теперь же они получили возможность увидеть, что они не одни. Им не мерещится, толпа, выплеснувшаяся на улицы, не мирная и не милая.

О Максе заговорили на разных уровнях. Естественно, мелкие замики поливали его проклятьями и грозили страшной местью. Его это не волновало, он чувствовал: в большинстве своем они — ничтожества, способные только потрясать тощим кулачком откуда-то со стороны дивана. Макс предпочел сосредоточиться на союзниках. Его теперь приглашали на интервью, о нем писали, он хорошо смотрелся в кадре. Он радовался этому — но не потому, что рвался к личной славе. Нет, ему было куда важнее, что его главную речь услышат многие и воспримут всерьез.

Он еще не рассказывал им истинную историю замгарина, потому что не собрал все данные и не знал, с какой стороны к этому подступиться. Но он готовился.

Макс не сомневался, что «Белый свет» попытается на него надавить, это было лишь вопросом времени. Если что и вызывало у него любопытство, так только способ давления. Опять бугаи из подворотни? Дорогой адвокат? Или сразу же попытка полить грязью его прошлое?

Угадать он так и не смог, потому что после очередного репортажа из толпы он вдруг увидел перед собой Эвелину.

— Нам нужно поговорить, Максим, — холодно объявила она.

Он узнал ее, но только потому, что уже видел ее частично изменившейся — во время интервью. Иначе было бы туго. У Эвелины, которая стояла перед ним, не осталось почти ничего общего с матерью его ребенка.

Собственно, в ней и общего с женщиной мало осталось. Макс давно уже заметил, что самые ярые и давние адепты замгарина изменялись так, что их нельзя было с первого взгляда отнести к определенному полу. Судя по медицинским статьям, к этому приводила значительная потеря мышечной и жировой массы. У всех были узкие плечи, тонкие руки, плоская грудь и талия, чуть полноватые бедра. Сведений о том, как это влияет на половую жизнь и рождение детей, пока не было, однако Макс подозревал, что, когда такие сведения появятся, не будет в них ничего хорошего.

Он ожидал, что не почувствует при встрече с бывшей женой ничего, а неожиданно почувствовал жалость. Он и сам не знал, почему. Эвелина этого вряд ли хотела.

Он не стал отказывать ей, прошел следом в ближайшую кофейню, сел за столик, наблюдая за Эвелиной со сдержанным любопытством. Она же смотрела на него с нескрываемой злостью, былой непробиваемый самоконтроль куда-то испарился.

— Ты что творишь? — прошипела она. — Какого хрена ты в это полез?

— Душа просила праздника, — развел руками Макс.

— Ты намерен со мной нормально разговаривать?

— Что бы я ни сказал, тебя не это будет интересовать. Тебе просто нужно, чтобы я капитулировал. А мне лень.

— Ты что, не понимаешь, что я не смогу защищать тебя вечно!

Макс задумчиво провел рукой по последним, уже светло-желтым следам синяков на лице.

— А не очень-то ты меня и защитила.

— Это ты так думаешь! Они ведь тебе сразу, без разговоров горло резать хотели, это я настояла, что можно обойтись предупреждением!

Вот это уже было очень любопытно. Макс и мысли не допускал, что Эвелина может быть связана с тем нападением. А оказалось вот как…

— Предупреждением, значит?

— Я верила, что для тебя есть хоть какая-то надежда, — заметила Эвелина. — Я поручилась за тебя, а ты стал реальной проблемой для нормальных людей.

— Лина, а тебя в этой ситуации ничего не смущает?

— Что меня должно смущать?

— Что твоим «нормальным» людям позволено убивать или просто избивать людей. Все во имя высшей цели, во имя перемен к лучшему! Но это же охренительные перемены: вчера били одни, сегодня будут бить другие, вот и все перемены!

— Не искажай, все не так!

— Да? — хмыкнул Макс. — А мне кажется, что именно так. Убили вашего Антошу — истерика, крики, идем дружно бить окна! Хотели убить меня — да все нормас, достойная причина же!

Однако Эвелина уже сообразила, что наговорила лишнего, и взяла себя в руки. Она снова смотрела на него, как начальница смотрит на проштрафившегося стажера.

— Я не говорила, что кто-то хотел тебя убить.

— Так а о чем мы говорили все это время? О розовых пони?

— То, что ты делаешь, может привести к очень печальным последствиям. Не от «Белого света», разумеется, но от кого-нибудь. Ты наживаешь врагов.

— Занимательно получается… Критикуя «Белый свет», я наживаю врагов, но это не «Белый свет». Чудеса!

— О чем я и говорю: ты все сводишь в шутку. А напрасно. Я думала, трагедия тебя образумит…

— Только сына к этому не приплетай, — процедил сквозь сжатые зубы Макс.

— Не буду, как скажешь. Но он был связью между нами, из-за него я хочу, чтобы ты стал лучше и был счастлив.

— А если нет? Если я продолжу делать то же, что и делал?

— Тогда тебя уже не спасти. Мне очень жаль.

Она поднялась и ушла, так и не притронувшись к поставленной перед ней чашке кофе. Макс в кофейне задержался, но только для того, чтобы выложить в Сеть новый ролик. Останавливаться он не планировал.

Эту встречу он не воспринимал как знак заботы со стороны бывшей жены. Просто «Белому свету» не хотелось серьезно вкидываться в его устранение, вот они и попытались отделаться цивилизованной беседой. Не получилось, конечно. И по взгляду Эвелины было ясно: она и сама знала, что не получится, но раз приказ отдан, нужно выполнять.

Он не тешил себя надеждой, что на этом — все. Чем сильнее он покусывал «Белый свет», тем меньше оставалось шансов, что о нем забудут. Он готовился — ко всему, Макс не сомневался, что все сведется к нему. Однако оказалось, что есть и другие варианты.

Ему позвонили вечером, поздно, ближе к полуночи. Номер был незнакомый, но Макса это не испугало, уж чего-чего, а телефонных угроз он не боялся. Он ответил сразу.

— Да.

— Здравствуйте, вы указаны в телефоне Евгении Морейчик как контакт на случай экстремальной ситуации. Вы знаете эту женщину?

— Знаю… — еле слышно произнес Макс.

Он не ожидал этого. Должен был ожидать, но почему-то не стал…

Женя ведь не жила с ним постоянно! Да, бывала у него дома, иногда ночевала, у нее даже был ключ от его квартиры. Ну и что? Они не были женаты, они даже нигде не объявляли себя парой… Хотя глупо было считать, что никто не заметит их связь.

Женя теперь была единственным человеком, которого Макс подпустил по-настоящему близко к себе. Да и потом, она сама терпеть не могла замгарин и открыто его критиковала, не было смысла ее щадить. Они и не пощадили…

На нее напали на подземном паркинге, когда она вернулась домой после выезда на объект. Затащили на пожарную лестницу, которой обычные жители дома не пользовались, изнасиловали и избили так сильно, что она оказалась в реанимации. Все это звонивший сообщил Максу скупо и быстро, но Макс-то понимал, что за короткими словами стояли долгие часы страданий и унижения.

Повезло Жене лишь в одном: ее вовремя нашли. Ублюдки, напавшие на нее, не закрыли двери, когда уходили. Это показалось подозрительным другому запоздавшему водителю, подойдя ближе, он увидел сначала брызги крови, а потом и Женю… Думать о том, что с ней стало бы, если бы этот водитель не подошел, Макс себе запретил.

Естественно, он сразу же сорвался к ней. Приехал, хотел увидеть, а его не пустили. В реанимацию очень редко пускают даже родственников, а он ей — никто. Ему только и оставалось, что ждать в коридоре, чувствуя себя зверем, уже загнанным в ловушку.

— Жить будет, — мрачно бросил ему один из врачей. — Вопрос только в том, как.

Это был не единственный вопрос… Тут много вопросов. Максу хотелось сделать хоть что-то, бежать, сражаться, мстить… Но мстить-то нужно себе! Нигде не было указано, что нападение на Женю — это наказание для него. Ему и не нужны были такие указания, он все знал. Эвелина и была предупреждением! Они послали к нему бывшую возлюбленную — а пострадала нынешняя. Почему он не предвидел это?

А как он должен был предвидеть?

И все же ей позволили жить. Изуродованной, избитой, искалеченной — но позволили же! Потому что знали: если бы она умерла, Макс лишь начал бы атаковать «Белый свет» с большей яростью. Но пока она жива, рычаг давления остается, и он должен будет сидеть спокойно, не рыпаться и больше не лаять в ту сторону…

Вот только Макс даже здесь и сейчас не был уверен, что он будет делать дальше и какую из двух возможных жертв принесет.

* * *

Рыжий цветок тянулся к самому небу — величественный и вместе с тем какой-то неряшливо-беззаботный, раскинувший махровые лепестки во все стороны. Юля наблюдала за ним издалека, потому что ее заставили отойти подальше. А издалека все кажется не таким уж страшным… Подумав об этом, она усмехнулась и прикурила сигарету, устраиваясь поудобней на краю цветочной клумбы.

Ей не обязательно было оставаться здесь, она уже ни на что не могла повлиять, а бюрократическая волокита начнется только завтра. Ей сказали ехать домой, но она не спешила, она видела такое в первый раз — и надеялась, что в последний.

Один из ресторанов, принадлежащих ей, сгорел… Нет, правильнее говорить «горит», ведь пламя еще полыхает. Но суть-то от этого не меняется! Уже очевидно, что здание не подлежит восстановлению. Больших проблем это не принесет, потому что бизнес застрахован, и все же… Юле тяжело было думать о том, что она больше не увидит этот зал.

Каждый из ресторанов был ее детищем, она вкладывала туда немало сил, такую потерю никакая материальная компенсация не заменит. Так что Юля смотрела на огненный цветок, наслаждаясь последним проявлением красоты, которое мог подарить ей этот ресторан, и прощаясь с ним навсегда.

— Великолепно, не правда ли? — прозвучал женский голос рядом с ней.

Юля обернулась на эту реплику — и невольно шарахнулась. Нет, она уже привыкла к адептам «Белого света», даже к самым страшным из них. Они на каком-то этапе становились очень похожи друг на друга, так что к ним несложно было привыкнуть. Вот только теперь, в ночной тьме, при всполохах близкого пожара это существо смотрелось совсем уж инфернальным. Если бы не голос, Юля и не догадалась бы, что рядом с ней женщина.

Между тем существо не отходило от нее, оно снова заговорило:

— Виват, белый свет, Юля!

— Простите, мы знакомы?

— Не так нужно отвечать.

— Да плевать мне, как там нужно отвечать, — разозлилась Юля.

— Очень зря. Глядишь — и без огонька бы обошлось. Но ты во многом сама виновата.

— По какому праву вы мне вообще «тыкаете»?!

— Мне кажется, «вы» стало бы жутким лицемерием для тех, кто знаком много лет.

Прежде, чем снова заговорить, Юля внимательно присмотрелась к существу. Перемены, конечно, очевидны, да еще полное отсутствие волос сбивает, и все же… Что-то знакомое в этом личике, похожем на ссохшееся райское яблочко, есть…

А потом Юля узнала. Но сама себе не поверила.

— Майя?..

— Наконец-то! Долго же ты. Я слышала, что у людей, не принимающих замгарин, в определенном возрасте начинаются проблемы с памятью. Но тебе еще рановато!

Это и правда была Майя… то, что от нее осталось. Потому что раньше она была пышущей здоровьем красавицей, настолько яркой, что она без труда покорила швейцарца и получила жизнь, о которой всегда мечтала. А может, не совсем ту? Ведь теперь она снова была в родной стране, одна — и совсем другая. Исчезли густые волосы, помутнели, воспалились голубые глаза, нездоровая кожа подернулась сетью ранних морщин… Но все это становилось очевидно для тех, кто знал прежнюю Майю. Среди фанатов «Белого света» она, пожалуй, считалась красоткой.

— Что ты здесь делаешь? — только и могла спросить Юля.

Они с Майей были знакомы — но не были подругами. Майя больше дружила с Никой, до того, как все это началось. Теперь же у нее был совсем иной круг общения.

— Если я скажу тебе, что просто вышла погулять и случайно оказалась рядом, ты поверишь?

— Нет.

— Почему?

— А ты видишь тут так уж много гуляющих?

Ночная улица и правда была пуста, даже пожар не смог собрать здесь зевак в такое время. Юле хотелось спокойствия, потому она и пришла сюда: одиночество неплохо лечит грусть.

Но вот Майя все равно стоит рядом. Для этого нужно было постараться, и подходящего объяснения у Юли пока не было.

— Твоя правда, — кивнула Майя. — Я решила, что в сложный период твоей жизни дружеский совет тебе наверняка пригодится.

Становилось все любопытнее — но любопытство это не было приятным. Что Майя вообще могла знать о бизнесе? Да она со студенческих лет у мужиков на содержании! Хотя… время и место визита намекали, что речь пойдет не только про бизнес.

— Объясни уже, чего ты хочешь, — сказала Юля, наблюдая, как вдалеке умирает огненный цветок.

— Скорее, чего я не хочу. Я не хочу, чтобы это повторилось, а значит, нужно провести работу над ошибками.

— Какими еще ошибками, ты можешь говорить нормально? Если ты про систему пожарной безопасности, то она была нормальной, я вообще без понятия, почему все так вспыхнуло!

Она пыталась узнать это сразу, как только услышала о случившемся. Однако разговаривать с ней никто не стал: не до того, нужно было спасать соседние здания. А у самой Юли и догадок не было!

Хотя… то, что Майя была здесь и говорила об этом, вело к определенным предположениям. Но предположения эти Юле категорически не нравились.

— Можно не ждать так долго, я знаю, что скажут пожарные, — объявила Майя.

— Откуда?

— Ясновидящая я.

— Майя, ты издеваешься? — устало поинтересовалась Юля. — Или так шутишь? Ты уж извини, что не хохочу, не до того мне.

— Можешь не верить мне прямо сейчас, право твое. Но я все равно скажу, а когда пожарные объявят тебе причину, ты проверишь, насколько я хорошая ясновидящая. Это был поджог.

— Но кому могло понадобиться меня поджигать?

— А ты подумай. Может, ты к кому-то была зла и несправедлива в последнее время?

Можно было обманывать себя и дальше, рассуждая о подлых конкурентах, способных на такое, но это было слишком глупо. Не было у нее мафии в конкурентах, да и не подослали бы они к ней Майю!

А вот «Белый свет» действительно точил на нее зуб с тех пор, как она отказалась принимать на работу придуманную ими квоту сотрудников. У нее все проходили собеседование на равных, и адептов она нанимала, только если они были этого достойны. Правда, надолго они обычно не задерживались, и не потому, что не нравились Юле, а потому, что не хотели и не любили работать.

Чуть позже она отказалась от продажи замгарина в своих ресторанах и распространения корпоративного журнала «Белого света». Это, видимо, и стало последней каплей.

— Ты ведь понимаешь, что вам это с рук не сойдет? — холодно бросила Юля. — Я добьюсь наказания!

— Я бы на твоем месте и пытаться не стала.

— Почему это?

— Когда будет установлено, что это поджог, ты получишь свою страховку. Но если ты будешь настаивать на расследовании, страховая придет к выводу, что поджог устроила ты, будет тебе не страховка, а тюрьма. Это я тебе как ясновидящая говорю.

Оставаться спокойной, пусть даже внешне, становилось все сложнее. Хотелось орать в голос, а еще лучше — придушить эту змеюку своими руками. Но Юля сдерживалась, потому что понимала — проблема не в Майе. Майя — всего лишь гонец, а за ней скрывается сила, с которой нужно считаться.

«Белый свет» ведь действительно мог устроить ей такие неприятности. Они со своими навязанными квотами насадили своих сотрудников везде — в том числе и в страховой компании. Они наверняка хорошо подготовились к таким серьезным провокациям.

— И что теперь? — спросила Юля.

— Веди себя как цивилизованный человек — и все будет хорошо. Нанимай нормальных людей. Иди навстречу прогрессу, будь открыта новым предложениям!

— А если нет — то огонь?

— Очень может быть, — слабо улыбнулась Майя, не сводя воспаленных глаз с затухающего пожара. — Но и огонь, согласись, по-своему прекрасен!

Глава 6

Из игры нужно было выходить, а Ника пока не знала, как. Ну правда же — вроде как сама напросилась в помощницы, а теперь сливается! Неловко. Но иначе она не могла.

Она уже чувствовала, что будет бесполезна для Аверина. От той решительности, с которой она пришла к нему, не осталось и следа. Она видела, что жизнь вошла в стабильное, пусть и новое русло. Мир принял «Белый свет» и его адептов, возмущаться стало не модно. Да и имеет ли она право возмущаться? Она получает очень хорошую зарплату как раз от пропагандистов замгарина, она не может повлиять на свою собственную сестру, которая выбрала этот путь. Ну какой из нее боец? И кому нужна эта война? Не проще ли молчать? Цивилизованней, что ли…

Хотя тревожные звоночки, конечно, были. Ника уже знала о том, что случилось с одним из Юлиных ресторанов. Сама Юля, как и следовало ожидать, рвала, метала и грозила всеми карами небесными. А Ника невольно задавалась вопросом: что, если один конфликт порождает другой? Эта цепь никогда не прервется, если кто-то не сделает шаг в сторону. Может, это должна быть она? Игнорировать и жить своей жизнью — никто ведь не заставляет ее принимать замгарин насильно!

Но профессор не поймет, он не такой.

— Мы сейчас на корабле, который уже накренился, — повторял он. — Если ничего не предпримем, он перевернется — и все, вода! Умрем по собственной глупости.

Ника просто слушала его, кивала, ничего не говорила и старалась придумать вариант, при котором им удастся расстаться друзьями. А расстаться придется, плохо, что их могут увидеть вместе, минимум для Дашки плохо, потому что Аверин уже снискал мрачную славу среди ее друзей.

Так что без конфликта вряд ли обойдется. Она должна сказать ему все прямо, а потом выдержать его упреки, и крики, и укоризненный взгляд. Почувствовать вину, хотя это глупо — она никому ничего не должна. Жить с этой виной дальше.

Ника готовилась к этому, как могла, и к моменту, когда она добралась до дома Аверина, у нее уже была готова речь. Но речь так и не пригодилась.

Она поняла, что что-то случилось, сразу, как только свернула к нужному подъезду. Там стояли группами люди, рядом были припаркованы служебные машины, мужчина в полицейской форме слушал рыдающую женщину и что-то со скучающим видом записывал. Не было никаких указаний на то, что это связано с Авериным… но Аверина среди людей на улице тоже не было.

Ника надеялась, что все обойдется, а ее дурное предчувствие — это просто дурацкая ошибка, до последнего. А потом уже надеяться не получалось. Слишком очевидными были слова «самоубийство», «старый одинокий человек», «совсем закопался в своей работе — и вот…»

Нике казалось, что ее вырвали из теплого солнечного дня и швырнули в ледяную воду, куда-то на глубину, в северные моря. Прямо над головой у нее плавают осколки айсбергов, под ногами — черная бездна. А она зависла в этой холодной пустоте и все ждет, кто же вырвется из бездны и проглотит ее, чтобы это поскорее закончилось…

Она ушла от подъезда, ни с кем не поговорив, не дождавшись вывоза тела. Ее трясло. Ника кое-как добралась домой, позвонила на работу, взяла выходной — сослалась на проблемы со здоровьем. Люда Клещенко согласилась сразу, без лишних вопросов, и голос у нее еще был такой… понимающий. Как будто пояснения ей не нужны потому, что она и так все знает. Но Ника отмахнулась от этой мысли, сочла паранойей.

У нее сейчас была проблема посерьезней. Аверин мертв! Все-таки мертв… Он ведь с самого начала подозревал, что это может случиться, но шли дни, а «Белый свет» не проявлял к старому профессору никакого интереса. Ника решила, что он переоценил свою значимость — или «Белый свет» не так уж страшен. Аверин ошибся в этом, он много в чем ошибся!

И вот теперь он мертв. О том, что это действительно было самоубийство, Ника не допускала и мысли. У Дениса Владимировича Аверина было много недостатков, это правда, но склонность к самоубийству в их число никогда не входила. Напротив, деятельная натура запрещала ему сдаваться, он верил, что идет по правильному пути.

А значит, решение приняли за него. Возможно, Ника была единственной, кто знал об этом. Аверин жил одиноко, родственников, с которыми он поддерживал постоянный контакт, не было. Насчет близких друзей Ника сомневалась, если только на работе… Если не было и их, некому теперь разбираться в смерти профессора. Версию с самоубийством примут, потому что другой не будет.

Нике вроде как полагалось продолжить его дело, для этого он и подпустил ее так близко, а она просто не могла. Даже сейчас сквозь горе и боль она чувствовала, что не готова сразиться с этой химерой. Аверин был умнее и сильнее, это факт, а многого он добился? Не нужно в это соваться, толку все равно ноль, она погибнет зря…

Даже понимая это, Ника все равно открыла письмо. Тот самый конверт без адреса, который Аверин давно уже ей оставил. Когда предвидел такой исход! Но если предвидел, зачем допустил, почему не остановил?

Ника надеялась, что в конверте будет какое-нибудь послание. Слова мудрости, благодаря которым Аверин дает ей выбор. Мол, ты, конечно, молодец, дочь моя, и иди дорогой добра, но только если готова. А если не готова — то и ладно, живи по-своему.

Но до наставлений и поучений он так и не дошел. Внутри конверта оказалась всего лишь открытка: деревянная дверь, красивая, ярко-синяя, увитая плющом. На обратной стороне — короткая надпись рукой Аверина: «Удачи во всем, иди вперед без страха!»

Ну и все. Если бы письмо украли или открыли случайно, было бы ясно, что это всего лишь послание предполагаемой ученице. А вот Ника поняла скрытый смысл сразу, она провела с Авериным достаточно времени, чтобы понять.

Да он все сделал для того, чтобы она поняла! Большую часть времени они говорили о работе, но иногда Аверин показывал ей старые фотографии, рассказывал о своей жизни. Тогда это все было настолько гармоничным, что Ника даже не задумалась: а с чего бы это нелюдимому профессору так откровенничать? Но он ничего не делал случайно, никогда, а она даже не заметила, что запомнила так много. И как у него только получалось?

Синяя дверь на открытке — это не просто дверь. Это дверь дома в деревне, зарегистрированного на брата Дениса Владимировича. Но брат там почти никогда не бывает, он чаще в командировках, чем в родной стране. Домом пользовался в основном профессор, просто документы менять не стали, смысла не было — да и не выгодно это.

Значит, настоящее послание там. Подстраховка Аверина на случай, если с ним что-нибудь случится. Ника могла хоть сейчас собраться и ехать туда, она знала адрес, догадывалась, где найти ключ…

Но она так и не поехала. Потому что умирать не хотела! У Аверина были влиятельные друзья и могущественные союзники — и что? Его кто-нибудь защитил? Конечно, он был не из тех, кто просит о помощи или умеет ее принимать, но все же… Они могли бы и сами постараться!

Ника убеждала себя, что не сможет продолжить дело Аверина, даже если захочет. Почему он не нашел кого-нибудь более подходящего среди своих учеников? Он не нашел — он и виноват.

Аргумент был неплохой, но и его оказалось недостаточно, чтобы окончательно усмирить собственную совесть. Нике нужно было, чтобы хоть кто-то поддержал ее, сказал, что она во всем права и не нужно соваться в пекло. Ну а кто? «Белый свет» у нее почти всех отнял! Она едва узнавала собственную сестру и уж точно не могла доверять ей. Подруг тоже почти не осталось, разве что…

Юля. Только Юля и поймет. Она была единственной среди знакомых Ники, кто еще решался сражаться с драконом. Она отказывалась принимать требования «Белого света», хотя за это ей прилетало все чаще. Вон, один ресторан уже сгорел, страховку выплатили со скрипом и не полную сумму, нашли какие-то нарушения в документах… А она будто и не понимала, к чему все идет.

Так что Юле было полезно узнать о том, что случилось. Возможно, увидев, какая судьба постигает самых отчаянных борцов с «Белым светом», она одумается и прекратит!

Однако Юля, выслушав ее рассказ, неожиданно оживилась:

— Отлично! Поедем вместе, я заскочу за тобой минут через двадцать, нормально?

— Не нормально! — разозлилась Ника. — Это самоубийство!

— Самоубийство — и дальше принимать все, что им угодно, позволять им диктовать, какой должна быть жизнь! Твой профессор был прав, их нужно остановить!

— Был бы прав — был бы жив!

Однако образумить Юлю оказалось не так просто:

— Просто не повезло, у нас все будет по-другому!

— Юлька, не будет никаких нас! Я тебе все рассказала, чтобы и ты прекратила рыпаться. Пусть ими полиция занимается или еще кто… но не ты!

— Одной полиции на это не хватит, потому что «Белый свет» не всегда формально совершает преступления. Но раскол в обществе уже есть! Я не одна такая, многих моих ребят бесит, что их вынуждают работать с этими личинками, которые ни хрена не делают!

— Юля, нет. Вот просто нет и все, — устало поморщилась Ника. — Я уже жалею, что позвонила тебе. Забудь об этом.

