Кэтрин Бейквелл

Цветочное сердце

Original title:

FLOWERHEART

by Catherine Bakewell

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2023 by Catherine Bakewell

All rights reserved.

© Cover artwork by Yejin Park

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Моим родным: я цвету благодаря вам

1

«Гладиолусы для храбрости. Белые гвоздики для удачи. Геллеборус для мира»[1].

Я украсила гостиную цветами и окутала себя их сладким запахом, а предупреждение Совета забыть не могла.

«Мисс Клара Даниэль Лукас, представители Достопочтеннейшего Совета магов посетят вас сегодня в десять часов».

Мое сердце билось в лад с часами, тиканье которых неуклонно приближало к назначенному времени.

Я распахнула окна, впустив в комнату чарующий летний воздух. Пока же стояла в потоке солнечного света, магия внутри меня гудела от наслаждения. А потом, после минуты покоя, прошептала: «Ведьмы вроде тебя Совету не нужны».

Мои пальцы стиснули ткань небесно-голубого платья. Насмешки своей магии я ненавидела, но на этот раз опасалась, что она права. Я не могла не думать о ведьмах своего возраста, которые выбирали белые платья и примеряли гловелетты для церемонии допущения и бала. Для того чтобы наконец приступить к занятию, которому они посвятили жизнь.

Еще я думала о Ксавье Морвине, своем дорогом друге детства, получившем допуск на год раньше срока. Сейчас он работал в лавке своих родителей. Ксавье помогал людям: он творил чудеса. Достиг всего, о чем мы вместе мечтали.

Я гадала, думает ли он обо мне. Или Ксавье знал, что я всех разочаровала.

Дверь кухни со скрипом отворилась – вошел папа, крепко держа поднос с тремя заварочными чайниками и разномастными чашками. Голубые глаза сияли надеждой: огонек в душе у папы не гас никогда, сколько бы раз я его ни подводила.

– Не тревожься, – сказал папа. Он поставил поднос на наш низенький, видавший виды столик и пробрался по лабиринту стульев – не зная, сколько членов Совета ждать, мы снесли сюда все имеющиеся – ко мне и похлопал ладонью мои рукава-буфы. – Я в жизни не встречал таких талантливых молодых ведьм, как ты, – продолжил он. – Уверен, Совет это оценит.

В большинстве случаев его уверенность во мне умиляла и ободряла, а сегодня казалась приторной, как переслащенный чай.

– Папа, с добрыми вестями члены Совета не ходят, – пробормотала я.

Магия напрягла мне мышцы, ускорила пульс и безжалостно зашептала: «Неудачница, неудачница, неудачница!»

За спиной у папы что-то принялось дребезжать и звякать, как странный музыкальный инструмент. Это один из заварочных чайников закачался туда-сюда, грозя разлить содержимое. Зло на него посмотрев, я подошла и плотно прижала ладонь к бледно-розовой крышке. Порой собственная магия пугала меня, а порой просто раздражала.

«Пожалуйста! – взмолилась я. – Пожалуйста, веди себя прилично!»

В парадную дверь негромко постучали.

Длинная коса хлестнула по моей шее, когда я, выпучив глаза, снова повернулась к папе:

– Ты ведь будешь присутствовать на этой встрече?

Папа нахмурил веснушчатый лоб:

– Но, милая, я ведь не маг…

– Пожалуйста! – моя просьба получилась робкой, как у ребенка.

Папа кивнул и, шагнув ближе, пожал мне руку.

Когда я повернулась к двери, магия вонзила когти мне в сердце. Я всеми силами старалась не трусить. Достаточно капельки страха – и моя магия устроит погром прямо на глазах у Совета. Деформирует светло-желтую дверь. Наполнит воздух облаками пыльцы. Вдребезги разобьет нам окна. Такого допустить нельзя.

Сделав глубокий вдох, я потянулась к дверной ручке, но створка уже со скрипом открывалась сама.

Там, где была наша лужайка, появился тускло освещенный зал с мраморными полами и потолком. В футе от меня стояла ведьма, по традиции во всем черном, с золотым значком-солнцем, какой носили все члены Совета. Под взглядом холодных голубых глаз у меня напряглись плечи. Этот взгляд я помнила хорошо, равно как и лекции, которые неизменно за ним следовали.

– Мисс Лукас! – поприветствовала мадам Олбрайт, самая первая моя учительница.

Я поморщилась и склонила перед ней голову.

– Рада снова вас видеть, ваше благородие.

Фыркнув, мадам Олбрайт отряхнула полочку своего черного шелкового платья, словно я как-то его испачкала. Папа торопливо предложил ей наше «лучшее» – единственное – кресло.

Следующим порог переступил маг, быстро снимая шелковый цилиндр.

– Мисс Лукас, я мастер О’Брайан, – представился гость.

Я сделала реверанс. Магия стучала мне в грудину.

Я пропустила мастера О’Брайана в дом, и папа тотчас принялся пожимать ему руку и подыскивать удобный стул.

– Добро пожаловать, ваше благородие.

В прихожую вошел еще один маг, потом ведьма, потом еще и еще, пока не набралось восемь человек в строгих черных платьях и костюмах. Я приседала и приседала, приветствуя каждого члена Совета. Папа бросился на кухню за табуреткой.

Я оглянулась на группу магов – ну чем не стайка ворон? – и ум взбудоражился. «Что за решение они мне принесли?»

Оставалось лишь крепко держаться за дверную ручку и за старые уроки о том, как усмирять свою магию. «Сосредоточься на дыхании», – советовали мне учителя и наставники.

Сделав глубокий вдох, я начала закрывать дверь…

В сужающуюся брешь вклинился блестящий черный ботинок.

– Извините! – проговорил голос молодого человека. Знакомый мне голос. Нахмурившись, я приоткрыла входную дверь.

Мои мысли разлетелись как листья на ветру.

Ксавье Морвин.

В детстве я всегда считала его привлекательным, а сейчас, к огромной моей досаде, выяснилось, что он вырос в невероятного красавца. Ксавье стал выше; раньше мы смотрели друг другу в глаза: кто кого переглядит. Сейчас его шляпа фактически задевала притолоку. Волосы, когда-то аккуратно подстриженные, свисали ниже белого крахмального ворота рубашки. Еще приятель стал бледнее, чем мне помнилось; под карими глазами появились темные круги, словно он не спал много-много ночей.

Ксавье медленно снял шляпу с темноволосой головы и прижал ее к сердцу.

– Здравствуйте! – тихо сказал он.

В детстве мы бы обнялись, потом расхохотались и принялись болтать, мигом припомнив тему последнего разговора.

Все это могло бы случиться и сейчас, потрудись Ксавье отвечать на мои письма. Не игнорируй он меня пять долгих лет.

Навестить меня друг решил именно сегодня.

– Что вы здесь делаете? – спросила я.

Румянец окрасил бледные щеки Ксавье и растекся до ушей.

– Ну… э-э-э… на собрание созвали всех членов местного Совета. – Ксавье показал на золотое солнце у себя на галстуке.

Я почувствовала укол зависти. Мы с Ксавье были почти ровесниками.

Ничем особо мы не отличались. Это мне следовало заниматься магией. Вместо этого Ксавье заявился сюда с коллегами засвидетельствовать мои неудачи.

Реверанс у меня получился «деревянный».

– Добро пожаловать, ваше благородие!

Ксавье поморщился, открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом, похоже, передумал. Вместо этого он поклонился, перешагнул через ступеньки крыльца и повесил свою шляпу вместе с остальными. Я закрыла за ним дверь, обернулась и увидела, что Ксавье так и стоит в прихожей.

– Папа найдет где вас посадить, – сказала я. В подсознании снова послышался шепот магии. С каждым перехваченным взглядом Ксавье он звучал все громче.

У него такие красивые глаза. Я и забыла.

Теплый и нежный, как весенний ветерок, голос портила лишь чопорность обращения. Я всегда была для него Кларой, а в наших первых письмах он писал мне «моя Клара».

Ксавье робко показал на мои волосы:

– У вас там… цветы.

Мои руки взлетели к ярко-рыжей пушистой косе, где в самом деле начали расти крупные розовые камелии.

Раньше папа почти каждый вечер читал мне «Справочник по ботанике» Уэйверли, старую книгу, которая принадлежала моей матери. Никакой истории там не было – только иллюстрации растений с их названиями, происхождением, значением и рекомендациями по выращиванию. Одно и то же мы читали несколько лет подряд – и значения цветов врезались мне в память. В ушах раздался медовый папин голос: «Розовые камелии символизируют долгую привязанность».

Я позволила себе тишайший из смешков, пока лихорадочно подбирала предлог, который позволил бы мне сохранить хоть каплю достоинства.

– Ой, да, да! Я вырастила их нарочно. Подумала, что они мне к лицу.

Ксавье сжал губы и потупился.

– Так и есть, мисс Лукас. Они вам к лицу. Эти цветы. Я…

– Мастер Морвин!

Ксавье подскочил, услышав титул, которым на моей памяти называли только его отца. «Странно, что родители не пришли вместе с ним, – подумала я. – Они ведь тоже члены местного Совета».

С другого конца маленькой комнаты на нас хмуро смотрел мастер О’Брайан.

– Вы знакомы?

Ксавье лихорадочно закачал головой. Рана у меня в сердце заболела и углубилась.

– Сэр, мы, э-э-э, дружили, когда были моложе, но не разговаривали очень много лет. Проблемой это не станет, уверяю вас.

Хотелось проорать, что так долго не разговаривали мы по вине Ксавье и что это точно проблема, но жжение магии под кожей и ропот членов Совета напомнили мне: есть вопросы насущнее.

Ксавье еще раз опустил передо мной голову в неглубоком поклоне и шмыгнул в гостиную. Пока не увидели члены Совета, я вырвала камелии из волос и бросила на пол.

Папа тотчас поприветствовал Ксавье радостным возгласом и похлопал его по спине так сильно, что молодой маг вздрогнул. С минуту они спорили о том, может ли папа уступить свое место Ксавье, затем о том, стоит ли предложить его мне, но в итоге приятель прислонился к дальней от меня стене, словно в этой группе великих магов он был таким же чужаком, как и я.

Каждому члену Совета я предложила чаю. Каждый покачал головой, за исключением Ксавье, который принял большую бесформенную кружку с кротким «спасибо!».

– Мисс Лукас, мы очень ценим ваше гостеприимство, – проговорил мастер О’Брайан, когда я вернула поднос на столик. – Только, думаю, нам всем лучше взяться за дело.

– Вы решили дать Кларе допуск? – радостно осведомился папа.

Мои щеки зарделись, и на миг я пожалела, что попросила его присутствовать на столь важном собрании.

– Нет, сэр, – ответила мадам Олбрайт. – На деле Совет сильно обеспокоен тем, что мисс Лукас вообще не сможет получить допуск.

По коже прошел мороз.

– Мадам… Мадам Бен Аммар с этим не соглашалась, – проговорила я. Моей любимой учительнице пришлось меня оставить, но она, по крайней мере, не называла меня неудачницей. После нашего расставания мадам написала мне и сказала, что уверена в моих силах. – Г-где она? Думаю, ей хотелось бы посетить столь важное собрание.

– В настоящее время мадам Бен Аммар возглавляет расследование с целью обеспечить общественную безопасность. – Мастер О’Брайан поднял руку. – Свое мнение она до Совета донесла. Однако, мисс Лукас, факт остается фактом: такую ведьму, как вы, мы еще не видели. Ведьму, которой не повинуется ее магия.

– Иногда повинуется, – возразила я, стискивая ткань своего небесно-голубого платья. Несколько снадобий я сделала. От простуды, от ангины, от артрита…

– От вашей вспыльчивости у меня занавески на кухне загорелись, – напомнила мадам Олбрайт.

У меня зарделись щеки.

– Это было много лет назад.

Мастер О’Брайан вздохнул:

– У нас довольно обширный список… чудачеств вашей магии. Вне сомнений, проблема эта трудноразрешимая.

Взгляды всех присутствующих в гостиной устремились на меня, острые и обжигающие, как горячие кочерги. Еще хуже было то, что, когда я посмотрела на Ксавье, парня, который должен был меня подбадривать, в глазах его читалась жалость.

– Мы решили предложить вам несколько вариантов, – продолжил мастер О’Брайан.

В залитой солнцем комнате повисла мрачная тишина.

– Вы имеете в виду… вариантов учителей и наставников? – уточнил папа.

Мастер О’Брайан не ответил.

Мороз все больше сковывал мое тело.

«Ты получишь по заслугам, – шептала моя магия. – Ты не лучше своей матери».

– Пожалуйста, сэр, продолжайте! – попросила я слишком громко в попытке заглушить магию и отринуть любые намеки на нее.

Мастер О’Брайан обвел взглядом коллег, прежде чем проговорить:

– Первый вариант – это сдерживающие чары…

– Нет!

Я подняла голову, чтобы посмотреть на вмешавшегося Ксавье.

– Это лишь ослабит ее магию, – заверил его мастер О’Брайан.

– Да, но не просто так, – упирался Ксавье. Он перехватил мой взгляд, от отчаяния его глаза стали совсем круглыми. – Это сделает наложение чар очень болезненным. – Ксавье умоляюще посмотрел на мастера О’Брайана. – Пожалуйста, ваше благородие! Такие чары накладываются лишь на преступников. Мисс Лукас ничем их не заслужила.

Я представила, как моя магия станет слабее, покорнее, сдержаннее; представила себя, корчащуюся от боли при попытке сварить даже небольшую порцию снадобья. Так исцелять особо не получится, а при мысли о том, что Совет накладывает на меня чары, которыми наказывают преступников, подкатила тошнота.

– Ваше благородие, а… какая у меня альтернатива? – спросила я.

Ответил мне седовласый маг:

– Мы могли бы нейтрализовать вашу магию.

В глубине комнаты Ксавье сильно побледнел, словно ему стало плохо.

Мое сердце рвалось прочь из груди.

– Нейтрализовать? – переспросила я.

Мастер О’Брайан кивнул:

– Устранить, мисс Лукас.

Устранить. Я прижала ладонь к месту, где в груди гудела магия, и представила, как ее у меня отнимают, как вырывают мне сердце.

– Вы… вы не можете так поступить, – прошелестела я.

– Наверное, это к лучшему, – сказал мастер О’Брайан.

Мадам Олбрайт энергично закивала:

– Мы опасаемся, что ваша магия кому-то навредит. И нельзя забывать о вашей матери. Если она попробует использовать вашу силу в личных целях…

– Кларина мать исчезла раньше, чем девочка успела ее запомнить.

Мать. Это слово. Яркое и разрушительное, как молния.

Моя магия свернулась плотным кольцом, потом раздалось громкое «бах!». Светло-розовый заварочный чайник взорвался салютом фарфоровых осколков и едва-едва не облил мадам Олбрайт горячим чаем. Вскрикнув, она соскочила со стула и гневно посмотрела: сначала на пролитое, потом на меня.

Я бросилась к столу, промокнула чай фартуком и пролепетала:

– Извините, я не просила его…

– Именно такого поведения мы и боимся! – рявкнула мадам Олбрайт. – Ради бога, мисс Лукас почти совершеннолетняя и не контролирует себя!

– Разбитый чайник – это не яд и не запрещенное снадобье, – заметил папа.

У меня дрожали руки, когда я осторожно положила керамические осколки на деревянный поднос. Внутри все клокотало от ненависти.

Мать. Кольцо. Книги. Жизнь, полная слухов. Коробка, появившаяся на крыльце в день, когда мне исполнилось шестнадцать, – коробка, которую я выбросила сразу, как нашла.

Клятая магия, которую она передала по наследству мне.

«Сосредоточься на том, как дышишь». Монологи у меня в подсознании становились больше похожими на мольбу.

– Алфея, нельзя сравнивать юную мисс Лукас с преступниками, даже с ее собственной матерью, – невозмутимо проговорил мастер О’Брайан и поднял руку, жестом успокаивая папу. – Варианты решения мы предлагаем не для того, чтобы наказать Клару. Мы боимся, что ее магия кому-то навредит.

Такого я никогда не допустила бы. Может, из-за слабости у меня не получалось контролировать свою магию, но я никогда не позволила бы ей кому-то навредить.

– Наверняка существует еще какой-то вариант. Я… я найду способ дисциплинировать свою магию. – Я сделала судорожный вдох, чтобы успокоиться. – Пожалуйста, дайте мне чуть больше времени. Если… если бы все шло хорошо, я готовилась бы стать ведьмой к летнему солнцестоянию. Может, к тому времени что-то изменится.

Ксавье просто смотрел на меня. Хотелось взмолиться, чтобы он заговорил, помог мне, сказал, что думал обо мне последние пять лет.

Ведьмы и маги вокруг меня переглянулись. Некоторые зашептались так тихо, что я не расслышала. Они считали меня злой и неуправляемой. Не лучше матери, которую я никогда не знала.

Членам Совета следовало понять, что я не такая, как она.

– Стать целительницей – все, чего мне когда-либо хотелось, – сказала я им. – Малышкой я видела, как Морвины спасли жизнь человеку. – Я очень хорошо помнила: мы с Ксавье, спрятавшись за диваном у них в гостиной, смотрели, как его родители творят чудо. Тот мужчина посинел и едва дышал, его жена рыдала. Ксавье крепко-крепко держал меня за руку. – Мадам и мастер Морвин вместе использовали свою магию, – вспоминала я. – Снадобьями и заклинаниями они спасли стоявшего на краю могилы. После этого в гостиной воцарилась такая радость… Я поняла, что хочу заниматься чем-то столь же важным. Столь же полезным. Все, чего мне хочется, – помогать людям.

Я закрыла глаза, глуша окружающий мир, Совет, мысли о том, что моя магия отомстит, стоит мне вдохнуть не так.

В гостиной царило мрачное молчание.

– Простите, мисс Лукас, – сказал мастер О’Брайан. – Нам нужно ваше решение.

По пищеводу поднялась желчь. Мне предложили выбор между двумя ядами. Между жизнью, начисто лишенной магии, и жизнью, в которой мой дикий дар будет доставлять мне боль за каждое наложенное заклинание. Я подумала о матери, которая бросила вызов Совету, которая сбежала от него, пошла своей авантюрной дорогой. Я не такая. Я собираюсь помогать людям. Исцелять их. Чего бы это ни стоило.

Судорожно вдохнув, я кивнула.

– Сдерживающее заклинание, – объявила я.

Папа схватил меня за руку:

– Нет, Клара!

– Я всецело против этого! – выкрикнул Ксавье, перекрывая ропот Совета.

– Получается, вы, мастер Морвин, хотите, чтобы я лишилась магической силы? – Я зыркнула на него и сжала кулаки, чтобы не выпустить свою обжигающую магию из-под контроля. – Между болью и жизнью без магии я выбираю боль.

– Это решение принимать не вам, Морвин, – заметил седовласый маг и резко кивнул в мою сторону. – Она думает, что выдержит.

По мере того как они обсуждали ограничивающее заклинание, я сомневалась в этом все больше и больше.

Ксавье выступил вперед и, отставив кружку с чаем и прижав руку к груди, обратился к мастеру О’Брайану:

– Сэр, наверняка существует другой вариант…

– Мастер Морвин, на вашем месте я придержала бы язык. Вашу работу в Совете пока иначе чем легкомысленной не назовешь, – раздраженно проговорила мадам Олбрайт. Ксавье содрогнулся.

Мастер О’Брайан хлопнул моего приятеля по плечу, словно это ему предназначались плохие новости.

– Мы с уважением отнесемся к решению мисс Лукас. – Снова обращаясь ко мне, он улыбнулся: – Так вы впрямь желаете стать целительницей, невзирая на последствия? Очень смело с вашей стороны, юная леди.

Для приличия я сделала ему реверанс. Магия так и кричала у меня внутри.

– Как скоро будет готово ограничивающее заклинание? – спросил папа.

– Оно довольно сильное. Мне понадобится помощь других членов Совета. Но к завтрашнему вечеру все должно быть готово.

У меня сердце екнуло.

– К завтрашнему вечеру?

– Да. – Мастер О’Брайан снял цилиндр с вешалки и водрузил на голову. – А пока я постараюсь найти учителя, который поможет вам завершить подготовку при ограничении магической силы.

Я представила, как томится внутри меня магия, злая, язвительная, ненавидящая меня за ограничения. Боль при наложении каждого заклинания станет местью сама по себе. Я надеялась, что заклинания будут ее стоить.

Если бы не растерялась, я поблагодарила бы мастера О’Брайана за старание найти мне учителя. Попрощалась бы с ним и присела бы в реверансе. Но я застыла, потеряв дар речи.

Мастер О’Брайан повел вереницу коллег обратно ко входной двери, распахнул ее – за ней снова оказался мраморный зал Совета. Маги и ведьмы гуськом покинули наш дом, кое-кто соблаговолил попрощаться.

Другие волшебники ушли, а Ксавье задержался в прихожей, бледными пальцами теребя поля шляпы. Он смотрел на меня. Находясь рядом с ним, я чувствовала то же самое, что вчера, когда заглянула в свою старую школу. Да, нежность я ощутила, но вместе с ней боль, а ярче всего – понимание, что мне здесь больше не место.

– Простите, что так получилось, – очень тихо сказал Ксавье и оглянулся на дверь, ведущую в зал Совета. – Мне… мне нужно идти. Но я хотел бы навестить вас снова, мисс Лукас. При более благоприятных условиях.

– Мастер Морвин, пойдемте! – окликнула его мадам Олбрайт.

Услышав свой титул, Ксавье вскинулся, а потом потянулся к моей руке. Внутри меня боролись боль, печаль и замешательство, но я опасливо ответила на рукопожатие.

Ксавье запечатлел на моей руке легчайший поцелуй. Он делал так в детстве, копируя чопорный этикет своего мага-отца.

– До свидания, Клара, – проговорил Ксавье и – не успела я отреагировать, не успела спросить, почему он воспротивился решению Совета наложить заклинание, почему перестал писать мне, почему вел себя как совершенно равнодушный ко мне человек, – скользнул за порог, закрыв за собой дверь.

2

Когда я снова открыла дверь, мраморный зал Совета исчез. Остался лишь живописный сад, за которым ухаживал папа, и дуб, на который я влезала ребенком. Казалось, Совет, собрание его членов, Ксавье мне просто приснились.

Однако это был не сон, и вскоре мою магическую силу ждало сильное болезненное ограничение.

Я выбежала из дома и спряталась под дубовыми ветвями. Зажмурившись, подставила ладони солнцу и вдохнула аромат лета – цветов, росы, земли.

Кто-то верит, что магия исходит от солнца, которое льется на землю и порождает жизнь. В таком состоянии, наслаждаясь летним утром, я чувствовала, что снова вернулась в свою стихию.

Может, если как следует постараться, я уговорю Совет не трогать мою магию еще неделю, еще день, еще секунду…

Вдалеке тише эха прозвучал слабейший раскат грома. Я содрогнулась. Это была я. Это моя магия без разрешения просочилась в окружающий мир. «Веди себя прилично», – шепнула я ей, но вдали продолжали темнеть тучи.

– Клара! – Папа спустился с холма и уселся на землю рядом со мной. Его лоб изрезали глубокие морщины. – То, что случилось здесь… Что ты об этом думаешь? Что намерена делать?

Я горько рассмеялась и подтянула колени к груди.

– Папа, сделать я тут ничего не могу. Совет принял решение.

– По-моему, ты слишком быстро сдаешься.

– Нет. – Я прижала подбородок к ладоням и стала смотреть, как солнце сверкает на росистой траве. – Я пять лет пробовала. Очень старалась приручить свою магию собственными силами. Может, так будет лучше.

Подсознание заполнили крики учителей и наставников, звон бьющегося стекла, мои всхлипы.

– Со мной что-то не так, – прошептала я скорее себе, чем папе. – С моим сердцем, наверное. Будь я… Будь я по-настоящему хорошей ведьмой, сумела бы…

– Нет, цветочек, нет… – Папа пододвинулся ко мне и одной рукой обнял за плечи. Другой, мозолистой от многолетней работы в саду, он накрыл мою. – Ты хороший человек, слышишь? Плохой не работал бы так упорно, чтобы стать целителем.

Я рукавом вытерла заплаканные глаза.

– Мучений не должно было быть в принципе. Магия отражает то, что скрыто в наших сердцах. Каждый мой учитель так говорил. Эмоции обуздывает внутренняя сила. Значит, мои эмоции ужасны.

Папа ответил тягостным молчанием. Мои слова эхом разносились в тишине, и я услышала, как глупо они звучат.

– Думаю, дело, скорее, в том, что твоя магия за тобой не поспевает, – наконец сказал папа. – Ты готова спасти мир, а вот твоя сила… Ей нужно еще немного времени.

Светлую любовь к папе омрачала темная реальность ситуации.

– У меня нет времени.

Закрыв глаза, я увидела членов Совета, окруживших меня, словно хищные птицы, готовые когтями выхватить магию. Папина вера в меня была прекрасна и неизменна. Но еще она была наивна.

Я отвернулась от папы, плотно прижав руки к груди, где нетерпеливо билась магия. Тучи, темневшие вдали, теперь висели над нашим домом.

– Ты не представляешь, каково это. Не видел меня в процессе обучения. Не знаешь, что творит моя магия.

Я практически услышала крики мадам Бен Аммар в день, когда у меня загорелись ладони. Даже она, невозмутимая и блистательная, испугалась того, на что была способна моя магия.

– Я просто думаю… думаю, тебе нужно бороться. Бороться за право сохранить свою магию такой, какая она есть.

– Бороться с Советом? – Я категорично покачала головой. – Папа, не знаю, что видишь ты, когда смотришь на меня, но, когда смотрят члены Совета, они видят ее. – На последнем слове у меня пресекся голос. Огонь в сердце разгорался все жарче. Во рту появился вкус пепла.

Она была именно такой, какие качества я ненавидела. Дикой, беспечной, импульсивной. Совсем как моя магия. Как магия, которой в ее молитвах должна была владеть и я.

– Чары – все, что у меня есть, – сказала я сквозь судорожные вдохи. – Способность помогать ближним. И при этом магия даже не моя, а ее. Она передала ее мне. – По щекам у меня текли слезы. – С моей стороны было глупо думать, что я смогу быть не такой, как она.

Папа осторожно притянул меня к себе, так что моя голова оказалась у самого его сердца.

– Ненавижу ее, – объявила я воздуху, солнцу, своей магии, себе.

– Клара, послушай!

Чем больше я о ней думала, тем больше моя магия казалась мне настоящим жгучим пламенем, исходящим из тела. В груди стало тесно, плечи затряслись, по коже прокатился жар…

Папа охнул и отстранился от меня. На области его сердца, к которой я только что прижималась щекой, желтая ткань рубашки опалилась, почернела, стала загибаться. Из-под кожи у папы пробивались розовые бутончики.

Я вскрикнула.

Содрогаясь, папа прижал ладонь к цветам у себя на сердце. Лицо у него стало желтушно-белым, а меж пальцами появлялись все новые розовые бутоны.

– Что происходит? – спросила я слабым, дрожащим голосом.

Трясущейся рукой я коснулась его щеки. Папа вскрикнул от боли и отпрянул от меня. На месте моего прикосновения появился ярко-розовый ожог.

Моя голова кружилась, как летящее с дерева семя. Загрохотал гром, дождь полил как из ведра, обрушившись на наш дом и на деревню Уильямстон, что лежит в низине. Я промокла насквозь, пока поднималась на ноги и пятилась от папы, боясь отвести взгляд и столь же сильно – увидеть, как моя магия его уничтожает.

Папа кашлянул – звук получился страшным, дребезжащим. Он прикрыл рот рукой, а когда опустил ее, на его ладони лежало пять розовых лепестков.

Вытаращенные от шока, его глаза покраснели. Папа впервые смотрел на меня с тем же страхом, что и члены Совета.

– Клара… – мое имя прозвучало слабо и хрипло. Из груди папы цвели цветы.

«Азалия символизирует заботу и упрямство, – гласил старый справочник. – При употреблении внутрь ядовита».

Казалось, глянув себе на грудь, папа вспомнил это одновременно со мной.

– Зови на помощь, – прохрипел он.

Я уложила папу на диван и бросилась к себе в комнату. Сама помочь ему не могла, хоть и знала, как; только не после того, как мои прикосновения причинили ему боль. Требовался маг, достаточно опытный, чтобы спасти моего папу.

У кровати стоял ящик с цветами и запасными принадлежностями, который я привезла, отучившись у мастера Янга, своего недавнего наставника. Я разблокировала и подняла крышку, затем порылась среди стеклянных пузырьков, стеблей лаванды и веток сирени.

Зеленый лист клена, аккуратно положенный на дно амулет, служил для отправки сообщений, только быстро связаться ни с кем не получится, особенно с учетом того, какая дикая у меня магия. А мне не следовало терять ни минуты.

Имелся и другой вариант. Морвины жили по соседству. Если не Ксавье, то его родители наверняка сумели бы мне помочь.

Отложив кленовый лист, я нырнула под кровать за шкатулкой, в которой хранились мои сбережения. Все монеты, которые я получила, когда продавала обрезки ткани и помогала по хозяйству горожанам. Все чаевые, которые щедрые заказчики давали мне в пору, когда я помогала разным магам и ведьмам. Жемчужные сережки, которые отец подарил мне на шестнадцатилетие. Золотое обручальное кольцо, которое моя мать швырнула папе, прежде чем раствориться в облаке дыма пятнадцать лет назад.

Я бросилась в коридор. У самой входной двери папины сапоги валялись рядом с моими. Я надела свои грязные садовые перчатки, папино пальто и шляпу-котелок, в которой он путешествовал. Все это не слишком защитит от дождя, да и, судя по раскатам грома и переполоху у меня в сердце, гроза и моя дикая магия в ближайшее время не прекратятся. Спрятав монеты и драгоценности в карманы пальто, я отважилась взглянуть на папу.

Он лежал тихо, с закрытыми глазами, его грудь поднималась и опускалась. Сон пошел ему на пользу. Но какое отсроченное действие у яда азалии, я понятия не имела.

Я зашла в гостиную и склонилась над ним, осторожно коснувшись его указательного пальца рукой, обтянутой растрескавшейся кожей перчатки. Папа открыл глаза.

– Я приведу Морвинов, – пообещала я. – Вернусь прежде, чем ты проснешься.

– Люблю тебя, – медленно и невнятно отозвался папа.

Я сильно закусила губу, стараясь подавить слезы и магию, корчащуюся у меня в груди.

– Я тебя тоже.

Переступая порог, я велела себе не оглядываться. Если скажу себе, что, возможно, вижу папу в последний раз, то начну в это верить. Как я усвоила в процессе обучения, стоит моему сердцу ухватиться за какую-то идею – и моя магическая сила вполне может воплотить ее в жизнь, хочу я этого или нет.

* * *

Стуча сапогами по земле, я бежала по дороге из города. Вверх по одному холму, по другому, а на вершине последнего стоял красивый странный дом, который я так хорошо знала.

Морвин-мэнор выглядел эклектически – эдакая помесь сторожевой башни, дворца и коттеджа; сочетание разных эпох архитектуры. С одной стороны словно башню сняли с древней крепости и соединили с особняком. На другом конце дома красовалась труба, обвитая плющом, который полз по стене до самой крыши. А на ней стоял флюгер в виде сияющего солнца – символа магов, который кто угодно мог опознать издалека.

Когда в детстве гостила в Морвин-мэноре, я каталась вниз по склонам холмов, плела венки из маргариток, играла в прятки в странных извилистых коридорах дома.

Каждую субботу папа разрешал мне кататься на груженной цветами телеге – высаживал у Морвинов, а сам отправлялся работать. Я с удовольствием тряслась на краю повозки, взахлеб рассказывая ему о том, в какие игры буду играть с Ксавье и его сестренками, Леонор, Далией и Инес.

Сегодня меня переполняло совершенно другое, пугающее, предвкушение. Каждый шаг означал секунду папиных страданий. Сегодня я искала у Морвинов спасителя, не товарища по играм.