— Нет уж, забывать я не собираюсь! Не хочешь делать ничего сама — скажи мне, куда ехать, и я все сделаю!

И только теперь до Ники дошло, что телефон могут прослушивать. Любой из телефонов! Ее — за связь с Авериным. Юлин — за все проблемы, которые эта рестораторша уже доставила «Белому свету».

— Все, Юль, забыли, — торопливо завершила разговор Ника. — Я уже уничтожила послание от профессора, ничего больше не осталось.

Юля, конечно же, не приняла это и не раз ей перезванивала. Но Ника собиралась держаться до конца. «Белый свет» не так уж плох, там люди просто сражаются за место под солнцем.

Она верила в это еще дня два. Она ходила на работу и даже мирно общалась с Дашей, хотя сестра менялась все заметней. Ника приучила себя на все смотреть с открытым сознанием, не возмущаться и допускать, что так и надо.

А потом ей на глаза попалась очередная сводка новостей, и весь ее внутренний дзен развалился к чертям.

Она бы не пропустила эти новости, даже если бы захотела. Они были повсюду. А такая новость, незначительная и ненужная, не будет повсюду, если кто-то не постарается.

Новости были связаны с Денисом Авериным — и новости эти были скандальными. Теперь уже о версии с самоубийством забыли. Теперь считалось, что уважаемый профессор умер из-за несчастного случая во время эротических игр. Сам себя пытался придушить — и перестарался. В его квартире найдена многочисленная атрибутика для ролевых игр и внушительная коллекция порно, в том числе и запрещенного. По свидетельствам знакомых, Аверин давно интересовался подобными вещами, он приставал к своим молоденьким студенткам, но вынуждал их молчать под страхом отчисления. Зато уж теперь правда готова выйти наружу!

Все это было подано очень подробно и грязно. С беззастенчивыми интервью тех, кого он домогался и даже вроде как насиловал. Доказательств не было, но их уже никто и не требовал. Статьи сопровождались многочисленными фотографиями тех самых «атрибутов» из квартиры Аверина. Все было обставлено так грамотно, что Ника и сама бы поверила в это, если бы не бывала в той квартире раньше.

Всего этого там не было! Там, где сейчас были развешаны изображения голых девиц, раньше висели картины. Полки предназначались для книг, а не для выставки достижений секс-индустрии. И все те девушки, которых якобы лапал на переменах Аверин, бывали у него только на лекциях, не на семинарах даже — Ника это сразу проверила. Похоже, те, кто это затеял, так и не смогли уговорить настоящих учениц Аверина свидетельствовать против него и притащили каких-то малолеток, которые видели его один раз в жизни и издалека.

Но какая разница, если нужная картинка сложилась? Вместо уважаемого профессора, с чьим мнением нужно считаться, общество получило старого одинокого извращенца, который умер с голым задом и собственным ремнем на шее. И теперь каждый раз, когда кто-то попытается ссылаться на него, будут припоминать именно это.

Ника прекрасно понимала, зачем это сделано. Ей сам Аверин и рассказал, хотя вряд ли он тогда подозревал, что это его тоже коснется! Самого опасного врага пытаются унизить. Пока он страшен — он способен на многое. Толпа не будет его любить, но она подчинится ему. Другое дело — если он глуп, смешон и жалок. Он — пошлость, тема для анекдотов. Кто не постыдится упомянуть его имя в приличном обществе?

При жизни Аверина у них не получилось бы сделать это. Они ведь пытались: вызывали его на дебаты, писали про него пакостные статейки. Но на дебаты он приходил и разносил любого соперника в пух и прах, на статьи отвечал статьями, куда более талантливыми и едкими. Он стал противником, которого можно победить только одним способом.

Они и победили, заставили его молчать, а уже потом вываляли его имя в грязи. И у них все получилось! Теперь Аверина не цитировали, хотя он был прав во всем. Записи его выступлений спешно убирались из эфиров. А главное, никто за него не вступился! Если бы его убили — уже звучали бы гневные речи с каждой трибуны. Но вот эта пошлая тема… ее избегали, чтобы ненароком не замазаться. Люди старой закалки — они порой такие. Не боящиеся боя, но боящиеся грязного белья.

Их Ника еще как-то могла оправдать… Но его ученики — с ними-то что не так? Где они все? Втянули язык в задницу, опустили глаза и идут дальше?

Ника злилась на них ровно до того момента, как поняла: она такая же. Она стала такой раньше всех. С опущенным взглядом и языком в известном месте. Ей страшно — но и ученикам тоже страшно! Они видят, как легко раздавили великолепную многолетнюю репутацию профессора. Они не хотят связываться с машиной, способной на такое. Уж лучше пусть кто-нибудь другой или оно само… А потом станет слишком поздно.

Или не станет.

Впервые со смерти Аверина Ника почувствовала, как гнев, уже почти позабытый, выжигает в ее душе страх. Она по-прежнему не была уверена, что ее не раздавят, что от ее стараний будет хоть какая-то польза. Но она должна была попробовать.

Поэтому она набрала номер Юли, надеясь, что еще не занесена в черный список. Надеялась не зря, Юля все-таки ответила ей, хотя от ее голоса веяло январем.

— Чего тебе?

— Нам нужно встретиться, — ответила Ника.

— Зачем?

— Кое-кого помянем.

* * *

Нужно было молчать. Молчать, даже когда слова грозят разорвать горло, потому что кто-то должен говорить, когда молчат другие. Макс не знал, сколько еще он так выдержит. Он утешал себя лишь тем, что это временно, он обязательно что-то придумает, он просто пока не представлял, что.

Они ведь подловили его, это нужно признать. Макс не боялся боли — и смерти, так они бы его не остановили. Но он не мог допустить, чтобы из-за него пострадал кто-то другой. Даже при том, что не любил Женю — в этом чувствовалась определенная ирония. Он уже впустил ее в свой мир и должен был нести ответственность за последствия.

Его блог простаивал которую неделю. Он начал терять подписчиков. А те, что оставались, не поддерживали его — они злились. Они думали, что он испугался или продался, и это больно било по Максу. У него даже не было возможности оправдаться, он не мог так подставить Женю, рассказать, что ее избили и изнасиловали, ей и без его болтовни еще придется жить с этим дальше. Поэтому он сжимал зубы и молчал, ожидая той самой идеи, которая поможет со всем этим покончить.

Сама Женя о его мучениях ничего не знала. Она поправлялась, но очень медленно, часто плакала, и от этих слез ему удавиться хотелось. Он не мог отомстить за нее — как раз из-за Жени и ее будущего! Замкнутый круг, безвыходная ситуация.

Поэтому он старался поменьше времени проводить в интернете и побольше — в больнице. Рядом с Женей можно было жить одним моментом и не думать о той грандиозной свинцовой туче, которая уже наливалась грозой на горизонте его будущего.

Сегодня он пришел совсем рано — гораздо раньше, чем обычно. Правда, получилось неловко: его к Жене не пустили — сказали, что там какие-то процедуры. Пришлось ждать в холодном пустом коридоре, где даже стула не было — не предусмотрено.

От нечего делать Макс шагами измерял коридор, медленно и тихо, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. Вот и не привлек… Он подошел к ординаторской так тихо, что медсестры не услышали его даже через открытую дверь и продолжили разговор.

— Как же она меня бесит! Я вообще не понимаю, почему она здесь торчит!

— По-моему, ты к ней слишком строга…

— Да? Она уже сегодня успела санитарку обматерить! Сегодня — а сколько того дня прошло? Если такая принцесса, лежала бы себе в частной клинике, где ей утирали бы сопли батистовым платочком! А лучше — в санатории, потому что в больнице ей делать нечего.

— Нет, ну ты тоже совесть имей, Галь! Девочку избили и изнасиловали!

Изначально Макс слушал их скорее от скуки, не придавая их словам особого значения, а вот теперь насторожился. Он замер, даже дышать боялся, чтобы не спугнуть двух женщин.

— Да кто ее там насиловал, я тебя умоляю! Самое большое, что у нее было, — это битая морда! Вот морда реально битая, да. А все остальное — нарисованное!

— Но ее карта…

— Купленная от первой до последней страницы, я тебе отвечаю! Думаю, весь этот цирк ради страховки какой или мужика чтоб удержать… Видела мужика ее? Ходит и каждый день ее за ручку держит, разве что не рыдает над ней!

Макс почувствовал первый укол ярости в груди. Пока еще слабый, неспособный вывести его из себя, но уже заставивший сжать кулаки. Все еще не точно, возможно, медсестра злобствует на ровном месте… Он боялся думать о том, какой мир на самом деле, если она говорит правду.

Вот и ее собеседница все еще сомневалась:

— По-моему, ты лишнего болтаешь, я ведь с ней тоже говорила, такой ребенок…

— Она милый ребенок, когда надо, когда ей выгодно! А ты пролей чай на ее кровать — и этот ребенок раскроет свою бульдожью челюсть! Да и потом, ты что, забыла, что гинеколог наш — кума моя? Она больше всех получила, собирается в отпуск ехать на эти «премиальные»! Уж в карточке-то она написала, что надо! Но она правду знает — и я вот тоже знаю. Девка опытная, сразу видно, и себя бережет — в морду получить еще согласилась, потому что морду видно. А все травмы, которые можно спрятать, они только на бумаге и есть.

Они говорили еще о чем-то, но Макс уже не слушал. Не мог. Ему нужно было знать, прямо сейчас… Он и так уже слишком дорого заплатил за это незнание.

Он вломился в ее палату без стука, и первым печальным подтверждением стало то, что Женя была одна. Без врачей, без медсестер, тут и гадать не приходилось, была ли у нее какая-то процедура. Она, едва двигавшаяся при встречах с Максом, вполне бодро убирала что-то в тумбочку. Заметив его, она юркнула под одеяло и снова казалась хрупкой, нежной и ранимой… но было уже поздно.

Макс подошел к ней молча и сорвал с нее одеяло. Даже синяки на лице еще не сошли полностью, а на теле, если верить словам врачей, были совсем уж страшные травмы, и они никак не могли исчезнуть без следа за такой срок.

Однако травм не было. Оказалось, что лгали врачи, а медсестра выдала правду, пусть и случайно. Изящная ночная рубашка скрывала не так уж много, так что сомневаться не приходилось. И это не могло означать, что Женю не насиловали… а вот ее уверенный, колючий, злой взгляд мог. Это был взгляд человека, который не проигрывал никогда, а сегодня вдруг оказался на грани.

Но ведь как она была хороша! Она плакала, когда говорила с ним, и он верил ей. Она казалась беспомощной и сломленной, она нуждалась в нем… Рядом с ней он был покровителем, ему и в голову не пришло бы снова рискнуть ею.

Значит, у них все получилось.

— Когда? — наконец сумел произнести Макс. Прозвучало непривычно — хрипло и глухо.

— Что — когда? Когда ты умом двинулся? Вот сама лежу и гадаю! — прошипела Женя, снова натягивая на себя одеяло.

— Когда ты начала на них работать? С самого начала? Или выгодное предложение поступило, когда ты уже спала со мной?

— Максим, я не понимаю, о чем ты говоришь!

Она спохватилась, попыталась снова изобразить жертву, но было уже поздно. Маска, слетевшая один раз, испортила всю игру.

— Думаю, все было затеяно с самого начала… Слишком уж вовремя ты вернулась в мою жизнь! Ты знала, что я нуждаюсь в деньгах, и нашла идеальный способ подкатить. Кто тебе сообщил? Шурик? Или ваши общие хозяева?

Была бы она чуть глупее — она бы, может, и попыталась изображать испуганную девочку. Но Женя была достаточно умна, чтобы поднять белый флаг в нужный момент. Она уселась на кровати поудобней, все еще прикрываясь одеялом, и стало видно, что двигаться ей легко. А он, наивный дурак, поверил ей на слово, ему и в голову не могло прийти, что она способна врать о таком!

— Нет у меня никаких хозяев! — отмахнулась Женя. — Кое-что я тебе сказала абсолютно верно: я не принимаю замгарин и на дух его не переношу. Но если ко мне приходят не с историями про светлое будущее, а с вполне конкретным деловым предложением, почему бы не обсудить?

— Каким еще предложением? Спать со мной?

— Э, нет, это мой приятный бонус! — рассмеялась она. — Мне заплатили, чтобы следить за тобой. Они заподозрили, что ты можешь доставить им проблемы, и, как видишь, оказались правы.

— И ты докладывала им… Ты, не Шурик.

— Да Шурик твой конченый уже, о нем забудь! Я. Но меня ты как раз должен благодарить.

— За что же?

— За то, что тебя не грохнули.

— Ты умильно попросила об этом? — усмехнулся Макс.

— Нет, это даже не обсуждалось. Просто я — свидетель, не связанный никакой щенячьей верностью с «Белым светом». Очень надо мне с мокрухой связываться!

— Они могли убить и тебя.

— Могли, но на этот счет я подстраховалась — и сразу предупредила их об этом. Да и вообще, человека убить — оно не так просто, как тебе в фильмах показывают! Мир ведь не весь принадлежит «Белому свету», какое там! Было бы расследование, им не нужен этот гемор.

— Но мое избиение ты, тем не менее, допустила.

— Ты ж нормальные предупреждения слушать не хочешь. Да и потом, ты не хрустальный, выживешь.

В памяти всплыл тот день, когда он, окровавленный, еле дополз до квартиры. Его спасло то, что Женя была там — какое совпадение! Или нет? Она прекрасно знала, что его ждет, но приняла все это с удивительным спокойствием. А потом еще и сыграла свою роль, как надо…

Он ведь знал, что она такая. Знал, что с принципами Женя Морейчик знакома весьма поверхностно. Почему он забыл об этом? Самонадеянно решил, что рядом с ним она стала другой? Да, пожалуй, так, нет смысла закрывать на это глаза. Он был обманут, потому что позволил себя обмануть. И опять же, не любил ее… Просто верил, что перед ним не устоять.

Это тоже урок. Все, что не конец, — то урок.

— На свое избиение, тем не менее, ты так же легко не пошла, — холодно напомнил он.

— А ты не путай работу и фанатизм! Я выполняла задания и согласилась ровно на тот необходимый минимум, который в итоге сойдет без следа.

— За дополнительную плату, естественно?

И снова она кивнула спокойно:

— Ну да. Бизнес. Но ведь это сработало! Ты повелся. А то, что ты повелся, говорит лишь о том, что ты стал нервным и сентиментальным. Раньше ты бы попытался организовать все так, чтобы и я была в безопасности, и ты мог гнуть свою линию. Ты бы рискнул! А сейчас ты совсем запутался. Скажешь, что я не права?

Ему хотелось сразу же заявить, что нет — а он не смог. Женя лишь рассмеялась.

— Вот видишь! В глубине души ты и сам знаешь, что занимаешься черт знает чем. Ну, хоть бухать перестал — и на том спасибо. Кстати, аналогия: бросил бухло — бросишь и это.

Она поднялась с кровати, потянулась, демонстрируя великолепную фигуру. Шок, вызванный внезапным разоблачением, быстро прошел, Женя снова казалась всем довольной.

— Я даже рада, что это закончилось, — призналась она. — До дрожи надоело валяться тут! Наши с тобой более активные встречи мне нравились больше. Что скажешь?

Она подошла ближе, обняла его, бросила быстрый взгляд на кровать, а потом снова посмотрела на него. Ей и правда казалось, что это неплохая идея — такое вот примирение. Для нее не произошло ничего особенного. А Макс вдруг почувствовал себя каким-то старым и уставшим от всего.

Он мягко оттолкнул от себя Женю и направился к выходу.

— Больше не попадайся мне на глаза, — велел он.

— Но мир ведь все равно изменится, Макс… И с новыми сильными лучше дружить, а не переть против них, пока лоб не расшибут!

Она еще что-то кричала ему вслед, но он уже не слушал. Женя перестала иметь значение, как только пропала с глаз долой. Теперь Макса интересовало лишь одно: как наверстать упущенное?

* * *

Дом был старый, но определенно досмотренный. Чувствовалось, что здесь был хороший хозяин — который починит, что нужно, и все поддержит в порядке. Какое-то время это еще продержится… А потом начнется разруха. Если, конечно, брат профессора не будет вести себя так же, но вряд ли. Денис Владимирович упоминал, что это его территория.

Приезжать сюда было страшно: Нике все казалось, что за ними следят. Ждут, когда они останутся одни, вдали от цивилизации, и вот тогда, тогда… Одна бы она на это вообще не решилась. С Юлей было не так страшно.

Юля о ее опасениях знала, но вела себя гораздо спокойней. Она тоже оглядывалась по сторонам, однако не сомневалась, что на шоссе обошлось без «хвоста». А телефоны они обе отключили еще в начале поездки.

Дом располагался в тихой деревне, не заброшенной, просто сонной. Судя по состоянию двора, здесь никого не было несколько месяцев. Может ли это означать, что Аверин не оставил ничего ценного? С другой стороны, в эти месяцы он исследованиями и не занимался, он перешел на общественную деятельность — которая его и сгубила.

Когда они зашли внутрь, Ника тут же заперла за ними ту самую синюю дверь, которую видела на открытке. Юля бросила на нее укоризненный взгляд:

— Нервы бы тебе подлечить!

— Мир исправьте — и будут мои нервы в порядке! — огрызнулась Ника.

— Собственно, над этим мы сейчас и работаем. Может, скажешь мне, что мы ищем?

— Будем осматривать все подряд, надеясь, что поймем… Какие еще варианты?

Однако долго искать или даже разбираться в тайных знаках им не пришлось. Достаточно было добраться до кабинета профессора, и там их ожидало всё. Буквально всё — то, что наверняка вынесли из его квартиры, когда обустраивали там «приют старого извращенца». Однако Аверин предвидел это — или нечто подобное. Он сделал копии всех своих бумаг, тщательно рассортировал их и оставил в кабинете. Если бы на этот дом кто-то вышел раньше Ники, потеря была бы грандиозной.

Даже Юля, не так глубоко разбиравшаяся в теме, быстро смекнула, какое перед ними сокровище. Она широко улыбнулась, перебирая распечатки:

— Джекпот! Или мне только кажется?

— Не кажется. Он самый и есть.

Аверин собрал намного больше, чем Ника предполагала, и в некоторых случаях его осведомленность просто поражала. Теперь понятно, почему в его смерть были вложены такие деньги — он стал серьезным врагом, который мог в любой момент нанести «Белому свету» сокрушительный удар!

Ему было очень много известно об организации. Он разобрался, как она работает, какими методами пользуется, чем отличается от секты, а чем — не отличается. Он же умудрился вычислить, кто стоит у руля, откуда идут деньги, и даже какая сумма скопилась на банковском счете Марины Сулиной. Понятно, что для самых упоротых фанатов замгарина это ничего бы не изменило, для них Марина святая — и все тут. Но для тех, кто пока нейтрален, это станет важным аргументом.

Были у него и сканы переписки той самой верхушки — Сулиной, Люды Клещенко, Марата Ковальчука и других. Из этой переписки было ясно, что главные идеологи замгарина не готовы принимать его сами. А тех, кто принимает, считают забавными. Марат Ковальчук и вовсе наболтал себе на пару статей — в основном рассуждениями о том, как нужно устранять несогласных.

— Кретин упрямый, — не выдержала Ника, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Кто, Ковальчук? — удивилась Юля.

— Аверин! Он знал, что они уже готовы убивать! Почему он не защитил себя?!

— Может, он пытался… Но не все можно предусмотреть. Ты же сама видишь, какие деньги в это вовлечены! Они б кого угодно убили, хоть Папу Римского… Этого мужика надо уважать хотя бы за то, что он, зная об этом, не остановился.

И теперь Ника все четче понимала, почему он не остановился: Аверин считал, что мир движется к катастрофе. Он собрал целую папку медицинских исследований, связанных с замгарином. Там подтверждалось, что перемены, вызванные препаратом, в какой-то момент становятся необратимыми. Аверин закончил собственное исследование о влиянии замгарина на психику — а опубликовать уже не успел.

Получается, на руках у Ники оказалось сразу несколько козырей. Но будет ли от них толк, если ими даже сам Аверин не воспользовался?

Юля уже готова была действовать:

— Мы должны опубликовать хотя бы часть из этого немедленно! Сегодня же!

— Ты еще скажи — сейчас же! Юль, а мозги включить?

— Только не говори мне, что хочешь это скрыть!

— Нет, скрывать не хочу, — покачала головой Ника. — Но ты ж не забывай: я работаю в журналистике. Я знаю, что даже лучшую информацию нужно правильно подавать, или от нее не будет толку. То, что собрал здесь Аверин, — бомба, а бомбу нужно взрывать в нужном месте в нужный момент.

— Хочешь использовать свой портал?

— Я тебя умоляю! Если я принесу это на портал, меня четвертуют, нашпигуют этими бумажками и похоронят. Если мы с тобой спешно бросимся заводить новые аккаунты в соцсетях, наши публикации увидит пара человек. А потом нас найдут — и проделают все по той же схеме с четвертованием.

— Ну и что тогда делать? — растерялась Юля.

Она только сейчас утратила непробиваемую уверенность — а Ника такую уверенность как раз обрела. Она понятия не имела, сработает ли ее план. Но план наконец-то появился, вот что важно!

— Нам нужен человек, у которого есть и уже наработанная аудитория, и авторитет, — сказала Ника. — Вопреки стараниям моей боссини и компании, появляется все больше блогеров, которые открыто критикуют замгарин. Подвох в том, что многие из них работают на публику. Они боятся огрести от «Белого света», а потому никогда не скажут ничего по-настоящему рискованного. Нам нужен кто-то с мозгами и хребтом, кто-то, кто поймет всю ценность этих данных и не испугается о них говорить. А уж доказательствами мы его обеспечим!

В последнее время Ника, отстранившись от мира, мало интересовалась новостями, связанными с замгарином, слишком тяжело было. Потому она и упустила момент, когда появились новые блогеры, не знала, кто там сейчас в топе. Ника не считала это большой проблемой, но допускала, что какое-то время потратить на поиск все же придется.

А вот Юля, в отличие от нее, размышляла совсем недолго:

— Ник, боюсь сглазить, но я, кажется, знаю, кто нам нужен!

Глава 7

— Вы что, за идиота меня держите? — пораженно спросил Макс.

Нет, он понимал, что у его разрыва с Женей будут последствия. В «Белом свете» уже привыкли, что он на коротком поводке, а значит, не опасен. Теперь же он с этого поводка сорвался, поэтому и ждал визита их представителей в любой момент.

Но он и предположить не мог, что это будет вот так! Они попытались разыграть ровненько ту же карту: является женщина из его прошлого, вроде как ненавидящая замгарин, предлагает ему помощь, а он должен ей довериться. Вот и как на такое реагировать?

Правда, и существенные различия на сей раз были. Женя была настоящей историей из прошлого, яркой и запоминающейся. А эта… он даже имени ее не знал! В память врезались только ее рыжие волосы и удивленный взгляд.

Перед ним стояла та самая девица, которой он когда-то передал доказательства того, что от замгарина умирают дети. Работавшая на новостной портал девица, которая так и не помогла ему. Она должна была исчезнуть из его воспоминаний, ведь дальше была психушка… Макс и думал, что она исчезла, пока она не появилась перед ним.

Но в «Белом свете» не могли знать, что он ее вспомнит, вероятность не слишком велика. К тому же, с ней прислали какую-то молодую блондинку, которую он вообще в жизни не видел. И все же Макс не мог игнорировать тот факт, что они явились к нему всего через пару дней после скандала в больнице, когда он только-только восстановил свой блог и снова начал набирать популярность.

— Пока я вас за идиота не держу, — ответила рыжая. — Но буду, если вы не объясните толком, что происходит.

Она изменилась с той последней встречи — или правильнее будет называть это первой встречей? Тогда она выглядела растерянной и чуть-чуть испуганной, сейчас — бесконечно уставшей, но решительной. Как будто повзрослевшей… Неужели не врет? Или такая хорошая актриса? Жене он тоже поверил… Хотя Женя и не делала ничего нового, она была собой и наслаждалась процессом, а попутно сливала данные «Белому свету» и получала свои гонорары.

Но эта казалась совсем другой. Она сказала, что ее зовут Вероника. Так ли это? Макс и сам уже чувствовал, что погружается в какие-то настораживающие недра паранойи.

Чтобы совсем не скатиться, он все-таки рассказал девушкам о том, что «Белый свет» не впервые подсылает к нему агентов. Подробности опустил, они были сейчас не важны, достаточно, если девицы поймут суть.

Блондинка мгновенно вспыхнула:

— И ты решил, что мы готовы работать на этих мразей? Да они мне жизнь сломали!

— Юля, тише, у него есть повод нам не доверять, — рыжая успокаивающе опустила руку на плечо подруге. Затем она снова повернулась к Максу: — У каждой из нас свои причины идти против «Белого света», и причины эти посерьезней простой антипатии.

— Это какие же?

— Юле действительно поломали весь бизнес, просто вытеснили ее из дела за то, что она отказалась сотрудничать. А я… Я сама была зависимой, и я так и не смогла вытащить оттуда сестру. Я потеряла друга из-за них. Мне кажется, если я ничего не изменю, я и дальше буду только терять.

Ей хотелось верить. Она не была Женей, которая легко и с улыбкой на лице несет любую белиберду. Она была человеком, который действительно прошел через мясорубку — и оказался на грани.

Вот только доверие теперь стало привилегией, которой не следовало разбрасываться.

— И все равно слишком идеальное совпадение по времени, — указал Макс.

— Я уже жалею, что предложила его, — закатила глаза Юля. — Пойдем отсюда, Ника, что, блогеров мало?

— Блогеров много, достойных доверия — мало, — рассудила рыжая. — Подозреваю, что среди тех, кто публично выступает против замгарина, хватает агентов «Белого света» — как раз для таких случаев. А сомнение Максима можно рассматривать как доказательство его искренности.

Что ж, а она не дура, это Максу понравилось.

— Тогда мы застряли! — раздраженно бросила Юля.

— Не обязательно, — покачала головой Вероника. — Максим, поставьте себя, пожалуйста, на наше место и допустите, что мы говорим правду. Что бы вы сделали?

Тут уверенность впервые изменила Максу, он растерялся.

— Не знаю…

— Вот и я не знаю. Я могу только оставить вам документы. Изучите их, посмотрите, верны ли мои слова.

— Даже если документы настоящие, это все равно может быть ловушкой «Белого света».

— Тогда мне просто нечем крыть. Имейте в виду: я тоже подставляюсь. Моего друга убили без жалости, убрать меня будет куда проще. Звоните, как что надумаете. Хорошего дня.

Подлинники документов она ему не оставила, и это было разумно. Вероника привезла с собой копии копий, подстраховалась, но даже они могли принести ей серьезные проблемы.

Макс просидел над этими бумагами всю ночь. Это и правда оказалось настоящее сокровище, куда больше, чем удалось собрать ему. Однако те документы, что были у него изначально, помогали понять, что все это не подделка.

Да и потом, среди бумаг нередко мелькало имя Дениса Аверина, и несложно было догадаться, что это за друг, которого Вероника недавно потеряла. С профессором Авериным Макс знаком не был, но видел выступления этого человека, читал статьи и безмерно уважал. Когда поползли все эти слухи о том, что Аверин якобы зажимал в подсобках малолеток, а по выходным скакал по квартире в женском белье, Макс сразу отстранился от этого.

Через пару дней он назначил Веронике встречу в кафе, попросил прийти без нервной подружки. Теперь Макс сидел напротив нее и наблюдал, пытаясь понять.

— Почему он не опубликовал это сам? — спросил Макс.

— Не успел. Если посмотреть его последние интервью, видно, что он начал подводить к этой теме, что-то уже упомянул. Но подать правильно не сумел. Собственно, по этой же причине я не публикую данные сама, а обращаюсь к тебе.

— Не хочется подставляться?

Он ожидал, что она смутится, однако Вероника уверенно выдержала его взгляд.

— Подставлюсь я в любом случае. Во-первых, они узнают, кто за этим стоит. Во-вторых, я и скрываться не буду. Хочешь — стану с тобой рядом. Я обратилась к тебе не потому, что боюсь ответственности.

— А почему же тогда?

— Это возвращает нас к вопросу правильной подачи информации. Ярко, с харизмой, уверенно. В нужном порядке. Денис Владимирович этого сделать не сумел, даже шокирующие новости в его случае терялись в довольно скучной речи. Но ты… я посмотрела твои записи. Ты умеешь расположить к себе людей. С текстами порой беда — ошибки ляпаешь только так. Но текст я тебе напишу.

— Скромно! — фыркнул Макс.

— А это не путь к самореализации, каждый из нас должен сделать все, чтобы это стало бомбой. Я не говорю, что у нас будет одна попытка, но… Размазывать это дело нельзя. Мы должны сразу привлечь к себе внимание, заручиться поддержкой единомышленников, окружить себя толпой. Иначе мы закончим свой путь точно так же, как Денис Владимирович.

— Мы — это я и ты?

— Мы — это я, ты и Юля.

Вспомнив вечно возмущенную блондинку, Макс невольно поморщился.

— А Юля нам зачем?

— А Юля дает деньги. Для того, что мы планируем сделать, твоего обычного обращения на фоне стены маловато. Нам нужно хотя бы отдаленное подобие документального фильма с приведением всех этих доказательств, потом — реклама. Юля может в этом помочь.

— Откуда у нее деньги? Я думал, «Белый свет» разорил ее!

— Вынудил продать бизнес, потому что не дал работать, — уточнила Вероника. — Но деньги у нее пока есть.

— И она готова их отдать? Даже если это означает, что новый бизнес она не откроет?

— А с таким отношением ей и не дадут его открыть. Не стоит недооценивать кровожадность обиженной женщины.

Это все было опасно. Связываться с ними, идти на риск… Но разве не такого шанса он ждал? Собственных средств у Макса и правда осталось немного, а привлечение инвесторов — это дополнительный риск все по той же причине: уже и не знаешь, кто работает на «Белый свет».

Создав такой документальный фильм, они трое окажутся под ударом. Возможно, долго не проживут, их тоже быстренько устранят и выставят психами, которые не отличали великую истину от чайной ложечки. Но кто-то же должен начать!

— Ладно, — вздохнул Макс. — Уломала. Когда тебе удобно приступить к работе над сценарием?

— Да хоть сейчас. Я уже никуда не спешу.

* * *

Ника не знала, чем все это закончится. Не то чтобы это ее совсем не беспокоило, просто она четко понимала: нельзя оставлять мир таким, какой он есть сейчас. Это болото, которое рано или поздно поглотит их, и нужно что-то делать.

Так что фильм все-таки вышел, они пошли ва-банк.

Они выжили.

Они выиграли.

Такого успеха Ника, признаться, не ожидала. Она думала, что, даже если у них все получится, это будет лишь новая информационная волна, повод для дискуссий и интервью, такое уже случалось. Однако эффект разорвавшейся бомбы им все же удался.

Во-первых, многих уже конкретно так разозлил «Белый свет». Просто они, недовольные, были вынуждены молчать, придавленные «новой этикой» и «новой красотой». А тут им показали, что у них есть право голоса, они выступают против организации, у которой полно недостатков. И люди вышли на улицы, потребовали убрать замгарин из повсеместной продажи, запретить его детям и прекратить наконец «корректный террор», при котором любая компания вынуждена была не только нанимать адептов «Белого света», но и плясать вокруг них с бубном.

Во-вторых, не только простые люди поддержали новое движение. Оказалось, что стать против «Белого света» готовы крупные бизнесмены, политики, чиновники, медийные персоны. Все те, кому раньше внушали, что критиковать замгарин — стыдно, не принимать его — глупо. Плотину прорвало, и стало ясно, что это не очередная стычка — это новый переворот мировоззрения.

Это не означало, что «Белый свет» мгновенно пал, а замгарин был забыт. Куда там! Многие уже зашли слишком далеко, они не могли отказаться от пропаганды «новой красоты», потому что прежняя внешность к ним бы все равно не вернулась. Они были не так многочисленны, как твердили, но они были фанатичны, и с этим нужно было считаться.

К тому же их давняя стратегия пристраивать своих адептов везде и всюду дала плоды. Они контролировали значительное число организаций, которые отвечали за те самые запреты, которых требовала толпа. Они почти полностью контролировали соцсети и явно выигрывали на арене виртуальных новостей, хотя более традиционные СМИ вроде телевидения и печатных изданий им давались чуть хуже, но и там хватало «своих человечков». «Белый свет» упрямо гнул свою линию насчет того, что его адепты — люди тонкие, душевные и светлые, а те, кто смеет им противостоять, — агрессивное быдло.

Ника прекрасно понимала, с каким удовольствием ее бы придушили в темной подворотне. Однако пока нападений не было… По крайней мере, таких примитивных. Помоями полили всех, кто был связан с этим фильмом, начиная с покойного Аверина и заканчивая Юлей, которая дала деньги на съемку. Для адептов они были худшими врагами. Но верно было и обратное: для противников «Белого света» они стали героями. К удивлению Ники, слова благодарности она слышала чаще, чем проклятья.

Естественно, на новостной портал она больше не работала. Она даже не встречалась с Людой Клещенко, чтобы обсудить это, просто перестала приходить и все. Со своей нынешней славой она поднялась над такими условностями, как запись в трудовой книжке.

Как только Макс узнал об этом, он сразу же нашел ей работу — его самого пригласили ведущим на новый телеканал, да и другие проекты он не оставил. От его былого недоверия не осталось и следа, он уже убедился, что Ника на его стороне.

Ей нравилось наблюдать за ним. Успех преобразил его, исчезла затравленность во взгляде, он был уверен и спокоен. Должно быть, его новые наниматели понимали это, Макса ценили и берегли. Однако он уже прошел достаточно испытаний, чтобы не возомнить себя звездой, вот что было по-настоящему важно для Ники.

Они стали встречаться куда чаще — сначала по работе, а потом и просто так. Они оба медленно и неохотно доверяли другим людям, а в общении нуждались. Они теперь были на войне, пусть и информационной, а на войне ценится надежное плечо.

— Ну что, довольна? — поинтересовался Макс, подавая ей бумажный стаканчик с кофе. — Или жалеешь, что влезла во все это?

— Ни о чем я не жалею. Завтра на стену института, где преподавал Денис Владимирович, вешают мемориальную доску. Пойдешь со мной на церемонию?

— Пойду, конечно.

Реабилитацию Аверина Ника считала своим главным достижением. Это было непросто — напротив, когда стало ясно, что многие данные для фильма были взяты из его работ, «Белый свет» радостно припомнил свою байку про старого извращенца. Однако теперь уже Ника с помощью Макса и новых союзников запустила целую серию опровержений. Она организовывала интервью с коллегами Аверина, его учениками и близкими друзьями. Она опровергала истории о том, как он якобы кого-то насиловал — на многие из упомянутых дней у него было алиби, он оставался на виду, под объективами камер. Почему все это не открылось раньше? Да потому что всем было плевать. Как только имя Аверина сделали грязным, знакомые поспешили отстраниться, чтобы их не задело брызгами.

Но теперь можно было уверенно сказать, что у Ники получилось все исправить. Она чувствовала это, когда смотрела, как бронзовая доска с его лицом навсегда поселяется на стене здания, которое он любил больше родного дома. Аверин улыбался ей, словно одобряя ее решения и прощая мелкие ошибки.

Ника продолжила читать его книги, это помогало. И когда Макс в очередной раз начинал чему-то удивляться, она не то что могла дать ответы, не всегда, но всегда могла предложить теорию.

— Вот и где все они были раньше? — возмущался Макс. — Все эти отчаянных борцы, которые «не любили замгарин с самого начала».

— Хочешь точку зрения глобального заговора?

— А давай! Когда ж еще обсуждать глобальный заговор, как не за десертами?

Они снова обедали вместе. Они делали это все чаще. Ника для себя решила, что причиной тому — работа в одном здании и больше ничего. Думать по-другому сейчас было неудобно, отвлекало.

— Если под мировым заговором понимать некие масштабные силы, которые скрыты от массовой аудитории, то у них тоже свои интересы, — пояснила Ника. — И интересы эти приземленные. Денис Владимирович считал, что любые разговоры о «равенстве, братстве, гуманизме» — прикрытие для довольно гаденьких штук.

— Это он так считал, а ты?

— А я с ним солидарна, потому что опыт показывает, что чаще всего так и бывает. Чем громче человек кричит, что он за все хорошее и против всего плохого, тем большей сволочью он оказывается на проверку.

— Бывает, — хмыкнул Макс. — Я вот, например, никогда и ни от того не скрывал, что я — сволочь!

Ника не выдержала, улыбнулась:

— Это и делает тебя хорошим человеком. Но мы ведь говорим не о тебе, а о глобальных игроках. Их как раз и разделяют эти интересы. В теориях заговора мелькают такие персонажи, как военные, торговцы, промышленники, банкиры. И вот с этой точки зрения, замгарин был выгоден далеко не всем. Он нужен в первую очередь торговцам и банкирам, потому что здорово так отупляет население, снижает критическое мышление, создает армию «творческих человечков», которым можно втюхать что угодно, которые делают красивую картинку и создают впечатление, что весь мир такой, как выгодно показать их невидимым хозяевам. Но вот другим силам замгарин как раз не нужен.

— Кому, например?

— Например, военным. Они привязаны к конкретным странам куда больше, чем другие «властелины мира», что делает их невольными националистами. А кому нужна страна, где вместо населения — стадо баранов, подчиняющееся пастуху, которого они никогда не видели? Поступит через их любимые соцсеточки приказ — и бараны ринутся на своих.

— Много ли вреда могут принести бараны?

— Много баранов — много вреда.

Она знала, что Макс не верит ей, не по-настоящему. Ему просто нравились их дискуссии, вроде как развлекательная программа такая. Да и Ника не бралась утверждать, что во всем права. Но некоторые ее рассуждения находили подтверждение, и вот это было по-настоящему любопытно.

— То есть, у нас тут матч «военные против банкиров»? — уточнил Макс.

— Не только военные. Да, замгарин выгоден торговцам и финансистам, спору нет. Но при этом промышленникам, тем, кто занимается реальным производством, он как кость поперек горла. Именно их сотрудников креативные замгаринщики выставляют тупым быдлом. У организаций вроде «Белого света», в свою очередь, и выбора-то особого нет, кроме как вопить про быдло.

— Почему это?

— Потому что работяги и колхозники плохо клюют на замгарин. Этим препаратом поймали нервных горожан, у которых жизнь настолько сытая, что можно позволить себе душевные метания. Когда приходится регулярно сосредотачиваться на какой-то задаче, пусть и несложной, замгарин уже не нужен. А когда ты действуешь по методу секты, очень важно внушить, что «кто не с нами, тот против нас». «Белый свет» — это креативщики, самопровозглашенные деятели культуры, менеджеры всех сортов, домохозяйки среднего класса. Те, кому было скучно и нечем себя занять, кому хотелось не будней, а праздника. Ну и конечно, те, кому очень много заплатили, чтобы на этой благодатной почве была построена по-настоящему сложная система.

— Допустим, — кивнул Макс. — Но если промышленникам и военным это было не выгодно, чего ж они раньше-то молчали в тряпочку?

— Вообще-то, военные не особо и молчали, законопроекты о противодействии «Белому свету» начали появляться уже давно. Кто, по-твоему, это организовал? Другой вопрос, что они недооценили проблему сразу, когда она только начала формироваться.

— Но потом-то они все оценили верно, и все равно не особо рыпались!

— Это только кажется. Тут надо учесть, что «креативный класс», который предусмотрительно засунул в свой кармашек «Белый свет», контролирует общественное мнение гораздо лучше. Так что даже когда замгарин начали покусывать серьезные силы, со стороны казалось, что все идет прекрасно, это привлекало новых адептов.

— Это что же получается, всюду заговор, а мы — только пешки высших сил?

— Ну как тебе сказать… В некотором смысле, да, пешки. Вопрос в том, как на это реагировать. Если ты ведешься на манипулятивные стратегии — ты прям совсем тупая пешка. А если ты принимаешь решение, продумав разные варианты и не поддаваясь на чьи-то стенания о добре и зле, ты не такая уж и пешка.

— Но уж мы-то с тобой, как работники новых медиа, точно считаемся инструментами глобальных сил? — подмигнул ей Макс.

— О да, мы — из самых страшных инструментов! — рассмеялась Ника.

Но шутки шутками, а в одном он был прав: новые медиа действительно появлялись. Сначала разделились старые: теперь там работали либо адепты «Белого света», либо их противники, никакой больше нейтральности, и это определяло редакционную политику. Но перевес в СМИ все равно был на стороне «Белого света», и появлялись новые ресурсы, задавались новые авторитеты.

Примерно то же происходило и с обществом, теперь уже мало кто мог позволить себе такую роскошь, как нейтралитет. Тут «Белый свет» как раз допустил стратегическую ошибку: они начали слишком агрессивно критиковать тех, кто их не поддерживает. Раньше они лишь мягко намекали, что ради звания культурного человека неплохо было бы сказать доброе словцо про замгарин. Теперь же их тренированные кликуши чуть ли не проклинали тех, кто позволял себе жить прежней жизнью, пока у них мечты не сбываются. Кто-то на такой шантаж поддавался, но таких было немного. В основном же тупое действие нарывалось на решительное противодействие. Количество подписей под требованием о полном запрете замгарина росло.

Все более очевидным становилось то, чего Ника давно уже опасалась: что переговоров будет недостаточно. «Белый свет» никогда в жизни не пошел бы на полный запрет замгарина, для них это крах… Тогда огромному количеству людей однажды придется взглянуть в зеркало с очистившейся от дурмана нервной системой, и начнется хаос. А их обозленные противники, словно упрямые дети, отказывались сдаваться, пока не заберут чужую игрушку.

Столкновения на улицах стали неизбежны, и они последовали. С десятого этажа бизнес-центра Ника наблюдала, как налетают друг на друга две живые волны. Адепты замгарина с их лысыми головами и белесой кожей в буквальном смысле были «светлой стороной», вот только ничего прекрасного в этом не было.

Потом выли сирены, приезжали люди в форме, разгоняли тех и других. Возились уборщики в оранжевых жилетах. Но вечером, когда Ника возвращалась домой, она все равно видела оставшиеся темные пятна на трещинах в асфальте.

Совесть шептала, зло и возмущенно, что это она виновата. Ника старалась ее игнорировать. Она ведь все равно не могла поступить иначе, другого пути просто не было!

Она ожидала, что эти протесты станут самым страшным испытанием, и ошиблась. Самым страшным испытанием стала Даша.

Сестра теперь очень редко бывала дома, она все чаще ночевала у своего Бореньки… или еще где-то. Во время встреч в общей квартире они игнорировали друг друга… Оно, может, и к лучшему. Нике было слишком тяжело смотреть на то, что осталось от Даши.

В своих расчетах Аверин оказался прав: физическая мутация, вызванная замгарином, пошла дальше. Теперь адепты были похожи друг на друга, как родственники, причем разница между мужчинами и женщинами стала неочевидной. Не изменился разве что рост, а вот фигура становилась совсем другой, потому что от долгого приема этой дряни даже кости истончались.

И вот теперь вместо кругленькой, симпатичной, жизнерадостной Даши по квартире скользила сероватая тень. В боковом зрении она и на человека-то не походила, скорее, на одно из тех чудовищ, которых создают для фильмов ужасов. А посмотришь прямо на нее — нет, все-таки человек, просто будто перенесший тяжелую болезнь.

Впрочем, изменения были не только внешними. Это раньше замгарин дарил своим адептам непробиваемое спокойствие и вечно хорошее настроение. На восьмом-девятом месяце непрерывного приема наступал переломный момент, и благодушие сменялось настороженной озлобленностью. Адептам казалось, что их окружает одно лишь быдло, что доверять можно только своим — тем, кто уже изменился. А тот, кто поддерживает замгарин только на словах, не принимая его, может оказаться лжецом или предателем. Как это ни парадоксально, своим лидерам они неприменение замгарина прощали. А может, верили, что и Марина Сулина, и ее близкий круг замгарин принимают, просто они святые и побочка у них не проявляется.

Так что молчание в их доме уже стало привычным, но не сегодня, нет. Сегодня Даша почти сразу на нее налетела, стоило ей только вернуться домой. Младшая сестра атаковала ее, как маленький коршун, но выглядела при этом как разгневанный червяк. Ника стыдилась таких мыслей — а изменить их не могла. Мысли мало что знают об этике.

— Что ты натворила?! — хрипло крикнула Даша. Она плакала, и от этого ее глаза, как и у других замгаринщиков со стажем, становились красными — два налитых кровью пятна на серо-белом лице. — Ненавижу тебя! Ненавижу!

Она не просто стояла вплотную, она норовила ударить — по-настоящему ударить. Да, сдержать ее, ослабевшую, было не так уж сложно. Но сам факт! Раньше Нике не приходилось ее сдерживать… Не приходилось даже думать об этом.

— Ты можешь нормально объяснить, что происходит? — Нике пришлось и самой повысить голос, чтобы хоть как-то прервать эту истерику.

— Это все ты! Со своим фильмом! И зачем я тебя каждый раз с крыши стягивала? Лучше бы ты сдохла тогда, меньше проблем нормальным людям было бы!

А вот это уже был удар по больному, осознанный и злой. Ника не слишком любила вспоминать те дни, когда прыжок с крыши был одним из вариантов на рассмотрении. Но спасла ее не Даша, да и замгарин тут ни при чем, так что у сестры не осталось прав копаться в прошлом.

Это ранило, а вот кое-что другое удивляло. Фильм вышел уже давно, и тогда она с опаской ожидала реакции сестры, однако Даша продолжала коситься на нее все с тем же презрением.

Потом фильм запустил цепную реакцию, и вот тогда Даша стала совсем редко ночевать дома, но все равно молчала.

Впрочем, долго искать причину истерики не пришлось, Даша выдала ее сама.

— Борю арестовали! Когда он вышел защищать свои права!

— Знаю я, как вы защищаете свои права… И не ори на меня, и без тебя голова болит.

— Да плевать мне, что у тебя болит! Боре шьют уголовку! Просто за то, что он бросил в сторону одного из ваших дуболомов камень! Он даже не попал! А его чуть ли не террористом выставляют!

Под «вашими дуболомами» наверняка подразумевается полиция, которая для адептов такое же быдло, как и все остальные. Как бы объяснил эту ситуацию Аверин, что бы он сказал?

Пожалуй, что сейчас обязательно будут перегибы. Что полиция покажет силу куда больше, чем следовало бы, и запустит в толпу страх, стараясь поскорее унять беспорядки на улицах. Вероятнее всего, у них получится. Недовольство привычно переместится на кухни, а улицы станут мирными… Или нет. Адепты были куда менее предсказуемы, чем просто злая толпа.

— Не так уж важно, что ему предъявляют сейчас, — сказала Ника. — Если будет вести себя тихо и лишний раз не отсвечивать, отделается штрафом и пойдет домой.

— Этого вообще не должно было случиться!

— И не случилось бы, если бы вы не нарывались.

— Мы нарывались? Да у нас забирают самое дорогое — с твоей подачи, между прочим!

Даша наконец перестала на нее бросаться, но не потому, что образумилась, а потому, что устала. Она тяжело дышала, опираясь рукой на стол. В красных глазах, опухших от слез, читалась такая жгучая ненависть, что Нике стало не по себе.

Это ведь не игра и не детское «ненавижу», которое на самом деле ничего не значит. Даша действительно ненавидела ее — как злейшего врага. И убить хотела по-настоящему, просто не могла. И о том, что не позволила умереть когда-то, тоже сожалела по-настоящему.

Ее младшая сестра! Родная сестренка, которую она в детстве таскала на руках, которую любила, всегда… и всегда собиралась любить. Разве эта связь не должна значить больше, чем какие-то привычки и убеждения? Разве любовь не побеждает все?

Не в реальности так точно. Оказалось, что иногда любовь умирает быстро, а иногда загнивает медленно, незаметно, пока ничего уже не остается, только место для ненависти.

А хуже всего то, что иногда это нельзя предотвратить и изменить. Близкий человек просто выбирает не тебя, это его воля и его право. Остаются только осколки воспоминаний — и новая неизбежность.

— У меня больше нет сестры, — сквозь сжатые зубы процедила Даша. — Надеюсь, ты это понимаешь?

— Да, — кивнула Ника. Она не представляла, как у нее получается говорить так спокойно. — Я понимаю. Я только надеюсь, что ты будешь счастлива с тем, что выбрала.

Ненависть стала такой сильной, что Даша просто не могла больше находиться с сестрой в одной комнате. Она рванулась прочь, а через пару секунд в прихожей хлопнула дверь. Ника осталась в квартире одна.

Она не знала, что делать дальше. Правильным казалось плакать, а слез просто не было. От этого становилось хуже.

И все равно, даже сейчас, даже после всего этого, столько отдав, она понимала, что не поступила бы иначе. Верный путь — он ведь не всегда простой или даже приятный. Он верный, потому что других нет.

* * *

Рядом с ними становилось легче. Боль уходила, сменяясь облегчением. Ненависть оставалась, просто дремала где-то в дальнем уголке души, ожидая своего часа. Все-таки родные люди — это родные люди!

Родными для Даши теперь были те, кто мыслил на одной с ней волне. А Ника… Ну что — Ника? Важно то, что одна из них остановилась в развитии и довольствуется теперь минутной славой на чужой крови, а вторая посвятила себя служению чему-то по-настоящему важному.

Даша направилась в ближайший клуб «Белого света», чтобы вместе с остальными послушать обращение Мариночки Сулиной. Мариночка знает, как все обстоит на самом деле, уж она-то не подведет!

— Я понимаю, что сейчас все выглядит не слишком приятно, — рассказывала Мариночка со своей неизменной улыбкой, такой красивой, такой успокаивающей. — Но, друзья, мы ведь давно знали, что культурная элита не может быть многочисленной! Сейчас обывателей настроили на агрессию к нам, и с этим придется разбираться.