По скользкой тропке, змеящейся вверх по склону, я поднималась, пока не прошла под надписью на воротах, гласящей «Морвин». Остановившись на крыльце, прислонилась к квадратной грязно-белой колонне, чтобы отдышаться. Болели бока. Кружилась голова. Сапоги натерли мне пятки, совершенно не защищенные заношенными чулками.

На дрожащих, как у олененка, ногах я приблизилась к изумрудно-зеленой двери. Над ней висел маленький золотой колокольчик, звеневший, когда посетители приходили и уходили. С перемычки над проемом спускались гирлянды из белого вереска – оберег от воров.

По обеим сторонам от двери были квадратные, отделанные белым окна, в которых горел свет вопреки тому, что в одном висело слово «Закрыто». Внутреннее убранство лавки искажалось стеклом. Я могла разобрать очертания стеллажей, прилавка, пары стульев, а людей – нет. Тем не менее свет горел. Кто-то был дома. Кто-то мог помочь моему отцу остаться в живых. Я представила, как Далия, Леонор и Инес бегут звать родителей, потом брата.

Я потянула за ручку, но дверь оказалась заперта. Я ударила по ней кулаком. Магия уже рьяно нашептывала на ухо, что мои усилия напрасны. Вместо того чтобы поддаваться ее издевкам, я выместила свой гнев на двери, сильно ее ударив.

– Мадам Морвин! – закричала я. – Мастер Морвин!

«Зачем ты вообще пришла сюда? – спросила меня магия. – Ты опоздала!»

Я пнула дверь, царапая изумрудно-зеленую краску.

– Ксавье!

Возможно, он был на втором этаже. Моя циничная магия настаивала, что приятель меня игнорирует. «Так же, как игнорировал твои письма».

– Ладно, – буркнула я магии. – Давай помоги мне, раз у тебя язык развязался.

Я подошла вплотную к двери и сделала глубокий вдох, сосредоточившись на том, как магическая сила бурлит у меня в груди; на том, как дрожит мой локоть, когда я держусь за ручку; на своих горящих щеках, на гневных мыслях. Представила, как плавно открываю дверь, словно ее и не запирали.

– Отворись! – шепнула я на выдохе и нажала на ручку.

С громким «трах!» дверь сорвалась с петель и, бешено звоня золотым колокольчиком, полетела на пол. Я вскрикнула и отскочила от нее, зажав рот рукой.

Суматошные шаги застучали ближе.

Я вошла в лавку, таща грязь через упавшую дверь, и вытянула шею к источнику звука. В дальнем конце коридора, у основания винтовой лестницы, появился Ксавье, по-прежнему в строгом, одобренном Советом костюме, но в разномастных носках и с мясницким ножом, который он выставил как кинжал. Взгляд темных глаз с пурпурными кругами усталости метался от меня к двери.

– Мисс Лукас, – позвал он, резко опустив руку с ножом, – вы сломали мою дверь?

Объяснение уже вертелось на языке, но я сдержалась: все мои мысли были об отце. О страхе в его глазах. О цветах, пробивающихся из его сердца.

– Мне нужна помощь. Ваша, ваших родителей, кого угодно. Помощь любого мага. – Я пересекла прихожую, вывернула карманы и протянула ему кольцо, сережки, монеты. – Я заплачу…

Одной рукой Ксавье коснулся моей обтянутой перчаткой ладони, скользкой от дождя. Другой рукой он медленно и осторожно убрал нож в карман.

– Мисс Лукас, пожалуйста… Я не понимаю. Что случилось?

Я тяжело вздохнула, продолжая смотреть в сторону. От тревоги и замешательства в глазах Ксавье я запаниковала еще сильнее.

– Дело в моем отце. Он потерял сознание. Он… у него азалии из сердца прорастают.

Лицо Ксавье, и без того бледное, стало белее мела.

– Это из-за вашей магии?

Услышав, что о ней говорят, чудовищная сила зашевелилась у меня в груди.

Слезы застилали мне глаза, и я кивнула. Именно такого опасался Совет.

– Сейчас это неважно, – проговорила я с дрожью в голосе, разрушающей все иллюзии решительности. – Пожалуйста, он в опасности.

Я снова протянула ему руку в промокшей перчатке с оплатой.

– Это все, что у меня есть. Пожалуйста, исцелите его. Вы должны…

– Разумеется, исцелю, – заверил Ксавье голосом строгим, но мягким, словно успокаивал ребенка. – Только саквояж свой возьму.

Я положила деньги ему в пригоршню. Широкими шагами Ксавье вошел в комнату, которая была и лавкой, и кухней, – в нее я дверь и высадила. Монеты и украшения он со звоном высыпал на прилавок. У меня сердце упало от этого звука, оттого, что я потеряла все сбережения, да еще отдала их человеку, которого прежде считала другом. Но ради спасения отца я пошла бы на любые жертвы. А сейчас обхватила себя руками, чтобы больше не дрожать от холода и страха.

Повернувшись ко мне спиной, Ксавье вытаскивал из шкафчиков пузырьки и большую зеленую банку. Ее он положил в саквояж для снадобий и закрыл его.

– Следуйте за мной, – велел Ксавье. – Я создам портал.

Он направился к кладовой, которая послужила нам вместо выбитой двери.

На непонятном мне языке, мелодичным, как колыбельная, голосом Ксавье запел двери, прижимаясь лбом к ее деревянному полотну. Несколько раз в жизни я видела, как учителя создают порталы, чтобы отправить меня проведать папу в Уильямстоне, но никогда прежде не слышала, чтобы портальное заклинание пели. С бешено бьющимся сердцем я прислушивалась к голосу Ксавье. Стоя рядом с ним, на миг снова почувствовала себя его подругой, вопреки страшной цели предстоящего посещения.

Когда он приоткрыл дверь, воздух наполнил тошнотворный цветочный аромат.

3

Я вошла в свою уютную гостиную. На столе с утра стоял разбитый чайный сервиз, на стене висела моя старая вышивка крестиком, на диване, где я его и оставила, лежал папа. Грудь его медленно вздымалась, из нее до сих пор пробивались цветы.

С круглыми от изумления глазами Ксавье остановился перед моим папой.

– Разрази меня гром! – пробормотал Морвин. – Это и впрямь азалии!

Я стояла в шаге от него, плотно сложив руки на груди, чтобы не дрожали.

Опустившись на колени, Ксавье отстегнул и откинул крышку своего саквояжа. Затем посмотрел на папу и осторожно прижал ладонь к его щеке.

– Мистер Лукас?

Папины глаза открылись, лоб сморщился от недоумения.

– Я… я забыл доставить вам цветы?

– Нет, сэр. Меня ваша дочь вызвала.

Папа улыбнулся, держа голову на поручне дивана.

– Она просто чудо. Вам нужно стать ее учителем.

Ксавье отвел взгляд.

– Ясно, полубредовое состояние. – Он склонился над азалиями, цветущими у папы на груди, осторожно потянул за темно-зеленый стебелек, но остановился, услышав резкий, испуганный возглас больного. Я вздрогнула, а Ксавье отстранился, поджав губы. – Возможно, корни ушли глубоко. – Он снова посмотрел на меня, наморщив лоб. – Если нам повезет, цветов, растущих внутри, у него не окажется.

Меня аж в холод бросило.

– Папа… он лепестки выкашлял. Думаете, у него внутри тоже что-то растет?

При мысли о таком по пищеводу у меня поднялась желчь. Моя магия наводнила папины легкие и сердце цветами, как паразитами…

– Возможно. – Из саквояжа со снадобьями Ксавье вытащил стетоскоп и легонько похлопал папу по плечу. – Сэр, если позволите, я хотел бы послушать ваше сердце.

«Ты виновата, ты виновата, ты виновата», – монотонно повторяла моя магия. Я с силой надавила на грудь ладонью, словно могла таким образом заглушить звук.

Ксавье прижал металлическую головку стетоскопа к папиному сердцу и ребрам.

– Сердцебиение у вас неровное. И что-то явно прослушивается в дыхательных путях. – Ксавье заглянул в саквояж, где каждый пузырек и бутылочка стояли в идеальном порядке, как солдатики в строю, и выбрал высокий флакон с темной густой жидкостью. – Мисс Лукас, мне понадобится большая миска или ковш.

– Зачем?

Ксавье встряхнул флакончик со снадобьем.

– Хочу посмотреть, не поможет ли отхаркивающее изрыгнуть цветы.

Я бросилась на кухню и схватила миску с полки над раковиной.

Когда вернулась, папа стонал от боли, обхватив грудь. Горло свела судорога, и я сжала папину руку через плотную материю перчатки.

«Я тут виновата?» Моя магия действовала самостоятельно, а у меня не хватило сил ее остановить? Или во мне живет нечто непостижимое и ужасное, спровоцировавшее мою магию навредить папе?

Взяв миску, Ксавье снова повернулся к папе.

– Сэр, процедура будет довольно неприятной.

Папа выпустил мою руку и поставил миску себе на колени. Голову он наклонил, будто стыдился себя.

– Клара, тебе необязательно на это смотреть.

Я придвинула стул поближе к дивану и обняла отца за плечи.

– Я уже несколько раз проходила обучение и свою долю мерзостей видела.

Вздохнув, папа кивнул Ксавье, и тот вручил ему зеленую бутылочку.

Едва глотнув из нее, папа закашлял в миску, изрыгая ярко-розовые лепестки, а также листья, целые стебли и длинные тонкие корни, влажные от слюны. Пока его тело корчилось, изо всех сил стараясь изгнать магию, я крепко держала беднягу за плечо и кусала губу, чтобы сдержать слезы.

В итоге папа откинулся на поручень дивана. Грудь его судорожно поднималась и опускалась, щеки побледнели, светло-рыжие волосы взмокли от пота. Он явно выбился из сил, зато дыхание стало чище и свободнее.

Послушав папу через стетоскоп, Ксавье подтвердил, что организм от цветов очищен. Вот только лицо приятеля так и осталось встревоженным.

– Мистер Лукас, что случилось с вашей щекой? – спросил Ксавье, показывая на интересующую его область.

Папа коснулся пятна, которое оставила моя рука. Глянув на меня, он пробормотал:

– Да сам не знаю.

У меня живот схватило. Разумеется, он выгораживал меня, даже после того, как я ему навредила.

Лампа на столике неподалеку от нас задребезжала, потому что я снова растревожилась.

– Это моя вина, – проговорила я, глядя на свои бурые садовые перчатки. – Коснулась папиной щеки и почему-то обожгла ее.

Ксавье достал из саквояжа серебряную плошечку и нанес маслянистую смесь на ожог.

– Может остаться шрам, – мягко предупредил он. – Магические раны труднопредсказуемы. – Ксавье вытер бледные ладони носовым платком и нащупал у папы пульс. От его хмурого взгляда у меня сердце екнуло.

– Что такое?

Взгляд карих глаз Ксавье метнулся ко мне.

– Мисс Лукас… прежде чем вашему отцу стало плохо, не говорили ли вы ему неприязненных слов? Вы с ним не ссорились?

Я ощетинилась. Так обычно спрашивают о проклятиях. О жестоких, черных заклинаниях. Молодая женщина, резко начавшая стареть. Мальчишка, из пальцев которого проросли колючки. Они твердили, что черной магией занималась моя мать. Но я на такое ни за что не решилась бы.

– Нет, – ответила я.

– Вы совсем не злились на него? Вы не… – Ксавье откашлялся и глянул на свои обтянутые носками стопы. – Какими словами вы его проклинали?

В груди все пылало от злости, и я стиснула кулаки:

– Я его не проклинала!

Со звучным пронзительным «дзынь!» настольная лампа взорвалась, засыпав стол осколками. Я соскочила со стула, подальше от дивана, с которого на меня смотрел бледный как мел папа.

Причинив ему такую боль, моя магия не насытилась. Она жаждала разрушения.

– Извините, – пролепетала я, закрыв лицо руками.

Ксавье сделал вдох, чтобы успокоиться, выпрямился во весь свой пугающе высокий рост и протянул руку к упавшим на пол осколкам лампы. Он покрутил пальцем, словно хотел, чтобы запел обод бокала. Осколки заколыхались, оторвались от половиц и идеально слились воедино вокруг пламени, которое окружали несколько секунд назад.

Когда Ксавье снова посмотрел на нас, щеки его раскраснелись, круги под глазами потемнели пуще прежнего, виски заблестели от пота. Я уже видела столь простые восстанавливающие заклинания в действии, но чтобы они так изнуряли мага – никогда.

– Мистер Лукас, – Ксавье разгладил полочку своего жилета, – могу я поговорить с вашей дочерью наедине?

Папа кивнул в мою сторону:

– Это ее надо спрашивать.

– Я поговорю с ним, – пообещала я. – А ты лежи здесь и отдыхай. Сможешь ведь, да? Сможешь полежать спокойно пару минут? – Я бросилась к папе и поправила тонкое одеяло, которым он укрывался.

Папа криво усмехнулся, потом устроился на подушках и закрыл глаза.

– Да-да, иди. Не суетись вокруг меня.

Невыполнимая просьба.

Тем не менее я шагнула к кухонной двери и придержала ее для Ксавье. Он взял саквояж и послушно проследовал за мной в соседнюю комнату. Я закрыла за нами дверь, но осталась стоять, прижавшись к ней, и устремила взгляд на Ксавье. Стало больно оттого, что с годами мы вдруг превратились в чужаков.

Мы так давно не виделись, и вот Ксавье оказывается у меня дома второй раз за день. Это напоминало злую шутку.

Ксавье поставил саквояж на обеденный стол, прислонился к разделочному и стал жевать губу. Старые часы на стене громко тикали, словно кто-то нетерпеливо топал ногой.

Ксавье открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот самый момент я выпалила:

– Как думаете, с ним все будет в порядке?

– Я… я не знаю. Проклятия очень сложно…

– Я… не проклинала… папу. – Я шагнула вперед и схватилась за спинку ближайшего ко мне стула, чтобы справиться со своим темпераментом и магией. – Я изучала магию пять лет и не хуже вашего знаю, что проклятия нужно озвучивать с умыслом и намерением. Ничего подобного я не говорила и, жизнью клянусь, ничего дурного против своего отца не замышляла.

– Я вам верю, – отозвался Ксавье. – Вы не замышляли дурного против своего отца. Однако ваша магия продолжает на него действовать.

У меня сердце упало.

– Продолжает действовать? Но цветы… Вы же сказали, у него в организме не осталось цветов!

– Они загрязнили его кровь. Мистер Лукас и впредь будет страдать от тошноты, головокружения и, возможно, других симптомов отравления ядом азалии. И цветы могут появиться снова.

Яд. Отравление. От этих слов я сразу вспомнила мать. И еще сильнее возненавидела свою магию, потому что та очень напоминала ее чары.

– А вы можете ввести противоядие? – спросила я хриплым, срывающимся голосом.

– Будь это просто яд, я помог бы ему. Но здесь магия, конкретно – ваша магия. Только силой ваших слов мистера Лукаса можно исцелить полностью.

Я рухнула на ближайший ко мне стул:

– Папу можно исцелить лишь силой моей магии?

– Да. Думаю, если вы наложите на своего отца благословение со всей силой своей магии, то освободите его от чар, которые на него действуют.

Благословение – такое заклинание способны наложить лишь самые могущественные, уверенные в себе маги. Оно спасает жизни и выжимает все соки из накладывающего. Заклинание для отчаянных.

– Я… я неспособна на нечто подобное, – проговорила я. – Моя магия мне не повинуется, и, более того, уже завтра она не будет действовать в полную силу. – Я снова рухнула стул и убрала кудри с глаз. – И моя сила сотворила то, чего мы все боялись! Вдруг Совет просто лишит меня ее?

– Я попрошу, чтобы вам дали отсрочку, – сказал Ксавье. – Наше кредо – не причинять вред. Лишив вас магической силы, они обрекут вашего отца на гибель.

С моих губ сорвался всхлип. Я зажала себе рот обеими руками так, что от усилия задрожали плечи. Моя магическая сила закачала чашки на разделочном столе.

Ксавье обошел вокруг стола и положил передо мной носовой платок. Я с благодарностью приняла кусочек ткани с вышитой монограммой «М» и вытерла глаза.

Пока я успокаивала дыхание, Ксавье сидел передо мной, молчаливый и спокойный. Прямая спина, черный костюм, серьезное лицо – он казался совершенным образом мага.

Странно, почти невероятно было видеть человека из моего детства в роли взрослого. Она ему шла.

– Вашему отцу можно помочь, – проговорил он мягко и утешающе. – Если Совет даст вам отсрочку, вы научитесь подчинять свою магию. Потом наложите благословение или любое другое нужное вам заклинание.

Магическое пламя обожгло мне заднюю стенку горла. Ксавье не понимал.

– Вы же слышали Совет. Я безнадежна. Я…

Я вспомнила, как вместе с Ксавье заглядывала на кухню к Морвинам. На наших глазах мадам и мастер Морвин касались сердец пациентов – и кухню заливал золотой свет. Старинный мощный обряд. В магическом сообществе семья Морвин была очень известной и уважаемой. Поколениями они справляли сложные магические обряды и исцеляли людей тысячами.

– Ваши родители накладывают благословения, – пробормотала я.

В глазах у Ксавье мелькнули догадка и тревога.

– Да, накладывают.

– Другие мои учителя так не могли.

– Это очень сложная магия.

Я потянулась к нему через стол; и сердце забилось быстрее, потому что мой план представлялся мне все разумнее.

– Ваши родители могли бы взять меня ученицей! Они показали бы мне, как накладывать благословения!

– Они… они за границей, мисс Лукас…

– Тогда вы!

Ксавье часто-часто захлопал ресницами:

– Я?

– Родители же научили вас накладывать благословение?

– Да, научили, но…

– Вот и покажите мне! – попросила я, хлопнув по столу обтянутой перчаткой ладонью. – Вы не такой, как другие мои учителя и наставники. Мы давно друг друга знаем. Вы не боитесь моей магии.

Ксавье открыл рот, потом закрыл, словно выброшенная на берег рыба.

– У меня есть другая работа, – проговорил он.

Слабое оправдание разозлило.

– Другая работа?! У меня отец умирает.

У Ксавье покраснели уши.

– К летнему солнцестоянию я должен приготовить для Совета очень важное снадобье.

– Оно важнее жизни моего отца?

Среди пропитанной шоком тишины мой голос эхом разнесся по кухне, словно мы были в концертном зале. Я отстранилась и крепко обхватила себя руками. Невероятность собственных слов, гнев и магия звенели у меня внутри.

– Вы моя единственная надежда. Я не прошу помогать мне в качестве одолжения. Я заплачу вам. Что угодно сделаю. Стану бесплатно работать на вас сутки напролет. Буду убирать в доме, штопать вам носки – всё, что пожелаете. – Я закрыла лицо ладонями, заслоняясь от мира. Однажды мы с Ксавье загадали на четырехлистном клевере, чтобы у нас появилась магическая сила. И когда она проснулась, сначала у меня, потом у него, носились туда-сюда, орали, вопили, клялись, что станем работать вместе как партнеры. Морвин и Лукас. У нас были прекрасные, дикие мечты о том, как использовать нашу силу ради спасения жизней.

И вот теперь эта магия едва не убила моего отца.

Ничего общего я с ней больше иметь не желала.

– Хотите – могу вам даже силу свою отдать, – прошептала я.

– Не говорите того, о чем серьезно не думаете, – слова Ксавье прозвучали холодно и колко, как обломки льда. Когда я подняла голову, его взгляд казался прежним.

– Я серьезно обдумала все сказанное, – заявила я. – Вы видели мою магическую силу. Она ни на что не годна. – Признаваться в таком было больно. Моя магия обжигала горло, наказывая за оскорбление. – Я в мгновение ока от нее избавилась бы.

Строгости во взгляде Ксавье как не бывало. Когда он снова посмотрел в мои глаза, возникло ощущение, что мы снова стали детьми. Равными.

– Окажись такое возможным, – тихо начал Ксавье, – если бы вы могли передать свою силу другому человеку, то пошли бы на это?

По моей спине пробежали мурашки. Магическая сила просыпалась у очень немногих. Отказываться от такого дара – глупо и душераздирающе… Но ради папы я вытерпела бы.

– Если бы вы научили меня накладывать благословение, то да, пошла бы.

Ксавье коснулся губ кончиком пальцев. Я заметила, что на большом пальце у него черное чернильное кольцо.

– Вы дали кому-то клятву? – проговорила я.

Такая традиция существовала между магами при заключении определенных соглашений. Некоторые мои учителя и наставники носили на пальцах черные кольца в знак обещаний, данных коллегам или Совету. Мастер и мадам Морвин использовали их вместо обручальных. В детстве мы с Ксавье обменивались клятвами понарошку. Брались за руки, совсем как взрослые волшебники, обещали друг другу всегда дружить и делиться секретами. Мы тоже рисовали на пальцах чернильные колечки.

Но наше детство уже закончилось.

– Для чего это кольцо? – спросила я.

Ксавье убрал ладони под крышку стола.

– Это для Совета. И я предлагаю такую клятву вам. Если вы настроены серьезно и впрямь хотите, то можете отдать свою силу мне.

Я содрогнулась. Дать настоящую клятву, как взрослая ведьма взрослому магу, – это казалось странным. Наша детская игра стала серьезнее, чем я могла себе представить. Ума не приложу, зачем приятелю потребовалась моя капризная магия. Но раз такую плату Ксавье назначал за помощь, задавать вопросы касательно его мотивов я не собиралась.

– Вы научите меня, как наложить благословение на папу, и как только ему полегчает, я заплачу вам – своей магией? – уточнила я.

– Да, именно.

Я представила, как отец упрашивает меня не отказываться от своего дара, от своего будущего. Но будущее без папы представлялось мрачным и пустым, а будущее с магией – полным проблем. Да еще после того, что она натворила, Совет наверняка откажется от «милосердного» ограничивающего заклинания и полностью отберет у меня силу.

– Я согласна, – проговорила я и протянула ему руку.

– Мисс Лукас, вам придется снять перчатку, чтобы дать клятву.

Я прижала ладонь к груди. Горло судорожно сжалось.

– Коснувшись голыми руками папиной кожи, я обожгла его. Вдруг то же самое случится с вами?

Ксавье покачал головой:

– Уверен, вы не собираетесь мне вредить.

– Я и папе не собиралась, – пробормотала я.

Ксавье скривился:

– Тогда сделаем принесение клятвы быстрым.

Я сжала в кулаки обтянутые жесткими перчатками руки.

– Не волнуйтесь, – проговорил Ксавье. – В саквояже у меня достаточно целебного бальзама на случай, если вы действительно мне навредите. Если такое впрямь случится, я не стану вас винить.

Палец за пальцем я сняла правую садовую перчатку. С максимальной осторожностью вложила свою ладонь в ладонь Ксавье, словно это смягчило бы удар, но едва коснулась его кожи – он вскрикнул.

Я отскочила от него:

– Говорила же я вам!

Ксавье встряхнул руку, словно держал ее над плитой.

– Как любопытно, – пробормотал он. – Ваша магия не повинуется вашему собственному сердцу.

– Любопытно?! – выплюнула я. – Да это возмутительно!

Ксавье снова потянулся к моей руке и заглянул в глаза.

Там, где я коснулась его ладони, появилась бледно-розовая полоса.

– Я помогу вам. Мы разберемся с вашей магией. А как только ваш отец исцелится, она больше не будет обременять вас.

Магия клубком свернулась у меня внутри. Она ненавидела, когда ее называли бременем.

«Так ты и есть бремя», – сказала я ей. С течением лет она стала порывистее. Первые месяцы после того, как у меня появилась сила, накладывать заклинания было сложно, потом они стали дикими, неуправляемыми и слишком мощными. Теперь моя магия была опасной, чистой и простой. Возможно, у кого-то другого она станет более управляемой.

Тем не менее ревность и разочарование паразитами подтачивали меня изнутри. Ксавье был лишь на месяц старше. Мы получали одинаковое магическое образование, но он закончил учебу на целый год раньше. Почти сразу после этого вошел в состав Совета. Преуспел везде, где я потерпела неудачу.

Оставалось лишь надеяться, что он сможет помочь мне благословить папу.

Я сделала судорожный вдох и стиснула ладонь Ксавье, глядя ему в глаза. На этот раз он не отстранился. В горле встал ком – магическая сила понеслась по венам, стекаясь в ладонь. Повсюду вокруг нас вспыхивал свет, солнечные зайчики порхали вокруг наших рук и, словно фейри, пролетали мимо щек.

Потом свет заплясал в глазах Ксавье. Они были красивыми, теплыми, не цвета ночного неба, а темно-карими, обрамленными длинными ресницами. Но под ними залегли густые тени.

Ладонь Ксавье дрожала, но он не сводил с меня взгляд, пока говорил:

– Клянусь вам, Клара Лукас, я стану учить вас всему, что умею, до того дня, пока вы не сможете освободить своего отца от сковывающих его чар.

Негромкие и тайные слова Ксавье каким-то образом отскакивали от светло-желтых стен кухни и эхом разносились по моему сознанию. Я ладонью чувствовала, как бьется пульс в его запястье. Солнечные зайчики мигали в такт ударам его сердца.

Слова полились из меня, будто приготовленные заранее.

– Клянусь вам, Ксавье Морвин, что в день, когда наложу благословение на отца и освобожу от сковывающих его чар, я отдам вам свою магическую силу. Всю целиком. С готовностью.

Ксавье крепче стиснул мою ладонь.

– Пусть никто из нас не расскажет об этой клятве ни одной живой душе.

Наше крепкое рукопожатие напомнило мне детство. Тайны, которые мы хранили от остальных. Признания, которыми обменивались со слезами на глазах в крепостях из одеял. В ту пору такие обещания казались очень серьезными.

Магия пульсировала в руках, вызывая резкую боль, словно я мышцу растянула. Потом к плечу пробежал заряд электричества. Я охнула и притянула руку к себе. Ее саднило, как от ожога, а потом, так же внезапно, как появились, световые блики и боль исчезли.

Вопреки ожиданиям, кожа у меня не покраснела и не запульсировала. Не изменилось ничего – только на безымянном пальце появилось тонкое колечко черного цвета.

Ксавье согнул кисть – на его безымянном пальце теперь красовалось такое же кольцо. Кожа на руках и ладони стала воспаленно-красной.

– Ваша рука! Ой, Ксавье, простите меня, пожалуйста…

– Вы не виноваты. – Ксавье повернулся к саквояжу со снадобьями, который открылся с негромким «щелк!». Достав баночку с целебным бальзамом, он кивнул ей – крышка отлетела сама собой. Смазав ладонь бальзамом, Ксавье перевязал ее бинтом.

– Больно? – спросила я. Отчасти мне хотелось знать, сильно ли страдает папа из-за того, что я прикасалась к его щеке.

– Саднит, – коротко ответил Ксавье. Прежде чем закрыть саквояж, он вложил золотую визитную карточку и квадратную бутылку мне в левую руку, до сих пор обтянутую перчаткой. – Это успокоительное, – пояснил он. – Состояние вашего отца останется нестабильным. Ложка снадобья поможет ему заснуть. И он не будет чувствовать боль. – Ксавье показал на карточку. – Если случится что-то непредвиденное, сожгите ее – и я приду к вам на помощь.

Я осмотрела карточку, на которой просто было написано: «Его благородие Ксавье Морвин, волшебник». И почувствовала укол ревности. Ни умом, ни талантом я ему не уступала. Меня должны были называть «мадам Лукас». Теперь это стало невозможным.

Я сжала бутылочку в кулаке:

– Хорошо.

– В ближайшее время я навещу Совет. Объясню его членам ситуацию и уговорю их отсрочить наложение связывающего заклинания. Они смогут оказать вам с отцом дополнительную помощь.

Перспектива во второй раз принимать у себя членов Совета мне не улыбалась, но помощь требовалась. И я собиралась принять ее в любой форме. Ксавье повернулся ко мне спиной и поднял саквояж со стола.

– Чем же мне платить членам Совета? – робко спросила я. – Все сбережения я отдала вам.

– Ничего страшного. Теперь вы – моя ученица. Если я попрошу, они уделят внимание вашему отцу. – На миг Ксавье взялся за дверную ручку, потом снова повернулся ко мне. – И последнее. Мы, конечно, живем в часе пути друг от друга, но не разумнее ли еще больше отдалить мистера Лукаса от вашей магии? Вы понимаете меня?

Я замялась. Ксавье хотел оторвать мою магию – меня – от моего папы.

– Вы хотите, чтобы я жила с вами? – уточнила я.

– Для ученика вполне традиционно менять место жительства.

Я не сдержала усмешку. Традиционно? Для лучшего друга детства традиционно уподобляться старшему и мудрому наставнику? Для ведьмы традиционно проклинать собственного отца? Для двух молодых людей традиционно заключать соглашения вроде этого?

Ксавье снова повернулся к двери:

– С этим возникнет проблема, мисс Лукас?

– Нет, – отозвалась я, хотя при мысли, что придется оставить папу одного в таком состоянии, начинало болеть сердце. Не затянутой в перчатку рукой я сжала кончик косы. – Я сделаю то, что лучше для папы.

Ксавье кивнул:

– Тогда приступим завтра утром.

Пока он поворачивал дверную ручку, я отважилась задать еще один вопрос:

– Как думаете, смогу я видеться с ним по выходным? Так будет безопасно?

Пальцы Ксавье затанцевали на зубчатом металле дверной ручки.

– По субботам мне понадобится ваша помощь.

– Еще пять минут назад вы вообще не нуждались в ученице.

Ксавье резко хохотнул – ничего искреннее я не слышала от него со времен нашего детства.

– Очень хорошо. По субботам и воскресеньям вы сможете видеть отца.

Ксавье сделал глубокий вдох и прижал лоб к кухонной двери. Он зашептал ей, потом снова запел свою песню. Она была успокаивающей, гипнотизирующей, и мои веки начали смыкаться. Я закрыла глаза, и дверь захлопнулась. Когда я открыла их снова, наша гостиная была, как всегда, пустой.

Бледный как полотно, худой папа сел на своей временной постели.

– Я слышал бормотание, потом кухонная дверь засияла, – сказал он. – Что случилось? Что это была за магия?

Я подумала о черном кольце, появившемся у меня на пальце, и быстро засунула руку в карман. Я не могла допустить, чтобы папа увидел доказательство нашей с Ксавье сделки. Что ради спасения его жизни я пожертвовала магией, которую он называл моим сокровищем.

– Ксавье попросил меня стать его ученицей, – ответила я. – Приступаю завтра.

4

Вопреки папиным возражениям, ту ночь я провела на полу рядом с его диваном. Лежа без сна, наблюдала, как поднимается и опускается его грудь, и беспокоилась, что из нее снова прорастут цветы. Периодически папа тянулся ко мне через край дивана – пытался потрепать меня по голове или обнять за плечи, – но я отстранялась от него, поворачиваясь к книгам по магии, которые положила рядом с собой.

В старейших из них содержалась информация о чарах. «Справочник по исцеляющим заклинаниям» Да Понте гласил: «Этот вид заклинаний самый сложный. Простой декламации недостаточно. Следует в совершенстве владеть своей магией».

В совершенстве владеть. Вопреки многолетней подготовке, долгим ночам занятий, слезам, пролитым над неудавшимися снадобьями, в совершенстве магией я не овладела и, видимо, не овладею никогда.

Слова сливались воедино, дразнили меня так же, как и магия. А потом непонятным образом страницы снова залил лунный свет, зарей превращаемый в белое золото.

Кто-то стучал в дверь.

С диким головокружением, без сил я, покачиваясь, встала и на секунду повернулась посмотреть, как там папа. На его груди цвело семь азалий, лоб усеивали капельки пота. Даже во сне он задерживал дыхание и сжимал кулаки.

В одних чулках я скользнула к двери и, открыв ее, обнаружила ведьмину лавочку, украшенную светло-розовыми цветами и плюшевыми коврами. На крыльце стояли два человека, и при виде женщины у меня дух захватило.