Даша невольно поежилась, вспомнив, что к этому как раз имеет отношение ее сестрица. Бывшая сестрица, но все же!.. К счастью, никто в клубе об этом не знал.

— Я ведь не раз говорила вам, что самый темный час — он перед рассветом, — продолжила Мариночка. — Мы получили удар, но мы не сломлены. У нас хватает разных ресурсов, чтобы помочь тем из наших друзей, кто уже пострадал. Мы устраним тех, кто стоит на нашем пути. И когда мир очистится от этой заразы, будущее станет прекрасным, вы ведь сами об этом знаете! Виват, белый свет!

— Навеки виват! — единым голосом грянул клуб.

Им было не важно, что Мариночка их не услышит — связь была односторонней и работала на десятки клубов. Эти слова были нужны в первую очередь им. Слова объединяли, слова роднили. Пока у них есть эти слова, а они есть друг у друга, все обязательно будет хорошо.

Даша чувствовала это на себе прямо сейчас. Узнав, что она ушла из дома из-за конфликта с сестрой-предательницей, администраторы клуба тут же нашли ей жилье, дали денег на еду и карманные расходы. Правда, перед этим они долго уточняли, точно ли ее сестра — та самая Вероника Михеева, которая работает главным редактором на ТВ… Но Даша не придала этому большого значения.

Уже по пути в свой временный дом, она подумала, что слова Мариночки Сулиной можно трактовать по-разному. В том числе и не очень мирно. Вот например, устранить тех, кто стоит на пути, — это как? Убить врагов? Убить Нику, потому что так надо?

С другой стороны, почему бы и нет? Ника сама нарвалась. Даша с легким удивлением обнаружила, что возможная смерть сестры не вызывает в ее душе никакого отклика. Разве что ненависть довольно кивает…

Если Мариночка говорит, так надо.

Только Мариночка теперь знает, куда идти.

Часть третья

Горящие храмы

Глава 1

Уже можно было признать: новая жизнь — она такая. Не плохая и не хорошая, просто вот такая, и другой она еще может быть, а прежней — никогда.

Об этом думала Ника, сдирая со своей двери очередную листовку. Раньше она еще пыталась очистить дверь окончательно, убрать все следы бумаги, скотча и клея. Теперь перестала, поняла, что это сизифов труд. Все равно наклеят что-нибудь новенькое! У них запас неистощим. За последние недели благодаря их писулькам Ника узнала, что она — убийца, предательница и выкидыш рода человеческого. Что ее нужно посадить, пытать, изнасиловать, разрубить на части и скормить червям. Все это сопровождалось рисунками и фотоколлажами настораживающей реалистичности.

Сначала это, конечно, расстраивало Нику, а потом она смирилась и, под настроение, даже находила это ироничным. Люди, которые якобы мирно боролись с насилием, на практике могли позволить себе что угодно — и позволяли. Вроде как добру и убивать можно.

Они думали отпугнуть ее, но в итоге придавали ей решимости. Противники «Белого света» — тоже не сахар, но они хотя бы не убеждены на сто процентов в своей безнаказанности. А эти же реально верят, что с «быдлом» можно делать все, это не люди, это пасты!

К тому же работа сейчас была центром ее жизни, единственным полноценным смыслом. Родительскую квартиру они с Дашей сдали, аренду поделили пополам и разошлись, больше она сестру не видела. Ника сняла себе маленькую уютную однушку, которая казалась особенно пустой.

Многие родственники решили, что это она виновата в случившемся с Дашей. Причем одни винили ее в том, что она позволила сестре подсесть на замгарин, другие — в том, что не приняла Дашин выбор со смирением. В любом случае, семья пока держала оборону, окружив себя стеной молчания и неприязни.

Друзей у нее давно уже почти не осталось, знакомые по работе отпали еще до ее увольнения. Нет, была, конечно, Юля — но Юля работала не меньше, чем она. Да и вообще, не тот Юля человек, который будет по душам говорить. В ней все равно чувствуется бизнес-леди, жесткая и деятельная, не понимающая всех этих ваших сантиментов.

Ну и был еще Макс. Но о Максе она предпочитала не думать.

Сегодняшнее утро началось с отрывания листовки с двери, которая уже успела стать грязно-серой от остатков других листовок. Потом Ника прошла по подъезду мимо надписей с отсылками на ее бурную половую жизнь. Возле ее почтового ящика была привязана истыканная иголками куколка, явно изображающая саму Нику. Иголки Ника выкинула, куколку оставила — по-своему даже мило. Этому подъезду украшения не помешают.

Машина дожидалась ее на охраняемой парковке. Это стало необходимостью после того, как она обнаружила на своем автомобиле полный список своих характеристик по версии замгаринщиков. С охраняемой парковкой тоже можно было смириться, ее нынешняя зарплата такое позволяла.

Ника думала, что на этом мелкие пакости закончатся — если не всего дня, то хотя бы первой его половины. И мелкие пакости действительно закончились. Внезапно настало время больших бед.

Не было ни намека, ни предупреждения, это просто случилось. На ровной дороге, при умеренном потоке машин прямо в нее влетел мощный внедорожник. Удар получился такой силы, что небольшой автомобиль Ники отбросило на обочину, и только фонарный столб не позволил вылететь в кювет. Ремень безопасности помог, Ника не пострадала — но и преодолеть шок оказалось непросто. Что это вообще, почему, как можно было?

Пока она пыталась прийти в себя, внедорожник остановился рядом с ней, из него выбрались трое парней. И не похоже, что они собирались извиняться или помогать ей! Вид у них был решительный, один сжимал в руках резиновую дубинку, у других двух были ножи. Они не случайно в нее врезались, они поймали ее — вот прямо так, утром, посреди улицы.

Хотя что с того, что утро? И середина улицы ничего не меняет. Никто не останавливался, не пытался ей помочь. Возможно, кто-то из водителей все же удосужится позвонить в полицию, но когда сюда доберется помощь, будет уже поздно. По этим парням видно, что они свое дело знают.

А ведь они не были адептами! Но это и понятно, «Белый свет» никогда бы не отправил за ней замгаринщиков. Во-первых, настоящие адепты физически слабые. Их ярости хватает на создание злобных листовок или десятки уничижительных комментариев в интернете. Но нападение? Никогда, не смогут. Во-вторых, если бы это были замгаринщики, скандал получился бы не в их пользу. Так что они все подстроили так, будто Ника спровоцировала ненависть пастов — людей одного с ней круга. Что же до этих парней, то они лишь доказывают, что за деньги можно купить очень многих.

Нужно было бежать, а бежать она не могла: проклятый ремень безопасности заклинило. Он, спасший ей жизнь, теперь никак не желал отстегиваться! Позвонить в полицию она тоже не могла: при ударе сумка куда-то отлетела, затерялась, и искать ее в искореженной с пассажирской стороны машине не было ни времени, ни возможности.

Когда Ника наконец справилась с ремнем, было уже поздно. Дверцу распахнули за нее, Нику просто вытянули наружу, как беспомощного котенка.

— Доигралась, маленькая? — прозвучало у нее над ухом. — Думать надо было, о чем можно писать, о чем — нет!

Разговаривают с ней. Значит, их послали запугать, а не убить. Или это они для собственного удовольствия? Она не знала и не хотела проверять. В их случае даже запугивание не обойдется без избиения, а избиение может привести к чему угодно. Она погибнет здесь — просто потому, что за ней послали недоумков.

Но ей так и не довелось испытать ни их, ни себя. Рядом все-таки затормозила машина, и Ника не знала, кто это, но попыталась рвануться туда. Если бы получилось прыгнуть внутрь и крикнуть, как в кино, «Гони!»…

Ее удержали, она так и не вырвалась. Ей только и оставалось, что наблюдать. Сейчас водитель выйдет к ним, а они его отпугнут, видно же, что там всего один человек! Но хоть кто-то будет знать, что с ней случилось.

Водитель действительно вышел — и это оказался не просто какой-то человек. Перед ней и напавшими на нее парнями стоял Макс Сотов собственной персоной. Спокойный, будто ничего особенного он тут не увидел.

Его узнали, это несомненно. А если бы и не знали — на другой стороне улицы располагался билборд с его лицом и анонсом его нового шоу. Но они его не боялись — когда трое против одного, не важно, кто этот один, важно, что на другой стороне все-таки трое, да и вооружены они неплохо.

— Езжай, куда ехал, — посоветовал один из мужчин, удерживавших Нику. — До тебя еще очередь дойдет.

— А я очереди не люблю, — отозвался Макс.

Все с таким же непробиваемо дружелюбным выражением лица, как будто ничего и не происходит, он достал из-за пояса пистолет, снял с предохранителя и уверенно направил на парней.

— Девушку отпускаем, а сами валим нахрен.

— Да ты совсем… — опомнился один из них и выдал на удивление затейливый набор ругательств. — Ты что, шмальнешь в нас вот так просто?

— Почему нет-то? Вы ж напали на нее вот так просто.

— Сядешь до конца жизни!

— Окажусь за решеткой на сутки от силы, пока меня адвокат не вытащит, — парировал Макс. — Если вы следили за ней, следили и за мной. А если следили за мной, должны знать, какие у меня связи. Да я хоть чучела из вас могу сделать — и мне ничего не будет! Сечете? Или все-таки проверим?

Но проверять им определенно не хотелось. Они толкнули к нему Нику, а сами поспешили к машине. И Ника их понимала: у Макса был взгляд человека, который способен выстрелить. Который хочет выстрелить!

Она все равно не боялась его. Ника и так побежала бы к нему, даже если бы не толкнули, а теперь воспользовалась этим, чтобы обнять. До нее только сейчас в полной мере дошло, что могло случиться, по телу волнами расползалась нервная дрожь. Макс, кажется, понял это, прижал ее к себе, хотя сам продолжал наблюдать за нападавшими. Лишь когда их машина, рыкнув мотором, уехала, он убрал оружие и перевел взгляд на Нику.

— Ты как? — спросил он. — Живая, в порядке?

— Живая… Как ты здесь оказался?

Если задуматься, так не могло случиться. Это в ее фантазиях Макс всегда был рядом, всегда приходил на помощь. Но фантазии эти, собственно, ее личное дело, они привычно помогали ей отстраниться от одиночества и никого больше не касались. В реальности же вероятность того, что он мог случайно оказаться рядом, стремилась к нулю.

Макс не стал устраивать клоунаду, он сразу признал:

— Я следил за тобой.

— Что?.. Зачем? Почему именно сегодня, ты знал об этом?

— Да я не именно сегодня, я уже недели две этим занимаюсь.

Он и правда сопровождал ее — ехал за ее машиной с работы, подъезжал к ее дому на час раньше запланированного выезда, чтобы убедиться: с ней все в порядке. Макс начал делать это после того, как Ника пожаловалась на изуродованную машину. Он умел оставаться незаметным, да и ей в голову не пришло бы проверять, не катается ли за ней кто-то по городу. От того, что она столько недель жила под наблюдением, даже не догадываясь об этом, становилось жутко — и тепло.

— Почему ты открыто не предложил мне помощь? — удивилась Ника.

— Да как-то неловко было вторгаться в твою жизнь. Это ж у меня нет никого и ничего, тебе такое настойчивое внимание наверняка помешало бы!

Тут он ей определенно польстил: за столько дней наблюдения он вычислил, что у нее тоже никого нет. Надо же… То, о чем она запрещала себе думать, было ближе, чем предполагала Ника. Поблагодарить теперь, что ли, налетчиков?

И все же…

— Знаешь, пистолета я все равно не ожидала, — указала Ника.

— Легальный, между прочим, разрешение у меня есть. Я прекрасно знаю, что из десяти психов, которые нам пишут, девять только и способны, что размазывать сопли по дивану. Но меня больше интересует один, который способен на нечто серьезное. Ты ведь знаешь, что на меня уже нападали.

— Я помню, ты говорил в интервью… Сочувствую.

— Не нужно, — отмахнулся Макс. — Все, что я пережил, будем считать важным опытом. Зато эта история упростила мне получение оружия. У нас ведь теперь много друзей, знаешь ли! А то, что эти утырки устроили сегодня… Я понимаю, что ты не в восторге.

— Это еще мягко сказано! — поежилась Ника.

— Но ты лучше думай о том, что они в отчаянии, иначе они бы не пошли на такое. Мы здорово прищемили им хвост — и прищемим еще больше! А пока давай вызовем эвакуатор. Зато теперь я смогу провожать тебя уже открыто, до двери, а не стоять во дворе и ждать, пока в твоих окнах загорится свет. Видишь? Всюду плюсы.

Ника кивнула и улыбнулась так, чтобы он не видел. Ее больше не трясло, дрожь быстро унялась, однако отстраняться Ника не спешила, здесь и сейчас ей было хорошо.

Какой все-таки странный выдался день…

* * *

Сколько раз она пожалела, что влезла в это дерьмо? Сто? Нет, больше, пожалуй. И сколько бы Марина Сулина ни напоминала себе, что это непрофессионально, лучше от этого не становилось.

Мечта у нее теперь была одна и очень простая: собрать чемоданы и свалить. Но — нельзя. Марина уже слышала о тех организаторах, кто, как и она, пытался выйти из игры. Нет, никто их не убивал, но и долго они не жили. Мистика просто.

Так что ей приходилось оставаться на месте, она слишком глубоко увязла. Ей даже нельзя было показать свое недовольство. Руководитель, который впадает в истерику, — печальное зрелище и верный знак грядущего провала. Поэтому со своими подчиненными она разговаривала спокойно, хотя Марине хотелось придушить их голыми руками.

Она с печалью признавала, что адекватных людей рядом с ней оставалось все меньше. Взять хотя бы Аллу Югову — в прошлом неудачницу, а ныне — популярную медийную персону. Писательницу. Преподавательницу. Кем она там еще представляется?.. Не важно, все это ложь, просто сделанная очень похожей на правду стараниями «Белого света». Люди слабо представляют, как легко раскрутить любую бездарность, если вложить в это достаточно средств.

Алла подкупала разве что своей фанатичностью. На ее пламенные, но абсолютно бессмысленные речи хорошо велась сентиментальная часть женской аудитории. Правда, теперь эта аудитория сузилась до самых верных адептов, потому что все остальные не могли долго смотреть на нервную, вечно дергающуюся Аллу. Однако такие люди, те, которые были с «Белым светом» с самого основания, все равно оставались полезны.

Марат Ковальчук — совсем другое дело. Нет, он тоже с основания, но он в тени. Марина ведь сама его привела когда-то! Очередная ошибка, очередной повод для сожаления. Марат не принимал замгарин, но от этого становилось только хуже, потому что гадил он вполне осознанно. Ему не нравилась политика, которую проводила Марина, ему казалось, что самый короткий путь к победе — через кровь. Алла, милая немолодая преподавательница, с восторгом его поддерживала.

— В ближайшее время не высовывайся сам и зверинец свой не выпускай, — велела Марина.

Ковальчук, как она и ожидала, не спешил подчиняться.

— С чего это? Сейчас каждый день на счету, мы не можем вот так подставляться!

— С того, что ты новости видел? Они с удовольствием смакуют твою жалкую попытку поймать ту редакторшу! Как можно было устроить это, не посоветовавшись со мной?

— Да нет там большой проблемы, — усмехнулся Марат. — Да, с девкой облом вышел. Но та шумиха… На наших она не влияет. На видео четко видно, что напали на нее пасты.

— Марат, ты идиот? — не сдержалась Марина.

— Почему сразу идиот? — взвилась Алла. — Очень хорошая логика, по-моему!

Ясно с ними все, спелись. Плохо. Но что с этим делать — она пока не знала, Ковальчук обрел слишком большую власть в «Белом свете», убрать его будет куда сложнее, чем Антошу Мамалыгу… хотя бы потому, что Мамалыгу убирал он.

— А нам сейчас не нужна хорошая логика, которая всем нравится, — терпеливо пояснила Марина. — Нам нужен трезвый взгляд на вещи.

— Так это очень трезвый взгляд! — указал Ковальчук.

— Не очень, не обольщайся. Наших ни в чем убеждать и не нужно, они и так верят, что мы все хорошие, а мир к нам необоснованно враждебен. Борьба идет не за них, а за тех, кто еще не определился. И вот они как раз достаточно умны, чтобы понять, что мы можем стоять за этим. Такие методы нас не красят!

— Так нас ничего уже не красит. Мои люди устали отсиживаться по лавкам, столкновения на улицах пора выводить на новый уровень.

— Ни в коем случае. Агрессивные столкновения, на которых льется кровь, пугают наших адептов, даже самых верных из них.

Тут Марина чуть преувеличила, но не слишком. Напугать самых верных адептов было проблематично, замгарин завязал им мозги в такой тугой узел, что любую их реакцию сложно предсказать. Но страха не будет, нет, агрессия куда более вероятна… Другое дело, что агрессия эта не поможет.

Нужно было признать: адепты были слабыми. Те, кто шел в «Белый свет», изначально не могли похвастаться идеальной спортивной подготовкой, они были созданиями, взращенными светом от монитора компьютера. А теперь долгое воздействие препарата их окончательно ослабило, многие не могли взять в руки ничего тяжелее ноутбука.

К тому же некоторые глупели. Одни сохраняли прежние интеллектуальные способности даже при активном и долгом приеме замгарина, но таких было мало. Были еще «середнячки», которых замгарин как таковой не отуплял, просто они теряли все интересы, кроме борьбы, и это приносило предсказуемые плоды.

Однако довольно большая группа адептов стремительно глупела, это показывали тесты, которые украдкой подсовывала им Марина. Она указала это в своем отчете высшему руководству и запросила пояснение. Ответа по-прежнему не было. Судя по всему, разработчики замгарина и сами не знали, на кого и как повлияет их творение, они двигались вслепую.

— Так что мы тогда будем делать? — поинтересовался Марат. Спокойно так поинтересовался, дружелюбно почти. Его выдавал разве что взгляд, направленный на Марину… на друзей так не смотрят.

— Будем делать, что делали. Устраивать протесты, но исключительно мирные — по позиционированию. К полноценному противостоянию мы пока не готовы.

— А когда будем готовы? — снова встряла Алла. — Мы не можем позволить себе ожидание, нас остается все меньше! Те, кто есть, оказываются за решеткой или в больнице. А новые не приходят, вот что страшно! Я разговаривала с нашими распространителями, да и отчеты бухгалтерии это подтверждают… Продажи замгарина стремительно падают!

— Я тоже видела эти отчеты, не утрируйте, — поморщилась Марина. — Новички есть, просто не так много, как раньше. Это неизбежное временное затишье после всех усилий, которые наши противники приложили к дискредитации «Белого света». А вы им в этом старательно помогли.

— Мы действовали исключительно в интересах «Белого света»!

— А получилось, что получилось. Вы меня услышали. Центр добро на вашу игру в войнушку не давал.

Волшебное слово «Центр» все еще действовало: заткнулись они сразу и оба. Марина не зря ведь это слово выбрала! На самом деле называть создателей замгарина единым Центром было неверно, но какая разница? Марат и Алла не должны знать всю правду, им не положено. Куда важнее то, что упоминание «хозяев над хозяевами» все еще могло держать их на коротком поводке.

Но это пока. Марина понятия не имела, сколько это продлится.

— Вопросы еще есть? — строго осведомилась она. — Или все понятно?

— Понятно, — буркнул Ковальчук.

Алла даже ответом ее не удостоила. Она подскочила с кресла, нервно, как всегда, и первой поспешила к выходу. Марат последовал за ней.

Когда они оба ушли, Марина позволила себе откинуться на спинку кресла и прикрыть глаза. Выдержала. Сегодня — выдержала. Но о том, что будет завтра, она старалась не думать.

* * *

Макс теперь просыпался в прекрасном настроении, а такого с ним не было уже давно. Даже до смерти Франика… Потому что сын с ним не жил. Те времена были мутными от алкогольных паров, нестабильными и какими-то безнадежными. Потом легче не стало, а теперь… Теперь причин для радости у него хватало.

Он чувствовал, что делает нечто по-настоящему важное. Люди верили ему! Они наконец говорили то, что думают и что их приучили не говорить. Конечно, улицы все еще были полны этих, серых… Но серые и сами понимали, что это уже не их территория. Они — просто гости, которым рано или поздно придется уйти. По крайней мере, так казалось Максу.

Хотя нельзя сказать, что дело было только в работе. Нет, работа — это все-таки вторая причина, по которой он был счастлив.

Главной, пожалуй, стала женщина, лежащая рядом с ним. Она еще спала, и Макс не шевелился, чтобы не разбудить ее раньше срока. Ему нравились такие моменты между ними — неподвижные и мирные. Когда можно просто наблюдать и видеть ее безмятежность, а можно в любой момент коснуться губами ее плеча, такого близкого, чуть тронутого золотистой россыпью веснушек. Можно чувствовать ее запах, дышать ею…

Ника была его первым настоящим достижением, Макс осознал это не сразу, но все-таки осознал. Раньше женщины сами вешались на него, добиваться их было не нужно — скорее, отбиваться. Так он получил в жены «золотую девочку» Эвелину. Так в его постели оказалась наглая и красивая Женя. Но с Никой так бы не получилось.

Когда она только появилась в его жизни, он был насторожен. Макс действительно ей не верил, не готов был, только не после истории с Женей. Он и не думал, что эта рыжая девица станет играть хоть сколько-то важную роль в его жизни.

Ника не навязывалась, он сам почувствовал, что хочет узнать больше, разобраться, что скрывается за ее задумчивым и чуть печальным взглядом.

Поэтому он и начал провожать ее. Просто однажды Макс осознал, что ему не все равно… В их команде были другие сотрудницы, которые жили в одиночестве, и они бы точно не отказались от его помощи. А он не хотел. С ней все вышло по-другому, до него попросту дошло, что он не будет спать этой ночью, если не убедится, что с ней все в порядке.

В первые дни он чувствовал себя непередаваемо глупо — малолетний сталкер, честное слово! Утешало лишь то, что о его импровизированном рыцарстве никто не должен был узнать, даже она. Потом он привык, и поездки следом за ней стали частью рутины. Ну а когда случилась та история с нападением, Макс благодарил всех известных ему богов за то, что не поддался гордыне, не отступил, был рядом в нужный момент.

Это не значит, что сразу после того случая Ника сама рухнула ему в объятия и дала добро на любые действия. Просто она чуть потеплела в своем отношении к нему. Теперь она без сомнений соглашалась с ним пообедать, принимала от него кофе по утрам и сама спрашивала, во сколько они встретятся возле его машины после работы — ее автомобиль до сих пор не починили.

Конечно же, об этом начали шептаться. Макс ни с кем не спорил. Он хотел, чтобы Ника поняла намеки — если не его, то толпы.

Его порой самого раздражало то, как он сдерживается с ней. Женю он бы давно затащил в подсобку — и вопрос решен! Но что-то подсказывало ему, что с Никой так нельзя. Да и времени на это было не так уж много: он становился все более востребованным.

Он думал, что Ника просто живет в своем мире и не замечает ничего вокруг. Но в один из дней, когда он проводил ее до двери квартиры и сразу же собирался уйти, как всегда, Ника перехватила его за руку и тихо сказала:

— Останься.

Она ничего не добавила, смотрела на него этими своими зелеными, прозрачными, будто стеклянными глазами. Ей и не нужно было говорить, что она зовет его не на чай.

Макс удивился, но пошел с ней, позволил себя вести. Ему было любопытно, что будет дальше. Ника была закрытым миром, в который его допустили впервые.

В закрытом мире пылали пожары. Это уже потом, когда они встречались второй раз, и третий, и дальше, Макс вернул себе привычную роль лидера. Но тогда, в тот неожиданный вечер, все получилось по-другому. Уходило напряжение последних дней, уходили сомнения, страхи, вина и горечь. Не хотелось больше думать и оборачиваться назад, искать те пути, которые приводили к другим людям. Если дальше — то с ней, и этого будет достаточно.

Это не значит, что потом они долго обсуждали, что произошло, смеялись над своей нерешительностью и строили планы. Они вообще не говорили до утра, да и утром, за завтраком, общались так, будто давно уже жили вместе. Он отвез ее на работу. Вечером того же дня он вошел в ее дом уже без вопросов и приглашения, а Ника еле заметно улыбнулась.

Все просто взяло и сложилось само собой, однако Макс не собирался воспринимать свой успех как должное. Все тот же инстинкт, который и раньше вел его вперед, подсказывал: если она почувствует, что не нужна и не желанна, она ускользнет, даже если любит, она для этого достаточно сильная. Поэтому он делал все, чтобы ей хотелось остаться рядом с ним.

— Сегодня вместе пообедать не получится, — предупредила его Ника. — Делаем интервью на выезде. Вечером встретишь меня у метро? Если тебе неудобно, я могу взять такси.

— С ума сошла? Да я за тобой на площадку приеду!

— На площадку — не надо, я потом задолбаюсь от тебя ассистенток режиссера отдирать, — рассудила Ника. — Он набрал себе смазливых студенточек, ты для них не звезда даже, а бог. Я же буду голодная и не захочу тратить время на дипломатию.

— Можешь съесть парочку соперниц, — подсказал Макс.

— Они костлявые, я такое не ем. У нас будет общий автобус до места съемки, не переживай, а станцию метро я тебе скину. Просто имей в виду, что обедать будешь один.

— Буду. Глотая слезы.

— Лучше кофе!

Она поцеловала его, когда они расставались у машины. Это тоже стало традицией. Женя до такого бы не додумалась, а Эвелина жила с ним во времена, когда это не было нужно ему.

У Макса не было особых планов на этот день — съемки по графику, ничего необычного. И обедать он собирался один, причем в закрытом кафетерии — только для сотрудников, никаких клиентов с улицы. Тем больше было его удивление, когда за его столик опустился незнакомец.

Мужчина не выглядел опасным, скорее, наоборот, невзрачным каким-то, среднестатистическим до зубовного скрежета. Определенно не замгаринщик, но все равно тощенький. Среднего возраста, среднего роста. Лицо — как будто для массовки природа делала. И наряд непримечательный: джинсы, не дешевые, но уже потрепанные, коричневый свитер.

Оставалось непонятным, почему это ксерокопированный гномик считает нормальным плюхаться за столик главной звезды канала, когда вокруг хватает свободных мест.

— Вот уж не думал, что меня можно не заметить, — фыркнул Макс. — Или меня с фикусом перепутали?

— Не говорите глупостей, Максим Иванович, — укоризненно посмотрел на него человечек. — Если бы любой фикус мог выполнять ваши функции, жизнь стала бы намного проще. Не в обиду вам сказано, кстати, справляетесь вы прекрасно. Просто вас одного мало, хотелось бы таких побольше.

— Так, стоп, давайте сначала… вы кто такой вообще?

Человечек не ответил ему. Он просто достал из кармана удостоверение и быстро, небрежно почти показал Максу. Потом убрал, потому что остальным посетителям кафетерия видеть это, очевидно, не полагалось. Макс не успел разглядеть имя — но успел разглядеть ведомство, и этого было достаточно.

Макс такого не ожидал. Нет, он прекрасно знал, что за ним наблюдают — как и за другими сотрудниками СМИ. Но при всем этом Макс ничем не отличался от других ведущих и популярных блогеров, не было причин уделять ему особое внимание.

Однако странный человечек все-таки здесь, и уж явно не для того, чтобы щей похлебать за одним столиком со знаменитостью!

Теперь, когда напряжение повисло в воздухе, человечек не стал тянуть интригу, он спросил:

— Мне любопытно… почему вы не рассказываете о том, что замгарин на вас не действует? Вы с большой охотой делитесь своим опытом столкновения с этим сомнительным препаратом. Однако то, что может стать самым главным, вы не указываете.

— Откуда вы… — начал было Макс, но осекся. Конечно, они знают. У них наберется с дюжину способов узнать. — Мне кажется, говорить об этом небезопасно. Вреда больше, чем пользы.

— Вот как? Что же это будет за вред?

— Такие слова с моей стороны замгаринщики обязательно извратят. Вроде как я противостою им только потому, что не могу познать всю радость прекраснейшего продукта. В том, что это их усилиями я оказался в психушке, где это все и открылось, они все равно никогда не признаются.

— Разумно, — кивнул человечек.

Он себе в еде не отказывал, сидел тут и обедал, будто они и правда были обычными коллегами, решившими поболтать. Макс понимал, что и ему следовало бы вести себя точно так же — а комок в горло не лез. Потому что он знал: никто не пришел бы просто болтать с ним.

— Почему вдруг это стало важным? — не выдержал он. — Думаю, вы знаете уже давно!

— Мы знали, но до определенного момента этот факт был не так уж ценен. Предполагалось, что это какая-то индивидуальная реакция. Но оказалось, что вы — представитель группы, не слишком многочисленной, увы. И все же достаточно ценной для нас, потому что реакция вашего организма стабильна. Ее можно воссоздать.

— Воссоздать? — нахмурился Макс. — Но зачем?

— Для большинства людей замгарин — это сильнейший наркотик с огромным количеством побочных эффектов. Для вас же он не более вреден, чем стакан газировки: вы, возможно, от него чуть взбодритесь, но не более. Мы надеемся, что с помощью препарата, воссоздающего эту реакцию, мы можем многое изменить для других людей.

— Вы хотите сказать, что сможете вылечить этих, серушных? — оживился Макс. — С помощью моей крови?

— Во-первых, не с помощью вашей крови — вашей крови на всю страну не хватит. С помощью препарата. И вылечить, как вы выразились, тех, кто уже сильно изменился, не получится, в этом мнении все наши медики едины. Сейчас главная цель — вакцина, которая сделает любого человека невосприимчивым к действию замгарина. Если с ней все получится, мы будем работать над препаратами, которые устранят начальные изменения внешности. Мы спасем столько людей, сколько сможем.

Вот эта идея Максу нравилась — и даже очень. Он давно уже усвоил, что далеко не все приходят в «Белый свет» ради идеи. Многие просто слабые, неуверенные, неспособные на самостоятельные решения. Им хочется быть частью толпы, которая их защитит и поддержит. А потом уже наркота делает свое дело, они запутываются в паутине. Самостоятельно они не выберутся — была б у них сила воли, они бы и не влезли в это!

А вот вакцина… вакцина — это хорошо. Конечно, некоторые все равно прибьются к «Белому свету» — с его обещаниями величия каждому лузеру по умолчанию. Но таких будут единицы. С наркоты все это началось!

— Согласен, — без сомнений объявил Макс. — Все, что от меня требуется…

— Похвальное рвение, но потребуется от вас не так уж много, не переживайте. Сначала — просто сдавать кровь в пределах разумного. Потом — участвовать в испытаниях. Вам ничего не угрожает в этой битве, гарантирую. Мы ведь не хотим потерять одного из главных наших глашатаев на этой войне, не так ли? — тихо рассмеялся человечек.

* * *

Когда у тебя ничего нет — у тебя ничего и не отнимут. Именно поэтому Юле было не так уж сложно продать бизнес, которому она отдала столько времени и сил. Она хотела затопить этот корабль на своих условиях, стать неуязвимой для «Белого света» и по-настоящему отомстить им.

У нее все получилось — быстрее и лучше, чем она ожидала. Все-таки идея привлечь к делу Макса Сотова была бесконечно правильной. После успеха документального фильма Юлю пригласили работать продюсером на одну из программ, занимающихся разоблачением «Белого света». Этим она была вполне довольна, обратно в ресторанный бизнес точно не рвалась, а ее все равно пригласили.

Ей предложили возглавить кафе, вход в которое разрешен только тем, кто не принимает замгарин. «Паст-кафе» — вот как его назвали, чтобы еще больше потроллить замгаринщиков. Идея была провокационной, но не такой уж дикой, как казалось на первый взгляд. «Белый свет» давно открыл несколько кофеен, кафе и ресторанов, куда пускали только адептов со стажем, очевидно подвергшихся влиянию замгарина. А вот те самые пасты, которых непрерывно обвиняли в хамстве, на такое как раз не решались до последнего.

Да и сейчас решиться не могли: для кафе никак не находился сильный лидер, готовый ко всем испытаниям, которые неизбежно обрушатся на такое заведение. Юля решила: почему нет? Хватит уже быть корректными и принимать любое хамство! Зеркальный ответ — лучшее решение.

Ее опасения оказались ненапрасными: кафе не раз били окна, роллеты расписывали оскорблениями, ломали все, что можно сломать. Но новость о каждом таком акте вандализма неизбежно приводила в кафе целую армию посетителей, которые готовы были часами стоять на улице, ожидая свободного столика. Это не только давало прибыль, покрывающую любой ущерб, но и убеждало Юлю, что она делает правильное дело.

К травле она была безразлична с самого начала. Они могли устраивать у дверей забастовку, вешать на фонарный столб чучело, явно намекающее на саму Юлю, угрожать ей в интернете и в реальной жизни. Она не боялась, она вообще ничего не чувствовала. Юля умела идти к своей цели напролом.

Она думала, что «Белый свет» ее уже ничем не удивит — и ошиблась. Испуганная официантка залетела в ее кабинет без стука, сказала, что в зал кафе вломилась какая-то женщина — облитая бензином.

— Я разберусь, — кивнула Юля. — А ты вызывай медиков, полицию, пожарных — всех сразу!

Она не сомневалась, что это кто-то из адептов «Белого света», поэтому не была удивлена, увидев в зале тощую фигуру. Удивило ее кое-что другое: она знала, кто это.

— Майя? — пораженно прошептала Юля. — Ты?

Впрочем, от Майи тут осталось не так уж много. Так будто из воска слепили ее фигуру — а потом сожгли, и сохранилась ровно половина, да и то оплывшая и деформированная. Но при всей своей очевидной слабости и болезненности, Майя держалась уверенно и двигалась бодро. Она и правда была мокрой, а запах бензина давал понять, что это не вода. Команда кафе сработала на отлично: посетителей уже увели, официанты и повара держались подальше. Приближаться к этой ненормальной никто не рисковал, потому что она держала в руках зажигалку.

— Узнала, значит? — криво усмехнулась Майя, демонстрируя темные остатки зубов. Она, в отличие от более адекватных адептов, протезы не носила. — А я уж думала, что тебе совсем память отшибло, только деньги тебя теперь интересуют!

— Ты пришла мне нотации читать?

— Я пришла остановить тебя! Если ты не закроешь эту поганую нору, я сожгу себя прямо здесь!

Майя еще не поддалась истерике, но явно была не в себе. Ее трясло от нервного перевозбуждения, глаза лихорадочно блестели. Она не была человеком, с которым можно нормально говорить, и Юле это совсем не нравилось. Хотелось передать ответственность за все это кому-то другому, но она не могла, ей нужно было сдерживать психопатку до приезда полиции.

— Вот на какую работу тебя теперь посылают хозяева?

— У меня нет хозяев! И никто меня сюда не посылал! Я сама это захотела, это моя инициатива!

— Ну да, мы ведь обе знаем, как сильно ты любишь огонь.

— Думаешь, я этого не сделаю? Сделаю! Закрой кафе!

— Хорошо, закрою, — пожала плечами Юля. — Довольна?

— Э, нет! На слово тебе никто верить не собирается, все вы лживые мрази! Я вызову нужных людей, ты подпишешь документы! Ты передашь это место нам!

— Ни фига себе у вас способ получения бизнеса, — нахмурилась Юля. — Я никого сюда не пущу, полиция уже едет, Майя. Заканчивай.

— Ты должна! Или я себя сожгу!

— У тебя дети есть, ты забыла? Муж тебя ждет! Разве это не важнее, чем твоя возня с «Белым светом»?

Юля не особо надеялась на упоминание мужа, а вот память о детях должна была отрезвить Майю… в идеале. Не сложилось. Не похоже, что Майя забыла о семье, ей просто ни до чего больше не было дела, кроме идей, которых, если уж глубоко копнуть, не существует. Это просто ширма для таких наивных дурочек, как она.

— Я делаю этот мир лучше для своей семьи! — заявила Майя.

— То есть, истинная свобода в том, чтобы вы выбирали, чему существовать, а чему — нет?

— Не заговаривай мне зубы! Подписывай!

Юле как раз полагалось заговаривать зубы, вести себя деликатно, может, даже подписать что-то для вида — наверняка это можно будет оспорить в суде. Но она вдруг почувствовала, что не хочет. Время, когда «Белый свет» мог действовать вот так нагло, закончилось, и они должны были понять это.

— Майя, я ничего не подпишу, а ты себя не сожжешь. Ты сама превратишься в шашлык — а это ничего не изменит. Просто не будет тебя.

— Люди перестанут сюда ходить, если я сгорю!

— Не перестанут, ты что, людей не знаешь? Найдутся те, кто специально ради этого ходить и будет. Ты допустила ошибку — но еще ведь не поздно все исправить! Ничего по-настоящему плохого ты не сделала. Отдай мне эту дурацкую зажигалку, смоем с тебя этот вонючий бензин и поговорим.

— Я сожгу себя! — повторила Майя, но уже менее решительно.

— Не сожжешь. Думай о своей семье, о настоящей семье, а не самозванцах! Ты им нужна. Ты их любишь. Давай признаем: тебе не следовало сюда приходить, вся эта клоунада — лишняя!

В какой-то момент ей показалось, что Майя ее услышала. Поняла, что это глупо, вспомнила о том самом эгоизме, который вел ее вперед. Сообразила, что самосожжение — это дикая боль и страх, это поступок, который нельзя исправить. Юля даже шагнула к ней, уверенная в своей победе.

А потом щелкнула зажигалка — и полыхнуло пламя.

Глава 2

Мир как будто треснул ровно по центру — и раскололся. Две половинки, между которыми и нет ничего. По крайней мере, такое создавалось впечатление, потому что те, кто вообще не хотел связываться с этой проблемой, по-прежнему редко подавали голос и оставались невидимыми.

Ситуация стала настолько очевидной, что обе стороны поспешили использовать ее через нехитрые метафоры с Добром и Злом. Титулы Добра и Зла стали переходящими.

Для Ники был уже не важен идеологический разлом, к нему она успела привыкнуть. Сейчас она с удивлением и легкой тревогой наблюдала, как появляется еще и фактическое разделение.

Адепты начали селиться отдельно от пастов — и наоборот. Сначала тенденция проявилась на уровне отдельных домов и была скорее стихийной: двум сторонам, ненавидящим друг друга, не слишком нравилось жить вместе. Потом она распространилась на целые улицы, а потом и кварталы. Нике даже доводилось слышать о деревнях, где можно было жить только пастам или только замгаринщикам.

Это невольно подтолкнуло к выбору тех, кто раньше был нейтрален, причем часто этот выбор оказывался мучительным. Что делать, если два человека, которых ты одинаково любишь, вдруг начинают враждовать? Или тот, кто всегда был близок, кого ты считал своей половинкой, вдруг требует от тебя радикальной поддержки идей, рядом с которыми тебе и близко стоять не хочется? Надо выбирать.

Иногда выбор делали за «нейтралов». В «Белом свете» появились совсем уж опасные течения, адепты, признававшие только тех, кто прошел физические изменения. Они даже свою Марину Сулину не воспринимали всерьез, образовалась секта внутри секты.

Разделение появилось и в местах общего пользования. Сначала это были рестораны только для одной категории людей, потом — магазины, вагоны метро, автобусы и такси. Адептов было значительно меньше, зато они могли подкупить обычных людей. Наоборот не получалось: все адепты были фанатично и болезненно преданы своим идеям. Так что при малой численности они все равно были опасны — появлением наемников и террористов.

Продажу замгарина запретить все-таки не удалось — пока. А вот ограничили ее серьезно. Теперь за таблетками нужно было отправляться в кварталы адептов, на такое решался не каждый.

— Вот и славно, — радовалась Юля, когда они встречались и шли на прогулку. — Без этих упырей реально проще работать стало!

— А мне кажется, мы стали слишком жестокими к ним… Так нельзя.

— Жестокими? В чем же, например?

Примеров у Ники как раз хватало. Повышенная смертность среди адептов стала настолько очевидной, что ее невозможно было замолчать. Только вот никто ничего делать не собирался. Это напрягало Нику: как будто те, изменившиеся, уже не люди! Да, они неохотно принимают помощь. Так разве это повод позволять им умереть?

Юля, пожалуй, была последним человеком, с которым стоило обсуждать такое. Она заметно ожесточилась после того случая с Майей… Чего-то подобного следовало ожидать. Человек, горящий заживо, — страшное зрелище. Это даже на записи чудовищно, а уж в нескольких шагах от тебя… После такого невозможно остаться прежним.

Юля и не осталась. Вариантов для нее было немного: поддаться нервному срыву, возненавидеть себя или вот так замкнуться. Поверить, что замгаринщики — не люди, что они сами это все заслужили. Но разве не об опасности такого мышления предупреждал покойный профессор Аверин? Ника пару раз пыталась объяснить это подруге, да только все напрасно. Юля уже замкнулась, оградилась своими новыми убеждениями, как каменной стеной… и ведь не она одна такая!

— Ты ходила к Майе? — спросила Ника, желая и сменить тему, и, быть может, напомнить Юле, что и с адептами случается плохое.

Но Юля лишь отмахнулась.

— Месяц назад, я тебе говорила.

— А теперь?

— Теперь перестала. Смысл? Не думаю, что она очнется… или что ей нужно просыпаться.

Майя пережила попытку самосожжения, но лишь потому, что пожарные и медики успели вовремя. Нельзя сказать, что это ее спасло. Тут любой человек серьезно пострадал бы, а кожа у адептов со стажем очень тонкая, да и мышц совсем немного… Майя уже несколько месяцев жила только за счет аппарата искусственной вентиляции легких. Если учитывать, что она лишилась обоих глаз, в чем-то Юля права — насчет того, что ей нет смысла просыпаться. Даже если она придет в себя, она навсегда останется прикованной к кровати и слепой.

И уже это было ужасно, а то, как Юля произнесла это, равнодушно и чуть раздраженно, еще хуже. Сначала, сразу после того, как все случилось, она расстраивалась, надеялась на что-то, ходила в больницу… Теперь перестала.

Очень просто было винить в этом Юлю и делать вид, что проблема исключительно в ней. Просто — но недостаточно. В какой-то момент придется открыть глаза и признать, что она не так уж сильно отличается от подруги: Ника и сама не помнила, когда последний раз общалась с Дашей.

Она ведь знала, где живет сестра. У Макса появились какие-то новые знакомые, не совсем понятные Нике, но обладавшие впечатляющими возможностями. Они добыли адрес Даши, а телефоном ее сестра больше не пользовалась. Можно было пойти, нужно было пойти… А она все не решалась. Ника боялась того, что увидит, и спасительное неведение было куда предпочтительней.

Теперь вот нужная решимость появилась — сразу после разговора с Юлей. Ника понимала, что это желание вряд ли продержится долго, и собиралась ловить момент.

Она не была уверена, что это хорошая идея. Она почти надеялась, что сестры не окажется дома — будний день все-таки! Однако жалеть ее судьба не собиралась: Даша не просто была дома, она сидела в беседке с другими местными. Она сама окликнула Нику, когда та шла по дорожке к подъезду. Это было к лучшему: Ника не узнала бы ее. Пока она добиралась сюда, она привыкла к настороженным взглядам одинаковых лысых существ, среди которых не могла различить мужчин и женщин, как ни старалась. Она бы никогда не поняла, какое из этих одинаковых созданий — Даша, если бы та не назвала ее имя.

Она была растеряна, Даша — зла. Никакой радости от внезапной встречи после такого большого перерыва сестра не испытывала.

— Ты зачем приперлась? — прошипела Даша, отводя ее в сторону. — Позорить меня будешь?

Ника и правда привлекала внимание — иначе и быть не могло. Она сейчас была единственной обладательницей «старой» внешности на несколько улиц. Ей почему-то казалось, что это будет неважно, и очень зря: на нее пялились без стеснения.

— Как ты вообще нашла мой адрес? — продолжала возмущаться сестра. — Я тебе его не давала!

— Ты что, совсем не рада?

— А чем ты можешь меня порадовать-то? Тем, что все еще работаешь на этих уродов? Которые моих друзей позакрывали? Которые запрещают мне то, что я люблю?

— Давай не будем об этом…

— О чем, о жизни?

— О системе. Давай просто о нас. Как у тебя дела? Кем ты работаешь?

Они раньше только о таком и говорили! Их интересовали исключительно дела их маленькой семьи. Как это изменилось, когда, почему?..

— Продавцом работаю. Видишь? Мы тоже работаем, а не исключительно жрем младенцев по утрам!

— Даша, ты опять заводишься, не надо так. Я просто пытаюсь… Пытаюсь что-то вернуть.

— А ты думаешь, это еще возможно?

— Надеюсь на это! Как у вас дела с Борей? Вы все еще вместе?

— С ним сложно быть вместе — он умер.

— Что?..

— Умер, умер, — кивнула Даша. — А что такого? Ты помнишь, сколько лет ему было? Те, кто начал принимать замгарин так поздно, плохо переносят перемены и долго не живут.

— Как это случилось?..

— Очень тихо и просто, не в пример его жизни. Просыпаюсь я однажды утром — а он уже холодный лежит. Вроде, сердце остановилось, как-то так в заключении о смерти было написано. На следующий день и похоронили. Было это с полгода назад, ты поздно спохватилась. Но тебя ведь это по-настоящему не интересует, правда? Он же тебе никогда не нравился!

Ощущение какого-то сюра от этого разговора нарастало. Даша ведь любила этого мужчину! Как к нему относилась Ника — не важно, а Даша его любила. Ради него она снова бросилась в омут с головой!

А теперь она говорила о его смерти так же спокойно, как Юля рассказывала об участи Майи. Эти двое, Юля и Даша, были совершенно одинаковыми, хотя наверняка ненавидели друг друга и это сходство никогда бы не признали.

Мир не просто раскололся. Мир стал совершенно безумным.

* * *

Это был не первый допрос и не второй. Собственно, Марина и не смогла бы сказать, какой он по счету, она давно уже перестала такой счет вести. Ей задавали практически одни и те же вопросы, она вдохновенно врала по уже привычной схеме, ее на какое-то время оставляли в покое.

На нечто подобное она рассчитывала и сегодня — но почти сразу почувствовала, что будет по-другому. Марина привыкла доверять своим инстинктам, а они шептали, что ее нынешний собеседник пришел не просто так.

Хотя по нему ведь с первого взгляда и не скажешь, что он может быть опасен! Невзрачный какой-то, средненький во всем, в недорогом сером костюмчике. Улыбается еще так виновато, как будто сожалеет, что отвлек ее от серьезных дел. Но взгляд… Один этот взгляд значил для Марины больше, чем вся показуха, которую он тут устроил.

Это не полицейский, определенно. Это кто-то повыше.

Он пришел один, присел на краешек стула, выдал очередную извиняющуюся улыбку. Но Марину больше интересовали не все эти показные мелочи, а планшет, который он положил на стол. Планшет был дорогой и с его образом не вязался. Не случайно это, тут все не случайно.

— Чем я могу быть вам полезна? — поинтересовалась Марина.

— Много чем, Марина Викторовна. Но и я могу быть вам полезен.

— Как, простите, вас зовут?

Имя он не назвал и никаких документов ей не показывал. Ей бы выгнать его — а она не могла. Дурное предчувствие нарастало.

— Да это не важно, — заверил ее странный среднестатистический человек. — Давайте лучше вернемся к разговору о пользе. Вы можете быть мне очень полезны. Вы не принимаете замгарин, значит, ваша память работает прекрасно. Вы знаете, кто поставляет препарат в Россию, чьи интересы отстаиваются таким образом, когда и как проводились исследования воздействия замгарина на людей. Кое-что из этого нам известно, но вы сможете проверить, насколько мы правы. Ну и конечно, мы будем ждать от вас имен — и в нашей стране, и в других.

Смеяться Марина не стала, хотя могла бы. Примерно об этом они спрашивали ее и раньше, получая в ответ дежурную порцию лжи. Неужели это опять дефиле по старому кругу? Нет, не может быть, не с ним. Он не такой, как предыдущие.

— Это одна сторона той пользы, о которой вы говорили, — напомнила Марина. — А вторая? Чем же вы можете быть полезны для меня?

— Я могу сохранить вам жизнь.

— Это угроза?

— От меня? — ее собеседник удивился так искренне, что казалось, будто он и правда задет. — Вам? Никогда такого не будет! Но не все относятся к вам с таким теплом, которого вы заслуживаете, Марина Викторовна.

Вот теперь он потянулся к планшету. Марина ожидала, что он включит видео, однако у него была только аудиозапись. Этого хватило: Марина мгновенно узнала голоса, звучащие на ней.

— Это сработает, говорю тебе! — убежденно вещала Алла. — Помнишь, как мы все сплотились, когда убили Антошу? Тогда тоже были проблемы, но мы преодолели их благодаря его жертве! Конечно, его убили менты… Нужно, чтобы и ее смерть так выглядела, мы на это способны!

Марина не сдержалась, усмехнулась, хотя было ей совсем невесело. Конечно, Алла не знает… Ни кто на самом деле убил Мамалыгу, ни почему от этого недоделанного блогера решили избавиться.

Но Ковальчук, ответивший Алле, это как раз знал.

— Тут сложно сказать, какого эффекта мы добьемся! Возможно, если ее не станет, «Белый свет» рассыплется. Она ведь основательница, она тут всех собрала!

Марина почувствовала прикосновение неприятного, липкого страха к душе. Она надеялась, что у нее получилось скрыть это от раздражающе улыбчивого собеседника — у него и так слишком много козырей.

— Да наоборот все будет! — настаивала Алла. — Тем, что творит Марина, уже многие недовольны! Убрав ее, мы убьем двух зайцев: получим возможность действовать более открыто и создадим новый символ! Так ты сможешь организовать это или нет?

— Я-то смогу, я отвечаю за ее охрану… Но что скажет Центр? Мы не можем потерять их!

— Да мы и не потеряем, мы им нужны! Когда Марины не станет, они просто начнут работать с нами. Им пофиг вообще, с кем, лишь бы дело делалось!