Темно-коричневая кожа, длинные черные кудри, вьющиеся вокруг головы и вниз по спине, – мадам Бен Аммар выглядела умопомрачительно. И доброта ее не уступала красоте. При нашем последнем расставании мадам Бен Аммар рыдала. Она сказала, что не считает меня плохой ученицей. Что другой наставник, возможно, обучит меня лучше, чем получилось у нее. Она была единственной учительницей, не ругавшей меня за дикие выходки моей магии. Что мадам подумает обо мне по прошествии трех лет, за которые я так и не добилась успеха?

Я крепче стиснула дверь, чтобы не обнять госпожу Бен Аммар. Раз папа до сих пор страдает от негативного эффекта моего прикосновения, я и к бывшей учительнице свою магию подпустить не могу.

Взгляд мадам Бен Аммар был мягким и исполненным грусти.

– Здравствуй, дорогая! – проговорила она, и я улыбнулась.

– Не верится, что вы здесь. Мне сказали, что вы заняты каким-то расследованием.

Мадам Бен Аммар кивнула и, шурша длинной черной юбкой, прошла через крыльцо в дом.

– Да, но когда мастер Морвин направил Совету письмо о вашей ситуации, то я при первой же возможности ухватилась за этот случай.

Облегчение затопило меня. Раз снова придется иметь дело с членами Совета, хорошо, что попался тот, кто меня любит.

Мадам Бен Аммар показала на своего спутника – молодого, худощавого, в больших круглых очках, с золотисто-коричневой кожей и алыми волосами до плеч.

– Клара, Робин учится у меня, но сейчас будет присматривать за твоим отцом, пока ты у мастера Морвина.

Я пожала протянутую мне руку и засмотрелась на ямочки, игриво появившиеся на щеках Робин.

– Здравствуйте, мисс Лукас. Мадам Бен Аммар говорит о вас очень лестные вещи.

«Ложь», – шепнула мне магия.

– Спасибо, Робин! – Я содрогнулась всем телом, когда мою затянутую в перчатку руку потрясли, кажется, со всей силой.

Мы втроем подошли к папиному дивану. Я склонилась над отцом, стараясь не задеть его даже кончиком косы.

– Папа, ты спишь? – спросила я.

Он открыл глаза, плотно прижимая ладонь к груди.

– Нет, милая, я… – При виде двух гостей отец вздрогнул и попытался сесть.

Мадам Бен Аммар приветственно кивнула.

– Не беспокойтесь, мистер Лукас, – проговорила она. – Мы здесь, чтобы вам помочь.

Папа открыл рот, чтобы ответить, но ему снова помешал кашель. Скривившись, он зажал рот рукой и издал звук как при рвоте. Когда же оторвал ладонь от губ, на ней лежали два розовых лепестка.

Страх сковал мое сердце.

– Не понимаю, – призналась я. – Мастер Морвин давал папе отхаркивающее, я больше к нему не прикасалась и не говорила ничего, напоминающее проклятие…

Мадам Бен Аммар закусила пухлую нижнюю губу:

– Детка, у тебя блажная магия. Никаким правилам она не следует, даже твоим собственным. Подозреваю, близкое соседство с ней навредило твоему отцу.

Я отступила от папиного дивана. Отец вздохнул и зажал в кулаках одеяло цвета плюща.

– Ты тут не виновата. Как сказала мадам, твоя магия – это не ты. Наверное, она просто невзлюбила меня.

– Тогда с ее стороны глупо невзлюбить именно тебя.

– Мистер Лукас! – мелодичный голос мадам Бен Аммар вытащил меня из бури тревог, до сих пор бушевавших у меня внутри. – Это Робин. Проходит последний год обучения и сумеет окружить вас постоянной заботой. Возможно, будет задавать глупые вопросы и делать слишком много записей, но это часть процесса. Я довольна результатами и уверена, что о вас как следует позаботятся.

Папина рука подверглась куда более осторожному пожатию.

Мадам Бен Аммар повернулась ко мне: вопреки подавляюще высокому росту и резким чертам, ее лицо оставалось мягким и утешающим.

– А теперь бери свои вещи, и мы отправимся к мастеру Морвину.

У себя в комнате я взяла свой скромный саквояж для снадобий и ковровую сумку – те же самые, с которыми уезжала учиться впервые. За годы практики я покидала дом пять раз. Сейчас прощание было еще болезненнее.

Уезжая тогда, я смеялась, улыбалась, говорила папе, чтобы не превращался из-за меня в лужу. Сейчас же превращалась в лужу сама: слезы текли по щекам, хотя я планировала жить всего в часе пути от дома.

Глядя на папу, я хотела поцеловать его на прощание или сказать что-то хорошее, но боялась, что магия исказит мои слова. Более того, тайный договор, который я заключила с Ксавье, камнем лежал на моем на сердце.

Папе я рассказывала всегда и обо всем. В двенадцать лет, когда была без ума от Ады Фрамингем. В начальной школе, когда я дала пощечину девчонке, назвавшей нас нищебродами. Когда в объятиях Ксавье рыдала по давно исчезнувшей матери. Храня от отца секрет, да еще такой важный, я чувствовала себя грязной.

Папа улыбнулся мне: несмотря на покрасневшие глаза и тяжелое дыхание, лицо у него было светлым.

– Ты прекрасно справишься, – заверил он. – И увидимся в субботу.

– Я люблю тебя, – шепнула я, надеясь, что, если не повышать голоса, злые чары не проснутся.

– Клара, мастер Морвин сказал, что оставил тебе свою визитную карточку, – проговорила мадам Бен Аммар. – Пожалуйста, дай ее мне, чтобы я перенесла нас обеих в Морвин-мэнор.

Я вытащила из кармана золотую визитку Ксавье и вручила ее ведьме. Мадам Бен Аммар отошла от меня на несколько шагов к свободному месту у окна. Затем вытянула руку – и меж пальцами у нее появился аккуратный сноп пламени. Медленно горящая карточка полетела на пол.

От половиц повалил золотой дым. Когда он рассеялся и стих шелест пламени, в гостиной у нас появилась дверь лавки Морвинов – помятая, но снова повешенная на петли после того, как накануне я ее высадила.

Я в последний раз повернулась к папе – он помахал мне рукой на прощание – и ушла через дверь Морвинов, пока отец снова не увидел моего сморщенного от плача лица.

Во вчерашней суматохе я не заметила, что у Ксавье в лавке так же уютно, как, мне помнилось, было в детстве.

Пахло гвоздикой, бергамотом и корицей. Сушащиеся цветы на крючках висели почти на каждой стене, частью выгоревшие на солнце, льющемся в витрину. В глубине лавки стоял деревянный верстак с пузырьками, котлами, ступками и пестиками. В застекленных медового цвета шкафчиках за столом стояли ряды порошков и снадобий всевозможных цветов. Почему-то лавка казалась такой же большой, как в детстве. И уж конечно, она не была такой мрачной и пугающей, как выглядела снаружи.

Ксавье стоял в глубине лавки – в зоне для варки снадобий, рядом со столом, заваленным стеблями, лепестками, баночками с бальзамом. Услышав, как мы заходим, он снял с шеи белый фартук, повесил его на столешницу и приблизился к нам одним плавным движением, как танцор.

Менее чем за день Ксавье снова изменился. Растрепанный юноша, накануне раздававший опасные обещания, исчез. Перед нами стоял волшебник-профессионал, аккуратный и подтянутый.

Ксавье снял обычный для мага черный пиджак и до локтей закатал рукава белоснежной рубашки. Он по-прежнему был в черном жилете и брюках аттестованного мага, а черный галстук – зафиксирован золотым значком-солнцем, который мадам Бен Аммар носила как брошь.

– Сегодня вы в ботинках, – проговорила я. Те тоже были черные и начищенные до такого блеска, что я поверила бы, скажи Ксавье, будто они из мрамора.

Друг приветственно кивнул:

– Вы также заметите, что у меня снова появилась дверь.

Я поморщилась, глядя на свои облепленные грязью туфли.

– Мне очень жаль, что так вышло с дверью. Надеюсь, вы сумеете держать мою магию в узде.

– Да, мы все на это надеемся, – вставила мадам Бен Аммар. В ее голосе звенел лед, и я испугалась, но, подняв голову, поняла, что серьезный, полный озабоченности взгляд направлен не на меня, а на Ксавье.

Ведьма шагнула к нему – и напускной любезности у него как не бывало. Несколькими минутами ранее он казался не по годам зрелым, но перед ее внушительной фигурой превратился в мальчишку.

– Не желаете… не желаете присесть и выпить чаю? – спросил Ксавье, затянутой в перчатку рукой показывая на маленькую гостиную справа от себя.

– Нет, – ответила ведьма. – Меня удивило, мастер Морвин, что вы столь по-рыцарски решили опекать мисс Лукас. Что именно вы взялись курировать такой ответственный случай. Думаете совладать с силой, с которой не справился опытный маг?

Я аж рот разинула. Мадам Бен Аммар прощала мне даже глупейшие ошибки. А теперь Ксавье стоял перед ней как перед самой Смертью.

– Я не претендую на то, что смогу приручить ее магию самостоятельно, и никогда не стал бы утверждать, будто в каком-то аспекте опытнее вас, ваше благородие, – пробормотал Ксавье.

– Тогда на что вы претендуете? Что рассчитываете получить от Клары?

Обвинения мадам Бен Аммар потрясли меня не меньше, чем Ксавье. Он и впрямь намеревался заполучить мою магию; но зачем она ему, я так и не поняла. Совершенно бессознательно я встала за спину мадам Бен Аммар, защищаясь не то от Ксавье, не то от ее гнева – сама не знала.

– Мы с вами давали те же клятвы, – сказал ведьме Ксавье. – Наша цель как магов – помогать другим. Если могу выручить мисс Лукас или ее отца, я хочу это сделать.

– Этой цели я следую изо всех сил, молодой человек. А вы можете сказать то же самое?

Я охнула и закусила нижнюю губу, чтобы не шуметь.

Ксавье вместо ответа закрыл глаза и тихонько вздохнул.

– Так, напоследок мне хотелось бы поговорить с мисс Лукас наедине. Если вы извините нас на минутку.

Ксавье открыл рот, чтобы что-то сказать, но мадам Бен Аммар вывела меня за порог, на этот раз на крыльцо лавки. Закрыв за собой дверь, она положила руку мне на плечо.

– Клара, с учетом состояния твоего отца члены Совета откладывают все решения касательно твоей магии. Они намерены подождать и посмотреть, сможешь ли ты наложить благословение, – мадам Бен Аммар улыбнулась, но едва-едва. – Надеюсь, что сотворение таких сложных чар поможет восстановить веру членов Совета в твои способности. Они могут решить оставить тебе магическую силу.

Мадам Бен Аммар вздохнула. Мое тело напряглось.

– Тем не менее, – продолжала мадам Бен Аммар, – хочу, чтобы ты была готова на случай, если… не удастся благословить отца.

У меня резко перехватило дыхание. Магия колотилась мне о ребра и шипела: «Он умрет, он умрет!» Я покачала головой, чтобы вытрясти эти мысли из сознания.

– Я… я не могу. Не могу так думать.

Даже тень мысли о мире, в котором Совет объявил меня преступницей и оставил без силы, в котором у меня никого не осталось, потому что папу убила моя магия…

– Хорошо, – заворковала мадам Бен Аммар и, опустив голову, перехватила мой взгляд. – Обещаю сделать все возможное, чтобы помочь тебе и твоему отцу. Знай, я всегда буду рядом. Что бы ни случилось.

Думы о моей маленькой семье и о дикой магии, которую я унаследовала, бередили сердечную рану, что вскрылась в тот самый момент, когда я навредила папе.

– Эта… опасная магия… она как у нее? – шепотом спросила я. – Как у Имоджен?

– Твою мать я знаю лишь понаслышке. Но да… ее магия могущественна. – Меж бровей мадам Бен Аммар залегла морщина. – Клара, я уверена: ты не желала своему отцу дурного. Совет понимает, что у тебя есть смягчающие обстоятельства. Мы хотим тебе помочь. – Мадам Бен Аммар коснулась буфов моего небесно-голубого платья. – Ты не такая, как она. Мы знаем, что ты предана нашему делу.

Я жевала губу, не сводя глаз с темно-коричневой древесины крыльца Морвинов. Да, я была верна законам Совета магов, только что это меняло? Моя магия поступала по-своему, вне зависимости от моего желания.

Мадам Бен Аммар заломила руки:

– Ты… ты не получала вестей от матери? Она не пыталась связаться с тобой после нашего последнего разговора?

– Нет. – К счастью. От одной мысли об этом магия заколола мне грудь.

– Ты сказала бы мне, если бы такое случилось?

– Да, мадам, разумеется, – ответила я, нахмурившись. – А в чем дело? Это как-то связано с вашим расследованием? Моя мать что-то совершила?

Мадам Бен Аммар качнулась назад на каблуках, глянула в окно рядом с парадной дверью Ксавье, потом наклонилась ко мне.

– Сейчас активно распространяется новое снадобье, очень похожее на яды, которые она готовила пять лет назад. – Мадам Бен Аммар наклонила голову и заглянула в мои глаза. – Если Имоджен попытается с тобой связаться или ты услышишь о том снадобье – оно называется «эйфория», – я хочу, чтобы ты немедленно мне сообщила.

Мадам Бен Аммар запустила руку в карман черного платья и вытащила голубую визитку.

– Будь настороже, не теряй бдительности. Употребляющих «эйфорию» легко распознать: снадобье внушает им фальшивое ощущение безумного счастья. Мы обнаружили пострадавших, на груди у которых выросли одуванчики.

Дурнота накатила на меня волной.

– Как бы осторожно мы ни вели расследование, ковен Имоджен упорно ускользает от Совета. Мы опасаемся, что они за нами шпионят. – Глаза мадам Бен Аммар вспыхнули. – И Совет пока не хочет рассказывать об «эйфории» обывателям. Мы не желаем подогревать спрос на него. Поэтому все разговоры об этом снадобье должны остаться между нами, хорошо?

Еще один секрет от папы.

– Хорошо, – ответила я, глядя на карточку, прямоугольник цвета неба. – Думаете, она попробует со мной связаться?

Мадам Бен Аммар подняла плечо.

– Имоджен непредсказуема. Но ты вот-вот станешь совершеннолетней. Если честно, я… – мадам Бен Аммар осеклась, потом откашлялась и разгладила безупречно гладкий лиф платья. – Я опасаюсь, что она постарается сделать тебя своей ученицей.

Сама мысль была абсурдной, почти оскорбительной. Визитку я засунула в карман юбки, словно желая заглушить сомнения, распускающиеся в сознании. Даже если я понадобилась Имоджен, откажусь. Стану сопротивляться.

– Не желаю иметь с ней ничего общего.

– Умница. – Ведьма пожала мою руку, обтянутую толстой садовой перчаткой. – И на полном серьезе: если понадобится хоть что-то, просто обратись ко мне за помощью.

Мадам Бен Аммар открыла дверь и первой пропустила меня в дом. Ксавье стоял на своем месте за разделочным столом: руки он сложил на груди и притопывал ногой. Похоже, друг отучился подслушивать.

– Мисс Лукас обязательно даст знать Совету, если заметит что-то… неуместное, – с порога сообщила Ксавье ведьма. – Она будет внимательно за вами следить.

– Буду следить? – пискнула я. Мадам Бен Аммар сделала меня своей шпионкой? Ксавье заслужил ее подозрение?

В ответ он лишь кивнул:

– Понятно.

– До свидания, Клара, – с улыбкой сказала мне мадам Бен Аммар и захлопнула за собой дверь.

Мы с Ксавье уставились друг на друга вытаращив глаза.

– Чем вы ее обидели? – спросила я.

Ксавье поднял мои сумки, и челка свесилась ему на глаза.

– Очень многим, наверное. Ну, пойдемте, пора заново познакомить вас с моим домом. – Ксавье кивком показал на кухню, теплую и залитую светом утреннего солнца. – Вот торговая зона и кухня, как вы помните. Здесь вы будете помогать мне разбирать и маркировать ингредиенты для снадобий. Что касается еды, можете брать все, что найдете в кладовой.

Вопреки тучам, затянувшим мое сознание, я хлопнула в ладоши, вспомнив кое-что особенное.

– А волшебный буфет еще работает?

Ксавье засмеялся:

– Работает! Хотите в него заглянуть?

Я кивнула, и Ксавье поставил мои сумки на пол. Обратно по своим же следам он повел меня к буфету у умывальной раковины. Тот был пепельно-белым, не медового цвета, как другие кухонные хранилища.

– В детстве он казался таким высоким, – пробормотала я. Теперь Ксавье мог почти не тянуться, чтобы повернуть ручку маленькой белой дверцы.

В буфете не было ничего, кроме двух шоколадных конфеток, аккуратно упакованных в белую бумагу. Я восторженно охнула:

– Похоже, буфет знал, что я буду не одна.

В детстве мы все впятером умоляли мадам Морвин открыть нам волшебный буфет. В нем всегда обнаруживались сокровища: маленькие конфеты, игрушки или даже книжечки размером с детскую ладонь.

– Кто смастерил этот буфет? – спросила я, разворачивая конфету. – Ваш дедушка?

– Моя бабушка. – Ксавье улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки. – Каждый Морвин с магическим даром привносит в наш дом что-то свое. Мой отец наколдовал книжные полки на втором этаже, прадедушка – лестницу, прапрабабушка – потолок в башенной комнате, и так далее на протяжении шестисот лет. Бабушке хотелось создать что-то на радость детям, которые будут здесь жить. – Ксавье положил вторую конфету на мою обтянутую перчаткой руку. – Вот, можете съесть и мою.

Друг прошел мимо меня и снова взял мой багаж. Я сильно удивилась тому, как быстро он абстрагировался от воспоминаний, но мигом встрепенулась, когда Ксавье меня окликнул:

– Пойдемте!

Я рванула за ним, держа конфету за щекой, словно бурундук.

– А что в дом привнесли вы? – спросила я у спины Ксавье.

– Пока ничего. Времени не было.

Что за ерунда?! Раньше Ксавье взахлеб говорил, мол, когда настанет его время, он наколдует комнату, которая будет вертеться так, что голова закружится, или пол, который поможет подпрыгивать на три фута ввысь. Полная апатия не подходила ему совершенно.

– Будь моя воля, я наколдовала бы комнату с фруктовым садом, – проговорила я. – Чтобы каждый день можно было собирать свежие ягоды для тартов.

Ксавье хихикнул:

– А если бы дверь каждый день открывалась в новую кондитерскую? Чтобы вы каждый день могли от души лакомиться ягодными тартами?

Я почти представила нас детьми, хватающими столько пирожных, сколько удастся унести.

– Бесплатно, разумеется?

– Конечно.

В конце коридора, ведущего от лавки со снадобьями, находилась большая столовая. Вокруг внушительного старого стола из красного дерева стояло шесть одинаковых стульев.

– Ужинаю я около семи, – объявил Ксавье. – Но если не хотите, есть вместе со мной необязательно.

У нас с папой столовой не было; мы просто сидели за столиком на кухне. Или – куда чаще – поглощали еду прямо в процессе готовки. Проголодавшись, ни он, ни я не отличались терпением; нам так нравилось пробовать новые рецепты и делиться ими друг с другом, что мы редко заботились о том, как бы покрасивее выложить блюдо на тарелку. От воспоминаний во рту появился грустный кислый вкус. Я откусила конфету, чтобы перебить неприятные ощущения.

Затем Ксавье повел меня по винтовой лестнице, слабо освещенной редкими оконцами и бра. Снова нахлынули воспоминания, на этот раз о сюрпризе, который таила эта лестница.

– В котором светильнике тайный рычаг?

– В самом верхнем, – ответил Ксавье. – Ближе к башне, помните?

– Помню, – пробормотала я. – А давайте?..

– Не сейчас. У нас очень много дел, мисс Лукас, – проговорил Ксавье, поднявшись на второй этаж.

Вдоль коридора шли шесть дверей, на оливковых стенах висело множество картин в рамах разной формы.

На самой ближней ко мне высокий юноша стоял за диваном, на котором сидели три его сестры. Короткие черные волосы парня были аккуратно причесанными, глаза – ясными, без следа усталости. Он высоко поднял подбородок и дерзко улыбался.

– Когда нарисовали эту картину? – спросила я.

– Кажется, пару лет назад.

Я промычала что-то задумчивое и наклонила голову к картине. Как получилось, что нарисованные глаза вышли ярче живых?

– Вы очень изменились, – отметила я.

– Отрочество – это чудо, – монотонно отозвался Ксавье и махнул сумками на двойные двери из темного дерева. – Пойдемте, я покажу вам библиотеку.

Мне хотелось остаться в коридоре, погрузиться в воспоминания, задать Ксавье больше вопросов. Головокружительная скорость нашей экскурсии наводила на мысль, что он избегает любых разговоров о прошлом. Или, по крайней мере, любых разговоров со мной. Напоследок глянув на портрет, я бросилась за Ксавье в библиотеку.

Книжные полки обрамляли стены, у одной из полок стояла передвижная лестница, в середине комнаты лицом друг к другу – два письменных стола, в углу кругом выстроились три кресла. В целом от библиотеки веяло пустотой.

– Давно уехали ваши родные? – спросила я.

– Три месяца назад.

У меня сердце екнуло.

– Без вас?

Ксавье сложил руки на груди и носком разгладил сбившийся половик.

– Ну, раз я стою перед вами, это очевидно…

Я застонала:

– Я имела в виду: почему? Почему вы здесь, а ваши родные за границей?

Ксавье поправил ручку, лежавшую на столе перед ним.

– У меня здесь дела.

Я нахмурила лоб:

– Какие дела могут быть настолько важными, чтобы разлучиться с семьей?

– Моя работа чрезвычайно важна. То, чем я занимаюсь, может изменить жизни. Спасти жизни.

Моя работа. Не наша работа.

Я взяла с полки малиновый томик и начала бережно переворачивать страницу за страницей. Эта книга, как и большинство других, написанных первыми Морвинами, содержала их личные познания о магии. Снадобья о сведении бородавок и катаракт. Заговоры на мир. Защитные талисманы.

– Вы хоть связь с ними поддерживаете? – спросила я. – Я их не видела с самого детства.

– Они мне часто пишут. Родные в полном порядке, и в Альбиле им куда лучше. Маме здесь было скучновато. – Ксавье встал рядом со мной у полки и начал бездумно переставлять книги из ряда в ряд. – Леонор намного лучше играет на гитаре. Далия в восторге от альбиланских парней. Инес увлеклась живописью.

«Они часто мне пишут».

Я снова почувствовала легкую досаду, вроде горечи, которая приходит только с дождем.

– А вы им пишете?

Ксавье поджал губы:

– Так часто, как получается. Я непременно расскажу родным, что вы теперь здесь. Они будут в восторге. – Ксавье легонько похлопал по корешкам. – Как бы то ни было, в этих книгах собрано немало знаний о древней магии, благословениях, проклятиях и так далее. Можете приходить сюда заниматься, когда пожелаете. Уверен, из книг вы почерпнете больше, чем от меня.

Я захлопнула том и, ухмыляясь, поднесла его к уху.

– Вряд ли книги – такие блестящие собеседники, как вы.

Ксавье потупился.

– Думаю, общение с людьми предпочтительнее. – Он резко развернулся и вышел из библиотеки. – Я покажу вам вашу комнату.

Я положила книгу на ближайший столик и проследовала за ним. Едва переступив порог библиотеки, услышала за спиной шорох, словно птица взлетела. Я резко повернула голову, чтобы посмотреть. Отложенная мной малиновая книга поднялась со стола, пронеслась по воздуху, словно птица-кардинал, и легко приземлилась на свое место на полке. Я улыбнулась, вспомнив, как мы с Ксавье играли в библиотеке и проверяли, чья книга быстрее улетит обратно на полку.

– Мисс Лукас! – окликнул Ксавье. Он ждал меня на лестнице.

– Почему вы зовете меня мисс Лукас? – спросила я, пока мы поднимались. – Вы настаиваете, чтобы я звала вас «мастер Морвин» или «ваше благородие»?

– Я… Так подобает. Мы уже не дети.

– Так подобает, – повторила я. – Здесь, кроме нас, никого нет!

Мне начинало казаться, что Ксавье не помнит, каким ребенком был когда-то. Как прыгал по камням, носился по пыльным дорогам, крепко обнимал меня, когда я ревновала, что у него есть мать. То был Ксавье. Сейчас передо мной шел человек очень важный и уважаемый. Его благородие. Мастер Морвин.

Еще один пролет винтовой лестницы – и мы попали в небольшой холл с одностворчатой пепельно-белой дверью, облупленная краска на которой обнажала древесину. Ксавье повернул оловянную ручку и открыл передо мной створку.

Эту комнату я смутно помнила. Она была круглая, с каменными стенами, выкрашенными в белый. В ней стояли березовый стол со стулом и зеркало. Кровать была застелена одеялом, испещренным розовыми, оранжевыми и желтыми ромбами. Над ней висел букет сухоцветов, рядом расположилась тумбочка с огарком свечи в подсвечнике. Одно круглое окошко зияло в стене у кровати, другое – напротив. Рядом с окном повесили маленькие пяльцы с вышивкой в виде поникших цветов и неаккуратной надписи, говорящей «Добро пожаловать!» обитателю комнаты. Голубой сводчатый потолок над окном покрывали настоящие легкие облака, которые уносились вдаль и растворялись в пустоте.

– Простите, что размещаю вас в комнате для гостей, – тихо сказал Ксавье, поставив на пол саквояж и сумку. – Комнаты моих родных фактически свободны, но…

– Здесь красиво, – перебила его я.

Эта комната не шла ни в какое сравнение с моим жилищем в Уильямстоне, полным воспоминаний, книг и неизменным ароматом сахара и ванили из кухни в другом конце коридора. Но робкий, отчаянный взгляд Ксавье казался очаровательным, и я постаралась ответить искреннейшей из своих улыбок. Вытянув шею, я выглянула в окно. Лаймово-зеленые холмы убегали к горизонту, как океанские волны.

Я охнула от внезапно нахлынувшего воспоминания:

– Мы играли здесь в пиратов!

Ксавье вскинул брови:

– Да, помню. Вы всегда были капитаном.

Было, но прошло. Я открыла сумку и вытащила свернутый плотным рулоном фартук.

– Теперь вы у руля. Пора начать уроки. Нечего тратить время на болтовню.

– Как ваш отец провел прошлую ночь? – спросил Ксавье.

Я плотно прижала фартук к груди, чтобы сдержать стон и дерганье моей магии. «Ты виновата, ты виновата, ты виновата».

– Боюсь, он не очень хорошо себя чувствует, – проговорила я. – Мадам Бен Аммар прислала ученика, чтобы о нем заботиться, но, боюсь… – Остаток мысли растворился в воздухе. – Даже думать об этом тошно. О том, что, просто живя рядом с моей магией, папа мог отравиться. – У меня сердце упало. – А вдруг… вдруг она и вам навредит?

– Вы всю жизнь рядом с отцом, и до сих пор ваша магия никак на него не влияла. И я уверен, что через несколько недель вы будете готовы его благословить. – Ксавье пожал плечами, словно ситуация была совершенно нормальной и контролируемой. – За такое короткое время со мной ничего не случится, – заявил он. Его уверенность граничила с наивностью. Страх и ужас пружиной сжались у меня в животе и заставили еще сильнее дрожать нижнюю губу.

Совсем как вчера, в поле моего зрения появился носовой платок. Ксавье протянул его с мягкой, извиняющейся улыбкой.

– Вот, пожалуйста! Плачьте сколько угодно.

С пылающими щеками я схватила носовой платок:

– Я… я думала, что проявление эмоций ожесточает магию.

– Да, оно дает ей выход. Но если никак не выпускать магическую силу, она накапливается и становится опаснее. Так что плакать… полезно, сами видите.

За все годы обучения ничего подобного я не слышала. Однажды папа заявил, что если записывать все сказанное мной за день, можно дважды наполнить любую библиотеку. А сейчас я будто онемела.

– Я… скучал по вам, – проговорил Ксавье.

Я вскинула голову.

Щеки его густо покраснели, совсем как в детстве, когда мать ерошила ему волосы передо мной. Оттого что он покраснел и от понимания, что причиной тому я, у меня засосало под ложечкой.

Тем не менее его слова уязвляли.

– Вы… скучали по мне? Но вы никогда не писали, – напомнила я. – Мне казалось, вы меня ненавидите!

Ксавье опустил голову, словно внезапно заинтересовавшись волнистым рисунком древесины половиц.

– Простите.

Этого было недостаточно, но хоть что-то, какой-то старт. Дверь между нами до сих пор казалась крепко запертой, а теперь, спустя такое долгое время, Ксавье начал ее отворять.

– Мне так хотелось увидеть вас на церемонии допущения, – тихо сказала я, представив Ксавье, до боли красивого, во фраке с белым галстуком-бабочкой, представив золотые искры и цветы, залпом окружившие его, когда ему шумно аплодировали.

Ксавье поскреб половицу ботинком:

– Вы ничего особо не пропустили. Просто множество магов выступали с речами.

Я рассмеялась легко и нервно:

– А вы до сих пор отводите взгляд, когда врете.

Ксавье заглянул мне в глаза, и у меня подскочил пульс.

– Ну, – проговорил он, – жаль, что вас не было на той церемонии.

Встреча с реальностью оказалась жестоким ударом. В отличие от Ксавье, я не была заслуживающим внимания магом. Не прошла аттестацию за год до положенного срока и не вошла в Совет в столь молодом возрасте. Я стала бестолковщиной, магия которой убивает ее отца.

Плечи напряглись. Кровь зашумела в ушах, магия эхом повторяла в моих мыслях: «Убивает ее отца, убивает ее отца, убивает ее отца».

Пока таяли моя надежда и ощущение яркости момента, комната словно тоже погружалась во мрак. На улице туча заслонила солнце, и одновременно над нами на миг потемнел заколдованный потолок.

Ксавье глянул на него и откашлялся.

– Ну, я… я должен оставить вас в покое. – Он отступил к порогу и показал на дверь у себя за спиной. – Вы, м-м-м, спрашивали про рычаг. Он… ну… в этом светильнике. Чтобы сделать горку. Если захотите. – Взгляд Ксавье метнулся от моего багажа к стиснутому в руке платочку. Затем приятель произнес: – Ну, устраивайтесь.

Я крепче сжала ткань:

– Вы же вроде сказали, что нас ждут дела.

– Всему свое время. Можете разложиться. Или привести себя в порядок. Или заняться тем, что считаете нужным. – Ксавье ссутулился, словно хотел съежиться и стать невидимым. Не отрывая взгляда от пола, он отступил еще на шаг. – До свидания, – сказал Ксавье и торопливо захлопнул дверь между нами.

Я смотрела на выкрашенную в белый створку и слушала торопливый стук шагов на лестнице. Закрыв глаза, представила паренька, которого когда-то знала. Своего лучшего друга. И буквально на миг Ксавье снова стал тем мальчишкой: наивным, неловким, застенчивым, прислушивающимся к моим тревогам. А теперь он казался холодным, отстраненным и слишком… строгим. Будто не отвечал на мои письма просто потому, что потерял ко мне интерес.

Может, я никогда и не нравилась Ксавье. Может, в ученицы он меня взял из жалости. Или потому что отчаянно желал заполучить мою силу.

Когда я оставалась одна, магия вела себя особенно шумно. Не теряя времени даром, она начала осыпать меня оскорблениями. Мой мысленный взор сила наполняла картинками. Лепестками, падающими с папиных губ. Слезами в его глазах. Участками розовой воспаленной кожи на его щеках, по форме как отпечатки моих пальцев.

Каждая следующая картинка была страшнее предыдущей.

Устало опустившись на пол, я тщетно пыталась заглушить шепот. Образы становились все ярче и неистовее от осознания того, что из-за меня, возможно, умирает мой отец. От усилий сдержать всхлипы заболели легкие; чем больше я старалась, тем больнее становилось и тем громче кричала магия. Стало невмоготу – с одним вдохом я истратила всю решимость и уже не могла сдержаться. Из каждой упавшей слезы меж половицами распускался цветок.

Вскоре я стояла на коленях среди бутонов.

«Артемизия – я по тебе скучаю».

«Ноготки – я тоскую по тебе».

«Пурпурный гиацинт – мне очень жаль».