На этом запись обрывалась, Марина так и не услышала, согласился ли Марат, но догадаться могла. Даже если не согласился сейчас, это лишь вопрос времени… Он ведь уже назначил себя царем!

Она могла бы спорить со своим собеседником, настаивать, что это ложь или слова, вырванные из контекста. Но она не стала. Марат сказал верно: он подмял под себя всю охрану, одна она просто не справится. Она ведь давно уже знала, что нечто подобное грядет…

Марина наконец избавилась от опостылевшей улыбки всем довольной директрисы «Белого света». Она посмотрела на своего собеседника мрачно и устало.

— Как много у вас на меня собрано? — спросила она.

— По статьям? Лет на двадцать при лучшем для вас раскладе.

Он сообщил об этом так, как иные сообщают о любимом вкусе мороженого. Гаденыш… Ничего, этого недостаточно, чтобы вывести ее из себя.

— А если я буду сотрудничать?

— В два раза меньше.

— Не пойдет, — покачала головой Марина. — Не улыбается мне выходить оттуда старушкой!

— А вообще не стать старушкой — как такой вариант?

— Пять лет. И не в строгом режиме.

— Пять лет — ну маловата цифра, — покачал головой он. — Вот так сразу из двухзначной в однозначную прыгать — не поймет нас прокурор, ох, не поймет!

— Поймет, — очаровательно улыбнулась Марина. — Потому что цена будет равна услуге. За минус пять лет я вам расскажу очень много интересного. Еще минус пять — и я вас кое с кем познакомлю, хотя они будут не рады такому знакомству. Еще минус пять — и я устрою такое шоу, какое ваши доморощенные пропагандисты и придумать не могли.

Ей не хотелось сидеть и пять лет, но Марина понимала, что это в ее же интересах. Она действительно собиралась ударить по «Белому свету» напоследок, так что в тюрьме ее будут скорее охранять, а не сдерживать! А потом, когда все это закончится, она, может, и добьется раннего освобождения, амнистии какой-нибудь… В любом случае, она сможет снова действовать как профи, а не как какая-то долбанная духовная мать кучки наркоманов!

Это было странно и иронично, но теперь, готовясь к признанию, Марина чувствовала себя куда более свободной, чем за все месяцы во главе «Белого света».

* * *

Макс мало кому рассказал про это место. Да никому он не рассказал, кроме Ники! А вот от нее он ничего скрывать не хотел. Эти новые отношения, новые во всех смыслах, интриговали его. Ника была первой женщиной, которая стала ему и любовницей, и другом. Он хотел это сохранить, а тут без доверия не обойтись.

Так что он прилагал немалые усилия, чтобы попасть сюда незамеченным. При каждой поездке он долго петлял по улицам, запутывая след, избавляясь от навязчивых фотографов и фанаток, армия которых с каждым днем лишь увеличивалась. В глубине души Макс подозревал, что организаторы испытаний и сами позаботились бы о сохранении тайны, но полагаться только на них он не хотел.

После всех этих маневров он приезжал в небольшое, ничем не примечательное здание, укрытое в лесах за городом. Макс оставлял машину на полупустой парковке и направлялся внутрь, в чистые, сияющие новизной коридоры.

Здесь не было ощущения больницы. Скорее, какого-то санатория, что ли… Медики носили светло-голубую форму и маски на лице. Все были милы, улыбчивы, но не слишком разговорчивы. Да он ни о чем и не спрашивал, он и так знал все, что нужно.

В первые недели после того, как он согласился помочь, Макс просто сдавал кровь. Все, что происходило дальше, оставалось для него за кадром. Он думал, что дело затянется, если от всей этой затеи будет хоть какой-то толк, однако примерно через месяц у них был первый образец вакцины. Хотя, может, они начали исследования задолго до договора с Максом?

Тогда в здании начали появляться первые добровольцы, испытывавшие вакцину на себе. Некоторые из них узнавали Макса и рвались пообщаться с ним — звезда же! Но он не хотел. Он прекрасно понимал, что испытания вакцины — дело рискованное, неизвестно, что случится с этими людьми дальше.

Но однажды ему все же пришлось остановиться в коридоре, потому что он увидел перед собой знакомое лицо.

— Какого хрена? — рявкнул Макс. — А он что здесь делает?

— Привет, братишка, — ухмыльнулся Шурик, демонстрируя идеальные искусственные зубы. — Как жизнь?

В этой клинике к повышенным тонам не привыкли, поэтому, естественно, Макс сразу же привлек к себе внимание. К нему тут же поспешил ближайший врач.

— Максим Иванович, у вас все в порядке?

— Нет, у меня ни черта не в порядке! Мне сказали, что вакцина предназначена только для начинающих замгаринщиков и тех, кто еще не пользовался этой дрянью! Но по этому зомбаку видно, что он сидит давно и плотно! И не говорите мне, что это совпадение — что он мой родственник…

— Это не совпадение, Максим Иванович. Он здесь как раз потому, что он — ваш родственник. Но переживаете вы зря.

Оказалось, что вакцину удалось получить быстрее, чем ожидали медики, и она действовала гораздо эффективнее спрогнозированного результата. У тех, кто еще не пользовался замгарином, она вызывала стойкую неприязнь к препарату. Более того, началось постепенное исцеление побочек у тех, кто принимал замгарин не слишком долго.

Тогда медики и решили, что неплохо бы испытать вакцину на «самых гиблых случаях». И начать они хотели с тех, кто приходится кровными родственниками людям с естественным иммунитетом к замгарину.

— Это определенно что-то генетическое, — пояснил врач. — Понятно, что для родственников все не так. Но есть вероятность, что вакцина в них пробудит нужную реакцию. Представляете, какой это будет прогресс, если мы сможем исцелить всех, даже самых изуродованных людей?

— Это кто тут изуродованный? — оскорбился Шурик. — На себя посмотри, паст недоделанный!

— Что-то мне подсказывает, что своей жизнью он вполне доволен и бросать ее не собирается, — поморщился Макс.

— Ваш родственник согласился на испытания добровольно и подписал все бумаги.

— Да, но как вы этого добились?

— Видимо, ему не слишком понравилась возможная альтернатива.

Шурик нарвался сам. Замгарин давно уже не успокаивал его — как и многих других адептов. Шурик, в прошлом расслабленный и довольный, превратился в злобного неврастеника. Вывести из себя его могло что угодно, а последствия без повышенной дозы замгарина были непредсказуемы.

Теперь вот он поссорился с соседкой возле своего подъезда. Ему не понравилось, как она поставила коляску возле лавочки. Шурик все еще мог пройти к двери, но для этого ему пришлось бы сделать пару шагов в сторону. Это вынужденное промедление в долю секунды настолько его разозлило, что он без сомнений бросился на молодую женщину, едва успевшую положить в коляску ребенка.

Серьезно избить ее он не сумел — помешали другие соседи, да и Шурик стал слаб, как все замгаринщики. Но дело все равно получилось скандальное. Ему светил реальный срок, и тут к нему обратились с предложением: принять участие в испытании вакцины. Шурик согласился, потому что его заверили: испытания не продлятся дольше месяца. Месяц в элитной клинике и несколько лет за решеткой — есть же разница!

— Понятно, — уже сдержаннее произнес Макс. — Вы позволите нам поговорить наедине?

— Александру нельзя уезжать из клиники, — предупредил врач.

— Да я и не собираюсь его увозить, просто прогуляемся!

Это не было запрещено пациентам, он уже знал. За основным зданием вились узкие дорожки, терявшиеся среди сосен, елей и туй. Там можно было пройтись в хорошую погоду, подышать хвойным воздухом, забыть, где ты и ради его.

Но сейчас Максу было не до наслаждения природой, а Шурик, похоже, окончательно потерял к этому способность. Едва они покинули клинику, Макс спросил:

— Какого дьявола ты согласился?

— Так мне же и выбора не оставили, ты не слышал? Просто из-за того, что пару раз бабе дал по морде, чуть ли не пять лет лепили… А знаешь, почему? Потому что это была ваша, пастовская баба. Если бы это была женщина из наших, вы бы сделали вид, что так и надо!

— Не говори глупостей.

— Что, не нравится признавать собственное имперское мышление? — хмыкнул Шурик. — А оно есть, как бы вы ни закрывали на него глаза.

— Тебе не кажется, что ты играешь в слишком опасную игру? Ты здесь не на отдыхе, на тебе испытывают новую вакцину!

— И что? Она будет так же бездарна, как и все ваши квази-изобретения! Лучшие люди от вас ушли, пора это признать.

— То есть, тебе нормально испытывать на себе разработку худших? По твоей же версии.

— Мне сказали, что самый вероятный исход — устранение любого эффекта от замгарина. Самый желаемый — полное возвращение к прежней внешности.

— Ну и как тебе это?

— Никак.

Шурик смотрел на него в упор, насмешливо, спокойно. Тут до Макса наконец дошло: он не верил. Его кузен невозмутим, потому что и мысли не допускает, что вакцина может хоть как-то на него повлиять. Для него замгарин — это его личный бог. Мысль о том, что заветные таблетки вообще перестанут действовать, казалась Шурику кощунственной.

— Ты совсем дебил? — поразился Макс — Послушай же ты меня: тюрьма реально безопасней!

— Ты просто хочешь убрать меня с арены на несколько лет.

— С какой еще арены? Ты кем себя возомнил, гладиатором?

— Болтай, болтай. Если бы вы нас не боялись, вы бы не пытались нас запереть.

— Нет здесь никаких «вы» и «мы». Есть только ты и я, мы же братья, всегда ими были! Я тебе как брат говорю: откажись от испытаний, не нужно это!

— Знаешь, что на самом деле мне не нужно? Такой брат, как ты. Ты слишком много сделал — этими своими эфирами, разоблачениями. Добился легкой славы, продался? Предал свой народ?

— Какой еще народ, что ты несешь?

— Ах да, ты с народом никогда и не был…

— Шурик, вы — не народ! Вы просто группа людей, которая, среди прочих, входит в состав народа! Почему я должен нечто столь элементарное тебе объяснять?

— Потому что пытаешься меня переубедить. Только это ты зря. Я знаю правду. Уже невозможно закрыть глаза на то, что есть вы, а есть мы, так теперь и будет. И что это война — тоже уже очевидно.

— Слушай, ты стал большим провокатором, чем моя бывшая, — закатил глаза Макс.

— Что, занервничал?

— Ага, я ж не на замгарине!

— Ты не поэтому занервничал, — возразил Шурик. — Просто правда — она для тебя неприятная, вот ты и не хочешь иметь с ней дело.

— Да? И что же представляет собой правда? По твоей версии.

— Вы уже знаете, что проиграете, и вот это вас по-настоящему злит. Нас может быть меньше, но мы — здоровая часть народа. А вы — раковая опухоль. Вы пытаетесь уподобиться здоровой части организма, вы притворяетесь ею. Но знаешь, что? У вас все равно ничего не получится. Вы — бессмысленный сгусток клеток, истекающий кровью и гноем…

— Хватит! — не выдержал Макс. — У тебя вообще в башке как-то фиксируется, что ты о людях говоришь? О настоящих живых людях!

— Да нет, — презрительно улыбнулся Шурик. — Я говорю о тех, кто так и не смог стать настоящими людьми. Единственный верный способ вылечить опухоль — вырезать ее.

— Что, твои дружки с этим согласны? Все, кто торчит в «Белом свете», уже заточили ножи?

— Не все, конечно. Везде найдутся неженки, неспособные на решительные действия. Но ведь и лечение злокачественной опухоли — это тяжело. Мы от вас избавимся, даже через слезы полноценных людей. Только так мы снова сможем быть здоровы.

Это был он, Шурик, все еще он — и одновременно не он. Как будто какая-то тварь забралась ему под кожу, выгрызла все изнутри, оставила лишь пустую оболочку, а потом заполнила ее собой.

Макс, как ни старался, не мог понять, почему это случилось. У Шурика ведь всегда все было! Его жизнь не била, как других, она его баловала. Да, на этой избалованности без труда взошел снобизм, который и привел его в «Белый свет». Но ненависть… откуда ее столько?

— Значит, и меня можно и нужно убить? — поинтересовался Макс, сжимая кулаки, чтобы не сорваться.

— Тебя — в первую очередь.

— О, даже так!

— Заслужил, — кивнул Шурик. — Ты — точка отсчета, ты подкинул нам очень много проблем, и теперь за это нужно заплатить. А ты как думал?

— И если скажут тебе убить меня — убьешь?

Макс, на самом-то деле, знал ответ, ему просто хотелось проверить, как этот ответ прозвучит. Будет ли пауза? Запнется ли Шурик, отведет взгляд?

Но нет, человек, которого он всю жизнь звал братом, ответил спокойно, глядя ему в глаза:

— Убил бы уже сейчас, если бы мог. Но ты же сильный, как и любое животное. Я просто хочу, чтобы ты знал: ты умер в тот момент, когда продался.

— А тебе в голову не приходила светлая мысль, что я вообще не продавался?

— Продавшись, проще поверить в выгодную тебе ложь и оправдать себя. Но ничего, недолго осталось, мы все равно победим! Виват, белый свет!

— Знаешь, что? Да пошел ты на хрен, Шурик. По пути можешь крикнуть «Виват!»

Макс больше не мог это выносить — не столько даже уродство Шурика, сколько его надменный многозначительный взгляд. Он развернулся и направился прочь, а вслед ему летел смех двоюродного брата.

Когда Ника рассказывала ему, как тяжело было потерять сестру, он сочувствовал и думал, что понял ее. Это было наивно. Он понял только сейчас: нельзя по чьему-то рассказу почувствовать, как из себя вырывают кусок души, через это можно только пройти. Он бы, может, и не выдержал, после всего, что уже было…

К счастью, он был не один.

Он набрал сообщение: «Очень нужно с тобой встретиться, прямо сейчас. Сможешь?» Ника ответила секунды через три: «Смогу. Пиши, где».

Это несколько успокоило его. Да, сейчас все плохо, и пройдет немало времени, прежде чем станет хорошо. Но пока у него есть Ника, он сможет выдержать это, без вариантов — сможет.

* * *

Марат Ковальчук с самого начала подозревал, что вся эта идея с убийством Марины ничего хорошего не принесет. Он согласился неохотно — и лишь потому, что подозревал: Марина хочет его сменить, она уже ему не доверяет. Что же до Аллы… она ему нравилась еще меньше, но ею хотя бы можно было управлять.

Он начал продумывать операцию, все должно было получиться идеально… А Марина его переиграла. Сначала она попросту пропала: не было ее ни в офисе, ни дома. Его люди пытались выяснить, что с ней произошло, но тщетно, не осталось ни следа. А такое не происходит на ровном месте! Марат даже начал смутно опасаться, что ее вывез Центр.

Но все оказалось еще хуже. Он понял это, когда Марина появилась на всех телеканалах, откуда ее обращение потом растащили по интернету.

— Друзья мои, я вас обманывала. Обманывала не с самого начала, ведь в начале пути я действительно верила в наши общие идеи. Но в какой-то момент мне стало ясно, что замгарин — это не спасение, это яд, который используют против нас.

Ну а дальше она со скорбным выражением лица, но вполне бодренько выдала всех, кто был причастен к руководству «Белого света» в России — включая Марата! Хитрая тварь умудрилась объяснить все… Свое заключение выставила добровольным, мол, совесть не позволяет ей и дальше наслаждаться плодами свободы, когда она заварила такую кашу. Не преминула она и рассказать о готовившемся на нее покушении, да еще и запись эту дурацкую привела в качестве доказательства!

Марат сразу почуял: дело дрянь. Ее признание наверняка станет серьезным ударом для адептов, и Марина знала об этом. Что она получила взамен? Да не важно это… Она слилась, точка.

Как же ему хотелось убить ее! Причем своими руками, лично, чтобы посмотреть, как эта самоуверенная стерва хрипит и корчится… Но теперь поезд ушел, ему нужно как-то выгребать, ведь последствия будут очень серьезны.

Однако не критичны. Это еще не конец, точно! Да, адепты в большинстве своем будут мельтешить и голосить, но если дать им достаточно таблеток, они угомонятся. Им сейчас нужна сильная рука и верное слово, тогда «Белый свет» сохранит свои прежние позиции.

Сильную руку готов был предоставить он. За верным словом придется обратиться к Алле — не лучший вариант, но хоть знакомое этим чудикам лицо, должно прокатить. Он почти успокоился, когда в его кабинет заглянул бледный секретарь, явно напуганный чем-то, и пробормотал:

— Вам обязательно нужно это увидеть… Я вам ссылку прислал.

Судя по выражению лица секретаря, ни к чему приятному эта ссылка не вела. И все же Марат не мог позволить себе просто взять и спрятаться от проблем — это никогда еще никого не спасало.

Так он и выяснил, что Алла его опередила. Как только стало известно о предательстве Марины, эта гнида времени зря не теряла, она сразу же записала собственное обращение. К немалому сожалению Марата, ее источенный замгарином мозг порой соображал отменно, получше, чем у его людей.

— Друзья мои, я понимаю, что слова Марины Сулиной и ее судьба стали для вас ударом. Но, уверяю вас, волноваться не о чем! Мы выстоим. А начать спасение нам нужно с вытравливания заразы в наших рядах, и мы знаем, кто это. Уверяю вас, я не имею никакого отношения к тому покушению, о котором говорила Марина. Все это было исключительно инициативой Ковальчука, а я пыталась его остановить, мои слова просто вырвали из контекста!

И снова вернулось желание убивать. Пока он собирался советоваться с Аллой и включал ее в свои планы, она без сомнений швырнула его под колеса. Ничего, она еще пожалеет! Эта престарелая училка думает, что разбирается в стратегии и военных действиях? Ее ждет большой сюрприз!

К сожалению, все это означало, что даже при лучшем раскладе Марату не удалось бы удержать «Белый свет» в нынешних границах. О развитии на ближайшие месяцы можно было забыть.

Глава 3

Макс давно уже предполагал, что они в своей глупости перегрызут друг друга — и не прогадал. Он был не слишком доволен тем, что Марина Сулина легко отделалась, но она подняла нехилую волну, и это его успокаивало. Сообщество замгаринщиков, и без того немногочисленное, теперь разрывалось на части внутренними течениями. Кто-то выступал за Аллу Югову, кто-то — за Ковальчука, а там еще и появлялись новые персонажи, каждый из которых тянул одеяло на себя.

Их внутренние распри обеспечивали некий период стабильности, который можно было посвятить разработке вакцины и вспомогательных лекарств.

А там все шло даже лучше, чем смел надеяться Макс, когда ввязывался в эту авантюру. Вакцина, вырабатывающая невосприимчивость к замгарину у детей, была на стадии регистрации. Вакцина для адептов с небольшим стажем проходила последнюю стадию испытаний. А главное, появилась вакцина, действовавшая на измененных адептов.

Правда, эффект ее был ограниченным. Она не могла вернуть адептам прежнюю внешность — и никакие препараты не могли. Было окончательно установлено, что после десяти месяцев приема замгарина его физическое воздействие становится необратимым.

Зато вакцина полностью аннулировала его наркотический эффект, вот только Шурику это на пользу не пошло. Он наверняка уже сто раз пожалел, что предпочел испытания, а не тюрьму. Потеря замгарина здорово ударила по его и без того расшатанной нервной системе. Как и многие другие адепты со стажем, он просто не умел справляться с переживаниями самостоятельно… И это Шурик, у которого изначально и переживаний-то никаких не было, он начал принимать отраву исключительно для того, чтобы стать частью сообщества!

Но теперь все это стало неважным. Он метался по палате, как раненый зверь, и бросался на всех, кто рисковал подойти слишком близко. Макс несколько раз пытался поговорить с ним, но получал лишь непрекращающийся поток проклятий.

— Ну и что тогда? — удивлялся Макс в беседах с главным врачом. — Какой смысл колоть им эту вакцину, если она их с ума сводит?

— Не у всех такая реакция, как у вашего родственника. Он, надо сказать, стал самым негативным примером. Из двадцати человек, которым мы вкололи вакцину первым, шестнадцать демонстрируют стабильное психическое восстановление.

— Психическое — да… а физическое?

— Этого уже не будет, и сложно сказать, какое влияние окажет на них отмена замгарина в долгосрочной перспективе. Но нужно проверять, нужно пробовать. Никто из этих шестнадцати не высказал сожаления по поводу возвращения критического мышления.

— А жить с такими рожами они как собираются?

— Не будьте, пожалуйста, столь категоричны в суждениях, особенно при них!

— При них я не собираюсь, но их здесь нет, — рассудил Макс. — Так как же?

— Пластическая хирургия, парики, макияж — ресурсов хватает, было бы желание.

— Ну, у этих шестнадцати желание определенно есть. А остальные четыре? С ними что?

— Пример их реакции вы уже получили от Александра.

— Яс-сно…

— Не спешите с выводами, ничего еще не ясно. Да, сейчас эти пациенты ведут себя буйно и едва ли адекватно. Но, возможно, дальше все изменится? Более восьмидесяти процентов получили шанс на новую, полноценную жизнь. Уже это отличный результат.

Да уж, если смотреть только на цифры, результат отличный. Но ведь человеческие жизни — это больше, чем цифры. Каждый из этих четверых — чей-то сын, муж, друг… И до введения вакцины они еще могли исполнять эти роли, а теперь уже нет. Наверно, это адекватная цена за общий успех, но ровно до тех пор, пока ее не придется платить лично тебе.

Макс старался думать о хорошем. Он не сдавался, он ездил к Шурику при каждой возможности — и неизменно получал свое ведро проклятий. Он начал приезжать раз в неделю, потом — раз в две недели, и даже эти редкие визиты раздражали Макса, потому что отвлекали его от по-настоящему важных дел.

В этот день он ехать туда не собирался — а пришлось. Ему позвонили.

— Максим Иванович, вы не могли бы к нам приехать как можно быстрее?

Голос врача звучал напряженно. Максу это не понравилось.

— Что случилось? Что-то с Шуриком?

— Лучше не по телефону. Вы приедете?

— Да.

Он бросил все, он сразу же отправился в клинику. Он спешил, потому что надеялся чем-то помочь — хотя в глубине души уже чувствовал, что опоздал. Предчувствие оказалось верным, да и врач был прав: о таком лучше не говорить по телефону.

Шурик был мертв. Он умер ночью — за ним не следили, считали, что палаты, где нет ничего острого, будет достаточно для его безопасности. Зря они так, конечно… Он был безумен, но не глуп, такой вот парадокс.

В момент, когда паника в его душе достигла предела, он просто перегрыз себе вены на руках. Уже сам этот поступок выдавал, что стало с его сознанием, до какой черты он дошел. Но если бы все ограничилось этим, он бы дожил до утра. Шурик то ли знал об этом, то ли просто забыл о покое. Он метался по комнате, оставляя на стенах кровавые надписи и этим не давая потоку остановиться. Когда потеря крови стала слишком значительной, он потерял сознание. Если бы он был прежним, он бы, может, и дотянул до прихода врачей. Но у замгаринщиков со стажем и так здоровье ни к черту, особенно сосуды…

Было больно, а боль привычно приносила с собой гнев. Хотелось сделать хоть что-то, потому что Макс не привык сдаваться. Но что можно противопоставить смерти? Нет, если человек уже мертв, можно только отомстить. А кому тут мстить? Убийцей Шурика был сам Шурик.

Или не только… Среди врачей Макс заметил знакомую фигуру, в которой не было ничего запоминающегося — но этим она и выделялась. Этот человек бывал в больнице редко и никогда не приходил просто так.

— Соболезную, — сказал он, когда Макс подошел ближе.

Теперь они оба смотрели на белые стены палаты, исчерченные вишнево-красными линиями. Тело уже унесли. В воздухе пахло кровью, лекарствами и какой-то гнилью.

— Это ведь не было сделано специально, не так ли? — холодно спросил Макс.

— Зачем нам это?

— Потому что ему и остальным пациентам не становилось лучше, только хуже. Они портили статистику.

— Остальные трое живы.

— Надолго ли?

— Максим Иванович, вы предсказуемо расстроены, — покачал головой его собеседник. — Пожалуйста, обдумайте все это еще раз… А если чувство, что участь вашего родственника была кем-то подстроена, не исчезнет, вы можете подать на клинику в суд.

На самом деле Макс не думал, что Шурика убили осознанно — как можно заставить человека перегрызть себе вены? Вопрос в том, когда они заметили его поступок. Почему в палате не было камеры наблюдения? Все разговоры о приватности просто смешны после того, как Шурика вынудили принять участие в испытаниях.

Так что он мог бы подать в суд. Макс не боялся противостоять этим людям, он был известен — и он был нужен им, это тоже важно. Если бы дошло до разбирательства, они бы даже наказали парочку врачей, лишь бы он успокоился. И все же… Уже сейчас, во власти гнева, он понимал, что не будет ни с кем судиться. Он просто похоронит эту историю вместе с телом Шурика.

Потому что прямо сейчас он смотрел на свое имя, написанное кровью на стене, и имя это было частью долгого и полного ненависти проклятья. Точно такого же, как те, что Шурик щедро отсыпал ему при встречах. Это существо уже не было его братом… и другом тоже не было. Оно и само уже хотело уйти, так зачем отбирать у него это право?