5

На первых уроках моим предыдущим учителям и наставникам нравилось изумлять меня силой своей магии. Мадам Бен Аммар обещала, что я смогу создавать огонь так же, как она. Мадам Олбрайт показала заклинание, с помощью которого разыскивала любую пропажу. Мастер Янг демонстрировал, как его дом убирает сам себя.

Когда я наконец успокоилась и заставила себя спуститься в лавку Морвинов, Ксавье вручил мне метлу.

– Как это поможет мне благословить отца? – спросила я, хмуро глядя на нее.

– Боюсь, прежде чем начнем обучение, нам нужно пережить рабочий день. Вот закроем лавку, и я покажу вам, как контролировать свою магическую силу. Научившись этому, вы сможете благословить отца.

Послушать Ксавье, так все было проще простого. Сущим пустяком. Ксавье повернулся к раковине и, засучив рукава, принялся намывать пузырьки и пробирки. Я возмутилась таким равнодушием.

– Зачем играть в лавочников, когда мой отец страдает?

Плечи Ксавье поднялись и опустились – он вздохнул.

– Потому что сегодня понедельник и придут покупатели. Другим людям тоже нужна наша помощь. Взять и закрыть лавку я не могу, извините.

Я нахмурилась. Ксавье был прав, хоть я ни за что ему в этом не призналась бы.

– Раз цель – помочь мне контролировать магическую силу, почему бы не научить меня какому-нибудь заклинанию-уборщику?

– Я такие не использую. Для меня лучше беречь силу для нашего вечернего урока.

– Беречь силу?

Ксавье кивнул.

– Большая часть моей магии расходуется на приготовление снадобий.

Об экономии силы не говорил ни один из моих учителей и наставников. Свою магию они называли бездонным колодцем, подпитываемым эмоциями, словами, биением собственного сердца. Она считалась даром самого солнца, которое насыщает нас энергией, напрямую связывает с землей, с растениями, которые мы используем для снадобий. Силу не уподобляли золоту, которое следует копить и разумно расходовать.

– У вас не может кончиться магия.

Ксавье потупился:

– Нет, но в последнее время я сильно устаю.

Я нахмурилась. Такой вывод, безусловно, напрашивался, судя по внешнему виду Ксавье. По мешкам под глазами. По бледности кожи. С каждой минутой становилось все яснее: Ксавье повезло, что у него появилась помощница по хозяйству.

– Но почему? – спросила я.

Ксавье закатил глаза:

– Почему так сложно попросить вас подмести за меня?

Фыркнув, я пронеслась мимо него обратно в зону для приготовления снадобий, смела пыль и разноцветные порошки и выбросила в мусорное ведро. Очевидно, у хозяина дома имелись дела важнее уборки собственного жилища.

– Ранее вы говорили, что слезы полезны для магии, – напомнила я, сворачивая половик у входа, чтобы подмести и там. – Вы тоже плачете, чтобы обуздать свою силу, или это ее подтачивает?

Ксавье отвернулся от меня, с решительным видом переставляя пузырьки, загромождающие его верстак.

– Да, мисс Лукас, я плачу…

– А когда злитесь? Вы шумите, кричите, безумствуете?

– Да. Силу подпитывают любые эмоции. Если маг не испытывает искренних чувств, настоящей силы ему не видать. Чем мощнее магия, тем сложнее ее контролировать.

Я нахмурилась.

– Другие мои учителя твердили, что именно по этой причине эмоции нужно осаживать. Что надо сдерживать чувства, не то магия выбьется из-под контроля.

– Ну, такая точка зрения у большинства людей. Например, у моего отца. – Ксавье спрятал лицо, завесив его черными волосами. – Моя мать придерживается другой философии. Есть те, кто считает, что принятие своих эмоций, а не воздержание от них, ведет к контролю над магией.

– А что, если магию уже слишком сложно контролировать?

«А что, если, – думала я, пряча тревогу в сердце, – от моих эмоций сплошные проблемы?»

Ксавье наконец повернулся ко мне со слабейшей тенью улыбки на лице.

– Считаю, все что угодно можно обуздать, имея достаточно времени и желания.

Зазвенел колокольчик над дверью. Я вытянулась в струнку, по-прежнему держа в руках метлу. Наверное, так чувствуют себя актеры и музыканты, дожидаясь, пока поднимется занавес. У меня засосало под ложечкой. Магия запершила в горле.

Порог переступил высокий мужчина с темными волосами и бородой. Его рабочий халат был осыпан опилками.

– Доброе утро! – робко проговорил он.

Я сделала реверанс.

– Чем мы можем помочь вам, сэр?

– Моей жене плохо, – ответил посетитель. – Живот разболелся так, что она едва двигается. – Он вытащил из кармана пять медяков. – Могу я купить что-то за пять? Если нужно, потом заплачу больше, с процентами. Дело срочное.

Ксавье оглядел монеты и кивнул, делая шаг к полкам. Он обвел взглядом батарею пузырьков, но потом сгорбил плечи.

– Боюсь, именно такие снадобья пользуются большим спросом, – сказал Ксавье, растирая висок. – Простите, обычно у меня припасено больше настоев…

– Ничего страшного. – Наш посетитель ссутулился.

– В паре часов пути отсюда живет еще один маг, верно?

– Сэр, мы поможем вам, – пообещала я посетителю. – Не должны вы идти так далеко.

Я оглянулась на Ксавье, теребившего свой шелковый галстук.

– Да. – Когда он поднял глаза, в них появился озорной блеск. – Сэр, дайте нам буквально пять минут. Мисс Лукас приготовит вам снадобье.

У меня аж лицо похолодело.

– Я приготовлю?! – неистово зашептала я, метнувшись к Ксавье.

Он кивнул:

– Я покажу вам, как его готовить. Уверен, вы прекрасно справитесь.

Глянув на посетителя, я с огромным ужасом вспомнила слова Ксавье о магии и силе зашкаливающих эмоций. Выплеск боли, который случился у меня час назад, поможет удержать магию под контролем?

– Мастер Морвин, – чуть слышно начала я, – ваш урок включает мои слезы перед незнакомцем?

Как всегда невозмутимый, Ксавье повернулся к посетителю.

– Сэр, если вас не затруднит, не могли бы вы подождать нас на крыльце? Мы позовем вас, как только снадобье будет готово.

Наморщив лоб, мужчина вышел за порог. Колокольчик над дверью зазвенел, когда он ее захлопнул.

К Ксавье я повернулась, чувствуя, что у меня сосет под ложечкой.

– Я не справлюсь!

Фыркнув, он поставил на верстак две плошки:

– Вы наверняка готовили снадобья с другими учителями.

– Они позволяли мне измельчать и смешивать составляющие, а чары накладывать никогда не разрешали! Снадобья собственного приготовления я продавала лишь несколько раз…

Одна из плошек закачалась и слетела со стола. Ксавье зацокал языком, адресуя неодобрение плошке, нагнулся и твердой рукой вернул ее на стол.

– Нервничать совершенно нормально, – сказал он мне. – Понимаю, это новый способ обучения, но чем больше вы отрицаете свои чувства, тем беспокойнее станет ваша магия. Если хотите контролировать свою силу, нужно к ней привыкнуть.

Каждый промах мог решить папино будущее. Задрожала другая плошка, и Ксавье ее придержал.

– Чего вы боитесь? – спросил он.

Я нервно сглотнула. Перед мысленным взором встали глаза папы, расширившиеся от ужаса, когда на его груди распустились цветы. Женщина, слишком похожая на меня, с дикими рыжими волосами и способностью – не то магической, не то нет – разбивать и подчинять себе сердца.

– Многого.

Плошка снова затряслась. Ксавье покачал головой:

– Ответьте как можно подробнее.

Я уставилась себе на ладони, дрожащие на темно-коричневом фоне каменной столешницы. Ладони, обжегшие моего отца.

– Не знаю. Всего… так много.

Ксавье откупорил круглую бутылку со светло-розовой жидкостью и поставил ее передо мной.

– Не будьте слишком строги к себе, – тихо проговорил он.

– Что мне делать? – пропищала я, представляя себе папины глаза. Его крик. Его умирающее сердце. А все из-за силы, совершенно мне нежеланной, унаследованной от человека, которого я почти не помню. – Вдруг моя магия навредит вам?

– Со мной все будет в порядке, – заверил Ксавье. – Но я хочу, чтобы вы обуздали энергию страха, который испытываете. Хочу, чтобы вы излили ее в эту плошку. Воспользуйтесь тревогой, что живет внутри вас, думайте о мире.

Я сдавленно рассмеялась, но даже это напугало меня, ведь малейших эмоций и действий хватало, чтобы дать волю моей магии.

– Да как я могу? Вдруг мои чары навредят жене того человека?

Ксавье вложил бутылочку в мою обтянутую перчаткой руку. Я снова перехватила его взгляд. Эмоции одолевали меня настолько, что я дрожала всем телом… Но Ксавье, похоже, не считал меня ни глупой, ни жалкой. Он казался серьезным, но смотрел мягко. Будто внимательно прислушивался к каждому моему слову. Так, как слушал меня раньше.

– Магия создает проблемы и мне. Я не жду, что вы окажетесь экспертом. – Ксавье кивнул мне. Его голос звучал плавно и спокойно. – Пусть страх накроет вас, как приливная волна. Накроет, а потом отхлынет.

Закрыв глаза, я представила ту волну цвета ночи, ревущую на меня, как лев. Она кружилась у меня в животе, потом бац – и рассыпалась. Воображаемая волна, словно водоворот, вращалась у меня в груди.

– Ваши чувства дают вам магическую силу. Не подавляйте их, используйте их энергию, – наставлял меня Ксавье. – Чтобы высвободить ее, нужны намерение и объект, на который направляется намерение. Ваш страх, ваша грусть – возьмите их энергию и удерживайте ее. – Ксавье поднял мою руку, и по моей спине прошел мороз. Сделав глубокий вдох, я сосредоточилась на водовороте у себя внутри. – В идеале снадобье, которое мы готовим, должно помочь от расстройства желудка. Говорите с ним о мире, спокойствии, комфорте – и все получится.

– Мир, – произнесла я. Ничего не случилось. – Мир.

– Представьте его себе. И дышите.

Мои легкие снова наполнились воздухом. Мысли, как всегда, обратились к отцу. Я вспомнила детство. Летом мы сидели на крыльце, я устраивалась у него на коленях, вместе с ним слушала сверчков и смотрела на звезды. Зимой мы сидели у камина, пили горячий шоколад и читали сказки. Весенними вечерами, напоенными ароматом лаванды, свисавшей с притолоки, папины колыбельные разносились по моей комнате, а его пальцы убирали волосы с моего лба. Нас всегда было только двое, но этого казалось предостаточно.

– Мир, – прошептала я. Буря внутри меня улеглась. Я налила прозрачную жидкость из бутылочки и почувствовала, как поток энергии тоже покидает мое тело, расслабляя плечи и грудь.

Ксавье вложил в мою ладонь квадратную бутылку с каким-то другим ингредиентом:

– Продолжайте.

– Мир, спокойствие, комфорт. – Я разрешила энергии литься из меня, как жидкости из бутылок, из одной, потом из другой. Мои слова смешивались, медленно превращаясь в папину колыбельную. Я нараспев повторяла слова, пока не кончились куплеты, так что эхо моего голоса разнеслось по комнате и затихло.

В ладонях я сжимала плошку, полную сиреневой жидкости, которая дрожала, словно при землетрясении, будто снадобье рвалось прочь из сосуда. Потом настой раздулся, вздыбился собственной приливной волной, поднялся и выплеснулся на стол в невероятном количестве.

– Разрази меня гром! – пробормотала я.

– Швабра! – вскричал Ксавье, протягивая руку. По сигналу швабра прилетела из подсобки прямо в его руку. Скривившись, Ксавье передал ее мне. – И не ругайтесь, если можете сдержаться. Не хочу, чтобы ваша магия получала новые идеи.

Ксавье не ошибался. Вслух говорить «Разрази меня гром!» было все равно что искушать судьбу. Я с силой прикусила язык и шваброй убрала густую сиреневую жидкость.

Пока я чистила пол, Ксавье подошел к переполненной чаше и хмуро посмотрел на нее: что еще я сделала не так?

– Интересно, – пробормотал он.

Ксавье зачерпнул снадобье чайной ложкой… и попробовал его.

– Ксавье! – охнула я.

– Хочу понять, работает ли оно.

– Вдруг зелье навредит вам?

Ксавье пожал плечами:

– Оно в полном порядке.

У меня аж от сердца отлегло.

– Хотите сказать… хотите сказать, что я приготовила снадобье правильно? Что просто сделала слишком много?

– Возможно, я… – Ксавье осекся и нахмурил лоб. Он подошел к разделочному столу и взял из мисочки одну из ягод малины, которые мы использовали для зелий. Глубоко сосредоточившись, он отправил ягоду в рот.

– Что это вы делаете?

Ксавье задумчиво замычал:

– Кажется, у меня пропали вкусовые ощущения.

– Что?

Ксавье отмахнулся:

– Уверен, это только временно. Тем не менее эффект любопытный. Такое следует изучать тщательнее…

– Прямо сейчас? – Я показала на липкие столешницы, на сиреневую лужицу у себя под ногами, в сторону посетителя, ждущего нас на крыльце.

– Да, именно. Я поскорее приготовлю новую порцию.

Пока я убирала остатки своего неудачного снадобья, Ксавье смешал новое правильное зелье.

Экстракт мяты. Ромашково-вербеновый чай. Имбирное и розовое масло. Ксавье налил в чашечки по несколько капель каждого и убедился, что количество равное. «Равновесие ингредиентов – залог сбалансированности готового снадобья», – однажды сказала мне мадам Карвальо.

Приятный запах отвлекал от нервной тошноты, вызванной моей магией.

По крайней мере, его снадобья подействуют так, как надо.

За несколько минут Ксавье управился с задачей, налил зелье в бутылочку и вынес посетителю на крыльцо.

Оставил меня одну.

Я чувствовала, как сила змеей извивается у меня внутри, и прижала ладонь ко лбу.

«Дуреха! – зашипела моя магия. – Даже противорвотное не можешь приготовить, не испортив лавку и не навредив своему наставнику. Как же ты надеешься отца спасти?»

– Замолчи! – прорычала я.

«От тебя одни разрушения».

Прислонив к влажной столешнице голову, я закрыла ее руками. Вспомнилось, что говорил мне папа. Что я сильная. Что моя сила – это не я. Что моя магия – благословение. Что они с матерью молились, чтобы я выросла ведьмой.

«У тебя магия как у нее, – заявил голос. – И слабости как у нее. И жестокость как у нее».

Хотелось орать или плакать, но было слишком страшно. Вдруг молния ударит в дом? Вдруг на Ксавье вырастут шипы? Вдруг я заполоню кухню цветами?

Дверь вновь открылась, звеня колокольчиком. Когда я подняла голову, глядящий на пол Ксавье охнул. Между половицами появились дюжины розовых пионов. «Пионы – знак стыда», – было написано в «Справочнике по ботанике» Уэйверли. Я опустилась на пол и стала рвать цветы.

– Прекратите! Прекратите! – закричал Ксавье, пока я сминала бутоны и ломала пополам стебли.

Я остановилась, хотя грудь тяжело вздымалась, а щеки намокли от слез. Ксавье опустился передо мной на колени и аккуратно сорвал цветок.

– Пионы используются во множестве целебных и защитных снадобий. Мы можем взять эти цветы в качестве ингредиентов.

– Тогда вам следует поблагодарить меня. Я вас на всю жизнь пионами обеспечила. – Я грубо вытерла глаза рукавом. – Простите за снадобье. И за пропавшие вкусовые ощущения. И за это. Я просто постоять у вас в лавке не могу без того, чтобы моя магия что-то не разрушила. Как же… как же мне научиться благословлять отца?

– Мы найдем способ. – Ксавье продолжал собирать цветы, и я впервые заметила, как у него дрожат руки. Как шумно он дышит. Какой бледной стала его кожа. Поглощенная собственной неудачей, я не видела, что ему больно.

– Не утруждайте себя этим, – проговорила я, срывая зажатые меж половицами цветы. – У вас сил нет.

– Нет-нет, порой магия слегка сбивает мне дыхание, но не более того.

Мое сердце защемило.

– Вы точно в порядке?

Друг улыбнулся – и в уголках его глаз появились морщинки.

– Лучше не бывает.

Возможно, Ксавье считали талантливым магом, но лгуном он был бездарным.

6

Казалось, что с каждым наложенным заклинанием Ксавье слабеет все сильнее. А заклинаний он создавал много. Из-за моих ошибок, вероятно, больше обычного. После инцидента с противорвотным снадобьем он решил последовать примеру других моих учителей и наставников – позволил мне соединять ингредиенты, не заряжая их своей магической силой.

В пять часов Ксавье закрыл дверь за последним посетителем – одним из нескольких дюжин, пришедших к нам в тот день, – и перевернул вывеску с «Открыто» на «Закрыто». А затем упал на стул возле кухонного столика и потер глаза.

Я опасливо подошла к столику и поставила перед Ксавье чашку с горячим чаем.

– Подумалось, это самое меньшее из того, что я могу сделать после сегодняшнего, – проговорила я тихим, подавленным голосом. – Если вы почувствуете вкус чая, мне станет немного легче.

Ксавье поблагодарил меня и осторожно глотнул напиток. Когда плечи друга расслабились, а на лице появилась усталая улыбка, облегчение накрыло меня, словно порыв свежего ветра.

– Лаванда, – проговорил Ксавье, и в глазах у него мелькнула слабейшая искорка веселья. – Видите? Никакого непоправимого ущерба.

– Вот и хорошо!

Но я не могла не думать о реальном вреде, который причинила моя магия. Я пыталась прятать свои тревоги внутри, отвлекала себя, расплетая и заплетая косу, но, когда Ксавье сделал второй глоток, почувствовала, как магия шебуршится у меня под кожей.

– Понимаю, что мы только что закончили работу, – начала я, – но не могли бы вы сейчас научить меня накладывать благословение?

Из взгляда Ксавье пропали все признаки оживления.

– Это… это так быстро не освоишь.

– Когда же я буду учиться? – настаивала я. Со временем папино сердце могло только ослабеть.

Взгляд Ксавье скользнул по потолку, словно там был написан ответ.

– Ну, если хотите, могу показать, как выглядит благословение. – Ксавье предостерегающе поднял палец. – Но помните, что я сказал. Магия такого рода требует большой целеустремленности и настоящего контроля. С вашей… такой норовистой силой могут потребоваться недели тренировок.

– Вы видели моего отца. Я не могу сидеть здесь и неделями баловаться, готовя магические снадобья, когда он так болен!

Ксавье потер плечо:

– Те снадобья учат направлять свою магию с помощью легких заклинаний; однажды получится и нечто серьезное, вроде благословения.

Я фыркнула:

– Со снадобьем я ужасно напортачила.

Ксавье задумчиво поджал губы:

– Не знаю, сказал бы я, что «ужасно». Просто ваша сила чрезмерна. Полагаю, снадобье у вас получилось действенным. Без вкусовых ощущений тошноту почувствовать сложно. Но получилось… чересчур. Хочу побольше прочесть об этом, как только удастся…

– А как насчет благословения?

– Да, конечно, – отозвался Ксавье. – Раз ваша магия пожелала отцу зла, вы должны пожелать ему хорошего. Подумайте о сильном положительном посыле. О чем-то вроде «чтобы тебе…» – Ксавье махнул рукой в мою сторону. – Лучше, если заклинание придумаете вы сами. Фразы должны быть уникальными для вас. Именно поэтому их нужно произносить именно вашим голосом. Ничего не получится, если я озвучу свои слова.

Я желала папе самого лучшего на свете. Мира, который он создавал мне своими ободряющими словами и утешающими объятиями. Уверенности, что рядом со мной отец проживет долгую счастливую жизнь. Свободы жизни, не обремененной этим проклятием. Моя мать бросила папу, обрекла на одиночество, страх и сомнения. Теперь, повзрослев, я хотела вернуть ему все, что она у него отняла.

– Пусть каждый удар твоего сердца будет наполнен миром, уверенностью и свободой, – прошептала я.

У Ксавье заблестели глаза. Он кивнул.

– Красиво. Благословение сложно накладывать, потому что нужно искренне любить или убедить себя, что любишь человека, которого благословляешь. Сосредоточьтесь на любви к отцу – и вы совершенно точно почувствуете, что ваши пожелания исполнятся. Крепко держитесь за мир, уверенность и свободу внутри себя, пока готовитесь передать их отцу.

Я уселась на стул напротив Ксавье, закрыла глаза и представила, что передо мной сидит папа. Затем ссутулилась и сделала несколько ровных глубоких вдохов. На этот раз магия ощущалась как часть меня, а не как постороннее, воюющее со мной нечто.

– Пусть каждый удар твоего сердца будет наполнен миром, уверенностью и свободой. – Я открыла один глаз, совсем как когда мы с Ксавье играли в прятки. – Этого достаточно? – спросила я. – Могла я снять проклятье уже сейчас, сама того не ведая?

– Нет. Вы должны касаться отца руками. И, как я говорил, научить свою магию исполнять вашу волю.

– Как я пойму, что способна на это?

– Вы произнесете благословение и, когда магия повинуется, почувствуете это ладонями. – Ксавье согнул обтянутые перчаткой пальцы. – Покажется, что ваши руки будто сотворены из звездной пыли. Что они шипят и горят. Ощущение престранное.

Я наклонила голову и прищурилась.

– Вам доводилось накладывать благословение?

– Да. Однажды, – голос Ксавье звучал тихо.

– И о чем оно было?

Ксавье фыркнул.

– Вы очень пытливая, мисс Лукас.

– В смысле, дерзкая?

Ксавье покачал головой:

– Вы вроде меня. Любопытная.

Он поднялся во весь свой чрезмерно высокий рост, вытянул руки и потер глаза, как ребенок, пробуждающийся ото сна.

– Пойдемте, покажу вам книги о благословении. Раньше я ими пользовался.

Я проследовала за ним вверх по винтовой лестнице, там и сям испещренной солнцем, льющимся в окна.

– Мне угадать, кого вы благословили, или сами скажете? – спросила я.

Вздохнув, Ксавье поднялся в холл второго этажа и повернулся лицом ко мне.

– Предлагаю игру.

Я нахмурила лоб.

– Игру?

– Да. Если вы так горячо желаете узнать мои секреты, то для начала должны рассказать мне кое-что о себе.

Я усмехнулась:

– Должна? И должна для начала?

Ксавье закатил глаза:

– Ну хорошо. Я благословил Инес, прежде чем она уехала в Альбиль.

Ксавье направился в библиотеку, я со всех ног – следом.

– А зачем ей?..

Он вошел в комнату и перебил меня, подняв руку:

– Мы с вами договорились.

– Вы и так все про меня знаете. Рыжие волосы. Дикая магия. Любопытство. По-прежнему смогу одолеть вас в состязании по ходьбе.

Пока я отмечала пункты, загибая пальцы, Ксавье порылся в кармане пиджака и вытащил золотое кольцо.

– Кому оно принадлежало? – спросил он.

У меня сердце упало. Раз – и одна из книг слетела с полки.

Ксавье вскинул брови.

– Теперь мне еще интереснее.

– Оно принадлежало моей матери, – пробормотала я, а книга быстро вернулась на место. Под ложечкой засосало при мысли о ней – и о друге, принявшем вчера от меня оплату, словно мы были совершенно чужими.

Ксавье положил кольцо на дубовый стол.

– Спасибо, – проговорил он уже мягче, не поддразнивая меня. – Теперь ваша очередь.

Ксавье подошел к самой ближней к камину полке и пальцем провел по корешкам книг. Я шагнула к столу, что выглядел свободнее, на нем в серебряной раме стоял набросок семейного портрета. Три улыбающиеся девочки обнимали своего смущенного, краснеющего брата.

– Что за благословение вы наложили на Инес?

Стопка книг с грохотом упала на ближний ко мне стол, заставив меня схватиться за грудь.

– Извините! – пробормотал Ксавье, выдвинул стул, и я присела.

Затем разложила упавшие книги на столе. Каждая была с яркой обложкой, потрепанными краями и названием, напечатанным серебром: «Полное руководство по проклятиям и благословениям», «Критическое исследование силы голоса и намерения», «Не говори зла».

Ксавье наклонился над моим плечом, прижав длинные пальцы к обложке последней книги. Он задел меня рукавом, наклонил голову, и его волосы свесились вниз. У меня аж лицо защипало, оттого что Ксавье оказался так близко. От него пахло апельсинами и гвоздикой, как от хорошего зимнего чая.

– Я благословил Инес смелостью, – проговорил он, открыл книгу и перелистнул страницы.

Инес всегда была тихой, даже среди родных. Ксавье умел ее развеселить. Теперь, когда семья уехала… ему имело смысл наделить сестру храбростью, раз они оказались порознь.

Ксавье показал на главу под заголовком «Визуализация».

– Я представил, как Инес разговаривает с незнакомыми людьми. Без страха гуляет по рынку. Дает отпор задирам. Те сцены рисовались мне яркими красками. Я вдыхал запах ночного воздуха, слышал толпу, чувствовал пульс сестры. Представить, что это правда, было легко. Я держал сестру за руку и ощущал, как мое намерение перетекает к ней.

Даже сейчас Ксавье говорил об Инес с большой нежностью. Он взглянул на стоящий на столе портрет и вздохнул.

Мне претило видеть друга таким грустным, особенно здесь, в библиотеке. Он сильно изменился, но это все равно казалось неправильным. Здесь, в этой комнате, мы смеялись. Читали часы напролет. Помнилось, как от долгого лежания на половике у меня болел живот. Как пахли страницы, как они шуршали, когда мы с Ксавье переворачивали их. Как трещал огонь в камине, как пламя грело нам щеки.

– Помните, мы устраивали состязания? – подала я голос. – Выявляли, кто читает быстрее?

Как я и надеялась, Ксавье снова посмотрел на меня, изогнув бровь.

– Помню, что вы жульничали.

У меня вырвался смешок, слишком громкий для просторной библиотеки. В воздухе зашипели искры, такие мелкие и быстрые, что я усомнилась в том, не показалось ли мне.

– Это я жульничала? Вы никак не могли прочитать роман в пятьсот страниц за тридцать минут.

– А вы не могли прочитать целый учебник об использовании корнеплодов в снадобьях. Вместе с дополнениями и примечаниями.

Я закусила губу и надменно сосредоточила внимание на лежащих передо мной учебниках.

– Ну, может, я чуток пролистала. Но не могла позволить вам выиграть.

– Да, знаю. – Ксавье поднял кольцо со стола, стоящего напротив моего, и осмотрел его в свете лампы. – Отец когда-нибудь рассказывал вам о вашей матери? В детстве вы… не любили ее обсуждать.

Магия скрутилась у меня в животе, как мокрый половик. Улыбка померкла. Я по-прежнему не любила ее обсуждать. Но уговор есть уговор.

– По словам папы, Имоджен молилась, чтобы я выросла ведьмой, как она. – Я нервно сглотнула, чтобы сдержать дурноту.

Ксавье медленно кивнул, глядя на дверь. Бездумно опустив руку в карман, достал две жемчужные сережки, мой маленький кошелек с монетами и положил их рядом с кольцом.

– Не следовало мне это брать, – пробормотал он. – Вы уже даете мне достаточно.

По моей спине пробежала дрожь. В конце концов, я платила Ксавье своей магией. «И это хорошо, – пообещала я себе. – По ней я скучать не стану. Не стану».

Я бережно взяла сережки в руки. Папа подарил мне их на день рождения вместе со вкуснейшим, нежнейшим лимонным кексом.

Когда я снова подняла голову, друг уже выходил за порог.

– Спасибо вам, Ксавье! – сказала я ему вслед.

Он не оглянулся.

– Удачи вам в занятиях, мисс Лукас! – пожелал Ксавье и закрыл дверь.

Откинувшись на спинку стула, я хмуро посмотрела на сережки.

– Странный какой! – пробурчала я. Ксавье любезно вернул мне мое имущество, а сохранить магическую силу после того, как я научусь благословлять, не предложил. Многие говорили, что этот дар дороже золота и драгоценностей. Я так легко им пожертвовала. А Ксавье так же легко мою жертву принял.

«Следи за ним», – велела мне мадам Бен Аммар.

Той ночью магия шипела у меня в животе, как упрямый, не желающий догорать в камине уголек. Внизу старый дом скрипел и гремел, словно дыша, но эти звуки скорее умиротворяли, чем тревожили. У моей магии не было причин беспокоиться или тревожить меня. Окутанная ароматом цветов, которые собрала с пола, я лежала на кровати, смотрела в сводчатый потолок башенной комнаты и прижимала руку к животу. Среди черноты заколдованного потолка блистали белые звезды.

Было слишком поздно – о том, как справиться с моей магией, в такой час не спросишь.

Вместо этого я зажгла лампу и скользнула на пол, где теперь лежали книги, взятые из библиотеки Ксавье. Все были для меня новыми, некоторые – переводами с альбиланского. Открыв переведенный справочник под названием «Не говори зла», я перелистала страницы до той, что заложила лавандовым стебельком.

«Благословение – сложнейший вид заклинания. Простой декламации текста недостаточно. Налагающий должен полностью контролировать свою силу».

Прочитав это, я вздохнула и взялась за учебник попроще – «Инструкции молодым магам».

Я перепробовала все предложенные автором способы снятия магической тревожности. Чередовала быстрые вдохи с медленными выдохами. Представляла прогулку в лесу. Воображала, что магическая сила от головы течет вниз по позвоночнику, к пальцам ног, затем ползет обратно.

Негромкие звон и лязг с первого этажа разом вырвали меня из плена медитации. Вскочив на ноги, я схватила лампу со стола и выбежала из комнаты. Остановилась на лестнице, тишину которой нарушал лишь мой пульс. Может, тот шум я придумала? Нет, теперь слышалось кое-что еще: звон стекла, стук ножа по доске, напевание Ксавье.

Спустившись по плотной спирали ступеней, я остановилась на первом этаже и прошла на кухню. Ксавье стоял в свете лампы, склонившись над котлом на плите. По воздуху плыл приторный запах, как от жженого сахара.

– Ксавье!

Он вздрогнул и обернулся. Налитые кровью глаза вылезали из орбит, влажные волосы свесились на лоб. Белую рубашку, аккуратно заправленную в брюки, испещрили пятна пота и пурпурные капли снадобья. К груди Ксавье плотно прижимал записную книжку в кожаной обложке.

– Чем вы занимаетесь? – спросила я.

– Ничем. – Ксавье засунул книжку в выдвижной ящик и, прислонившись к нему, хмуро посмотрел на меня. – А вы, мисс Лукас? Почему не спите в такой час?

Я осторожно вошла в освещенную лампой зону вокруг рабочего места Ксавье на кухне.

– Я читала и услышала шум.

Ксавье встал перед плитой, заслоняя ее собой.

– Я просто готовил снадобье, – проговорил он.

– Среди ночи?

– Днем я работаю в лавке, вечером обучаю вас, а ночью готовлю снадобья, – отбарабанил он резким голосом. – Вы позволите мне продолжить?

Днем Ксавье был таким добрым, я даже увидела тень его былого, а сейчас смутилась пуще прежнего.

Не дожидаясь моего ответа, он снова повернулся к снадобью и налил в котел содержимое маленькой керамической чаши.

Я подошла к нему и оглядела ингредиенты на столешницах. Листья мяты, чашка тростникового сахара, мелко нарубленные лепестки подсолнечника.

– Я могла бы помочь…

– Нет! – Ксавье вытянул руку, преграждая мне путь, и я отступила, заслоняясь своей маленькой лампой. Наверное, он увидел шок в моих глазах, потому что, вздохнув, проговорил: – Вы… простите меня. Я имею в виду, что нет, не хочу вашей помощи.

Меня передернуло: во-первых, от грубости Ксавье, во-вторых, от воспоминания о своей «помощи» этим утром.

– Понимаю, я опасна, но вы же видели, что с измельчением трав я прекрасно справляюсь.