Покидая клинику, Макс обнаружил, что ему не больно. Это было странно и могло бы насторожить его, если бы он позволил себе понять причину. Но он не позволил, его все устраивало.

* * *

На карте появились белые пятна. Не в буквальном смысле, просто… пустые. И это отзывалось в душе какой-то неприятной, тревожной грустью.

— Не нравится мне это, — признала Ника.

— Что именно? — поинтересовался Макс. — Картинка как картинка!

Ей нравилось рассматривать спутниковые карты давно — в той жизни, которая теперь казалась прошлой и чужой. Это развлекало Нику, завораживало, как полет над планетой. Потом, когда начались перемены, ей стало не до того. И вот теперь жизнь снова сделалась стабильной — или хотя бы казалась такой. Поэтому Ника опять открыла карты, хотелось видеть уже привычную красоту, а там оказалась красота новая.

— Посмотри вот на это, — Ника указала пальцем на экран. — Похоже на заброшенный поселок!

— Ну, заброшенный. И что?

— Он не был таким! Я ведь знаю, где это, я там была когда-то…

— Ты ведь знаешь, почему это происходит, — помрачнел Макс.

И она действительно знала. В больших городах адепты «Белого света» и их противники разделялись по кварталам. Но в маленьких городках, где все традиционно друг друга знали, вражда доходила до такого уровня, когда существовать вместе становилось невозможно. Программист-замгаринщик портил сеть всему городу. Медик, презирающий «Белый свет», отказывался обслуживать адептов. Угрозы сыпались градом, ненависть крепла, на улицах стало небезопасно. И вот люди уезжали — им казалось, что на время, а потом выяснялось, что навсегда.

Да, Ника слышала о таком. Но одно дело — слышать и представлять себе какие-нибудь брошенные ветхие деревни, другое — видеть крепенький светлый поселок, опутанный хорошими дорогами, затерявшийся в зелени. Там нужно жить… Но раз даже со спутника видно, что он покинут, люди уехали уже давно.

— Как думаешь, когда это изменится? — тихо спросила Ника.

Она почувствовала, как он мягко обнимает ее за плечи.

— Скоро. Место хорошее, люди таких не сторонятся.

— Но это будут другие люди…

— Не факт. Вакцина многое изменила.

Нике почему-то до сих пор было тяжело говорить на об этом, хотя она и сама толком не понимала, почему. Она поспешила сменить тему:

— Мы когда выезжаем?

— Через час.

— Тогда пойду собираться.

Нике нравилось думать, что она едет на похороны Шурика исключительно ради того, чтобы поддержать Макса. Но от правды ведь не убежишь… рано или поздно ее придется признать хотя бы самой себе. Нике нужно было увидеть, как Макс будет себя вести возле гроба.

Потому что пока ее не покидало ощущение, что ему плевать. Нет, он изображал грусть… но именно изображал. Ника знала его. Она его любила — и умела чувствовать его. Он говорил то, что и должен говорить человек, потерявший родственника, но скорби почему-то не было.

Было неловко спрашивать его об этом. Как обвинить кого-то в недостатке печали? Не зря ведь говорят, что каждый переживает стресс по-своему, и все же, все же… Поэтому Нике нужно было увидеть его там, у разрытой могилы, чтобы окончательно все понять.

А еще — поговорить о Комитете. Это тоже было важно.

Они выехали из дома на такси, и при водителе откровенничать не хотелось. А на кладбище Нике было не до того, они приехали как раз к началу церемонии.

Церемония эта, надо сказать, была странной. Людей собралось немало, но все они знали Шурика по его прошлой жизни — когда он был душой компании, смешливым и беззаботным. Ника не сомневалась в этом, потому что все эти люди были «пастами» — совсем не измененными, определенно никогда не пробовавшими замгарин. А вот представителей «Белого света» нигде не было, казалось, что Шурик перестал иметь для них значение, как только согласился на испытания вакцины.

Люди понимали, что им следовало бы скорбеть, правила такие, похороны все-таки! Но скорбь — не такси, по вызову не появляется. Они видели не мертвеца, а закрытый гроб, украшенный внушительными охапками цветов. Макс сказал, что так было нужно: тела замгаринщиков со стажем поддавались разложению очень быстро, а Шурик еще и изуродовал себя перед смертью.

Так что без покойника, без слез, без воспоминаний о том, каким он был, все происходящее напоминало театральную постановку. Гроб — это просто коробочка, внутри которой нет никого и ничего. К ней подходят, потому что так нужно, это есть в пьесе. Вот и Макс подошел, взял пригоршню земли, кинул в могилу. Глаза сухие, взгляд равнодушный. Мыслями он, похоже, не здесь…

Речи тоже получились торжественными и уместными, но не более. Как будто Шурика просто нужно было пожалеть, потому что — ну умер же человек, что с ним еще делать! Но никому это не рвало душу, никто не мечтал, чтобы крышка гроба вдруг открылась, и мертвец оказался не мертвецом. Тогда, пожалуй, они бы испытали еще большую неловкость! Затолкали бы его обратно, потому что не знали бы, что с ним делать.

Ника старалась убедить себя, что Шурик во многом виноват сам. И все же… Она не могла избавиться от ощущения, что никакими проступками Шурика не объяснить все, что здесь происходит.

С миром все-таки что-то не так. И если в пик влияния «Белого света» это было очевидно, то сейчас изменения подкрадывались тихо, вот только были они не менее губительными.

Когда погребение закончилось, гости направились к снятому для поминок загородному ресторану. Туда можно было добраться на попутной машине или на автобусе, но Нике не хотелось ни того, ни другого.

— Пройдемся? — предложила она.

— По кладбищу?

— А что такого? Кладбища сами по себе никому не вредят.

Погода способствовала прогулкам, было тихо и тепло, они наконец-то остались вдвоем. Это вроде как означало, что они могут поговорить о чем угодно, и все же упомянуть отношение к Шурику Ника не решалась. Она инстинктивно чувствовала: Макса это разозлит. Да и что толку говорить о событии, которое закончилось? Нет, куда больше ее интересовало другое:

— Тебя ведь тоже пригласили в Комитет?

Она понятия не имела, кто учредил организацию. Ника получила приглашение как сотрудница телеканала, но, судя по тому уровню, который она видела, за этим стояла контора посолидней.

Комитету предстояло определять отношения между сторонниками и ярыми противниками замгарина. Расселение, прием на работу, особенности здравоохранения — обе стороны не желали делить одни больницы и поликлиники, называя друг друга источниками заразы. Ну и конечно, оставалась еще тема вакцинации… С ней тоже нужно было что-то делать.

Само образование Комитета Нику не смущало: давно чувствовалось, что к этому все идет. Общество созрело для чего-то подобного. Вот только туда не пригласили ни одного сторонника «Белого света» или даже человека, настроенного нейтрально к этой стороне.

Но если Нику все это мучало, то Макс ни от каких сомнений не страдал.

— Да, и тебя должны были. Разве нет?

— Пригласили… Я до сих пор не уверена, стоит ли принимать это приглашение.

От удивления он даже остановился, уставившись на нее так, будто увидел впервые.

— Ник, ты серьезно? Почему?

— Слишком много ответственности… Я пролистала предварительную повестку. Там речь идет в том числе и о законодательстве! Я же в этом ничего не понимаю, я журфак оканчивала! Нельзя таких людей привлекать к принятию решений!

— А каких можно?

— С соответствующим образованием, — пожала плечами Ника. — Политиков, администраторов, бизнесменов… Не знаю… Может, медиков еще…

— Я — бывший художник, — напомнил Макс. — А ныне — ведущий и блогер, под заданные тобой параметры не подхожу, но я уже согласился.

— Не прибедняйся, ты больше, чем ведущий и блогер. Ты один из первых, кто рискнул выступить против «Белого света», человек-символ! И будем честны: ты умеешь рубить с плеча, а я — нет.

— Вот поэтому ты там нужна не меньше, чем я. Будешь нашей совестью!

— Юлю тоже позвали, она наверняка согласится. Вот Юля пусть совестью и будет.

— Серьезно? Юля? Нет, она скорее моим заместителем в роли палача выступит! Ты там нужна. Ты не то чтобы жалеешь этих мучнистых червей, просто…

— Просто не считаю их мучнистыми червями, — усмехнулась Ника.

Определенная доля истины в его рассуждениях была. Юля ожесточилась после того случая с Майей… Ника надеялась, что это временно, просто реакция на стресс, а потом все пройдет само собой. Однако ничего не изменилось, и хотя Юля не болтала об этом, чувствовалось, что для себя она провела окончательную границу между замгаринщиками и нормальными людьми.

Ну а Макс… Макс будет в Комитете таким же, как на этих похоронах. Вежливым, корректным, но не чувствующим никакой симпатии.

— Тебе не кажется, что мы зашли слишком далеко? — тихо спросила она, глядя не на своего спутника, а на могилы по обе стороны дороги. — Так далеко, что и сами потеряли нечто важное.

— В смысле?

— Ну вот представь… Стоят друг рядом с другом два храма. Абсолютно одинаковые, но в одном служат Добру, а в другом — Злу. И вот те, которые за Добро, ощущают себя более правыми, что ли, потому что Зло представляют действительно мерзкие ребята, которые успели им здорово насолить. Они решают покончить со Злом раз и навсегда. Чтобы избавиться от своих заклятых врагов, служители Добра поджигают храм Зла. Храм загорелся так быстро, что очень скоро стало ясно: это конец, здание не спасти, и многие служители Зла погибли внутри. Окрыленные успехом, представители Добра начали праздновать победу, им и в голову не приходило тушить пожар. Зачем тушить то, что они и начали? Огню же хотелось гореть подольше, не важно, как, и он перекинулся на соседний храм. Так что храм Добра сгорел точно так же, как и храм Зла, потому что это было позволено. Метафора ясна?

— Яснее некуда, и хотя я с тобой не согласен, за креативный подход — большой плюс.

— Все-таки не согласен?

— Я не думаю, что мы начали уподобляться им, — покачал головой Макс. — Но я совсем не против того, что ты так думаешь. Еще раз, нам нужен человек с другой точкой зрения.

— Я боюсь, ты рано или поздно возненавидишь меня за это…

— Я? Тебя? Себя — и то раньше! Ника, я не говорю, что я всегда буду на твоей стороне в Комитете. Но, во-первых, я всегда буду уважать твою позицию. Ну и потом, я не позволю этому сказаться на отношениях между нами. Работа есть работа, она никогда не будет для меня на первом месте. Ну? Что скажешь?

* * *

Для себя Даша решила, что она просто ничего не понимает в политике. Так ей проще было справляться с хаосом, который развернулся вокруг нее.

В ее квартале все о чем-то беспокоились — с тех самых пор, как Марина Сулина оказалась предательницей. Вот ведь стерва, а казалась такой хорошей, такие правильные вещи говорила! Даша злилась на нее тогда, потом перестала.

Злость вообще стала очень интересной штукой. Она появлялась вспышками, настолько яркими, что они сводили с ума и полностью овладевали Дашей, определяя все ее решения. Но потом вспышка проходила, и вот уже Даша могла переключиться на что-нибудь другое, совершенно мирное.

Ей было хорошо и спокойно, вот что главное. Она больше не нуждалась в других людях, ее вполне устраивало быть частью сообщества. С тех пор, как умер Боря, она жила в квартире одна. Большую часть свободного времени Даша сидела неподвижно, не думая даже, ей нравился этот абсолютный покой — здесь и сейчас. Если ей давали задание, она его выполняла, а потом возвращалась к этому сонному, но такому умиротворяющему состоянию.

Так что у нее не было никаких вопросов к внешнему миру, зато у мира вдруг появились вопросы к ней. С Дашей все чаще беседовали ассистенты Аллы Юговой — расспрашивали о прошлом, интересовались планами. Алла, похоже, метила на место Марины Сулиной, однако Даша в упор не понимала, как лично ее к этому приплели. Ей было все равно. Она отвечала на заданные вопросы честно, потому что ей было лень врать.

Им эти ответы нравились. Ей сказали, что скоро к ней в гости пожалует сама Алла — поговорить «о важном». Даша просто кивнула. Важного в ее жизни больше не было… кроме самой жизни.

Так что когда в ее дверь позвонили, она думала, что это тот самый почетный визит. Однако на пороге ее квартиры стояли двое рослых мужчин — бритых налысо, но все равно подозрительно похожих на пастов. Такие на Аллу никогда не работали, от ее имени переговоры вели молодые девочки с вкрадчивыми голосами и добрыми улыбками. А эти двое действовали нагло и топорно.

— С нами поедешь, — сказал один из них, хватая Дашу за локоть.

— Сейчас же! — добавил второй.

Сопротивляться она не пыталась, знала, что не получится. Да и потом, ее внутреннее безразличие не признавало борьбу как таковую. Даша только спросила:

— Куда мы едем?

— К Марату.

— А зачем?

С Маратом Ковальчуком у нее не было ничего общего, она и видела-то его всего пару раз, издалека.

— Он тебе жизнь спасает, дура! — неожиданно заявил один из незнакомцев.

Вот теперь Даша окончательно запуталась.

— Но моей жизни ничего не угрожает!

— Это ты так думаешь. Тебе кажется, что Алла Югова случайно начала тобой интересоваться? Это ведь она готовила покушение на Сулину, пусть и спихнула все это в итоге на Марата. Теперь она готовилась убить тебя. Марат узнал об этом и решил помочь тебе.

— Я все равно не понимаю, зачем я ей нужна.

Детина, тянувший ее за собой, посмотрел на нее как-то странно:

— Ты и правда не догоняешь?

— Нет.

— Тогда тебе и не надо.

Даша только плечами пожала. Она сомневалась, что минут через десять ей все еще будет любопытно. Если Ковальчук и Алла затеяли какую-то свою игру — пожалуйста, без разницы. Ее такие забавы давно уже не волновали.

* * *

Порой сдержать раздражение было трудно — но необходимо. Юля чувствовала: она должна провести «Акт о включении в сообщество», обязательно! Потому что иначе «Белый свет» еще может вернуться, этой гадюке перебили хребет, и все равно она жива…

Изначально Юля пыталась одобрить в Комитете закон о поголовной вакцинации детей до восемнадцати. Однако это предложение встретило решительный отпор у группы добряков во главе с Никой Михеевой. Ника тогда целую речь толкнула! Забыла уже, что стало с ее сестрой, что ли?

Но нет, Нике хотелось быть хорошей для всех и говорить вещи, которые звучали красиво! В мирные времена все было именно так, как она сказала, спору нет. Но сейчас ведь идет война, пусть и необъявленная. Для того, чтобы защитить многих, вполне допустимо пожертвовать свободой нескольких.

Если бы ей удалось переманить на свою сторону Макса, у нее бы все получилось. Формально у всех членов Комитета были равные голоса, но по факту некоторые могли серьезно повлиять на мнение остальных. Макс в том числе. Если бы он только решился…

Но он предпочел послушать Нику, Юле и ее сторонникам пришлось отступить, они никак не заставили бы остальных дать согласие на поголовную вакцинацию.

Теперь она делала новый заход с «Актом о включении в сообщество». Тут свободы, о которой так беспокоилась Ника, было больше — в разы! Суть Акта состояла в том, что никто не обязан был прививаться в определенном возрасте, не было единой нормы. Зато каждая организация, от государственного детского садика до частной компании, могла ввести требования о вакцинации против замгарина для своих посетителей. Юле казалось, что на сей раз все идеально, но Ника снова уперлась.

— Это шантаж и дискриминация, — заявила она.

— Да где шантаж-то? — удивилась Юля. — Все полюбовно!

— Юля, ну нет же, не подгоняй. Человек выбирает укол не потому, что ему так хочется, а потому, что ему нужно куда-то попасть.

— «Белый свет» у себя ограничивающие правила вводит без проблем!

— Чем мы тогда лучше?

— А никто и не говорит, что мы лучше или хуже, — заметила Юля. — Мы просто пытаемся защитить своё! Ты читала вчерашние новости? В их кварталах все чаще появляется измененный замгарин! Они его бадяжат на каждом углу — и продают нашим детям! Ты уверена, что у каждого ребенка хватит силы воли и чистоты помыслов взять и отказаться? Я вот не уверена, а вакцина могла бы их защитить!

— Информация о новом замгарине еще не подтвердилась…

— Вообще-то, в наших лабораториях уже исследуются его образцы, — вмешался Макс. — Эта штука действительно гуляет по улицам, Ник, тут без преувеличения.

О том, что со временем замгарин перестает успокаивать адептов, было известно уже давно. Позже выяснилось, что дальше он вообще теряет воздействие на психику — по крайней мере, ощутимое и приятное. Регулярный прием позволяет избежать ломки, но не более того. А «Белому свету» было совсем не выгодно, чтобы к его уродцам вернулось здравомыслие.

Поэтому они и начали экспериментировать, смешивая замгарин с разными наркотиками. Иногда это приводило к классическому наркотическому кайфу — с мгновенным формированием зависимости. Иногда окончательно отшибало адептам мозги, и им можно было внушить что угодно, подговорить на любой поступок.

Причем легче всего в эту ловушку попадались подростки. Те, которых вырастили родители, сами не принимающие замгарин, но сочувствующие «угнетаемому» «Белому свету». Они думали, что их это не коснется, все под контролем. А потом выяснялось, что обожаемое чадо уже не ночует в их доме, оно переехало в кварталы, куда им ход закрыт.

— Юль, по-моему, ты это воспринимаешь слишком близко к сердцу, — указала Ника.

— Давай вот только не будем переходить на личности!

— Согласен в этот раз с Юлей, — кивнул Макс. — Вести о новых видах замгарина становятся все более тревожными. Похоже, «Белый свет» пытается перегруппироваться уже с новыми лидерами.

— Ну так давайте предложим добровольную вакцинацию — и этого достаточно! — настаивала Ника.

— Не тот случай, Ник. Я думаю, Юля нашла неплохой компромисс: если хочешь быть свободным — окей, селись на хуторе. Но если ты вступаешь в общество, помоги обществу оздоровиться.

Давно уже Юля не чувствовала такого торжества. Она давно заметила, что ей нравится Макс Сотов. Он как будто напоминает окружающим, как должен выглядеть мужчина, на нем глаз отдыхает!

Но знала Юля и то, что шансов у нее нет. Макс не просто встречается с Никой, он ее любит. Почему, за что — непонятно, конечно. Но разве любовь хоть как-то объясняется?

И вот пока жива эта любовь, у Юли нет шансов. Однако она знала, что Макс все равно не будет во всем подчиняться своей даме сердца. Его любовь была зрелой и осознанной, а не щенячьим желанием угодить. Эти двое часто спорили и далеко не во всем соглашались, и каждый раз в такие моменты Юля позволяла себе небольшую надежду…

Вот и теперь она украдкой наблюдала, с каким возмущением Ника косится на Макса:

— Серьезно? Ты, из всех людей, это поддерживаешь?

— Я, из всех людей, участвовал в создании вакцины.

— А ты помнишь, что еще произошло во время разработки вакцины?

Ау. Это уже был удар ниже пояса. Ника не сказала, что речь идет о смерти кузена Макса — но все это поняли.

Юля снова позволила себе сладкую секунду надежды. Может, этого будет достаточно, чтобы Макс обиделся, охладел?

Нет, не сложилось, не в этот раз. Ее удар он выдержал спокойно.

— Я все прекрасно помню, и я не хочу, чтобы его жертва была напрасной.

Ника не спешила возражать. Они с Максом несколько долгих секунд молчали, глядя друг на друга, словно мыслями могли обмениваться. Кому-то это показалось бы знаком ссоры, однако Юля понимала: сорвалось. По крайней мере, их расставание сорвалось, они все еще связаны слишком тесно.

Но если расставание сорвалось, то Юлина победа — нет.

— Ты действительно считаешь, что это к лучшему? — тихо спросила Ника.

— Да, — твердо ответил Макс. — Если бы я в это не верил, я бы не голосовал за этот Акт.

— Хорошо… Я воздержусь от голосования, но выступать против я не буду.

Вот ведь зараза, все-таки настояла на своем… Но это мелкая месть со стороны Ники. Она прекрасно знает, что все эти «воздержалась» ничего не значат. Документ или принимается, или нет, и если он принимается, считается, что голосовал за него весь Комитет.

Привычные сторонники Ники, понурые и опустившие взгляд, решили не выпендриваться. Принятие Акта было почти единогласным, и Юля торжествовала.

Завтра его опубликуют, и, конечно же, поднимется крик до небес, прорвется плотина замгариновых слез! Только это ничего не будет значить. Те, кто хочет учиться, закупаться во всех магазинах и свободно путешествовать, засунут свое мнение куда подальше и сделают то, что им велели.

Возможно, чего-то подобного ожидала Марина Сулина, когда шла на сотрудничество. Что ж, крыса сбежала. Вопрос лишь в том, как быстро утонет корабль.

Глава 4

Ника видела, что город снова принадлежит «нормальным людям» — и что он стал как будто стерильным, лишенным былых недостатков. Кварталы «Белого света» еще существуют, но они значительно уменьшились, а между ними и остальными улицами — буферная зона из пустующих домов. Кто-то сказал, что это гетто. Кто-то был прав. Даже прибитые замгарином адепты понимают, что так жить нельзя, ненормально это. Они все чаще перебираются за город, формируя собственные поселки. Теперь Комитет борется с поселками.

Макс говорил, что это временно, просто переходный период.

— Люди не смогут долго жить в идеальном порядке, они его генетически не выносят, — смеялся он. — Мы поступили правильно с этим Актом о прививках, не сомневайся.

Она и не сомневалась, уж точно не насчет этого. Были ведь и другие примеры… ей не приходилось гадать, что было бы, если бы она тогда настояла на своем и проголосовала против. Ряд стран отказался от жесткого сдерживания организаций вроде «Белого света». Им казалось, что адепты уже присмирели, нет смысла угнетать их, они и так не будут дергаться.

Наивно, конечно. Почувствовав слабину, адепты выработали ряд новых стратегий, и теперь на улицах не обходилось без кровавых столкновений. Если сравнивать побоища и этот напряженный порядок, понятно, кто был прав! И все же… Почему нет идеального пути, при котором счастливы были бы все?

А вот нету. Чтобы один был свободен, другому придется потесниться. Для всеобщей свободы не хватает воздуха.

По-настоящему спокойной Ника себя чувствовала, только когда они с Максом выезжали за город в редкие выходные. Они не просто были вдвоем — они были вдали ото всех. Оказывается, для счастья может хватить одного человека.

Ее любовь к Максу была очень неожиданным и нелогичным чувством, если задуматься. Макс был одним из тех людей, которые обычно ее раздражали: напористым, нетерпимым, шумным, даже наглым. А она все равно любила. Возможно, из-за того, что он был искренен во всем — от любви до ненависти. Если у него забрать Комитет и даже эту его блогерскую работу, он все равно не будет пустым, он сам горит изнутри.

Во время таких поездок он рисовал — ее или мир вокруг них. Ника любила наблюдать за ним в такие моменты — как будто под слоем наносного и вынужденного проступало истинное.

— Ты в последнее время какая-то особенно мрачная, — заметил он, пролистывая альбом, чтобы найти чистую страницу. Продавать рисунки он больше не хотел, все себе оставлял, как будто чувствовал то же, что и Ника: в них заперто его настоящее.

— Мне просто кажется, что мы движемся не туда, — пожала плечами Ника. — А куда надо — я не знаю.

— Слушай, ты же знаешь, я тоже за мир, равенство, братство. Но некоторые люди его просто не хотят, им нужно больше власти и баблища. Ну вот скажи мне, где идеально? Кто справляется лучше, чем мы, на кого нам равняться?

— Не заводись, — примирительно улыбнулась она. — Все справляются по-своему, мы — очень даже неплохо. И ни в одной стране сейчас не идеально, если ты об этом…

— «Сейчас»… да и не было оно идеально. Мне иногда кажется, что уже в пещерах, впервые собравшись вместе, люди надавали друг другу палками по башке, чтобы выяснить, кто главнее!

— Я вот думаю… Если и было настоящее равенство, то в самом начале.

— Каком еще начале? — удивился Макс.

— Смотри… Если сравнивать развитие жизни, любой сложной жизни на Земле, то сейчас, пожалуй, день. Мы развиты, нас много, все так или иначе устаканилось. А было еще раннее утро, рассвет, когда все только начиналось.

— По-моему, ты становишься слишком поэтичной!

— Но тебе же нравится, — подмигнула ему Ника. — А мне нравится представлять бесконечное море. Знаешь, когда нет ветра, поэтому нет волн, только тяжелая гладкая плита, чуть подернутая рябью, как из стекла отлитая… Внутри этого моря — огромный сложный мир, где уже есть главные и подчиненные. А вокруг него — еще пустота, не занятая никем, честная и чистая. И вот когда первые существа выбрались на эту пустоту, они были по-настоящему равными. Только тогда! А потом уже началась гонка за выживание, и очень многие были не прочь устроиться за чужой счет. Но этот момент абсолютного равенства… Он был. Когда равными считались не потому, что это вежливо и за неправильное слово косо посмотрят, а потому что и мысли не было о том, что кто-то может быть другим. Думаешь, это можно вернуть?

— Думаю, этого и тогда не было. Когда наши далекие предки выползли из морей, они не были чистыми и гордыми вершителями судеб. Они были маленькими кракозябрами, которым в равной степени хотелось есть и не быть сожранными. Если же воспринимать вот этот утренний выход из водички как абсолютное равенство на всех уровнях как цель, то я на твоей стороне.

— Но?

— Почему должно быть «но»?

— Потому что я знаю этот твой тон, — пояснила Ника. — Когда ты соглашаешься со мной таким тоном, всегда будет «но».

— Но такое равенство недостижимо. Утопия.

Он мог посмеиваться над ней сколько угодно, это не означало, что он совсем не воспринимал ее всерьез. Все то время, что они разговаривали, Макс рисовал, а потом повернул альбом к ней. Ника увидела набросок, сделанный легкими штрихами карандаша, особенно прекрасный в этой простоте.

Море, похожее на ребристую стеклянную плиту. Над морем восходит солнце, юное и робкое. А на границе воды и суши, там, где волны пенятся, сдавая свою территорию, стоят двое — он и она. Люди без лиц и имен. Совершенные, прекрасные люди. То, чего не могло быть, и все же… Макс догадался, что она хотела сказать.

В такие моменты она и понимала, почему его так легко любить несмотря ни на что.

Макс вырвал из альбома лист, сложил пополам и протянул ей. Он редко такое делал, особенно без просьбы.

— Держи, — улыбнулся он. — Чтобы ты понимала: я не против твоих желаний. Я и сам был бы рад, если бы это было возможно.

А потом они снова возвращались во власть города и жизнь катилась по привычной колее. Там Макс был порой слишком строгим и даже жестоким, а она пыталась то смягчить его, то оправдать. Ника уже настроилась на то, что это действительно сложный переходный период, который не может закончиться внезапно. А получилось именно так…

Ника прекрасно знала, что адепты «Белого света» ее не любят. Наравне с Максом, Юлей и некоторыми другими людьми она стала для них символом украденного светлого будущего. Раньше они выражали это открыто, теперь затаились, и все же Ника была достаточно осторожной, чтобы не списывать их со счетов. Она наловчилась замечать сероватую бледность их кожи даже боковым зрением, поворачиваться в ту сторону, убеждаться, что ей ничего не угрожает.

Ей давно уже не приходилось этого делать — адепты не появлялись на одних с ней улицах несколько недель. Но тем острее была реакция на бледное пятно, мелькнувшее рядом. Сначала Ника посмотрела в ту сторону украдкой, чтобы никого не обижать, однако увидев, кто приближается к ней, повернулась навстречу уже открыто.

— Даша?..

Это и правда была ее сестра. Даша почти не изменилась с их последней встречи — потому что уже тогда она выглядела отвратительно и мало напоминала себя прежнюю. Но изменился ее взгляд, стал совсем уж блуждающим, как будто диким. Нет, Даша полностью осознавала, на кого смотрит, в ее глазах читалось узнавание. Вот только узнавала она уже не сестру, а кого-то враждебного ей.

Для этого не было причин: Ника оставила ее в покое, отпустила, как она и просила. И вот теперь Даша сама идет к ней, пошатываясь, отпугивая от себя прохожих, с какой-то непонятной банкой в руках, но без сумки и, похоже, без мобильного.

Она остановилась шагах в пяти от Ники, сжала банку так, что побелели пальцы. В банке плескалась какая-то мутная жижа. Вспомнив историю с Майей, Ника напряглась еще больше, пытаясь понять, витает ли в воздухе запах бензина.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— К тебе пришла, сестренка, — отозвалась Даша. Голос звучал нечетко, язык заплетался, но не настолько, чтобы речь стала непонятной. С такого расстояния Ника наконец смогла рассмотреть, что у сестры расширены зрачки.

— Ты что, под кайфом?

— Это замгарин.

— Это замгарин — и что-то еще! Что ты начала принимать?

Вряд ли Даша это знала. Насколько было известно Нике благодаря Комитету, адептам подсовывали смешанный с наркотиками замгарин без их ведома. Такая смесь была намного дороже обычного замгарина и вряд ли попала бы Даше в руки случайно. Да и то, что сестра здесь, если задуматься, очень странно…

— Как ты меня нашла?

Это был важный вопрос. Ника была не возле своего дома или офиса, она вышла на прогулку в обед и направилась бродить по улицам. Чтобы оказаться здесь намеренно, Даше нужно было следить за ней, а сама Даша вряд ли на это способна в своем нынешнем состоянии. Значит, ее кто-то подтолкнул… Кто-то очень опасный.

— Ты же меня находила, — напомнила Даша. — С помощью друзей. Вот и у меня есть друзья!

Она рассмеялась, и смех получился нервный, сбивающийся, почти истеричный.

— Дарья, еще раз, кто тебя сюда послал?

— Ты меня послала, когда отказалась от меня! Я была счастлива… Зачем нужно было отнимать счастье у всех нас?

Даша теперь кричала, она плакала, и это собрало толпу. Но толпа не рисковала приближаться, девушек просто окружили плотным кольцом. Комитет работал исправно, он приучил людей к мысли, что замгаринщики опасны, от них лучше держаться подальше. Сейчас это, пожалуй, было верно.

— Пойдем домой? — предложила Ника. — Поговорим, ты расскажешь, что с тобой случилось…

— Нет! Поздно уже говорить! Ты — это больше не ты, ты стала одной из них…

Казалось, что это говорит не она. В этот миг Даша выглядела маленьким ребенком, который пытается вспомнить стишок, плохо выученный накануне. Но придумал-то стишок не ребенок!

— Даша…

— Заткнись! Ты уже ничего не можешь мне сказать.

— Тебе что, запретили разговаривать со мной? Я же твоя сестра!

— Что-то ты поздно вспомнила об этом! Мне не нужна сестра, которая причинила народу столько боли. Если уничтожить символ, система не рухнет…

— Даша, это не твои слова, ты так не говоришь!

Однако обращаться к ней было бесполезно: Даша выдавала свою речь быстро и равнодушно, будто в трансе, она не понимала до конца, где находится и что делает.

— Система не рухнет, но другим будет неповадно становиться символами! Справедливость восторжествует! Виват, белый свет!

Ника не знала, чего именно ожидать, но фраза эта полоснула, как нож. Ничего хорошего после этой фразы никогда не происходило. Ника уже была насторожена и готова ко всему. Возможно, именно это ее и спасло.

Когда Даша наконец дернулась, сделала шаг вперед и выплеснула на нее содержимое банки, Ника подалась в сторону. Она успела… почти. Мутная жижа, которая должна была полететь ей в лицо, лишь чуть-чуть задела руку, а большая часть шумно плюхнулась на асфальт.

Нужно было подумать о том, что это было. Признать, что Даша сделала — и что хотела сделать. Однако Ника оказалась не готова — а потом ей стало не до того. Прогремел выстрел, и Даша странно дернулась, выронила банку. Пустой уже сосуд упал на асфальт и разлетелся на сотни, тысячи мелких осколков, затерявшихся в мутной луже. А сестры одновременно посмотрели на безвольно повисшую руку Даши, на кровавое пятно, расползавшееся теперь по светлой рубашке.

Выстрел словно разбудил Дашу, из взгляда исчезла чужая ярость, лицо стало каким-то удивленным, растерянным, как у маленького ребенка.

— Ой, — тихо сказала она, переводя взгляд на Нику. — Ник, это что? Это зачем, Ника?..

Ответить Ника не смогла — сначала не успела, а потом это стало ненужным. Все уже закончилось, жижа была на земле, банка упала, Даша, потерявшая контроль над одной рукой, стала все равно что беспомощна… а второй выстрел все равно прозвучал.

Ника увидела то, что увидеть не могла. Она понимала, что произошло это настолько быстро, что человеческий глаз не мог такое различить, а разум — запомнить. И все равно она мучительно, четко, словно в замедленной съемке наблюдала, как в правом виске ее сестры появляется крошечное, почти безобидное отверстие пулевого ранения, а левый висок взрывается кровавым фейерверком, летящим во все стороны, в прозрачный воздух — и на Нику тоже.

Даша умерла до того, как ее тело упало на асфальт. С открытыми глазами умерла, даже не успев понять, что умирает.

Что было дальше — Ника помнила смутно. Она, кажется, кричала, но не слышала собственный крик. Какие-то люди отгоняли толпу. Выла сирена, все ближе и ближе. Болела рука, на которую попала мутная жижа, но это не имело значения. К Нике обращались, она не понимала слов и не могла ответить. Она не могла даже думать, потому что тогда ей пришлось бы принять необратимость того, что случилось — сегодня, в самый обычный день, без предупреждения… И навсегда.

А потом был укол — и была тихая пустота.

* * *

— Ну а что делать? — развел руками среднестатистический человечек. — В наших рядах тоже есть идиоты. Этот печальный факт нужно просто принять и жить с ним дальше.

Макс лишь раздраженно поморщился и ничего не ответил. Это он попросил приставить к Нике охрану, но так, чтобы она об этом не знала. Она бы никогда не согласилась, она всегда считала, что угрозы и проклятья, которыми их щедро обдают замгаринщики, — это ерунда.

Макс относился ко всему куда серьезней. Сам он услугами охраны не пользовался, потому что мог защитить себя. Он добился разрешения на оружие, и этого ему хватало. Но Ника… Возможность потерять ее пугала Макса куда больше, чем собственная участь. Поэтому он и договорился, что за Никой будут постоянно следить, когда она не рядом с ним.

С одной стороны, это решение оказалось оправданным. «Белый свет» додумался использовать против Ники ее младшую сестру. Они уговорили эту Дарью плеснуть в лицо Нике кислотой… Грамотный ход: смерть бы выставила Нику абсолютной жертвой, а вот такое уродство, как это ни горько, многие сочли бы достойным наказанием.

Логика «Белого света» понятна, эти ублюдки всегда ставили выгоду превыше всего. Но как на это согласилась Дарья?! Хотя согласие тут условно… Экспертиза уже показала, что в крови этой девицы кипел такой коктейль наркотических веществ, что она вряд ли до конца осознавала, где она и какой сейчас год.

С другой стороны, зачем было убивать ее прямо перед Никой? Первого выстрела было достаточно, чтобы обезвредить Дарью, да и этот выстрел запоздал, Ника спаслась сама. Но зачем было делать контрольный и сносить ей полбашки?

Теперь его собеседник утверждал, что это была эмоциональная реакция недальновидных сотрудников, которые понятия не имели, в кого стреляют. Вот только верить Макс не спешил. В таких ведомствах в принципе не бывает недальновидных сотрудников — а даже если бы были, никто не стал бы посылать их на такие задания. Что же до их знаний о личности Дарьи… Они скорее знали, чем нет. Им должны были предоставить всю информацию об объекте слежки. Да и потом, Дарья и Ника разговаривали, Ника сама упомянула, что это ее сестра. А охранники что же? Не услышали?

Нет, скорее, убили Дарью осознанно. Потому что таким способом решили погасить скандал — или хотя бы уменьшить его. И если отстраниться от чувств и разбирать все это как стратегию, то… Макс вынужден был признать: стратегия была удачной. Если бы Дарья осталась жива, Ника бы сейчас кудахтала над ней, как наседка над цыпленком, наверняка покинула бы Комитет и всюду вещала, что замгаринщики не опасные, просто несчастные и нуждаются в помощи. При этом спасти свою сестрицу она все равно бы не смогла, там наркотики от мозга мало что оставили.

Так что за ней присматривали далеко не дураки, а люди, умеющие мгновенно принимать сложные решения. И среднестатистический человечек, сейчас ругающий их последними словами, прекрасно знал об этом. Он обещает их наказать, а они прямо сейчас наверняка пересчитывают где-то полученную премию.

И Максу придется принять это. Потому что так лучше для Ники — а Ника была для него превыше всего. Да, вся эта ситуация далась ей очень трудно. Кислотный ожог оказался минимальным — всего-то руку чуть-чуть задело, сущая мелочь по сравнению с тем, что готовил для нее «Белый свет». Но вот смерть сестры прямо у нее на глазах… Это ее здорово подкосило. Она попала в больницу с нервным срывом и только-только начала приходить в себя.

Он проводил с ней каждую свободную минуту. Она уже знала, что случилось, сразу его спросила… Макс хотел бы соврать ей, сказать, что Дарью застрелили люди Марата Ковальчука, которые ее и привезли туда. Но врать Нике почему-то не получалось, он инстинктивно чувствовал: ни одна его ошибка не испортит отношения между ними так, как намеренная ложь. Поэтому он рассказал Нике правду про охрану и про то, что он не знал про подобный исход.

Она поняла его. Кажется, поняла… По ней теперь трудно было сказать. Она оставалась задумчивой и тихой, словно там, внутри этого хрупкого тела, потерявшегося среди белых больничных простыней, ее душа проживала новую жизнь.

Макс пришел к ней и сегодня. О своем разговоре про охрану не сказал, ей не нужны были такие подробности.

— Дашу ведь уже похоронили? — тихо спросила Ника.

— Да. Прости, но ждать было нельзя. Ее могила скрыта, потому что… Там мог быть вандализм…

— Я понимаю. Она многих разозлила своим поступком.

— Я тебе покажу это место, я тебя сам отвезу, когда выйдешь из больницы!

— Я и не волнуюсь… Не за Дашу так точно. Могилы нужны живым, мертвым уже спокойно. Я волнуюсь за тебя, за нас…

— За нас? — растерялся Макс. — Что ты имеешь в виду?

— Дашу убили так легко… Не адепты убили, те, кто считает себя настоящими людьми! Я читала, что пишут в интернете о ее смерти…

— Я же просил тебя не лезть!

— А мне нужно было знать. Мало кто сожалеет о случившемся, Макс. В большинстве своем там комментарии уровня «поделом» и «собаке собачья смерть». Помнишь, как мы возмущались, когда адепты возомнили себя выше пастов? А разве теперь не наоборот?

— Ты утрируешь, Ник, и я понимаю, почему. Но не мы напали первыми!

— И все же… Она не хотела меня убивать. Скажи мне, это ведь Марат Ковальчук устроил?

— Да, похоже на то, — подтвердил Макс. — Есть сведения, что именно Ковальчук пару недель назад увез куда-то твою сестру.

— Вот как… И что с ним теперь будет? Его арестуют?

— Нет, — неохотно признал Макс. — Ты же знаешь, какая это хитрая тварь… Сам он не замгаринщик, в отличие от той же Юговой, которая уже себе на три статьи наклекотала. Он действует очень осторожно, не подкопаешься.

— Если бы Даша осталась жива, она бы рассказала…

— Не рассказала бы, и ты об этом знаешь. Ковальчук у них там новый царь и бог, они ему по-собачьи верны.

Макс хотел отвлечь ее, запутать в словах, заставить сменить тему. Но Ника не позволила ему, она спросила сама:

— Его убьют?

— Что? — Макс сделал вид, что не понял, лихорадочно придумывая объяснение.

— Ковальчука сейчас проще всего убрать — это если исходить из выгоды, а не по совести судить. Так что его ведь убьют?

— Это рассматривается как вариант, — сдался Макс. Лгать ей по-прежнему не хотелось.

— Это рассматривает Комитет?

— В некотором смысле, хотя и не так откровенно.

— И за что будешь голосовать ты? — допытывалась Ника. — Ты хочешь сохранить ему жизнь?

— Не хочу. Только не после того, что он сделал с тобой!

— Мной не прикрывайся. Просто не хочешь. А раз не хочешь ты, решение будет единогласным — меня ведь там больше нет… Не важно. Значит, его убьют, как убили профессора Аверина?

— Не сравнивай, это совсем другое!

— Разве? А мне кажется, если не то же самое, то близко.

Он хотел с ней спорить — даже при том, что в чем-то она была права. Но ему не позволили: заглянула медсестра, напоминая, что часы посещения закончились. Макс поцеловал Нику на прощанье, но получилось как-то неловко, совсем не так, как было всегда…

— Я еще приду, — пообещал он.

Он сдержал свое слово, он действительно снова приехал к ней на следующий день после работы. Вот только в палате ее больше не было: ему сказали, что она выписалась.

Она как будто исчезла. Ее не было дома, она не появлялась на работе. Все ее друзья, которые были и его друзьями тоже, понятия не имели, где она. После неудавшегося покушения это казалось особенно зловещим.

Он забросил работу, он позабыл обо всем на свете, он только и мог, что искать ее. Максу казалось, что если он обнаружит ее мертвой, то и его самого просто не станет. Он слишком любил ее, чтобы продолжить жить без нее… Он изнывал от обжигающей вины за то, что не сумел ее защитить.

А потом от Ники пришло первое письмо.

* * *

В мир возвращался порядок. Да, новый, во многом непохожий на то, что было раньше. Но порядок же! Юле этого было достаточно, и она торжествовала.

Ее роль в Комитете стала по-настоящему значительной — ее избрали председателем. Она до последнего была уверена, что это будет Макс… Но он просто отказался. Он в последнее время стал молчаливым и замкнутым, хотя работу не прекратил. Причины были на виду, так что его не стали дергать, дали время на восстановление.

Предложенные ею проекты чаще всего принимались. Иногда с ней спорили, но вяло. Как будто без Ники все эти добряки хребта лишились! Иногда Юля подозревала, что это не слишком хорошо, но ей было плевать.

Ну и конечно, был Макс. Теперь свободный… или казавшийся свободным. Не мог же он по-прежнему залипать на эту девицу после того, как она его бросила, правда? Юля не знала всех подробностей, Макс не говорил, а с Никой было не связаться. Но общая история была ей известна. Ника сбежала прямиком из больницы, уехала в другой город и оттуда написала, что больше не хочет иметь с Комитетом ничего общего. Вроде как они теперь ничем не отличаются от «Белого света» и это приведет к трагедии.

Заявление показалось Юле откровенно оскорбительным. «Белый свет» напал первым, а Комитет был всего лишь ответом на его действия. Да еще и главным делом жизни Макса! Неужели Ника не понимала этого?

И спасибо, что свалила, здесь ей больше не было места.

Некоторое время Юля еще присматривалась, выжидала, а потом решилась подойти. Улучила момент, когда Макс сидел на открытой террасе и что-то читал. Заявление, что ли?.. Нет, больше на письмо похоже.

— От кого оно? — удивилась Юля.

Макс перевел на нее усталый взгляд. Похоже, он давно уже не спал…

— От Ники.

Ну, понятно… Вот и пояснение.

— Она пишет тебе?

— Как видишь. Не первый раз уже.

— И ты отвечаешь ей?

— Нет. Она не хочет ответа.

— Зачем вообще это читать? — поморщилась Юля. — Она еще на что-то надеется?

— Тебя это не касается. Чего ты хотела?

— Хотела узнать, свободен ли ты сегодня после работы… Может, сходим куда-нибудь вместе? А то ты совсем замкнулся! Так же нельзя, надо как-то выбираться из этого!

Когда она прокручивала эту речь в голове, получалось легко и уверенно. Обычное дружеское предложение, без неловкости, на которое Макс обязан был согласиться.

Вот только прозвучало в итоге нервно, сбивчиво, Юля и сама бы на его месте не согласилась. Но разозлилась она не на себя, а на него, так было удобнее.

— Нет, спасибо, не хочется, — отозвался Макс.

— Не хочется выбираться?

— Неоткуда.

— Послушай, отрицание…

— Юля, хватит, — прервал он. — Я ценю твои усилия, но сейчас — не нужно.

— Значит, она тебя не отпускает… Что она предлагает тебе? Она ведь что-то предлагает?

— В некотором смысле, а дальше не гадай.

— Ну и что же ты планируешь — позволишь себе и дальше любить? Ну да, а в какой-то момент поставишь эту любовь выше всего и откажешься от нас ради нее!

Макс посмотрел на нее как-то странно, усмехнулся, но ничего не сказал. Он достал из кармана зажигалку и без сомнений поджег письмо, а потом задумчиво наблюдал, как нервные строки превращаются в пепел.

И тут Юле бы радоваться, а она чувствовала лишь тревогу. Потому что «нет» он ей так и не сказал.

* * *

Она снова сидела на крыше. Только на этот раз крыша была маленькой, прогретой солнцем, покатой и принадлежала ее дому… Или, точнее, тому дому, который Ника сделала своим. Она пришла сюда — и все, а дом как будто ждал ее. Если бы вдруг вернулись хозяева, она бы извинилась и ушла в точно такой же дом по соседству. Заплатила бы, если бы они захотели. Но вряд ли они вернутся. Такие поселки, бесконечно прекрасные и уютные, еще не начали оживать, однако Ника верила, что этот миг не за горами. Людям надоест скалить друг на друга клыки и захочется сюда, в тишину и покой.

Ей нужно было бежать, потому что иначе кровавый фейерверк, все еще стоящий перед глазами, грозил свести ее с ума.

Она не могла больше жить там, делать то, что делала, и служить этим людям… Но и «Белый свет» она поддерживать не начала. Потому что, как ни крути, сестру она потеряла из-за «Белого света», который сыграл такую же роль, как пуля в висок. Ника больше не верила в то, за что начала сражаться. Ей хотелось просто жить, а не с хрипом рваться вперед. Убегая из больницы, она даже не была до конца уверена, что это возможно.

А оказалось возможно. Здесь, у моря. Смотреть на него, дышать им. Зарабатывать статьями. Гулять по берегу. Покупать продукты в соседней деревушке — оттуда люди так и не уехали. Это не привело бы ее к славе и богатству, но Ника вдруг обнаружила, что ей не нужно ни то, ни другое.

Ей нужен был как раз такой момент: сидеть на теплой крыше и смотреть на голубые волны, подсвеченные золотом.

Еще — писать письмо.

К этому она тоже пришла не сразу. Сначала тоска по Максу была смешана с горечью. Как ни крути, он был причастен к смерти Даши. Она не могла не думать об этом. Ника боялась даже, что уже не перешагнет через это препятствие.

Но оказалось, что все не так уж плохо. Душа заживает порой совсем как тело: понемногу, по чуть-чуть. Боль слабеет. И нельзя перестать любить просто за один поступок… Иногда и за сотню нельзя, и вообще нельзя. Она вот не могла.

Но не могла и вернуться, потому что там — не только Макс. Да и Макс, оставшийся там, скоро исчезнет, превратится в нечто новое, то, что она любить не сможет. Даша, вон, превратилась…

Тогда она и начала писать ему письма. На бумаге писать, потому что к личной встрече она была не готова, а телефонный звонок был бы наполнен неловкостью и гневом. Бумага щадила. Она давала шанс подумать над каждым словом, не ляпнуть лишнего, коснуться мягкой шершавой поверхности и словно передать свое прикосновение на расстоянии.

Ника объяснила, как могла, почему не сумела остаться и куда ушла. Потом писала просто… про жизнь. Про дороги, старый лес вдалеке и теплое море. Про солнце и людей, которые живут без интернета. Слала ему в конвертах засушенные ромашки, лепестки клевера и белый песок с побережья. Рисунки тоже слала — не чтобы похвастаться, а чтобы он вспомнил, как рисовал когда-то. Карандашный рисунок моря и двух людей, выходящих из него, был единственным, что Ника взяла с собой.

Макс никогда не отвечал ей. Она не обижалась, не надеялась, что он ответит, не хотела даже. Ника могла бы заподозрить, что он в обиде и не читает, но чувствовала: читает. Каждое ее письмо. И обратный адрес давно уже знает. И знает, куда приехать, если однажды станет невмоготу.

Поэтому теперь, сидя на теплой крыше, она не просто смотрела на море, она держала в руках блокнот и писала.

«Сегодня было чуть холоднее, чем вчера — лето заканчивается. Хотя от моря по-прежнему пахнет арбузами, веришь? Это все, о чем я хочу знать. Вчера на почте мне предлагали купить газету, почитать новости. Но я купила только конверт, такие у меня теперь приоритеты. Хотя, в газете, может, был бы ты… Было бы приятно увидеть тебя, просто не обязательно. Ты и так все время со мной, чтобы увидеть тебя, мне нужно просто закрыть глаза.

Думаю, я там, где и должна быть. А ты? Ты счастлив там, где ты сейчас?

Я не зову тебя сюда, потому что сюда не надо звать. Сюда нужно приходить, только если иначе не можешь.

Когда мне становится особенно грустно, я напоминаю себе, что жизнь — она ведь сложная и долгая. Вьется и меняется так, что ее не понять… И вот теперь я надеюсь на эти перемены. Может быть, однажды ты, совсем как я когда-то, проснешься и поймешь, что больше не можешь, как раньше. Захочешь остановиться, сделать вдох, что-то изменить. Вспомнишь, что я по-прежнему жду тебя у моря, и это станет для тебя важнее всего.

И вот тогда ты вернешься ко мне».

Content

Влада Юрьева
Утро морей

Пролог

Часть первая Теория заговора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая Человек молчащий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья Горящие храмы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4