– Спасибо, не надо. – Стоя спиной ко мне, Ксавье длинной деревянной палочкой мешал густую фиолетовую жидкость в котле.

«Будь с ним осторожна», – предупредила меня магия голосом мадам Бен Аммар.

– Что это за снадобье? – тихо спросила я.

– Целебный эликсир, который я должен приготовить для Совета к летнему солнцестоянию.

Искоса и буквально на секунду Ксавье бросил на меня раздраженный взгляд.

– Пожалуйста, ложитесь спасть, мисс Лукас. – Не успела я ответить, как он левой рукой махнул на полки: – Если нужно, налейте себе сонное зелье. Небольшую дозу.

Кулаки и живот крепко сжались.

– Осел! – проговорила я сквозь зубы.

В безопасности маленького светового нимба своей лампы я бросилась в коридор, потом вверх по лестнице. Взбежав на несколько ступеней, я остановилась и прислушалась. Ложка стучала по металлу котла.

Звуки с первого этажа эхом звучали в моей голове, когда я вернулась к себе в комнату. Шагнула к кровати, но охнула, увидев свое отражение в зеркале: среди спутанных кудрей расцвели крупные бегонии персикового цвета.

Одну за другой я вырвала их и бросила на пол.

«Бегонии, – подумалось мне. – Предупреждение о том, что грядет что-то плохое».

7

Следующим утром я застала Ксавье на кухне накрывающим тканью плетеную корзину.

Остановилась на пороге, не зная, возмутит ли хозяина, если я прерву и это его занятие. Не зная, считать ли случившееся прошлой ночью нормой или чем-то за ее пределы выходящим. Ксавье поднял голову и, заметив меня, мигом залился нежно-розовым румянцем. Он снова опустил глаза, словно я застала его за чем-то неподобающим.

– Доброе утро! – сказал друг, больше обращаясь к корзине, чем ко мне.

Я осмелилась приблизиться на несколько шагов:

– Доброе утро!

Ксавье сделал глубокий вдох, и слова полились потоком:

– Мисс Лукас, прошу извинить меня за то, что прошлой ночью я повел себя нетактично. Вы не заслужили подобной резкости. Мне стыдно.

Сложив руки на груди, я стояла у другого конца разделочного стола и внимательно следила за выражением лица друга. Ксавье казался изнуренным, потерявшим надежду. Он все меньше напоминал того грубияна, которого я видела прошлой ночью.

– Вы каждую ночь снадобья готовите?

Ксавье снова заглянул в мои глаза. Его же по-прежнему были покрасневшими, с темными кругами.

– Да, я работаю каждую ночь.

Ксавье не отвел взгляда. Значит, он сказал правду. Причем без встречного вопроса, колкости и обвинения. Возможно, моя удача еще не закончилась.

– Почему вы прятали от меня свое зелье?

Когда он потупился, я ощетинилась, ожидая лжи.

– Задание Совета… деликатное. Они хотят держать его в тайне.

Ксавье буравил взглядом деревянный пол так, словно тот его обидел. Врать другу было явно нелегко. Проблема состояла в том, что я не знала, которая часть его слов – ложь.

– Летнее солнцестояние через девять дней, – напомнила я. – Вы наверняка нервничаете из-за того, что сроки поджимают.

– Ну да. – Ксавье хлопнул в ладоши и выпрямил спину, как механическая игрушка, которую только что завели снова. Кончиками пальцев он коснулся плетеной корзины. – Поэтому не будем терять время. Я решил устроить вам урок на свежем воздухе.

Я вскинула брови.

– Мы на пикник идем?

– Не совсем. – Ксавье подхватил корзину и направился к парадной двери, кивком поманив меня за собой.

Я двинулась следом за ним. Ксавье поставил корзину на пол и одной рукой коснулся двери, совсем как в день, когда создал портал ко мне в дом.

– Погодите! – сказала я. – Если мы уходим, что будет с лавкой? С посетителями?

– Я… я решил, что график работы можно слегка изменить. Кроме того, отлучимся мы не более чем на полчаса, обещаю.

Изменить график работы? Похоже, передо мной все-таки был новый Ксавье.

Он наклонил голову к двери словно в молитве. Как и в предыдущий раз, дышал Ксавье глубоко и медленно. Его глаза закрылись. Он начал петь двери, произнося каждый слог тихо, мягко, завораживающе. Его грудь вздымалась, когда потом он со щелчком открыл дверь.

Вместо заросшего травой холма и грязной дороги в Уильямстон за порогом лежала равнина с красивыми, покрытыми листвой деревьями на горизонте, шепчущимися друг с другом. Ступив на мягкую землю, я вдохнула аромат влажной от росы травы и почувствовала, как ветер щиплет мне щеки.

Пухлые облака едва не целовали ровный зеленый горизонт, линию которого то и дело прерывали островерхие бурые горы. На вершине одной из таких гор мы и оказались. Пройдя приличное расстояние, у подножия отвесной скалы я увидела красивое мерцающее озеро.

Непослушные кудряшки выбились из косы, юбки развевались на ветру, только мне было все равно. Я смотрела, как на солнце блестит зеркально-гладкая поверхность озера, с такой высоты больше похожего на лужу.

– Здесь чудесно! – вскричала я, и мой возглас унесся к основанию каменных стен.

Зашелестела трава – это Ксавье подошел ко мне с корзиной в руке. Он был завораживающе красив, с длинными черными волосами, щекочущими лицо. Что жгло мне щеки – солнце или румянец?

– Вам здесь нравится? – спросил он.

– О да!

Нагнувшись, я сняла перчатку, чтобы изумрудно-зеленые травинки ласкали мне пальцы. Вдохнула аромат росы и запрокинула голову к восхитительно теплому солнцу. Большая часть моего обучения прошла в четырех стенах, что всегда очень меня удивляло. Мы, маги, сотканы из земли, солнечного света и самой природы. Запах травы дарил мне полную внутреннюю гармонию.

– Раньше мы устраивали здесь семейные пикники, – объяснил Ксавье, вырывая меня из плена грез. Я выпрямилась в полный рост и, глядя на него, снова надела перчатку. Кожа Ксавье золотилась в свете солнца, но круги под глазами потемнели еще сильнее. – Помню, как пусто здесь было. Людей нет. Препятствий почти нет. Идеальное место, чтобы выплеснуть эмоции.

Нагнувшись над поставленной на траву корзиной, Ксавье убрал тканевый покров и достал фарфорового розового кролика. Эту тяжелую аляповатую вещицу он вложил мне в руки.

– Кролик… он волшебный? – спросила я, не уверенная, что Ксавье надо мной не подшучивает.

– Самый обычный. Я считаю этого кролика преуродливым и хочу, чтобы вы его разбили.

Мне аж лоб защемило.

– Это часть подготовки?

– Когда чувства подавлены, магия теряет покой. Поэтому сначала вы высвободите эмоции бесконтрольно, дав магии свободу здесь, где никому не навредите. Потом мы попробуем заставить вашу силу проявляться другим способом – так, как вы пожелаете. Со временем она будет слушаться вас быстрее и быстрее.

Я повернулась к краю склона за много шагов от меня, глядя на аляповатого кролика в своих обтянутых перчатками руках.

– Так я должна… разозлиться?

– Да, и только.

Волосы Ксавье развевались на ветру, а бледное лицо осталось пассивным и бесчувственным. Будто у него вовсе не было сердца.

Огонь, теплящийся у меня в груди, загремел как гром.

Ксавье не понимал, какое зло моя магия. Она не капризный ребенок, которого нужно занять. Одним прикосновением чары едва не убили моего отца, а Ксавье тут стоит и спокойно наблюдает за ходом своего маленького эксперимента.

– Вы тоже свою магическую силу проявите? – спросила я.

Взгляд Ксавье метнулся ко мне.

– Вряд ли это будет необходимо.

– Почему нет? – не унималась я. – Вы велели не сдерживать своих чувств. Дескать, это магии вредит.

Ксавье побледнел и ничего не ответил.

Я нерешительно шагнула к нему.

– Вчера ночью я увидела в ваших глазах панику. Страх. Гнев. Дело было в том снадобье и во мне – в том, что я оказалась так близко к нему. Это разозлило вас.

Ксавье уставился на траву:

– Вашей вины там не было.

– Однако вы расстроились.

Ксавье поджал губы:

– Если я разозлюсь, это поможет вашей подготовке?

Мне очень хотелось увидеть, что скрыто за его странной, бесчувственной маской.

– Это помогло бы мне.

Ксавье достал из корзины желто-коричневую чашку и вместе со мной подошел к краю склона.

– Можно сосчитать до трех, – предложила я.

Казалось, если задеть Ксавье, его унесет ветром. Сжимающая чашку рука дрожала.

– Да, – отозвался он. – Считать буду я. Сосредоточьтесь на том, что вас злит, и на счет три бросайте кролика.

Я закрыла глаза.

Горожане, шарахающиеся от меня, как от бешеного животного. Папа, отплевывающийся азалиями, – все по моей вине. Яд моей магии, растекающийся по его телу.

– Раз.

Резкий тон Ксавье вчера ночью. Его злой взгляд, его рука, отталкивающая меня от котла. Его повернутая ко мне спина. Отказ от моей помощи. Невозможная, упрямая скрытность. Нежелание общаться со мной на протяжении пяти лет.

– Два.

Моя мать, которая исчезла из нашей жизни, бросила нас с папой, вынудив его работать до изнеможения, чтобы меня прокормить. Вред, который она нанесла обществу. Члены Совета, которые следили за мной и наказывали меня. Мои учителя, считавшие, что «она, возможно, труднообучаема, как ее мать». Ночи, когда я слушала, как плачет папа. Зияющая дыра, которую мать оставила в нашей семье. Она разбила сердце папе, а теперь я отравила его своей магической силой.

– Три.

Я швырнула фарфорового кролика с края выступа и проследила, как он подскакивает, затем живописно разбивается о камни. Чайная чашка Ксавье присоединилась к розовым осколкам у основания склона. Мы снова полезли в корзину – я взяла сахарницу, Ксавье – блюдце – пару разбитой чашки.

– На этот раз кричите, – велел он со вздымающейся грудью. – Я сделаю то же самое.

Не дождавшись его отсчета, я с негромким возгласом швырнула сахарницу вниз.

– Нет, кричите, – настаивал Ксавье. – Нельзя держать злость внутри, будет только больнее.

– Я стараюсь! – рявкнула я и со всей силы швырнула вниз стеклянное пресс-папье. Оно треснуло, приземлившись у основания склона, а я вдохнула поглубже и крикнула в пустоту. Резкий звук эхом отразился от камней, вернулся ко мне и повлек за собой еще один вопль чистого гнева. Я едва узнала стоящего рядом юношу. Лицо красное, кулаки сжаты, глаза зажмурены. У обрыва стоял настоящий Ксавье. Страх, натужные улыбки, усталость – все они скрывали это.

– Зачем вы мне лжете? – спросила я.

Глаза Ксавье распахнулись.

– Я не…

– Лжете, лжете! О том снадобье лжете. И вы сама настороженность. Мадам Бен Аммар предупредила, что за вами надо смотреть в оба. Почему бы вам просто не сказать мне, в чем дело?

– Это сложно, – ответил Ксавье, скривившись.

– С вашей стороны неправильно… – я бросила с обрыва старые часы, – держать меня в неведении! Только не после того, как мы дали клятву. Мы уже не дети.

Ксавье достал из корзины цветочный горшок и, словно диск, швырнул его вниз кистевым движением. Горшок с грохотом разбился о камни.

– Вы с этим никак не связаны. Ни с моей злостью, ни с моим прошлым – ни с чем.

Раздраженно фыркнув, я бросила с обрыва ярко-зеленый заварочный чайник:

– Но когда-то была связана! Когда-то я была частью вашего прошлого…

– Я обязан обнажить перед вами все закоулки своей души?

– Да! – Я прижала ладонь ко лбу: в глазницах у меня пульсировал горячий белый жар. – Когда-то мы были лучшими друзьями! И все друг другу рассказывали.

Ксавье наклонил голову и снова плотно зажмурился, словно пытаясь что-то вспомнить – или забыть.

– Вы правы. Мы уже не дети. А очень разные люди. – Ксавье стиснул зубы и уставился на сияющий горизонт. – Почему вы меня не навещали?

Слова получились разрозненными и несуразными, как цветок, выросший среди сорняков.

– Я… что?..

Ксавье повернул голову в мою сторону, но глаз не поднимал – вышел эдакий полувзгляд.

– Даже в период ученичества вы наверняка бывали дома, навещали отца. На праздники и так далее. Вы… никогда к нам не заглядывали.

Голос Ксавье звучал чуть слышно. Стал глубже за годы, которые мы не общались, но следы былых интонаций сохранились. Ксавье всегда говорил мягко и вкрадчиво.

– Это вы перестали мне писать, – пробормотала я. – Я отправляла вам весточки, а вы ни разу не ответили. Я подумала, что вы меня ненавидите.

Ксавье передернуло, словно я его ударила.

Он что-то недоговаривал. Я шагнула к нему:

– Почему вы не писали мне?

Обтянутые черными перчатками руки Ксавье сжались в плотные кулаки.

– Мой отец беспокоился, что вы дурно на меня повлияете.

Я нахмурила лоб:

– Но в ту пору моя магия не была такой дикой…

– Дело в вашей матери, – перебил Ксавье и на этот раз осмелился заглянуть мне в глаза. Губы его были плотно сжаты.

В какой-то мере я никогда не исключала такую возможность и опасалась, что причина именно в этом.

– Она… – продолжал Ксавье, вертя в руках нож. – Она отравила сотню человек в нашей округе.

Я хорошо знала об этом инциденте. Мадам Олбрайт передавала мне сообщения о нем, особенно когда стало ясно, что они связаны с моей матерью.

– Я никогда в жизни с ней не разговаривала, – заявила я и сжала кулаки, чтобы перестали дрожать руки. – Почему из-за того инцидента вы перестали отвечать на мои письма?

– Потому что я Морвин! – выкрик Ксавье эхом разнесся по долине. Он поморщился, словно испугавшись собственного голоса. – Отец… отец запретил мне писать. Он сказал, что дружба с вами негативно отразится на репутации семьи.

Гнев горячим воском растекся по моей спине. Мастер Морвин, который принимал нас с папой как гостей и разрешал брать свои книги… Он оказался еще одним человеком, считавшим меня не лучше моей матери. Хотя я была ребенком. Хотя он знал, какая я. И мнение Ксавье обо мне Морвин-старший тоже испортил. Разбил отношения, которые у нас с его сыном когда-то были.

Магия стонала у меня в ребрах, словно старые, ржавые дверные петли. Мать не просто разрушила мою семью, она отравила старейшую, крепчайшую дружбу, которая была у меня в жизни. И даже не присутствовала при этом. Я прижала ладонь к бешено бьющемуся сердцу.

– Простите, мисс Лукас, я… С вами все в порядке?

Вопреки вкрадчивому тону, официальное обращение покоробило меня, потому что подчеркивало дистанцию между нами. Я поморщилась.

Ветер ревел в деревьях на горизонте, сгибая их ветви. Я чувствовала, как слабеет мой самоконтроль. В груди становилось жарко. В ушах шипел чей-то голос. Я снова получила доказательство того, что эмоции и магия у меня всегда будут сильнее воли, что мое единственное назначение – разрушать.

– Пожалуйста, верните меня домой, – попросила я дрожащим голосом.

Ксавье покачал головой. Во взгляде читалось нечто хуже злости – жалость.

– Нам нужно продолжить урок. – Он показал на деревья, качающиеся вокруг нас. – Мать так сильно вас расстраивает?

Какой дурак! Ксавье пытался свалить всю мою боль, весь мой гнев на нее, хотя причин имелось куда больше. Дело в нем, дело во всем. В моих неудачах, в годах, бесцельно потраченных на ожидание Ксавье. И все эти раны следовало вскрыть ради моего собственного образования?

Моя магическая сила дошла до кипения и повалила из меня хриплым отчаянным криком:

– Оставьте меня в покое!

На горизонте мелькнула белая молния. Гром загрохотал быстрой барабанной дробью, дождь полил как из ведра. Внезапно оказавшись под холодной водой, я охнула. Ксавье нагнулся, спешно роясь в корзине для пикника, а я тем временем прижала уже влажный рукав к глазам и затряслась от плача. Даже теплое солнце, источник покоя для всех магов, теперь скрывали темные тучи.

Я оказалась безнадежна. Моя магия не справилась с простым противорвотным снадобьем, а теперь упражнение, не подразумевавшее ничего, кроме крика и разбивания предметов, тоже привело к катастрофе.

– Я не могу это делать, – хныкала я, и мой голос тонул в реве дождя.

Ксавье вернулся с зонтом и – хлоп – раскрыл его над моей головой. Прячась от дождя, я инстинктивно приблизилась к другу, но потом подняла голову и поняла, что нас разделяет лишь дюйм. Мое дыхание ерошило его касавшиеся воротника волосы.

– Мисс Лукас, вы прекрасно справились, – сказал Ксавье. Он протянул руку под дождь так, что капли засияли у него на перчатке. – Только посмотрите, ваша безыскусная магия!

Во мне кипело возмущение. Мы стояли так близко, а сердце у меня стучало так быстро, что я не сомневалась: Ксавье слышит мой пульс сквозь барабанную дробь дождя.

– Хотите сказать, ваша магия? В этом состояла цель? Шанс увидеть, какие фокусы вы сможете проворачивать в один прекрасный день?

Гордая улыбка Ксавье сменилась хмурым взглядом.

– Нет, разумеется, нет. И вспомните, что сами предложили мне свою магическую силу…

– Я была в отчаянном положении! – вскричала я. Внутри у меня что-то сломалось, слезы потекли пуще прежнего. Гром сотрясал землю. Положение мое до сих пор оставалось отчаянным.

Я не сожалела о сделке, которую заключила с Ксавье, но все больше думала о том, что он за человек.

Стоя под дождем, который сама и вызвала, я еще больше уверилась, что не смогу наложить благословение на своего отца.

– Извините.

Я соизволила посмотреть на Ксавье в надежде, что он почувствует, сколько огня у меня в глазах.

Взгляд друга был мягким и печальным.

– Я очень хотел вам писать…

– Раз вы так пеклись о репутации своей семьи, то зачем сейчас взяли меня в ученицы? – осведомилась я. – Только ради моей магии?

Ксавье покачал головой, тряхнув мокрыми волосами.

– Нет-нет, я скучал по вам. Правда, скучал. Последние несколько лет прошли так тихо… – Ксавье осекся, запустив руку в карман. На его щеках появился румянец. – Боюсь, свой носовой платок я вам уже отдал.

Я засмеялась. Самой едва верилось, что во мне осталась хоть крупица веселья. Я прикрыла рот руками в садовых перчатках из растрескавшейся кожи и стала смотреть, как дождевые капли цепляются к травинкам.

– Жаль, что я не был смелее, – посетовал Ксавье. – Что не отвечал на ваши письма вопреки наказам отца.

Выпустив на волю эмоции и магическую силу, я чувствовала себя опустошенной.

– Вы были ребенком. Никаких претензий к вам нет.

– Нет. Абсурд, что он так о вас думал.

Насчет абсурдности я сомневалась. Возможно, поэтому моя магия была такой капризной и сумбурной.

Ксавье коснулся моей руки. По коже прошел мороз, пульс ускорился, я подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Я и забыла, как близко друг к другу мы стоим. Поднявшись на цыпочки, я задела бы щекой его щеку.

– В вас живет не ее магическая сила, а ваша собственная. И скоро вы исцелите своего отца, не сомневаюсь.

«Не ее магия». Я прижала ладонь к щеке. Сила частенько меня не слушается, но она моя. Мне ее бояться. Мне и контролировать.

– Я могла исцелить его, вызвав ливень? – спросила я. Мой голос звучал тихо и сдавленно, я пыталась и под зонтом уместиться, и к груди Ксавье не прижаться.

– Это начало, – ответил он. Друг больше не краснел: вероятно, наша близость не беспокоила его так сильно, как меня. А вот в глаза он мне по-прежнему не смотрел. – Велите своей магии сделать что-то еще – что угодно, по вашему желанию.

– Она не послушается.

– Стоит попробовать.

Возможно, Ксавье был прав. И если испытывать магию, то именно в таком месте, как здесь.

Я зажмурилась и сжала кулаки. Представила себе цепи холмов и голубые небеса. В груди что-то тянуло, словно конь, не слушающийся узды. Я подняла руку, попробовав стереть тучи, но моя ладонь словно уперлась в камень. Мышцы задрожали от напряжения.

– Ничего, если задание будет простым, – сказал Ксавье. – Нужно лишь, чтобы магия подчинилась вам.

– А если не подчинится? – шепотом спросила я.

– Тогда в другой день снова попробуем, – голос Ксавье звучал уверенно и умиротворяюще.

Я медленно выдохнула и подумала о новом способе контроля над магией. При нем я могла плакать без стыда и не бояться своих эмоций. «Ладно, магия, – подумала я. – Ты со мной. Ты вокруг меня. Очень хорошо. Но делать ты будешь то, что скажу я».

Под защитой зонта Ксавье я наклонилась низко к земле и обтянутой перчаткой рукой провела по стебелькам травы. Как и прежде, зарылась руками в почву и вдохнула знакомый запах: темный, пыльный, теплый – запах весенних утр и летних вечеров. Папиных испачканных землей рук. Садов, которые он разбивал для жителей Уильямстона. Нашего собственного сада – радуги цветов. Бутонов, которые моя магия вырастила в доме Ксавье. Иллюстрации в справочнике Уэйверли, надорванной в углу от слишком частого просмотра.

От гнева и магической силы трещал окружающий меня воздух и вставали дыбом волосы на затылке, но я позволяла энергии литься, направляя ее поток в землю.

Представила себе цветок, один маленький бутончик. «Алиссум смягчает гнев», – сообщалось в справочнике Уэйверли. В жизни я алиссумов не видела: в основном они растут на берегу далекого океана. Мне хотелось получить маленькое доказательство того, что магия будет повиноваться мне достаточно долго и я смогу исцелить отца.

Легкие наполнились прохладным воздухом, ледяные мурашки защекотали плечи. Я открыла глаза. Траву, аж до далеких деревьев, усыпали мелкие белые цветы, формой как округлое Х с зеленой точкой в середине. Погладив нежные лепестки, я вырвала цветок из травы и покрутила его стебель меж пальцами.

Такой сияющей улыбки я не видела у Ксавье со времен нашего детства.

– Отлично, мисс Лукас! – воскликнул он. – Уверен, это именно тот цветок, который вы хотели наколдовать. А он даже не растет в наших краях.

Грудь так и вздымалась, я вытерла со лба пот тыльной стороной руки в рабочей перчатке.

– Ну да. Я хотела лишь один цветок.

Я не знала, стоит ли красота у наших ног всех этих разглагольствований, высокопарных речей и охов, но новая волна гордости захлестнула мое сердце. Я не спешила гнать это чувство. Магия прислушалась ко мне. На миг я стала ее хозяйкой. На миг ее козни свелись к тому, что на лугу выросло просто слишком много цветов.

– Извините, что я так давил на вас, когда вы попросились домой, – сказал Ксавье. Он потер затылок и посмотрел вниз, на лежащее у подножия холма озеро. От дождя над поверхностью воды поднимался туман. – И вы не ошиблись: моя скрытность излишня. Есть вещи, которыми мне сильно хотелось бы с вами поделиться.

Я вгляделась в профиль Ксавье – суровый, с острыми углами, как у мраморной статуи.

– Так почему не поделитесь?

Мраморная кожа статуи порозовела. Ксавье закусил нижнюю губу:

– Боюсь, вы не сможете относиться ко мне по-прежнему.

У меня сердце упало.

– Необязательно выкладывать мне всю подноготную, – сказала я. – Мне следует умерить свою пытливость. Папа уверял, что поговорку «От любопытства кошка сдохла» придумали в честь таких, как я.

Ксавье улыбнулся:

– Что-то подобное мама говорила про меня. Мне нравилось шпионить за ней во время встреч с другими волшебниками. Даже когда я не понимал, что происходит, мне нравилась сама острота момента. – Ксавье вгляделся в горизонт, и нежность в его глазах растаяла. – Я люблю своих родных больше всего на свете, но боюсь, что сейчас я не заслуживаю права быть рядом с ними.

– Не заслуживаете права? Это же ваши близкие!

– Да, и сейчас лучше, чтобы люди их со мной не связывали.

Я промолчала. Страшно хотелось завалить Ксавье еще кучей вопросов, только я знала: то, что он уже раскрыл, бесценно и ничего подобного мне не услышать еще долгое время.

Мое терпение было вознаграждено, когда он проговорил:

– Однажды я расскажу вам эту историю целиком. Не только потому, что вы это заслужили, но и потому, что я наберусь отваги наконец ее обсудить.

Дождь продолжал стучать о землю, хрустальными бусинками налипая на лепестки цветов. На зеркальное озеро внизу прилетела стая гусей.

– Здесь красиво, – проговорила я.

– Да, красиво.

Мы стояли молча, укрывшись от дождя под зонтом. Среди барабанной дроби капель запели птицы.

– С удовольствием открою вам портал сюда еще раз, – через минуту сказал Ксавье. – Сможете давать волю своей магии, когда появится желание.

Я улыбнулась и захотела съязвить: «Наверное, приду сюда, когда снова на вас разозлюсь», но, глядя на Ксавье, вдруг сбилась с мысли.

Глаза у него были такими красивыми. Внимательными. Нежными. Темно-карими, как намокшее под дождем дерево.

– Спасибо, – только и сказала я, подрастерявшись.

Мы стояли бок о бок, глядя на прекрасный пейзаж, и я была готова задержаться здесь еще немного, хоть наш урок и закончился. Мы вдвоем и тишина – в кои веки мне казалось, что бояться нечего.

8

Наступила пятница – день, когда мы с Ксавье должны были продавать его снадобья и тоники на ближайшем рынке. В выходные я очень хотела повидаться с отцом, но грустила из-за того, что придется расстаться с другом. Я уже привыкла к его компании. Из былых отношений мы выросли, но с каждым совместным вечером, с каждым уроком, с каждой шуткой на их месте расцветало что-то новое.

Я сидела на полу в своей комнате, окруженная книгами и цветами. Завтра я снова увижу отца. Мадам Бен Аммар написала нам, сказав, что придет понаблюдать за моей первой попыткой благословения – и оценить способности Ксавье как наставника. Мне хотелось многое доказать им обоим.

Я раскрыла три разные книги на страницах с иллюстрациями, поясняющими, как накладывать заклинания. На одной мужчина прижимал ладони к спине другого. На второй ведьма обеими ладонями держалась за голову ребенка. Я заметила, что в каждом случае налагающий голыми руками касался кожи пациента. Глянула на свои не покрытые перчатками руки. Вдруг я принесу отцу больше вреда, чем пользы, даже если попробую благословить?

В дверь постучали.

– Мисс Лукас! – позвал Ксавье. – Нам пора на рынок.

Я вскочила на ноги, натянула перчатки и распахнула дверь комнаты. Стоявший в холле Ксавье вздрогнул.

– Я тут учебники читала, – начала я. – Когда благословляю папу, я должна касаться его голыми руками? Во всех книгах сказано, что это важно. Но я боюсь снова навредить ему.

– М-м-м, – задумчиво протянул Ксавье. – Думаю, да, вы должны касаться его напрямую. Но когда научитесь контролировать свою магию, вашему отцу она навредить не сможет.

У меня не было такой веры в свои чары и в себя. Зато она имелась у Ксавье. Возможно, этого было достаточно.

Что-то бросилось мне в глаза – кремового цвета конверт в руках у друга.

– Что это? – спросила я.

– Нашел его в ящике своего стола. Похоже, я как раз собирался отослать это письмо, когда… – Ксавье осекся и вложил конверт в мою обтянутую перчаткой руку. – Надеюсь, ничего слишком неловкого здесь нет.

Судя по неряшливой надписи на конверте, письмо предназначалось мне, но на адрес в Окридже – там когда-то жила мадам Олбрайт. Я вскрыла конверт, а когда разворачивала письмо, к ногам что-то упало. Нагнувшись, я подняла маленькую высушенную незабудку, похожую на ярко-голубую звездочку.

Захлебываясь ностальгией, я смотрела на корявый почерк Ксавье. Однажды он сказал, что старается писать как его отец.

– Неразборчиво? – спросила я тогда.

В письме говорилось:

«Моя Клара!

Скучаю по тебе безумно. Отец снова накричал на меня. Жаль, что тебя нет рядом. Ты подобрала бы слова, чтобы меня утешить. Я делаю столько ошибок, когда колдую! Отец говорит, что я ленивый, слишком много играю, вместо того чтобы заниматься. Вчера у нас дома была вечеринка для магов. Мне она совершенно не понравилась, потому что пришло очень много гостей. Захотелось спрятаться, я спросил папу, можно ли уйти к себе в комнату, и он снова на меня накричал. Сказал, что ему за меня стыдно. Что мне пора повзрослеть и не бояться чужих.

Не хочу быть таким, как он, когда вырасту, но я мечтаю стать волшебником. Когда закончим учебу, мы могли бы работать вместе как партнеры. Ты ставила бы диагнозы нашим пациентам, а я готовил бы снадобья. Сейчас отец поручает мне приветствовать наших посетителей. Многих из них я знаю, но мне не нравится снова и снова говорить стольким людям “Здравствуйте!”. Они задают одни и те же вопросы: сколько мне лет, какой у меня рост и сварил ли я уже свое первое снадобье.

Как тебе Окридж? Хорошо, что он недалеко от нас. Вдруг у тебя получится навестить меня на летнее солнцестояние или в первый день весны. Или, может, отец позволит мне приехать к тебе, если я буду хорошо учиться. В Окридже есть библиотека? Ты успеваешь читать что-то интересное?

Надеюсь, ты меня не забыла. Сегодня в саду я нашел эту незабудку и подумал о тебе, ведь это твой любимый цветок. Пожалуйста, пришли мне в ответ мой любимый цветок, чтобы я понял: это письмо получила именно ты.

Твой друг Ксавье».

Он писал мне! Хотел мне писать. Скучал по мне. Нуждался во мне.

Помню, как дрожал Ксавье, стоя передо мной, как крепко держал меня за руку. Мы вместе прятались в тишине сада. И были счастливы среди колокольчиков.

Вернувшись в настоящее, в холл первого этажа, я почувствовала вокруг себя странный цветочный запах и нахмурилась. Коса у меня почти расплелась и царапалась; потрогав ее, я обнаружила колокольчики, распрямляющие мои старательно укрощенные кудри.

В справочнике Уэйверли указывалось, что колокольчики помогают вызывать воспоминания. Что они означают вечную верность.

У Ксавье глаза на лоб полезли.

– Это вы… вы наколдовали эти колокольчики?

Я категорично покачала головой:

– В письме вы просите послать вам ваш любимый цветок, поэтому…

– И вы вспомнили колокольчики! Это не совпадение. Ваша магия все-таки подчиняется вам, по крайней мере, подсознательно!

Словно гордая птица, в моем сердце расправила крылья надежда. Я крепко сжала в руках конверт.

– Тогда научите меня чему-нибудь еще! Велите попробовать создать портал на рынок!

Ксавье задумчиво закусил губу, но потом медленно улыбнулся.

– Хорошо, – проговорил он. – Можно, во всяком случае, попробовать.

Ксавье положил руку на металлическую лозу, прикрепленную к ближайшему светильнику. Глаза его вспыхнули золотисто-карим цветом. От слабой, робкой улыбки на щеке Ксавье появилась ямочка.

– А вы не хотите?..

Я улыбнулась. Ворчливый голос, точь-в-точь как у мадам Олбрайт, предупредил, что кататься по ступенькам с моей стороны опрометчиво, но, если не сделать это сейчас, Ксавье может больше не предложить такой глупости.

– Вы первый, – сказала я.

Усмехнувшись, Ксавье потянул за металлический корпус светильника. С глухим «бам!» камни лестницы слились в длинный извилистый спуск. Ксавье снял туфли, и я отодвинулась, прижав спину к стене. Счастье наполнило меня, как солнечный свет окна, и пронзило до мозга костей. Озорной блеск в глазах Ксавье, улыбка на его губах – все стало как раньше, когда жизнь была проще.

Взяв туфли в руки, друг снова поднялся на несколько ступеней, потом стоя рванул вниз по склону.

– Вы головой вниз не скатились! – крикнула я ему вслед.

– В прошлый раз я так зуба лишился, – прокричал он.

Я захохотала, запрокинув голову, и вспомнила тот день. Крики, кровь, родители Ксавье закатывают глаза и исцеляют своего мальчика простым заклинанием. Глядя на них, казалось, что с помощью магии возможно все.

Спрятав письмо в карман, я уселась на верху лестницы, и мои светлые юбки раздулись вокруг, словно воздушное пирожное. Я резко оттолкнулась и, хохоча, понеслась вниз по спиральной горке. Ветер хлестал мне щеки и расплетал косу, а потом, в один щемящий душу момент, я скатилась на каменный пол.

– Вы в порядке? – откуда-то сверху спросил Ксавье.

Я лежала на спине, глядя, как надо мной кружится его слишком бледная фигура. Потом мое сердце замерло от восторга, и мир сфокусировался.

– Да, в порядке!

Наши руки встретились – Ксавье поднял меня на ноги, мы оба с трудом сдерживали смех. Я пригладила волосы и, стряхнув пыль с турнюра юбки, обнаружила, что облеплена лепестками желтой розы, которые появились из ниоткуда.

«Желтые розы для дружбы и счастья».

– Ну, – проговорил Ксавье, – похоже, зря я спрашивал, все ли с вами в порядке. Вы аж порозовели.

Я посмотрела на лепестки. Потом снова на Ксавье. На его лице расцвела самая гордая улыбка на свете.

Ксавье сострил. Парень, который упорно называл меня мисс Лукас и кланялся, встречая утром, сострил.

Я закатила глаза:

– Не смешно.

Улыбка Ксавье не померкла.

– Но вы смеетесь.

– Это из жалости.

Ксавье прижал ладонь к груди:

– Спасибо, мисс Лукас, за снисходительное отношение к моему убогому чувству юмора.

Я попробовала сдержать смех, но тщетно.

– Еще немного в том же духе – и я на ногу вам встану.

Захохотав, Ксавье обошел вокруг меня, подальше от моих грязных сапог.

Я проследовала за ним в лавку. У парадной двери стояло несколько ящиков со снадобьями, порошками, духами и чаями. Мне всегда нравилось ездить на рынок с учителями и наставниками: встречаться с новыми людьми, смотреть на других торговцев и их товар, пробовать разную еду. Но Ксавье, видимо, рассчитывал на наплыв покупателей. Вряд ли ему хотелось, чтобы я бродила по торговым рядам в поисках сластей.

– Вы уже бывали на рынке в Пламфорде? – спросил он.

– Да, несколько раз с папой.

– Отлично. Тогда посмотрим, сможете ли вы создать туда портал.

Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и стиснула свой фартук.

– С чего мне начать?

– Помните, как выглядит Пламфорд?

Я кивнула.

– Пожалуйста, положите одну ладонь на дверное полотно, другую – на ручку, – наставлял он. – Это помогает сосредоточиться. Нужно отбросить сомнения, поверить в себя. Прочувствуйте металл в одной руке, дерево – под другой.

Я редко ощущала уверенность в своей магической силе. Поэтому закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании, как учила меня мадам Бен Аммар. Вдох ровный, как река; выдох – будто свечу гасишь.

– Представьте себе рынок, – велел Ксавье. – Образы, звуки, запахи. Пусть в вашем воображении они будут реальными.

Когда я была маленькой, папа взял меня на рынок в мой день рождения. Было очень холодно, только я не роптала. Сейчас, стоя у двери Ксавье, я чувствовала ароматы глинтвейна, засахаренных слив, имбиря и карамели. Слышала, как перекрикиваются торговцы, как визжат дети, гоняясь друг за другом на открытых травянистых участках. Видела канареечного цвета лотки и красный перец, привезенный издалека.

– Удерживайте этот образ, – велел Ксавье. – А теперь представьте себе нашу поездку: прибытие, завершение торговли, успех. Говорите об этом вслух.

Я посмотрела на него с сомнением:

– Когда налагаете портальные чары, вы поете. На альбиланском.

У Ксавье заблестели глаза.

– Ах, да. Этому приему меня научила мать. Я думаю о ее песнях. О наших поездках за границу, к моим бабушке и дедушке. Вам, конечно, петь необязательно. Просто нужно думать о путешествиях.

– Ясно, – пробормотала я. Глядя на темно-зеленую дверь, припомнила наши собственные поездки. Выбраться из страны нам с папой было не по карману. Мы даже в столицу не выезжали. Но у нас были свои приключения. Воспоминания, которыми я очень дорожила.

– Путешествия. – Песни, которые мы с папой фальшиво пели, когда он на телеге вез меня на первое место обучения в Окридж.

– Прибытие. – Прежде чем войти в дом мадам Бен Аммар, я обнимала папу долго-долго, крепко-крепко. Сердце болезненно сжалось. Что бы я сейчас не отдала за такое объятие!

– Завершение. – На этот раз я представила себе то, чего пока не произошло. Как наложу благословение – и папино сердце исцелится. Он обнимет меня без страха пострадать.

– Успех. – Вспомнилось радостное волнение трехдневной давности – открыв глаза, я увидела целый луг прекрасных чужеземных цветов. Цветов, появления которых хотела. Тепло гордости в груди. Несколько минут я успешно контролировала свою магическую силу.

И знала, что смогу сделать это снова.

– А теперь уточняйте – представьте, что вы там. Когда будете готовы, откройте дверь.

Пламфорд я могла представить себе очень четко. И прекрасно знала, что, когда открою дверь, мы окажемся посреди рынка, полного суеты и запахов, и Ксавье просияет от гордости.

Я с нетерпением распахнула створку.

За порогом лежало пустое поле.

– Н-н-не знаю, что я сделала не так, – пролепетала я.

Ксавье глянул мне через плечо.

– Это ваш первый портал, – напомнил он. – Вам стоит собой гордиться. У меня при первой попытке за дверью оказалась черная пропасть.

– Это все равно что пропасть.

Прищурившись, Ксавье посмотрел на горизонт и заслонил глаза от льющегося в лавку солнца.

– Погодите! Видите вон то дерево?

Я пригляделась к тому, что издали казалось чахлым кустом.

– Это же старый дуб, что растет у рынка! – засмеялся Ксавье, касаясь моей руки.

Не успела я это осознать, как друг отступил на шаг и торопливо глянул на дверь.

– Вы перенесли нас слишком далеко! Рынок там!

Посмотрев внимательнее, я увидела торговые палатки, похожие на капельки краски. Даже отсюда слышались крики торговцев и виднелись суетящиеся покупатели.

– У меня получилось? – охнула я.

– Получилось, – кивнув, подтвердил Ксавье.

Восторженно вскрикнув, я запрыгала на месте перед раскрытой дверью.

– Браво, магия! – похвалила я. Та шипела во мне, а в воздухе вокруг меня светлячками мелькали искорки.

– Не хочу умалять ваше достижение, мисс Лукас, но нам лучше было бы оказаться ближе к рынку, – заметил Ксавье. – Не возражаете, если я создам новый портал?

Искорки мигом погасли.

– Нет… не возражаю, но не хочу, чтобы вы себя изнуряли.

Из-за бессонных ночей простейшее заклятие сбивало Ксавье дыхание и вызывало усталость. Создавая порталы, он едва не падал в обморок от нехватки сил.

– С элементарным портальным заклятием я справлюсь. В любом случае это лучше, чем тащить наши товары на рынок.

Не успела я открыть рот, чтобы поспорить, как Ксавье захлопнул дверь, прижался к ней лбом и стал напевать. Когда же снова распахнул, нас затопило море звуков и запахов. Шумные торговцы; родители, орущие на детей, чтобы слушались; ржущие лошади. Свежая выпечка, дым, сырая трава.

Но мне стало не до всего этого, когда Ксавье упал в ближнее к нам кресло и прижал дрожащую руку к виску. Из его носа капала кровь.

– Ксавье! – вскричала я, вытащила из кармана платок и прижала к носу бедняги. Тот покраснел от мыска на лбу до полоски кожи между подбородком и воротом, потом оттолкнул мою руку и приложил к носу свой платок.

– Я в порядке, – пробормотал Ксавье. Не открывая плотно сомкнутых глаз, он махнул рукой на пирамиду коробок: – Вынесите на улицу вон тот рулон брезента. На траве там будет свободное место.

Я оторвала взгляд от Ксавье и неохотно взяла длинный, плотно скатанный брезент.

– На него уже наложены чары, – пояснил Ксавье приглушенным носовым платком голосом. – Раскатайте рулон, как одеяло для пикника, и он сам собой превратится в палатку. Идите, не беспокойтесь обо мне.

Я послушалась друга – вынесла брезент за порог, ступив на сырую траву. Чем дольше я задерживалась в доме, тем более неловко наверняка становилось Ксавье.

На минутку оставшись без присмотра, я наслаждалась солнцем и представляла себя частью толпы, суетившейся вокруг. Кто-то занимался своими лотками, заворачивал посуду, упаковывал красивые пирожные; кто-то заглядывал в палатки, уходил с подарками или еженедельными покупками. Болтовня посетителей была мне так же приятна и знакома, как пение птиц. Проходя мимо, покупатели вежливо кивали мне, спешащая за матерью девочка помахала рукой.

Они не видели магии, пылающей у меня внутри. Не знали о моих ошибках, ни откуда я, ни про ведьму-мать, ни про проклятого мной отца. Для них я была обыкновенной.

Ну, не считая конечно заколдованной палатки в моих руках.

Я оглянулась на Ксавье, который так и сидел на стуле, прижимая платок к кровоточащему носу.

Сделав шаг от двери, я встряхнула брезент словно простыню. Он полетел на землю и с резким хлопком превратился в палатку с тремя стенами и островерхой крышей. Заглянув внутрь, я увидела прилавок, три полки для товара, вешалку и даже часы, висящие на туго натянутом бежевом брезенте. Снаружи над входом красовалась деревянная вывеска «Магические товары и услуги мастера Морвина».

– Впечатляющая колдовская работа для человека, у которого течет кровь от портального заклинания.

Я подумала о том, что могло довести Ксавье до такого состояния. Неужели подобным образом его наказывали вечно подавляемые эмоции? Иначе просто не получалось. Морвины славились своей магической силой. Ксавье славился своей магической силой. В пятнадцать лет получить допуск к чарам и стать членом Совета – случай совершенно уникальный. Почему же тогда магия причиняет ему такие страдания?

Сердце болезненно сжалось.

В день, когда члены Совета навестили меня впервые, они предложили заклинание, которое ограничило бы мою силу, подточило ее и сделало использование чар болезненным.

Ксавье тогда выступил против.

Возможно, его магию тоже ограничили. Вероятно, поэтому он так спешил принести клятву, принять мою силу в качестве оплаты за свою помощь. Вот только после страданий от подавленной, мучительной магии он получит обратную проблему. Разнузданную силу.

Но зачем Совету в принципе ограничивать магию Ксавье?

Я вернулась к изумрудно-зеленой двери, так и стоявшей отдельно среди травы. Ксавье по-прежнему сидел на стуле, одной рукой держась за нос, другой – за лоб. Тревожная часть меня требовала убедиться, что друг в порядке. Куда более спокойный здравый смысл призывал не трогать беднягу. К нему я и прислушалась, молча перетаскав коробки со снадобьями в палатку.

Когда я раскладывала пузырьки и банки по полкам внутри прилавка, у входа появился ссутулившийся Ксавье.

– Простите, что так получилось, – проговорил он.

Я опустила взгляд на траву.

– Если честно, я тревожусь за вас. – Ксавье открыл рот, чтобы возразить, но я подняла руку. – Вы должны признать, что видеть у вас такую неестественную усталость – веский повод для беспокойства. – Моя собственная магия пуще прежнего защемила в сердце. – Совет ограничил вашу силу, верно?

Кусая губу, Ксавье устремил на меня немигающий взгляд.

– Я… Да, верно, – наконец проговорил он.

Вопреки летнему зною, показалось, что у меня кровь стынет.

Вместе с жалостью появился и слабейший лучик надежды. Если Совет так поступил с Ксавье, возможно, его магия была наподобие моей. Возможно, я не одна такая.

– Ваша сила стала дикой, как у меня? – спросила я. – Они ограничили ее, чтобы контролировать?

Ксавье судорожно кивнул, темные волосы свесились ему на глаза.

– Да. Моя магия… создавала мне много проблем.

Значит, он и впрямь был таким же, как я. Ксавье, могущественный, невероятно одаренный, получивший официальный допуск маг, тоже обладал дикой силой.

Если бы он только сказал об этом раньше, то облегчил бы мне страдания, разделив их. Возможно, ему было слишком стыдно об этом говорить. «Что я за Морвин, если магию свою не контролирую?» – спросил бы он себя.

– Очень жаль, что Совет подверг вас таким испытаниям, – тихо проговорила я.

– Пустяки, – отмахнулся Ксавье.

– Нет, не пустяки. Я знаю, каково иметь непокорную магию. Это ужасно. Страшно. Унизительно. – Я схватилась за прилавок. Мои силы и без того внушали мне страх. Если каждая попытка заклинания станет вызывать упадок сил, какой, видимо, испытывает Ксавье, я не сомневалась, что попросту испугаюсь колдовать. – Думаю, у вас есть все основания расстраиваться.

На губах у него появилась слабая полуулыбка.

– Спасибо, мисс Лукас. Вы очень добры.

Потом он вскрикнул и отвернулся от меня. Старушка в заношенном оранжевом платке робко улыбалась и тянула его за рукав.

– Ой, простите, молодой человек, – начала она. – Я тут волшебника ищу.

Засмеявшись, Ксавье прижал руку к сердцу:

– Волшебник – это я. Заходите, мы с моей ученицей поможем вам.

9

В нашу маленькую палатку посетители заходили даже чаще, чем в лавку.

Старик горячо поблагодарил меня за снадобье от ревматизма, которое я ему дала. Женщина купила противовоспалительное средство и с теплотой вспомнила, как мать Ксавье помогала ей рожать дочь.

Казалось, у каждого посетителя имелась история о чудесах, которые творили Морвины. Стоя рядом с Ксавье, я позволила себе представить мир, где сама буду помогать столь многим людям. Где буду смотреть исцеленным в глаза и пожимать им руки.

Собрав коробку с целебными мазями для издерганной семьи из пяти человек, я стояла у входа в палатку и наблюдала, как глава семьи толкает деревянную тележку с покупками. Три его дочери скакали рядом, смеялись и пели во все горло. Они напоминали мне сестер Ксавье. Оглянувшись, я увидела боль в его глазах и поняла, что он думает о том же.

– Все эти разговоры о великой семье Морвинов, – начала я, снова войдя в палатку. – Вам не кажется, что вы живете в ее тени?

Ссутулившись, Ксавье склонился над прилавком.

– Я… я горжусь тем, что Морвин. Обожаю слушать о том, как они помогают людям, только не думаю, что сам когда-нибудь… – Ксавье осекся и покачал головой. – Неважно.

– Мне вы можете сказать. – Я прошла по травяному полу к прилавку и встала перед Ксавье. – Меня в душевном смятении вы видели не раз. Я дразниться не буду, обещаю.

Не встречаясь со мной взглядом, Ксавье провел по волосам неестественно белыми пальцами.

– Я очень по ним скучаю. Правда. Но… наша разлука – это тоже хорошо.

У меня сердце упало.

– В том старом письме вы упоминаете своего отца. Насколько я понимаю, ваши отношения с ним почти не изменились?

Когда Ксавье взглянул на меня, круги у него под глазами показались еще темнее.

– Это он придумал меня изолировать. Сказал, что мне нельзя ни на что отвлекаться, пока я выполняю задание Совета. – Ксавье невесело засмеялся. – Интересно, как бы он отреагировал, узнав, что я взял ученицу?

Я ощетинилась:

– Мы уже знаем, как.

У Ксавье сузились зрачки.

– Разрази меня гром! Простите, я не имел в виду… Дело не в вас, Клара. Моему отцу никто не нравится. Ему и я не нравлюсь.

Из уст любого другого человека я такого заявления не приняла бы. Но знала темперамент его отца. И знала, каково иметь родителя, который не хотел твоего появления.

– Извините, – проговорила я. – Жаль, что меня не было рядом все эти годы.

– И мне жаль.

Между нами повисла тишина, тяжелая и грустная. Думать о времени, которое мы могли бы провести вместе, было почти так же больно, как если бы что-то между нами умерло. Мы словно скорбели по жизни, которую могли прожить вдвоем.

Зато оказались вместе сейчас.

Я улыбнулась Ксавье:

– Вы назвали меня Кларой.

Наши взгляды встретились. Вопреки секретам, смущению, вспышкам, в глазах у Ксавье таилось столько нежности. Они всегда были очень добрыми.

– Вы не против? – спросил он.

– Нет.

Ксавье кивнул:

– Наверное, это делает нас друзьями.

Я засмеялась так громко, что он подскочил.

– Мы только сейчас друзьями стали?

– Я только хотел сказать, что мы больше, чем наставник и ученица. Ну, то есть… не больше. Точнее, я… – Ксавье осекся посреди путаной фразы. Щеки его становились розовее и розовее, и у меня затрепетало сердце. – Пойду принесу нам что-нибудь поесть. Вместе. Если вы не против.

– Звучит здорово. – Я похлопала рукой по прилавку. – Пригляжу за палаткой, пока вас нет.

– Хорошо.

– Хорошо.

Продолжая краснеть, Ксавье снял пиджак с вешалки. Буквально на секунду он задержался у входа в палатку.

– Кстати, я ничуть не жалею о том, что стал вашим учителем. – Ксавье улыбнулся мне. – Отец ошибался насчет вас. Вы прекрасная ведьма.

Не успела я ответить, как он бросился вон из палатки.

Я стояла за прилавком, а счастье светилось во мне, точно тлеющие угольки в золе. Парень, которого я знала, проявлялся все больше. И магия меня слушалась. В нас обоих теперь ожила надежда.

Сегодня я помогла множеству посетителей – и ни одного инцидента. Палатка осталась невредимой: ничто не сломалось и не сгорело. Завтра я собиралась домой, чтобы исцелить отца. Моя магия была сильна, но я – сильнее.

Подняв голову, я увидела, как в палатку входит мужчина.

Он молча оглядел полку со снадобьями, прочел надпись на одном ярлыке, потом – на другом.

– Сэр, чем я могу вам помочь?

Двигаясь медленно, мужчина отставил пузырек и подошел к прилавку. Плечи его были ссутулены, а глаза… под глазами залегли тени, как у Ксавье. От такого сравнения у меня закололо сердце.

– Я… я слышал, есть снадобья, которые помогают от… – мужчина потупился и договорил еще тише и вкрадчивее: – От меланхолии.

Тотчас вспомнился учебник, которым я пользовалась у одного из наставников, – «Искусство современного целительства». В самом конце имелось небольшое, на два параграфа, дополнение под заголовком «Сердечные проблемы», а в нем – несколько терминов, которые я выучила на случай, если меня спросят о таком на экзамене.

«Меланхолия проявляется в усталости, – говорилось в учебнике, – в нетипичном отсутствии интереса к жизни, нечеткости мышления, онемении духа и долгих периодах грусти».

Но мои учителя и наставники такие темы никогда не затрагивали. «Сердечные проблемы – это не наше поприще», – заявлял Совет.

Поэтому снадобья вроде «эйфории» считались вне закона.

Поэтому снадобья вроде «эйфории» были так востребованы.

Я нервно сглотнула:

– Сэр, лекарства от меланхолии нет. Мне очень жаль…

Мужчина осторожно достал из кошелька несколько золотых монет и положил на прилавок.

– Пожалуйста, мэм! Я слышал, такие снадобья существуют. Этого… этого достаточно? Позднее я мог бы заплатить вам еще.

Мадам Бен Аммар просила меня держаться начеку. Сообщать ей о таких снадобьях. Неужели «эйфорию» распространяют здесь? Неужели ею торгуют поблизости?

– Вы «эйфорию» ищете? – спросила я мужчину.

Он аж глаза вытаращил:

– Да. У вас она есть?

Руки задрожали, и я спрятала их под прилавок.

– Это снадобье запрещено. – Магия зашептала мне на ухо ее имя, и волосы на затылке встали дыбом, словно кто-то подкрался сзади. – От кого вы о нем слышали?

Мужчина сгреб деньги обратно в кошелек. Взгляд у него стал мрачным и безрадостным.

– Неважно.

В палатку вошел Ксавье, держа в одной руке два маленьких бумажных пакета. Вероятно, он увидел тревогу на моем лице, потому что почти моментально устремил хмурый взгляд на посетителя.

– Сэр, я владелец этой палатки, – начал Ксавье. – Извиняюсь за отсутствие на месте. Могу я вам чем-то помочь?

Мужчина покачал головой.

– Вряд ли у вас есть то, что я ищу.

Мне стало не по себе от полного отсутствия надежды в его голосе.

– У нас есть что-то от меланхолии? – спросила я.

Ксавье побледнел:

– П-п-простите, сэр. Таких снадобий не существует. По крайней мере, пока…

– Есть такое снадобье, – холодно проговорил посетитель. – Я знаю, что есть.

Он решительно двинулся к выходу из палатки, но Ксавье остановил его, положив руку на плечо.

– Вы имеете в виду «эйфорию»?

У меня душа ушла в пятки. Логично предположить, что как член Совета Ксавье знал об этом снадобье. Но я вспомнила о недоверии к нему со стороны мадам Бен Аммар и о ночи, когда он заслонил от меня котел с кипящим отваром. Разумеется, ничего противозаконного друг продавать не стал бы. Особенно посреди рынка…

– Да. – Плечи у посетителя задрожали, в глазах заблестели слезы. – Пожалуйста, мне… мне нужна помощь.

– Принимать такое снадобье небезопасно. Через несколько дней…

– Знаю, – перебил посетитель. Глаза у него были такими далекими и пустыми, словно жизнь в них едва теплилась. – Пожалуйста, сэр!

– Простите, – снова извинился Ксавье. – Я ничего не могу поделать. И умоляю вас: не ищите это снадобье. Ощущение счастья, которое оно создает, не стоит последствий.

Мужчина молча посмотрел на нас обоих, а потом беззвучно, как призрак, выскользнул из палатки.

Секунду спустя Ксавье плотно закрыл брезентовые полы и вместо стула тяжело опустился на старый ящик.

– Разрази меня гром, ну и дела!

– Мы должны сообщить Совету?

– Я отправлю им послание, – буркнул Ксавье.

Между нами повисла тяжелая, плотная тишина. Ксавье безучастно смотрел перед собой, ссутулившись от усталости и… грусти.

– А вы немало знаете об «эйфории», – проговорила я.

Ксавье медленно кивнул:

– По заданию Совета… я пытаюсь создать средство, нейтрализующее побочные эффекты этого зелья.

Я нахмурила лоб:

– Мадам Бен Аммар сказала, что это снадобье радости, и что-то еще… про одуванчики?

– Принявшие его… чувствуют не радость. Если «эйфория» создавалась от меланхолии, то зря. Она лишь дарит фальшивое ощущение счастья на один день. На второй начинается бред и на коже прорастают одуванчики. Финальная стадия наступает на третий день, когда бутоны расцветают, а пострадавшие превращаются в сомнамбул. Разбудить их нам не удалось.

– Что… что же тогда для них делается?

Голос Ксавье звучал слабее и слабее.

– К счастью, пострадавшие способны пить и есть, но они полностью дезориентированы. Не слышат и не видят ничего вокруг, в головах у них проигрывается сон. Их тела функционируют, но души, сознание… фактически умирают.

Неудивительно, что Ксавье столь категорически возражал против использования зелья и что мадам Бен Аммар разыскивала его с таким пылом. «Эйфория» представляла огромную опасность особенно потому, что была столь желанна. Снадобье, позволяющее мгновенно спрятаться от реальности.

– Что в ответ на это предпринимает Совет? – спросила я.

– Мы разрабатываем нейтрализующее средство.

– Мы? – хмуро переспросила я.

– Другие члены Совета тоже экспериментируют с вариантами нейтрализаторов. Моя задача отличается тем, что мне поставлен жесткий срок. Я должен приготовить снадобье к летнему солнцестоянию.

Это звучало абсурдно.

– Вам… вам же шестнадцать лет. Почему вы должны?..

– Потому что я Морвин, – перебил Ксавье.

– Это ваш отец придумал?

– Он предложил поставить мне такие рамки. Хочет, чтобы я приготовил снадобье раньше всех остальных.

Мне это претило. Претило, что Ксавье пришлось нести такое бремя. Очень жестоко отдавать чужие жизни и счастье в руки одного мальчишки. И все ради чести семьи.

– А если у вас не получится? – спросила я. – Что случится тогда?

Ксавье пожал плечами и перехватил мой взгляд.

– Если у меня не получится, Совет заберет мою силу.

У меня глаза на лоб полезли.

– Что? Но… зачем им это делать? И раз ваша сила уже ограничена… как вы должны готовить столь важное снадобье в таком состоянии?!

– Это очень сложно, – пробормотал Ксавье.

Я поняла его тревогу, его бессонницу. И его сомнения. Перед ним маячило будущее без магии. Точнее, маячило до моего появления.

«Нет, – подумала я, – он не совсем тот Ксавье, что раньше».

– Поэтому вы пожелали мою магию? – спросила я слабеющим голосом. – Из страха потерять собственную?

Ксавье выдохнул, но не с досадой, а мягко, словно к нему наконец вернулась способность дышать.

– Да, – ответил он.

Значит, так оно и было. Ксавье настолько уверовал в свой провал, что заранее составил план действий на случай потери магической силы.

– Получается, вы совершенно в себя не верите?

– Надежды нет. – Ксавье покачал головой, не осмеливаясь на меня посмотреть. – Вот уже три месяца я еженощно работаю над этим заданием. Дал пострадавшему одну дозу – не работает. Дал другую – не помогает. Я готовлю идеальное снадобье, чувствую, как моя магия гудит в пузырьке… и никакого результата. Дохлый номер.

Невыносимо было видеть Ксавье таким сломленным. Я подошла к нему и легонько коснулась его руки.

– А если…

– А если что? – хмуро перебил Ксавье.

– Я могла бы помочь вам со снадобьем, – предложила я.

У Ксавье аж морщины на лбу разгладились.

– Очень мило с вашей стороны, – тихо сказал он. – Но у вас самой есть важные дела. Вам нужно отца благословить.

– Я могла бы учиться управлять своей магией, помогая вам. Знаю, я сама – ходячая катастрофа, но сила постепенно начинает меня слушаться. Кроме того, помощь вам не помешает, даже если я буду просто измельчать ингредиенты.

Ксавье закусил нижнюю губу так, что она побелела.

– И чего вы хотите взамен?

– Ничего, – ответила я, нахмурившись. – Если мы впрямь друзья, как вы сказали, это именно то, с чем друзья приходят на выручку.

Ксавье медленно, с опаской улыбнулся:

– Спасибо. В понедельник я покажу вам, над чем работаю.

– Не сегодня?

Ксавье покачал головой:

– У вас была сложная неделя, вы очень много работали. Переночуйте сегодня дома. Утром я приду, чтобы присутствовать при благословении.

Ксавье повернулся к бумажным пакетам, взял меньший и протянул мне.

– М-м-м, вот. Я купил вам подарок. Чтобы пожелать удачи. Не то чтобы вам она не понадобится, но…

В пакете лежали черные хлопковые перчатки, украшенные затейливой вышивкой в виде стеблей и цветов. Охнув от восторга, я тотчас сняла садовые, чтобы примерить обнову.

– Они прекрасны! – заворковала я, восхищаясь подарком при свете лампы, висящей в заколдованной палатке.

– Я подумал, что вы заслуживаете чего-то лучше старых садовых перчаток, – отозвался Ксавье.

Друг верил в мои знания, в мой успех. Возможно, Ксавье и впрямь считал, что у меня получится благословить папу.

«Разумеется, он счастлив, – сказала мне магия. – Если ты добьешься успеха, у Ксавье снова появится полноценная сила».

Горло судорожно сжалось, руки повисли по швам.

– Что случится, если у меня получится его благословить? Ну, то есть с нашей клятвой? Моя сила переметнется вам в грудь?

Ксавье отвел взгляд.

– Не уверен насчет «переметнется», но, по сути, – да.

Несколько светлых часов мне казалось, что мы партнеры. Работали бок о бок как равные. В детстве мы играли в магов и мечтали вместе открыть лавку «Морвин и Лукас».

Тогда я и подумать не могла, что такое простое желание может оказаться настолько сложным и невыполнимым.

10

Тем вечером, когда Ксавье открыл портал ко мне в дом, от волнения у меня не нашлось сил даже попрощаться.

С пылающим сердцем я перепрыгнула через крыльцо в гостиную. Едва увидев папу, склонившегося над книгой в своем кресле, бросила свою ковровую сумку в сторону и рванула к нему. Заметив на щеке у него шрам длиной с палец, я застыла в нескольких дюймах от его кресла.

Когда папа поднял голову, его глаза, скрытые очками для чтения, напоминали совиные.

– Разрази меня гром, это кто ко мне пришел?! – Он устроил книгу между диванной подушкой и подлокотником, выпрямил спину и шагнул ко мне, широко раскрыв объятия.

С бешено бьющимся сердцем я отшатнулась от него. У папы вытянулось лицо.

– Извини, – проговорила я. – Это просто… моя магия. Не хочу, чтобы она тебе навредила.

Перед мысленным взором встали азалии, в ушах зазвучали возгласы боли.

Но папа взял меня за руку и поцеловал тыльную сторону перчатки.

– Ваше благородие! – проговорил он, склонившись в церемонном поклоне.

Титул звучал для меня как песня, хотя я его еще не заслужила. Когда я рассмеялась, вечерний свет, струящийся сквозь занавески, стал еще ярче, цвета тигровой лилии.

«Ты собираешься пожертвовать этим титулом», – зашептала магия.

– Ты… ты выглядишь лучше, – отметила я, отчаянно стараясь заглушить этот жуткий шепот.

– Я и чувствую себя куда лучше после вмешательства Робин… О… Робин! – позвал папа, бросив взгляд через плечо. – Робин! Идите сюда, к нам ведьма заявилась! – Он снова повернулся ко мне и, оглядев мои перчатки, озорно наморщил курносый нос. – Ой, а перчаточки-то новые. И изысканные.

Я крепко сжала папе руку, сквозь ткань чувствуя каждую его мозоль.

– Это Ксавье купил.

Папа вскинул брови:

– Так ты была примерной ученицей, раз получаешь подарки от наставника на первой неделе муштры?

Почему-то от игривого папиного взгляда мои щеки залил горячий румянец.

– Я упорно работала.

На пороге кухни, опершись о косяк, показалась фигура Робин. Эксперименты с преобразующими заклинаниями давали о себе знать. Черты лица стали резче, волосы – индиговыми, рост – куда выше прежнего, и кое-кому теперь приходилось наклоняться, чтобы пролезть в дверной проем.

– Ой, привет, мисс Лукас, – речь звучала прерывисто от сбивчивого дыхания. Последовал поворот к папе. – Вы сказали, что мадам Бен Аммар здесь?

– Вообще-то я имел в виду Клару, – ответил папа, ласково улыбаясь мне. – Чему ты научилась, милая?

Я покачала головой и покрепче стиснула его руку – более безопасное проявление нежности подарить ему не могла.

– Это неважно. Больше всего я беспокоилась о тебе!

Папа фыркнул:

– И напрасно. Робин прекрасно обо мне заботится.

Я поклонилась ученику мадам Бен Аммар и помогла папе вернуться в кресло.

– Робин, как он себя чувствует?

– Вы говорите обо мне как об отсутствующем, – посетовал папа.

В гостиной появилась фигура Робин с саквояжем для снадобий. Во время его открытия я различила улыбку в свою сторону.

– По правде сказать, с каждым днем ему все лучше и лучше.

– И Робин до сих пор меня из дома не выпускает! – папа закатил глаза.

Со стороны Робин донеслось фырканье, похожее на смех.

– Альберт, мадам Бен Аммар требовала постельного режима. Раз уж в постели я вас удержать не могу, то хоть в доме постараюсь. – Из саквояжа показались две бутылочки. – Кашлять цветами он перестал к ночи понедельника. Но у него болит живот, поэтому я даю ему это снадобье каждые шесть часов, – последовали пояснения Робин. – И он придерживается строгой диеты…

– Суп, Клара! – простонал папа. – Столько супа!

Лицо Робин скривилось:

– Мне казалось, что так лучше всего.

– Не слушайте моего отца. Уверена, вы прекрасно за ним ухаживаете.

– Не помню, когда в последний раз ел вишневый тарт, – с тоской проговорил папа.

Казалось, я раздвоилась: лицемерить мне и претило, и нравилось. Я тяжело вздохнула.

– Возможно, твой охранник позволит тебе печь. – Изогнув бровь, я посмотрела на Робин.

Кивок в мою сторону:

– С этим проблем возникнуть не должно. – Из недр коробочки со снадобьями был выужен небольшой блокнот. Я кое-что вспомнила и улыбнулась.

– Мадам Бен Аммар заставляет вести подробные записи, да?

Я поймала взгляд Робин через плечо – и в уголках глаз появились морщинки.

– Она очень педантична. Но мне полезно перенять это качество.

– Вам нравится с ней работать? – спросила я. Моя учеба у мадам Бен Аммар прошла прекрасно, и я очень сожалела, что так ее подвела.

Робин, просияв:

– Да, да, очень нравится. Она умная и терпеливая. Здорово иметь наставника, который так хорошо меня понимает.

На душе стало легче. Мадам Бен Аммар была необходима Робин, у наставника и ученика сложился идеальный тандем.

– Это здорово, – проговорила я. – Пожалуй, она умнейший человек из всех, кого я знаю.

– Да, наверняка. – От нежной улыбки у Робин заблестели глаза. Склонившись над саквояжем для снадобий и торопливо черкнув что-то в блокноте, ученик негромко охнул и вручил мне другую бутылочку, наполненную ярко-оранжевой жидкостью. – Ваш отец принимает и это снадобье. Оно для сердца.

Вот она, встреча с горькой реальностью, которая портила любезности, лишала юмора папины остроты и шутки. Он потупился.

– Как его сердце? – шепотом спросила я.

– Лучше.

Только этого ответа было катастрофически недостаточно, чтобы меня успокоить. Магия крепко стиснула мне внутренности. «Ты убиваешь его», – заявила она.

– Дело в цветочном яде. Пульс у вашего отца по-прежнему нестабильный. – Признание прозвучало так, словно вина лежала на Робин, а не на мне. – Временами он страдает от головокружения и кажется слишком бледным. Поэтому приходится делать так, чтобы он побольше сидел, и как минимум раз в час мерить ему пульс.

Я тяжело опустилась на диван, вглядываясь в лицо отца и в темные круги у него под глазами. Я стиснула юбки и почувствовала, что дышать стало сложнее обычного.

Мое внимание переметнулось к карманным часам Робин, которые служили незаменимым помощником во время измерения пульса папе.

– Самих цветов в его организме больше нет, и нас теперь беспокоит только их яд. Но даже в этом плане ситуация улучшается. – От полной надежды улыбки на щеках у помощника появились ямочки. – Время и магия способны творить чудеса. – Легкое прикосновение к папиному плечу не заставило себя ждать. – Прекрасный пульс!

– Я стараюсь, – усмехнулся папа. Он повернулся к Робин, и от игривой улыбки уголки его глаз прорезали морщинки. – А теперь вот моя единственная, неповторимая дочь вернулась домой после долгой учебы у далекого мага-волшебника. Не думаете, что она справится со мной своими силами?

Я закатила глаза:

– Не пытайся так скоро избавиться от своего целителя. Робин, если желаете, оставайтесь на выходные у нас. Мы будем очень рады.

Повисла пауза.

– Мне придется остаться, – сказано – сделано. – Обычно по выходным я навещаю своих родителей. Мы давно не виделись, но я не хочу бросать вас тут…

Папа махнул рукой, будто отгоняя Робин.

– Возвращайтесь в Куинсборо! Клара сумеет обо мне позаботиться.

Я такой уверенности не испытывала.

– А что об улучшении его состояния говорит мадам Бен Аммар? – спросила я.

– Она заглядывала к нам пару дней назад и считает, что мистер Лукас идет на поправку. Поскольку он пострадал от вашего прикосновения, думаю, что если вы не снимете перчаток, то все будет хорошо.

Я посмотрела на свои обтянутые тканью руки, думая о благословении, об иллюстрациях в учебниках, о будущем, в котором моя магия не причинит никому вреда. Но в реальности такого будущего не существовало – только возможность того, что я навсегда потеряю силу. По крайней мере, в этом случае она никому не навредит.

– Мастер Морвин учит меня накладывать благословение, – сказала я Робин.

Одобрительный кивок.

– Да, мадам Бен Аммар объяснила мне это. Признаюсь, слышать такое было удивительно. Подобные чары невероятно сложны. При мне мадам Бен Аммар накладывала благословение лишь раз. После она напоминала выжатый лимон.

Я скривилась:

– Я знаю, что заклинание сложное. Но, похоже, для папы это единственная надежда выздороветь полностью.

Еще один день. Отец откинулся на спинку вытертого кресла и прикрыл глаза.

– Пап, ты в порядке? – спросила я его.

Он медленно кивнул и улыбнулся:

– Просто немного устал, только и всего.

На столе возникли две бутылочки со снадобьями: зеленая – для желудка, оранжевая – для сердца, – и я поняла, что нам нужна оранжевая.

– Ложку утром, ложку перед сном, – последовали пояснения, а также из хаоса саквояжа материализовалась небесно-голубая карточка мадам Бен Аммар. – Я в курсе, что вы с ней встретитесь завтра, но… на всякий случай…

Я кивнула. Папа уже закрыл глаза и шумно дышал – не с присвистом, а посапывая.

– Думаете, мы своими силами до утра продержимся? – шепотом спросила я у Робин.

– Могу остаться.

Глядя на уснувшего в кресле папу, я вспоминала ленивые субботние вечера. Как читала папе вслух какой-нибудь роман, он засыпал, а я ругала его за то, что он не следит. В судьбе Робин тоже должны быть такие безмятежные моменты. Моменты спокойного уединения с родными.

– Робин, вам следует навестить своих близких. Вы очень много сделали для нас с папой. – Глаза защипало от слез, и я поглубже вдохнула, чтобы успокоиться. – Спасибо вам.

Мы попрощались крепким рукопожатием, затем саквояж и сумка исчезли в двери, которая теперь сообщалась с гостиной в Куинсборо. Едва створка за ним со щелчком захлопнулась, папа распахнул глаза и хихикнул.

– Ты прямо как ребенок, – сказала я, стиснув ему ладонь.

Папа подался ко мне, заговорщицки улыбаясь. Спящим он, может, и притворялся, но глаза у него и впрямь выглядели усталыми, особенно из-за темных кругов.

– Ну, что ты думаешь о юном мастере Морвине? Сильно он изменился?

Я свернулась клубком на диване, прижав колени к груди. И аж похолодела, подумав о Ксавье. О наших секретах. О нашей сделке. О том, что если мне удастся благословить папу, то друг заберет у меня всю магию. И что потом?

– Клара!

Я захлопала глазами:

– О чем мы говорили?

– О Ксавье. Он нравится тебе как учитель?

Мой палец лениво описал восьмерку на вытертой ткани дивана.

– Учитель он хороший. Очень знающий. Он помог мне разобраться с благословениями. А еще Ксавье добрый. Он не злится, когда я делаю глупости. По-моему, Ксавье вообще неспособен злиться.

Последнее не было правдой. Той ночью, когда Ксавье готовил снадобье и резко вытянул руку, чтобы я не приближалась к котлу, его глаза метали молнии. Он аж побагровел, когда с криком швырял фарфор со скалы. Злость жила у него внутри эдаким семенем, которое только начало прорастать. Чем это спровоцировано? Кто посадил его туда? Ксавье когда-нибудь расскажет мне об этом?

– Ты сегодня страшно задумчивая, – отметил папа, потянулся, чтобы коснуться моей руки, но я отстранилась. – Малышкой ты так же от меня шарахалась, – вспомнил он со вздохом. – Добрых пару лет ты особо меня не жаловала.

Я поморщилась:

– Мне в ту пору было десять. Мозгов не хватало.

– Нет, ты просто хотела друзей впечатлить. А я… слишком тебя опекал. – Папа закатил глаза, вспоминая себя. – И вот теперь я проклят чрезмерно заботливой дочерью!

– Не говори «проклят»! – рявкнула я.

Папа вытаращил голубые глаза:

– Цветочек, я не серьезно. Прости!

Вдруг он все-таки говорил серьезно? Ну хоть отчасти? Вдруг ему претила моя опека? Вдруг он думал, что я ненавижу его, как в детстве? Вдруг считал, что я злая, как моя мать?

– Клара Лукас! – нараспев позвал папа, чтобы привлечь мое внимание. – Скажи мне одно. Тебе хорошо у Ксавье?

Мой смех прозвучал точь-в-точь как у друга – тихо и монотонно.

– О да! – ответила я, и слова полились из меня совершенно бесконтрольно: – У Ксавье я смеялась и улыбалась больше, чем у любого другого учителя и наставника. Ксавье очень застенчив и всего боится. Он боится себя: опасается, что в любой момент может сморозить глупость. И краснеет чаще, чем я. – Я хихикнула и пригладила выбившиеся из косы волосы. – Ему нравится слушать про меня и про тебя. И шутки у него нелепейшие. Однажды мы десять минут придумывали каламбур про ингредиенты, и на лице у Ксавье была глупейшая улыбка…

Примерно такая же, как сейчас у папы. Его глаза были как небо, голубыми и ясными.

– Ты им увлечена!

Меня словно в холодную воду окунули.

– Папа, он мой учитель! – возмутилась я.

– Изначально он был твоим другом.

Я прижалась к спинке дивана:

– Сейчас ситуация иная.

– Но он тебе нравится?

– Да, Ксавье – человек добрый. Хороший друг. Хороший партнер. – Последнее слово напомнило мне о наших детских мечтах и о тайной мрачной клятве, пометившей меня кольцом.

– Добрый. Друг. Партнер, – загибал пальцы отец. – Все черты хорошего мужа.

– Папа, пожалуйста!

– Если опасаешься лишней спешки, то не стоит: я женился на твоей матери уже через несколько месяцев после нашего знакомства.

Магия с шипением потекла от живота вверх по позвоночнику.

Она снова была здесь, в папиных словах, в папиных воспоминаниях, в моих чарах, в моей крови. Она, как растение-паразит, опутала корнями всю мою жизнь. Раскат грома сотряс наш дом. Папа вскрикнул от удивления и схватился за сердце. Я тотчас соскочила с дивана, аккуратно прикрыла отца пледом и проверила пульс.

– Сердце болит, да, пап?

Он покачал головой и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я просто грома испугался. – Папа потянулся ко мне и, когда я отшатнулась, нахмурил лоб.

– Отдохни немного, – проговорила я, отступая к кухне. – Пока спишь, я приготовлю булочки и чай.

– Милая, я тебя расстроил? – спросил папа.

– Нет, нет, – как можно беззаботнее запротестовала я, а когда уединилась на кухне, голос магии плотной спиралью скрутился в моей голове: «В твоих венах ее сила. Ты слишком слаба, чтобы ее контролировать. Отца тебе никогда не спасти. Останешься без матери и без него».

Я схватилась за край кухонного стола: руки дрожали, на глаза навернулись слезы. Голос магии был таким громким, таким настойчивым, таким правдивым. Но упорным трудом я научилась заглушать его, пользоваться тем, что усвоила у Ксавье и у других наставников.

«Вы сумеете исцелить отца», – сказал друг. В его голосе было столько уверенности, в его глазах – тепло и убежденность.

Ксавье не лгал. Он в меня верил.

Среди хаоса, в который ввергала меня магия, я цеплялась за этот факт что было силы.

11

«Уверенность очень важна», – сказал Ксавье. Мне следовало верить, что благословение сработает.

Следующим утром, вскоре после рассвета, я ждала в гостиной. Дрожащими пальцами листала очередную книгу о благословениях. Я прижимала ладонь к словам, точно бумага была папиным сердцем. Зажмурившись, представляла отца здоровым, жизнерадостным, веселым. Я приложу руку к его груди – и он вскочит на ноги, объявив, что готов пробежать несколько миль.

Стук в парадную дверь вернул меня к реальности. Я резко поднялась и, прежде чем открыть, поправила юбки и пригладила волосы.

За порогом стояла улыбающаяся мадам Бен Аммар.

– Здравствуй, милая!

Я сделала реверанс и впустила ее. Почему грудь затопило разочарование? Я, конечно, обрадовалась наставнице. А вот скучать по Ксавье мне совершенно не следовало. Ради всего святого, я же целую неделю у него прожила!

Мадам Бен Аммар поставила на пол свой саквояж для снадобий, затем расстегнула длинный тонкий плащ цвета ночи.

– Я знаю, что ты отправила Робин домой в Куинсборо, – проговорила ведьма, пристраивая одежду на вешалку.

– Мы оба решили, что выходной никому не помешает, – сказала я.

– Несомненно. Бедняга работает не покладая рук. – Мадам Бен Аммар подмигнула мне. – Уверена, ты прекрасно позаботилась об отце в отсутствие Робин.

Пока я вела наставницу к креслу, магия и сомнения шептали мне ужасные вещи: «Ты ничтожество. Твой отец умрет из-за тебя».

– Папа спит у себя в комнате, – громко сообщила я, чтобы заглушить шепот чар. – Вчера вечером у него болел живот. Подозреваю, это потому, что я побаловала его выпечкой. А его сердце… Он такой бледный, и порой чувствуется: ему тяжело бодрствовать. – Я заплетала и расплетала кончик косы.

Мадам Бен Аммар коснулась меня затянутой в перчатку рукой.

– Ты смышленая ученица и заботливая целительница. Я тебя знаю только такой и уверена, что ты прекрасно ухаживаешь за отцом. – Ведьма положила руку себе на колено и изогнула темную бровь. – А где мастер Морвин? Он хочет, чтобы ученица накладывала благословение в его отсутствие? – В голосе мадам Бен Аммар звенел лед – как всегда, когда она говорила о Ксавье.

– Он наверняка в пути. Почему… почему вы ему не доверяете? – тихо спросила я ведьму.

Мадам Бен Аммар уставилась в потолок, как делают некоторые люди, когда молятся.

– Скажем так: я считаю престранным, что мне потребовалось пять лет практики, чтобы войти в Совет, а ему – только месяц. Я уважаю мнение Совета, но…

– Просто он Морвин, – буркнула я и почувствовала укол ревности. Родись я в любимой семье Совета, наверное, уже стала бы ведьмой.

Мадам Бен Аммар сжимала и разжимала кулаки.

– Он избалованный, незрелый, самовлюбленный и совершенно безрассудный.

– По отношению ко мне он так себя не вел, – отметила я.

Мадам Бен Аммар резко опустила голову, и ее взгляд стал спокойнее.

– Он демонстрировал такое поведение Совету, мисс Лукас.

– Каким образом? – не унималась я. – Похоже, весь Совет его ненавидит, а вы велели не спускать с него глаз! Но что именно мне нужно высматривать? Агрессии у него как у ягненка. Ну, однажды он на меня накричал, но только потому, что помешала ему работать над нейтрализатором «эйфории».

Мадам Бен Аммар вгляделась в меня и стиснула зубы.

– Так он сказал, что работает над нейтрализатором? – уточнила она.

Я кивнула.

– На рынке к нему подошел мужчина и попросил «эйфорию», а мастер Морвин категорично заявил, что у него этого снадобья нет. Мне он объяснил, что работает над противоядием, которое должно быть готово к летнему солнцестоянию, не то его лишат магической силы.

– Это все, что он сказал?

– Да. – Я нахмурила лоб. – Вы… вы что-то от меня скрываете? Он что-то от меня скрывает?

– Клара, я член Совета. И вынуждена соблюдать секретность. – Мадам Бен Аммар легонько сжала мою руку. – Просто это кажется странным. Он взял ученицу, когда сам выполняет задание. Причем ученицу выбрал с такой сильной магией.

Мадам Бен Аммар считала, что Ксавье меня использует.

И она была права.

– Во-первых, я попросила его о помощи, – тихо сказала я. – Мы вместе выросли. Я знала его и сейчас знаю.

– Понимаю. Но со временем люди меняются. – Мадам Бен Аммар вздохнула. – Понимаю, что ты хочешь его защитить. Не представляю, какие чувства ты к нему испытываешь…

– Мастер Морвин действительно хороший учитель, – с пылающим сердцем перебила я ведьму. – Он помог мне справиться с гневом. Моя магия… от нее за целую неделю никто не пострадал. – Я грустно улыбнулась. – Да, она по-прежнему дикая. Но мастер Морвин дает мне надежду. На то, что я, вероятно, сумею исцелить папу. Впервые мне кажется, что я смогу использовать свою силу во благо.

Еще мне впервые казалось, что я скоро лишусь своей магии. Этот юноша, согласившийся мне помочь, назначил ее в качестве оплаты. Как только Ксавье присвоит мою силу… как он ее использует?

В дверь снова постучали.

– Прошу извинить, – сказала я ведьме.

Когда же распахнула дверь, на пороге стоял Ксавье, а за его спиной виднелся вход в лавку. В одной руке друг держал саквояж для снадобий, в другой – букет красных пионов. И этому юноше не доверял Совет?

– Доброе утро, Кла… мисс Лукас! – поприветствовал он меня и неловко протянул букет. – Это вам.

– Ой! – Я взяла вянущие цветы и отступила на шаг, позволяя ему войти. Щеки Ксавье залил румянец, он закусил нижнюю губу.

– Красные пионы… – начал он.

– …на удачу, – договорили мы хором.

– Мастер Морвин! – окликнула мадам Бен Аммар, и мы оба вздрогнули. – Это дружеский визит или подразумевается, что мисс Лукас наложит благословение под вашим присмотром?

– Я… я здесь для благословения. – Ксавье поклонился мадам Бен Аммар. – Доброе утро, ваше благородие!

Ведьма коротко ему кивнула:

– Надеюсь, вы относились к мисс Лукас с максимальным уважением и заботой.

Ксавье оглянулся на меня буквально на секунду – румянец на его щеках стремительно таял.

– Мадам, я прилагаю к этому максимум усилий.

Дверь в папину комнату со скрипом отворилась. Отец вошел в прихожую в своей лучшей ярко-желтой рубашке и улыбнулся мадам Бен Аммар и Ксавье.

– Сколько гостей! Надеюсь, Клара налила вам чай? – спросил он.

Я спешно поставила пионы в вазу, где уже красовались гортензии из нашего сада.

– Налью через секунду, папа. – Я повернулась к Ксавье: – Думаете, я могу попробовать наложить благословение прямо сейчас, пока вы рядом?

Он кивнул:

– Как только будете готовы.

Храбрости мне никогда не хватило бы. В арсенале моей магии имелись жуткие образы всевозможных вариантов ужасающе неправильного действия заклинания. А если оно сработает, моя сила будет принадлежать Ксавье, которому мне очень хотелось доверять вопреки всем аргументам против. Тем не менее я сказала:

– Давайте начнем.

Папа сидел на диване, глядя на нас троих снизу вверх. Его широко раскрытые глаза светились надеждой. Как очень многие знакомые мне люди, он считал магию чудом и дивом, а не уродством, как думалось мне.

Я встала рядом с папой и дрожащими пальцами стянула перчатки. Краем глаза увидела, как мадам Бен Аммар крепко стиснула ткань своего платья.

– Клара! – позвал папа. – У тебя на пальце кольцо клятвы?

У меня аж сердце перевернулось. Я положила ладонь на колено, словно от такого действия отец забыл бы увиденное.

– Пап, тут ничего серьезного. Я пообещала… Я пообещала, что… – лихорадочно подбирая слова, я взглянула на Ксавье: мол, помоги. Он сильно побледнел.

– Мы с Кларой поклялись держаться вместе, что бы ни случилось, – проговорил Ксавье. – Эти кольца в знак нашей дружбы, только и всего.

Что ж, придумка Ксавье вышла лучше любой моей.

– Как мило!

Мадам Бен Аммар откашлялась. Когда я повернулась к ней, она не отрываясь смотрела на мою руку.

– Так мы продолжим?

Я постаралась сосредоточиться на благословении, снова и снова повторяя его текст про себя.

– Для начала задействуйте эмоцию, – велел стоящий у меня за спиной Ксавье. – Соедините ее со своей уверенностью и магией.

Задействовать эмоцию. Для этого мне хватило взгляда в папины глаза, покрасневшие, слезящиеся, усталые. Моя магия не давала ему спать и наверняка терзала не только тело, но и душу. От боли, грусти и ненависти раскаленные добела чары хлынули из меня, как вода из-за прорвавшейся плотины. Сейчас нам требовалась вся моя магия, вся ее мощь.

– Папа, мне нужно коснуться твоего сердца, – проговорила я. Магия поднялась во мне и, словно пар, наполнила голову. Я подбадривала ее образами свободно дышащего папы и остатков яда, покидающих его тело.

Отец расстегнул две верхние пуговицы на вороте рубашки, обнажив небольшой участок кожи над сердцем. Кожа его была веснушчатая, как у меня.

Я нервно сглотнула и почувствовала, что у меня щиплет в носу.

– Мне страшно, – шепнула я папе. – Вдруг мое прикосновение тебя ранит?

– Оно также может меня исцелить, – тихо ответил он и улыбнулся. – Это твоя магия. Тебе ею распоряжаться.

Папа говорил дело. Своей магической силой командовала я.

– Мисс Лукас, сосредоточьтесь на своем дыхании, – мягко вставил Ксавье.

Я глубоко вдохнула, почувствовав отцовский запах с нотами корицы и старой кожи.

– Папа! – произнесла я, насыщая каждый слог силой и любовью к нему. – Пусть каждый удар твоего сердца наполнится миром, уверенностью и свободой.

Магия закружилась внутри меня, а наружу не потекла. Я выпрямила спину. Плотно зажмурилась. Сосредоточилась.

– Пусть каждый удар твоего сердца наполнится миром, уверенностью и свободой. – С каждым повторением в моих словах чувствовалось все больше силы. Руки задрожали, как листья на ветру, и я прижала их к папиной коже.

Он вздрогнул и сделал резкий вдох. Я тотчас отстранилась, почувствовав, как головокружительно пьянящее тепло вытекает из меня.

Ксавье шагнул к нам:

– Мистер Лукас, вы как, ничего?

– Я в порядке, – плотно зажмурившись, ответил папа. – Наверное… наверное, дело просто в силе заклинания. – Он сделал несколько быстрых вдохов и кивнул. – Давайте еще раз.

Я оглянулась на мадам Бен Аммар. Та коротко кивнула, не отрывая кончиков пальцев от губ. Круглыми от удивления глазами она смотрела на мои руки.

– Если я причиняю тебе боль, скажи, – попросила я папу. На глаза навернулись слезы, в груди стало тесно. – Мне это было бы невыносимо.

Папа умудрился улыбнуться даже усталыми глазами:

– Малышкой ты варила мне супы из полевых цветов и того, что находила на кухне. Твои «волшебные снадобья» я съедал до последней ложки.

– Тебе, наверное, от них плохо было.

– Я жив, верно? – папа улыбнулся; нос и уголки глаз у него наморщились так же, как у меня. – Чем еще объясняются мои здоровье и долголетие?

Как же я любила папу! Меня наполнили его голос и понимание того, что рядом с этим человеком я прожила почти два десятка лет, что знала его и называла отцом. Стало тепло и уютно, словно я выпила чашку теплого чая – его любимого, имбирного. Я ухватилась за это ощущение и представила его канатом, по которому смогу подняться выше, выше и выше, к лучшему будущему.

Магия пела у меня внутри, вибрировала в запястьях, гудела в кончиках пальцев. Я выдохнула, чтобы волнение и надежда мирно угнездились внутри меня.

– Пусть каждый удар твоего сердца будет наполнен миром, уверенностью и свободой, – пожелала я папе. Увидела нас обоих словно с высоты – будто стала на много лет старше и смотрела, чувствуя удовлетворение и понимание, что все это должно случиться. Что да, у меня получится, уже получилось благословить папу.

Я снова коснулась его груди.

Папа отпрянул от меня, но я руку не убрала, как он просил. Отец зажмурился еще крепче. Наморщил лоб. Стиснул зубы. Лицо у него становилось краснее и краснее.

«Ты делаешь отцу больно. Ты убиваешь его. Ты умеешь только разрушать», – зашептала магия.

Сердце затрепетало в груди. Хватка за воображаемый канат слабела. Я сделала вдох, чтобы сосредоточиться, и проговорила:

– П-пусть каждый удар твоего сердца будет наполнен миром, уверенностью и…

Папа вскрикнул. Я отшатнулась и упала на пол. На бледной груди отца появились две красные отметины в виде ладоней. В уголках глаз папы выступили слезы: он зашелся страшным тяжелым кашлем.

Мадам Бен Аммар спешно поставила свой саквояж для снадобий на стол, открыла его и откупорила бутылочку. Папа убрал руку ото рта. На его ладони лежало три покрытых слюной лепестка розового цвета.

Я даже извиниться не успела, а ведьма уже напоила папу нужным ему снадобьем. Ксавье сбегал на кухню и принес ему миску.

Ничего не изменилось. Как и неделю назад, папа кашлял цветами, стонал от боли в животе и бледнел с каждой секундой. Судя по отметинам, я сделала ему хуже.

После нескольких минут мучительной рвоты папа улегся на диване. Мадам Бен Аммар дала ему снотворное, чтобы помочь отдыхать и восстанавливаться. Пока он засыпал, я накрыла его пледом, снова натянув перчатки. Поклялась, что не сниму их никогда.

– Мисс Лукас!

Я подняла голову: Ксавье протягивал мне руку. Он помог встать и ладонь мою не отпустил. Нежность и сочувствие в его карих глазах напомнили мне пору, когда я крепко обняла бы его и рыдала бы у него на груди. Но мы стали взрослыми, и теперь такое поведение было недопустимо.

– Не корите себя, – мягко попросил Ксавье. – Это была ваша первая попытка.

– Но я навредила папе.

Друг сжал губы в тонкую полоску:

– Непреднамеренно.

Я горько рассмеялась, отступая от него и от засыпающего папы.

– Уверена, мои намерения тут особой роли не играют.

– Молодой человек! – Мадам Бен Аммар стояла у открытой входной двери, за которой лежала лавка Морвинов. – Думаю, сегодняшнее происшествие доказало, что ваши занятия с мисс Лукас – мартышкин труд.

Ведьма обращалась к Ксавье, но мне невольно стало стыдно. Я была проблемной ученицей. Я была неудачницей.

«Бестолочь! – зашипела моя магия. – Монстр! Убийца!»

Ксавье схватил свой саквояж для снадобий, но, вопреки моим ожиданиям, за дверь не рванул.

– Не согласен с вами, – заявил он.

Ладонь мадам Бен Аммар плотнее сжала дверную ручку.

– Что, простите?

Ксавье стоял рядом со мной, высоко подняв голову.

– Я верю в мисс Лукас. За очень короткое время она продемонстрировала большой прогресс: наложила портальное заклинание и вырастила целый луг цветов…

– Я не в мисс Лукас сомневаюсь, – прошипела ведьма, глянула на папу, засыпающего на диване, и шагнула к нам, сверля глазами Ксавье. – Если вы думаете, что я верю ерунде о дружеской клятве!..

У меня душа в пятки ушла.

– Уверяю вас, мадам…

– Мастер Морвин, объяснитесь сейчас же! – шепнула ведьма.

Ксавье заломил обтянутые перчатками руки:

– Я… я не могу.

– Не можете или не хотите? – ведьма изогнула черную бровь. – Мне написать вашему отцу?

В глазах у Ксавье мелькнула паника.

– Нет!

Я выступила вперед.

– Мастер Морвин говорит правду, мадам. Мы с ним несколько лет не виделись. Ученичество… предложила я.

Немигающим взглядом ведьма смотрела мимо меня на Ксавье.

– Спрошу еще раз: зачем вы взяли Клару в ученицы?

Когда темные глаза Ксавье заглянули в мои, у меня сердце замерло наполовину от страха, наполовину просто оттого, как он на меня смотрел.

– Мисс Лукас требовалась помощь, – ответил Ксавье тихим и слабым голосом. – Я не самый компетентный из магов и не самый опытный, но… мисс Лукас нуждалась во мне, и я ей не отказал.

Мадам Бен Аммар стиснула зубы и кивнула на дверь:

– Возвращайтесь домой.

Порывшись в кармане, Ксавье достал золотую карточку и протянул мне.

– До свидания, мисс Лукас! – сказал он, коротко поклонился и спешно удалился к себе в лавку.

Мадам Бен Аммар захлопнула за ним дверь и прижалась к ней. В ее карих глазах блестели слезы. Она разозлилась? Разочаровалась? Испугалась? Жутковато было увидеть ее страх.

– Знаю, ты солгала ради него, – проговорила ведьма. – Пожалуйста, Клара, скажи мне: тебя силой заставили?..

– Я согласилась дать клятву, – ответила я; каждое слово казалось горячим, сухим и жарким. – Идея исходила именно от меня. Я пошла на такое, чтобы исце… – Язык вдруг обожгло, словно в рот попал красный перец. Охнув, я зажала губы руками. – Извините.

– Значит, это клятва хранить тайну. – Мадам Бен Аммар задумчиво пожевала губу. – Скажи мне одно: мастер Морвин склоняет тебя к противозаконным поступкам?

– Нет, – ответила я.

– Тебе грозит опасность?

Этого я не знала. Мне так не казалось. Услуги наставника-учителя Ксавье согласился предоставить с опасным условием; думать о цене до сих пор было больно. Но ведь друг гарантировал, что он поможет мне исцелить папу. Возможно, при следующей попытке наложить благословение мне наконец хватит сил. Возможно, у меня наконец получится.

– Нет, – я покачала головой. – Мне ничто не грозит, даю слово.

Мадам Бен Аммар вздохнула. В ее блестящих глазах читалась грусть.

– Тогда что вы посеяли, мисс Лукас, то и пожнете. Я вашим урокам мешать не стану. По крайней мере, до тех пор пока не получу доказательства безответственности мастера Морвина. – Ведьма положила руку на мое плечо. – Я приведу сюда Робин и объясню ситуацию. Мы вдвоем продолжим уход за мистером Лукасом.

– А как насчет… следующего раза? – спросила я. – Что, если я принесу отцу еще больше вреда, когда снова попробую его благословить?

– Такое исключено, Клара. Твоя магия… необычна. Я не могу сказать, исцелишь ли ты отца или возможно ли его исцелить в принципе.

Глаза защипало от слез, когда я глянула на дрожащего, морщащегося, страдающего от боли папу.

Обтянутая перчаткой ладонь ведьмы неожиданно легла мне на щеку и заставила снова поднять голову.

– Проблему создала твоя странная, уникальная магия, поэтому исцелить отца под силу только тебе, – начала ведьма. – Но у тебя, маленькая вспышка, смелая и гордая душа. Я чувствую, как ты ежесекундно бьешься со своими чарами. Не сдавайся! Ни один учитель не сумеет создать ту силу, что я уже вижу в тебе.

Слезы застилали глаза, и мне казалось, что свет в гостиной пляшет.

– Когда произносила заклинание, я чувствовала магию в кончиках пальцев, будто действительно помогала папе.

– Наверное, ты впрямь помогала. Возможно, тебе просто нужно еще немного времени. – Мадам Бен Аммар повернулась к двери и обтянутой перчаткой ладонью взялась за ручку. – Я вернусь через минуту. – Через портал ведьма ушла в свой дом на окраине Куинсборо, а я села на пол рядом с папой и прислонила голову к подлокотнику дивана.

– В понедельник ты вернешься к Ксавье? – спросил отец заплетающимся от усталости голосом.

Подаренные другом пионы стояли в вазе у окна и сияли на солнце.

– Да, – ответила я. – Пап, когда я произносила благословение, ты… ты хоть какое-то улучшение почувствовал?

– Да… Я ощутил сильное тепло надежды, растекающейся у меня в груди. И воодушевление. Восхитительное чувство!

Я посмотрела на папу прищурившись, чтобы определить, не врет ли он мне во благо. Папа улыбался и держал руку на груди. Казалось, он испытывает… ностальгию и благодарность.

– Может, в следующий раз у меня получится.

– Да, наверняка.

Папа свесил руку с края дивана, и я крепко за нее схватилась.

– Что-то изменилось, – проговорил он голосом тихим, далеким, сонным. – В тебе появилось больше уверенности. И надежда, – папа слабо хохотнул. – Думаю, дело в твоем учителе.

Я аж похолодела. Страшно хотелось рассказать ему все, что узнала – и не узнала – о Ксавье. О тайном соглашении, которое мы заключили.

И о сомнении в том, не пожалею ли я о том, кому доверилась.

12

Вместе с Робин мы понемногу стабилизировали папино состояние. На тумбочке его уже не осталось места от пузырьков со снадобьями и чашек чая. Но воскресенье получилось слабым эхом того, чем были наши выходные раньше. От напряжения у папы кружилась голова, поэтому я читала ему вслух. Долго бодрствовать отцу не удавалось. Вечером мы не смогли вместе приготовить наши невероятные блюда. Папа не сумел спеть мне колыбельную, потому что начал кашлять цветами. Поэтому он отдыхал, а мы с Робин спорили о том, какой суп лучше ему сварить, чтобы отец хоть немного почувствовал вкус. Я не могла спать спокойно, потому что знала: это все из-за меня.

В понедельник мне не хотелось расставаться, но в то же время я беспокоилась, что чем дольше задерживаюсь, тем хуже будет чувствовать себя папа. Утром, когда я попрощалась с ним, он был слишком сонным, ему даже не хватило сил, чтобы поддразнить меня из-за Ксавье.

Я сожгла карточку друга и вошла в его лавку, оставив позади тревогу и чувство вины. Они мне теперь не помогали. Следовало полностью сосредоточиться на тренировке магической силы.

Ксавье стоял на кухне – даже в такой час он упорно работал над снадобьем.

– Доброе утро! – поприветствовала я его.

Ксавье развернулся, и при виде меня у него заблестели глаза.

– О, добро пожаловать обратно! Как ваш отец?

– Так себе, – ответила я, поморщившись. – Робин помогает мне за ним ухаживать, только папа… до сих пор слаб. Не могу сказать, что моя попытка наложить благословение усугубила его состояние, но…

Ксавье взял стопку книг со столешницы и перенес на столик в прихожей.

– Я нисколько не сомневаюсь в вашей способности благословить его. Уверен, следующая попытка будет удачной.

Я отчаянно желала, чтобы надежды Ксавье оказались ненапрасны. Я гадала о том, не напрасны ли мои собственные чаяния.

– Что касается субботнего инцидента с мадам Бен Аммар, – тихо начала я.

Судя по румянцу на щеках, Ксавье помнил его так же отчетливо.

– Да. Кстати, спасибо, что защитили меня.

– Она в чем-то подозревает нас. Точнее, вас. – Я решила дать Ксавье еще один шанс допустить меня в скрытое от моих глаз прошлое. – Готовы объяснить мне, почему?

Ксавье поморщился:

– Н-нет, не готов. Не могу. Пока не могу.

Разочарование холодным камнем сдавило мне грудь. Хотелось узнать Ксавье. Хотелось ему доверять.

Однако существовали проблемы и насущнее этой.

– Ну и ладно, – пробормотала я. – Сейчас главное – папа, он важнее всего. Что это вы изучали?

– Э-э-э, вас. Точнее, вашу магию. – Ксавье откашлялся и разложил книги веером: «Магические аномалии», «Тренировка неукротимой магии». Думаю, он читал те же книги, когда испытывал трудности со своими чарами. – Нормальная магия подпитывается эмоциями и контролируется хозяином. Управляют ею при помощи слов и намерений. После нескольких лет обучения силу удается укротить, но ваша… она не такая. Когда вы приготовили снадобье, оно переполнило миску. Вместо борьбы с тошнотой начисто лишило меня ощущения вкуса. Когда вы попросили ее создать один цветок, она создала тысячу. Когда попытались создать портал, он оказался далеко от нужного места.

– Вы перечисляете мои промахи. Нам обоим они хорошо известны.

Ксавье поднял палец. Глаза у него были покрасневшими и дикими – похоже, он все выходные корпел над книгами, – зато в них светилась надежда. Я снова дала ему слово.

– У меня есть теория, что ваша магия в два раза сильнее, чем у обычного волшебника. Дело не в том, что она упрямая, или что вы неспособны, или что-то подобное. Если представить силу обычного мага собакой, которую нужно выдрессировать, то ваша была бы медведем. Или слоном! Можно сказать, что мы, ваши учителя и Совет, стараемся уместить в табакерку нечто размером с дом. – Ксавье ссутулил плечи, перевел дыхание и сконфуженно улыбнулся. – Вы хоть что-то поняли из моей речи?

Я сделала паузу, чтобы усвоить услышанное.

– Так дело не в моей недостаточной компетенции?

– Нет, вовсе нет!

Настолько полагаться на меня было рискованно. И рисковали мы папиной жизнью.

– Почему вы так уверены?

– Потому что ваши заклинания действительно успешны. Вы попросили свою магию создать алиссумы – и она создала. Попросили ее сотворить портал – и она подчинилась. Просто ваша магия слишком сильна, не только для вас, но и для любого человека.

Возможно, моя магия будет слишком сильна и для него, когда он заберет ее себе. Один вопрос задержался в сознании, пульсируя, как мигрень: Ксавье читает эти справочники, только чтобы больше узнать о новых способностях, которые получит от меня?

– У вас дар, Клара, – продолжал друг. – Если мы научимся им управлять, вы сможете готовить снадобья в два раза проще, в два раза быстрее. Сумеете накладывать мощные заклинания, тратя в два раза меньше энергии.

Я прислонилась к разделочному столу.

– Нужно напомнить, что из-за этого дара занемог мой отец?

Ксавье не ответил. Когда я снова подняла голову, он крутил в руках свой черный галстук.

– Извините, – проговорил друг.

Я зажмурилась.

– Я боюсь… – «Я боюсь, что моя магия убьет папу». Произнести подобное вслух язык не поворачивался: вдруг магия так и сделает? Вместо этого я задышала ровно и медленно, успокаивая себя и свои чары. – Я боюсь того, что случится, если снова попробую наложить благословение.

Задумавшись, Ксавье прижал ладонь к губам.

– В субботу вы пытались благословить отца всей силой своей магии, чрезмерно мощной магии. Не это ли привело к негативным последствиям?

– О великий мастер Морвин! – начала я. – Научные выкладки увлекают меня не меньше, чем вас, но теория не поможет мне высвободить папу из плена чар. Если моя сила так велика, мне нужно знать, как с ней справиться. – Я показала на себя. – Я не настолько могущественна.

Карие глаза Ксавье заблестели. От ухмылки на щеке появилась ямочка.

– Это мне хотелось бы проверить.

– Каким образом? Мне снова придется бить фарфоровые фигурки?

– Нет-нет, эта проверка будет простой. Вы приготовите мне снадобье.

– Что изменится на этот раз? – смеясь, спросила я.

– Обращаясь к своей магии, представьте, что изливаете в котел лишь половину. Просите ее особо не напрягаться. Небольшая часть вашей силы должна сработать, как вся моя целиком.

Я обхватила себя руками и глянула на большие полки, до отказа забитые всевозможными снадобьями. Воображение нарисовало мне наихудший сценарий: мое творение зальет лавку, хлынет вниз по холму и снесет ближайший городок силой волшебного потопа.

Я принесла из кладовой швабру и вручила ее Ксавье, пояснив:

– На всякий случай.

– Я вам доверяю.

Магия скорчилась в груди, не давая буквально ни секунды насладиться комплиментом.

– Пожалуйста!

Уступив мне, Ксавье устроился на стул у прилавка. Он напоминал странного принца, восседающего на простом троне со шваброй вместо скипетра.

«Ты навредишь ему», – шепнула мне магия.

– Все будет в порядке, – шепнула в ответ я.

Ксавье вскинул бровь:

– Что это было?

Лицо залил жгучий румянец.

– Я гадала, какое снадобье приготовить.

– Абсолютно любое, – отозвался Ксавье. – Это чистый эксперимент. – Он показал на дощечку на витрине лавки. – Для начала попробуйте развернуть вывеску. Велите магии ее передвинуть. Представьте себе процесс с полной уверенностью в успехе, но приложите минимум магической силы.

Простое задание показалось невыполнимым. Я встала рядом с Ксавье, протянув обе руки к маленькой прямоугольной табличке в витрине.

«Переверни ее. Не крути, а аккуратно поверни». Я сделала пас указательным пальцем.

Вывеска перевернулась раз, другой, застучала по стеклу, а когда замерла, на нас смотрело слово «Открыто». Радость наполнила меня трескучими искрами, я восторженно охнула.

– Отлично, – похвалил Ксавье. – Теперь снадобье.

Я сделала шаг назад, наступив на что-то мягкое и податливое. Дюжины ландышей проросли меж половицами.

– Ой-ой-ой! – пролепетала я.

– Не обращайте внимания. Это лишь побочный продукт вашей магии. Причем совершенно безобидный. – Ксавье улыбнулся, сорвав стебелек с мелкими цветами в форме колокольчиков. Он покрутил ландыш в пальцах. – Не стыдитесь своей силы. Вы счастливы. Позвольте вашей магии радоваться вместе с вами.

Кивнув, я подошла к полкам, заставленным ингредиентами в бутылочках. За годы учебы в памяти отложилось столько рецептов снадобий! В поисках вдохновения я глянула на Ксавье.

Свободной рукой он снова потер глаза, потом шею.

Снадобье для облегчения головной боли. Оно простое, его учат одним из первых.

Каждое ощущение пациента следовало внимательно рассмотреть и сбалансировать.

Я наполнила молочник молоком и поставила на плиту. Из кладовой достала большую жестянку с какао, которое, являясь вкуснейшим утренним угощением, отлично помогает от различных болей, и смешала с несколькими ложками крупнозернистого сахара, что часто сочетают с ароматными маслами и прописывают для смягчения кожи и при боли в суставах.

Я растерла в ступке незабудки в ярко-синюю пасту. Если верить магам древности, синий – самый успокаивающий цвет для глаз. Я приправила пасту какао и сахаром, затем полила смесь лавандовым маслом. Выписывая длинной ложкой восьмерки, вмешала незабудки и масло в сахар. Краем глаза заметила, как шевельнулся на стуле Ксавье. Я почти забыла, что он там и, не отрываясь, за мной следит. Смешивание ингредиентов снадобья действовало гипнотизирующе – совсем как наблюдение за Ксавье.

Друг положил руки на колени, швабру устроил на полу рядом с собой. Под темными глазами Ксавье залегли тени, но взгляд оставался внимательным. Черные волосы свесились на один глаз. Я поняла, что мне страстно хочется их поправить. За ухо Ксавье заткнул один из моих ландышей. Он выпрямил спину и вскинул брови.

– Вам нужна помощь?

Мои щеки заалели. Чем же я занималась?

– Мне… ну, мне нужно спеть этому снадобью.

Губы Ксавье растянулись в ухмылке.

– Мне уши заткнуть?

Я засмеялась слишком громко, потом наклонила голову, чтобы не встретиться с ним взглядом.

– Певица я бездарная, так что лучше заткните, это для вашей же безопасности.

– Я здесь не для того, чтобы судить вас. – Когда я открыла рот, желая возразить, Ксавье поправился: – Ну, то есть не ваше пение.

Этого юношу велела мне остерегаться мадам Бен Аммар? Я отвернулась от Ксавье и покачала головой. Не парень, а клубок противоречий! Глупый. Нежный. Открытый. Безрассудный. Молчаливый.

Не поднимая головы, я негромко запела ингредиентам снадобья.

С помощью прихватки сняла молочник с плиты и влила горячее молоко в миску. Чем дольше я мешала густое снадобье цвета барвинка, тем громче пела. Примерно так мы с папой пекли хлеб. Сливались эдаким кошачьим дуэтом и по ходу процесса пели все громче и громче. У меня аж пульс ускорился, подстраиваясь под ритм песни.

Магия и свет полились в кисти рук, потом в миску, быстрее и быстрее. Ксавье остался на краю поля зрения эдаким маяком на бесконечном темном горизонте. Ну да. При условии, что маяки одеваются в черное.

«Эй, полегче! – шепнула я себе и своей магии. – Все мне не нужно. Половина твоей силы, потом половина той половины, потом капельку оставшейся части».

Я вдохнула спокойный сладкий аромат и улыбнулась. Сердце наполнилось теплом от приятных воспоминаний: папа кружит меня в неловком танце; малышкой я побеждаю Ксавье в состязании по бегу. От магической силы подскочил пульс: вспомнился бездомный пес, который всегда встречал меня за Уильямстоном и вилял хвостом, желая со мной поиграть.

«Я тебя вижу, – сказала я магии. – И позволю тебе немного позабавиться. Но ты будешь меня слушаться».

Идеальным заклинанием в этом случае был перевертыш – нечто вдумчивое и сбалансированное. К магии я обратилась со сдержанной, четкой, ласковой фразой: «Воистину прошу мира и спокойствия; спокойствия и мира прошу воистину».

Мисочка задрожала у меня в руках, но не как при землетрясении, а просто будто в ней пчела зажужжала. Я открыла глаза и улыбнулась. Густое голубое снадобье не вылилось.

– Кажется… кажется, у меня получилось.

Вытаращив глаза от удивления, Ксавье выпрямился во весь свой высокий рост, перегнулся через стол и заглянул в миску. Он взял серебряную ложку, зачерпнул снадобье и осторожно попробовал. Я все это время кусала губы: когда папа пробовал мои кексы, мне не приходилось опасаться, что из-за моей ошибки он упадет замертво.

Ксавье поднял брови.

– Идеально! – объявил он.

– Как ваша голова?

– Не болит совершенно, – ответил он, пожав плечами.

– А как… а как насчет побочных эффектов?

Ксавье покачал головой.

– Все в порядке.

Я вскинула руки вверх, прыгая и крича, словно только что получила приз.

– Поздравляю! – сказал Ксавье. – Это настоящее достижение. Очень хороший знак!

Он протянул мне ладонь для рукопожатия, будто мы заключили сделку. Будто этот успех не сулил светлого будущего моей магии и не давал надежды папе.

Я вложила в ладонь Ксавье свою обтянутую перчаткой руку, наблюдая, как от нашего прикосновения у друга краснеет шея. Сердце затрепетало. Глаза у Ксавье были теплые и нежные, нос – аристократичный. На щеке ямочка. Губы розовые. Я для него так же красива, как он для меня?

«Пожалуйста, – беззвучно взмолилась я, – подержи мою руку еще немного!»

Рукопожатие получилось идеальным. Моя ладонь, обтянутая черной перчаткой, красиво контрастировала с белизной кожи Ксавье, которую нарушали два черных кольца – на безымянном и на большом пальцах.

– О чем ваша вторая клятва? – вдруг спросила я.

Ксавье мертвенно побледнел, разорвал контакт и спрятал руку в карман.

– Ничего серьезного, – ответил он и засмеялся тихо и натужно.

– Мастер Морвин, такие секреты вынуждают меня плохо о вас думать.

– Правда вынудит думать еще хуже.

В груди стало тесно.

– Я дала вам клятву. – Я сжала ладони в кулаки. – И имею право знать, что вы сделали.

– Да, имеете. – Ксавье вздохнул, глядя на столешницу и на мои руки. – Жаль, что все так получилось и я уже не тот человек, что прежде.

Я легонько коснулась локтя Ксавье, и он вытаращил глаза.

– От таких разговоров прежним вы не станете.

Он отступил от меня, держась за локоть, за то самое место, которого коснулась я. От разделившего нас расстояния и от муки в глазах Ксавье у меня заболело сердце.

– Извините, я не могу, – проговорил он.

13

Вскоре после урока магии в лавку потянулись посетители, и их поток не ослабевал целый день. По сути, с моим наставником мы говорили только о делах. Буквально с головой ушли в прописывание тоников от кашля, таблеток для небольших преобразований, чаев для изменения тональности голоса, лосьонов от сыпи и даже масел, обновляющих цвет волос.

Как раз когда Ксавье объяснял разгневанному посетителю, что снадобья от аллергии у нас только одного вкуса, дверь распахнулась с громким «бам!».

На крыльце стоял темноволосый мужчина, обнимая за плечи девушку моего возраста. В лавку она вошла смеясь и улыбаясь. Затем повернула голову в мою сторону – и мое сердце упало.

На правой щеке у нее цвели ярко-желтые одуванчики.

«Эйфория».

– Ваше благородие, пожалуйста, с моей дочерью что-то не так! – взмолился сопровождающий ее мужчина.

Вытаращив глаза, Ксавье вышел из-за прилавка и обратился к другим посетителям лавки:

– К сожалению, сегодня других пациентов я принять не смогу. Пожалуйста, приходите завтра.

Я вывела ропщущих посетителей из лавки на крыльцо, даже не потрудившись извиниться: мой взгляд был прикован к незнакомцу и его дочери. Ксавье осторожно усадил девушку на ближайший стул и тихо, но взволнованно разговаривал с ее отцом.

Я закрыла и заперла дверь за последним уходящим посетителем и, обернувшись, увидела, что девушка уже вскочила на ноги и теперь напевает, глядя в полоток.

– Эмили! Эмили, дорогая, сядь! – попросил бедняжку отец, потянувшись к ее запястью.

– Она вас не слышит, – тихо проговорил Ксавье.

Мужчина резко повернул голову к моему наставнику:

– Что… что вы имеете в виду? Что с ней происходит?

– Это из-за снадобья. Из-за «эйфории». – Ксавье не поднимал голову, будто обращаясь не к посетителю, а к полу. – Это снадобье влияет на сердце. Магам такие продавать запрещено. Сами видите, чары, которые манипулируют эмоциями, могут привести к непредсказуемым результатам.

Пока Ксавье объяснял, Эмили танцевала под музыку, слышную ей одной. Заросшими одуванчиками пальцами она приподняла подол платья и кружилась на месте.

– Незаконное снадобье? – спросил ее отец. Он приблизился к Эмили, попытался схватить ее за руку, но девушка скользнула прочь, танцуя и хихикая.

– Да, – ответил Ксавье. – Принявшим его кажется, что они спят. Больные абсолютно счастливы, но не видят и не слышат ничего, что происходит вокруг. Ничего, кроме своего сна…

– Красота! – воскликнула Эмили, высоко подняв руки. Она кружилась и хихикала. – Красота, красота!

Отец взял ее за плечи и легонько встряхнул.

– Эмили! – позвал он дочь. – Эмили, проснись!

Только она не просыпалась. Глотая слова, девушка пропела странную песню, потом захохотала так, что лицо покраснело.

Я подбежала к Ксавье:

– Нужно что-то делать!

Он лихорадочно закивал, потом бросился в глубину лавки. Вернувшись через минуту, Ксавье с грохотом поставил на соседний стол деревянный ящик для снадобий. Дрожащими пальцами открыл его и вытащил пузырек с темно-синей жидкостью. Поморщившись, он повернулся к посетителю.

– Сэр… мистер?..

– Кинли.

– Мистер Кинли, я попрошу вас крепко держать дочь. Усадите ее на стул, – велел Ксавье. Его темные глаза встретились с моими. – Помогите держать девушку на месте. От того снадобья энергии у нее хоть отбавляй.

Магия взволнованно заерзала у меня в груди, когда я глянула на бедняжку. Мистер Кинли старался завести ей руки за спину, но Эмили извивалась и визжала, как разыгравшийся ребенок. Отец взял ее за одну кисть, я – за другую, мы вместе усадили Эмили на стул и крепко держали, хотя она билась и вертелась. Ксавье опасливо влил темно-синее снадобье ей в рот.

– Что это? – спросил мистер Кинли. – Противоядие?

– Возможно. – Ксавье уже тянулся за другим пузырьком. – Я в процессе создания средства, нейтрализующего эффект…

– В процессе создания? То есть это эксперимент?

Судя по одурелой улыбке Эмили и ее смеху, первое снадобье не помогло. Поэтому Ксавье попробовал другое.

– Нет, это пока не противоядие, – пояснил наставник, осторожно обхватил ладонью подбородок Эмили и влил ей в рот оранжевое снадобье. – Но, может, одно из этих…

– Да что вы за маг такой?! – рявкнул мистер Кинли. – Вы должны ей помочь!

Эмили вырывалась из моей хватки и улыбалась чему-то мне невидному. Слезы и пот приминали одуванчики у нее на щеке.

– Я… я могу попробовать еще одно снадобье, – предложил Ксавье и потянулся к своему ящику.

– Нет. – Мистер Кинли выпустил руку дочери, опустился на колени перед ее стулом и зажал ладони бедняжки в своих. – Пожалуйста, доченька, постарайся проснуться… Знаю, ты сможешь вырваться из этого состояния.

Ксавье покачал головой:

– Мистер Кинли, тут дело в магии. В сильной магии. Она не сможет…

– Моя дочь – хорошая девушка! – голос мистера Кинли дрожал от гнева. Эмили ничего не замечала: так и пела сама себе и смотрела вдаль пустыми глазами. – Она не стала бы баловаться незаконными снадобьями!

Крики, страх, бесконтрольное пение девушки – все это будоражило мою магическую силу, гудящую как рой злых пчел. В груди стало тесно, сердце бешено колотилось и болело все пуще, ведь я смотрела, как страдает Ксавье. Бледный и безмолвный, он трясся, а безутешный отец орал на него.

Меня это добивало. Чувствовалось, что моя магия вот-вот обрушит на нас свою мощь.

Действовала я как по наитию – бросилась вон из прихожей, а через минуту уже стояла в лавке и рылась в шкафчике со снадобьями. Разыскав коробочку с пометкой «Снотворное», я взяла таблетку и бегом вернулась обратно в прихожую.

Посетитель ругал Ксавье за некомпетентность, но тут я окликнула его:

– Сэр!

Мистер Кинли оглянулся с недовольным видом.

На моей раскрытой ладони лежала таблетка.

– Могу я дать ее Эмили? – спросила я сквозь дикий смех девушки. – Таблетка просто поможет ей заснуть. Не хочу, чтобы Эмили навредила себе…

Мистер Кинли засунул лекарство в рот дочери. Смех тотчас оборвался. Улыбка слетела с лица Эмили. Она опустила голову, начала оседать на пол, но упасть не успела: мы с мистером Кинли подхватили ее.

– Сюда, несите ее сюда, – велел Ксавье. – В приемной есть диван. Она может на нем полежать.

Примыкающая к гостиной комната оказалась маленьким салоном с камином, диваном и несколькими стульями. Здесь Морвины принимали важных гостей. В обычные дни в ней посетители могли подождать и выпить чаю, пока не подойдет их очередь.

Мистер Кинли опустил дочь на малиновый бархатный диван. Когда он укладывал ее, в его глазах было столько муки – муки хорошо мне знакомой. Ту же безысходность чувствовала я сама, глядя, как папу сотрясают приступы кашля. Мистеру Кинли наверняка было еще тяжелее: не имея своих чар, он оказался в полной зависимости от магов… и выяснил, что те маги сами беспомощны.

Ксавье появился в дверях приемной с новым, большим по размеру, саквояжем для снадобий.

– Сэр, психическое состояние вашей дочери от этого не изменится, но… если хотите, я могу удалить цветы с ее кожи. Я видел, что у других пациентов они не отрастают, корни не проникают глубоко…

– Только… больно ей не делайте. – Мистер Кинли устроился рядом с диваном, на котором лежала его дочь, и накрыл ее ладонь своей.

Ксавье поставил на соседний чайный стол все необходимое. Пузырек с обезболивающей мазью. Щипцы. Банку бальзама с пометкой «От ран» – того же, что он использовал для моего отца. Пока Ксавье осторожно наносил мазь девушке на щеку, я придвинула стул и села рядом с мистером Кинли.

– Сэр, когда вы заметили, что Эмили ведет себя странно? – спросила я.

Мистер Кинли оторвал взгляд от дочери. Плечи его ссутулились, белки глаз покраснели.

– Эмили долго не вставала с постели, а потом… мы среди ночи застали ее танцующей у себя в комнате. Она улыбалась и хохотала, как гиена. Что бы мы ни говорили и ни делали, Эмили продолжала смеяться. Наверное, она не видела и не слышала нас, как вы и сказали… Так продолжалось часами. Сперва мы подумали, что это просто игра. Но сегодня утром все продолжилось, да еще появились одуванчики. Тогда я понял, что это связано с магией.

Ксавье аккуратно срезал головки одуванчиков со щеки Эмили. Стебли он выдирал щипцами. К счастью, в коже они сидели некрепко. Ксавье бросал стебли и короткие щетинистые корни в стоящую рядом банку.

– Не понимаю, – пробормотал мистер Кинли. – Эмили так себя не ведет. Она не покупает запрещенных снадобий. – Он сжал руку дочери. – У нее… у нее ведь не будет неприятностей?

– Нет, сэр, – заверила я. – Только… где Эмили могла взять это снадобье? В последнее время она куда-нибудь отлучалась?

– Насколько я знаю, нет. Эмили помогает в пекарне, ходит в библиотеку… и всё.

Когда на коже у больной появились капельки крови, Ксавье нанес ей на щеку желтоватый бальзам. Потом удалил цветы с предплечий девушки и так же их обработал. Наконец с максимальной осторожностью он протер ей лицо и запястья салфеткой, так что кожа стал мягкой и чистой.

– Боюсь, мистер Кинли, больше я ничего сделать не могу, – проговорил Ксавье тяжелым от усталости голосом. – Через несколько часов Эмили проснется. По моим расчетам, скоро у нее начнется третья стадия действия «эйфории». Есть, пить и спать она сможет, а вот такой энергичной, как сейчас, не будет. Сон захватит Эмили настолько, что ей не захочется выбираться из кровати.

Мистер Кинли крепко стиснул ладонь дочери. Его глаза заволокло слезами.

– Не хочу, чтобы вы несли ее домой на руках, – тихо сказал Ксавье. – Если пожелаете, я могу открыть дверь к вам домой, даже прямо в ее комнату.

У мистера Кинли глаза на лоб вылезли. У меня – тоже. В последний раз, когда Ксавье накладывал портальное заклинание, ему было очень худо. Я осторожно коснулась его руки.

– Ксавье, я могла бы…

– Никаких проблем, – проговорил он, отстраняясь.

– Если… если бы вам это удалось, мы были бы в неоплатном долгу перед вами.

– Мне нужна только ваша помощь. – Ксавье выпрямился в полный рост и вытер руки носовым платком. – Как можно подробнее опишите мне комнату Эмили. Ничего не упускайте.

Мистер Кинли закрыл глаза.

– Старый белый плинтус, сами стены буро-серые, на них картины в рамках – зарисовки цветов и деревьев, – неуверенно описывал он. – Комната квадратная, с деревянными половицами… серого цвета.

– А мебель какая? – спросил Ксавье.

Мистер Кинли наморщил лоб.

– Маленькая кровать с белыми простынями. Стеганое одеяло с красными и золотыми ромбами – сшила моя мать. Стол, за которым дочь рисует. Весь завален карандашами и листами бумаги. У кровати книжная полка, лампа… – Мистер Кинли остановился, глаза его стали грустными и одновременно полными нежности. – На стене напротив кровати вмятина. Эмили читала книгу, в которой ей не понравилась концовка, и дочь швырнула ее в стену.

– Пожалуй, этого хватит, – сказал Ксавье.

В дальнем конце приемной имелась узкая дверь черного хода, которая вела в садик за домом Морвинов. Ксавье подошел к ней, взялся за ручку и закрыл глаза. Он запел странную песню на альбиланском, прерывающуюся отрывистым шепотом и раскатистым «р». Глубокий вдох – и наставник распахнул дверь. За прихожей вместо сада появилась простая комната. Выглядела она точь-в-точь, как ее описал мистер Кинли: стол для рисования, одеяло, вмятина на одной из стен.

Посетитель, захлебываясь, поблагодарил Ксавье и с таким пылом пожал ему руку, что тот, и без того ослабевший от заклинания, задрожал, как ивовая веточка на ветру. Ксавье снова зажал нос платком.

Мистер Кинли ничего не заметил: он переступил порог и уложил дочь на кровать. Эмили слегка зашевелилась, но потом лишь вздохнула, повернулась на бок и засопела громко и мерно.

Ксавье задержался в дверях.

– Я продолжаю искать нейтрализатор, – заявил он. – Если добьюсь успеха, если наконец найду решение… тотчас дам вам знать, обещаю.

Я стояла рядом с Ксавье, наблюдая за маленькой комнатой, словно та была декорациями для странной грустной пьесы.

– Мы живем в Айвертоне, при пекарне, – сказал мистер Кинли. Когда он поднял голову, его темные глаза были пустыми и печальными. – Пожалуйста, пусть Эмили долго не страдает от этой напасти.

Ксавье кивнул. Его ладонь задрожала на дверной ручке.

– Я помогу ей, даю слово, – проговорил он.

Я напоследок взглянула на мистера Кинли, который держал свою дочь за руку и плакал. Мне хотелось взять всю свою магию и отдать им, чтобы ее тепло накрыло их и исцелило. Но мои чары редко прислушивались к желаниям сердца.

Ксавье медленно закрыл дверь – несчастный отец и его страдающая дочь исчезли. Продолжая крепко держаться за ручку, наставник вдруг упал на колени.

У меня аж пульс подскочил, и я бросилась на пол рядом с другом.

– Ксавье?!

– Одну секунду, – прошептал он.

– Хотите воды? – пискнула я. – Чаю? Поесть? Вы целый день не ели…

– Хочу побыть один, – прохрипел он. – Буквально минуту.

– Нет! – запротестовала я. – Не надо снова закрываться, только не…

– Пожалуйста! – Голос Ксавье звучал отчаянно, слабо. Его лоб усеяли бусинки пота. Он дышал так, словно только что пробежал несколько миль.

Тревога разъедала мне сердце. Дыхание у Ксавье сбилось, он прижал к лицу свободную руку и зарыдал. Рыдания становились все громче, и вот что-то царапнуло мне лодыжку. Я отскочила от Ксавье.

Из-под пола пробился чахлый побег, покрытый колючками. Другие такие же обвили ступни Ксавье, зазмеились по двери, оплели его запястье.

Я бросилась к створке и вырвала колючие побеги.

Ксавье смотрел на меня грустными покрасневшими глазами. Он отшатнулся от двери, топча вырванные, вянущие побеги. Раз его магия, даже ослабевшая, выражала эмоции таким образом, значит, ему было по-настоящему больно.

Побеги чахли в моих обтянутых перчатками руках. Я заглянула Ксавье в глаза, отчаянно ища ответы, но он отвернулся, стряхивая слабые, хилые колючки.

– Разрази меня гром, потом придется с этим разбираться! – пробормотал друг и спешно вышел в примыкающую к приемной лавку. Даже не оглянувшись на меня, Ксавье добавил: – На сегодня всё, мисс Лукас. Увидимся завтра.

Внутри меня боролись гнев и разочарование. Побеги я швырнула на пол – они рассыпались в пыль – и направилась за ним.

Ксавье уже стоял за прилавком и, раскрыв записную книжку, окунал ручку в чернила. Одним быстрым взмахом он зачеркнул несколько слов, потом что-то накорябал. Свободной рукой Ксавье торопливо вытирал слезы со впалых щек.

– Вы же не собираетесь продолжать работать? – спросила я.

Глаза Ксавье вспыхнули от ярости.

– Я не настолько безнравственен, чтобы позволить эмоциям помешать мне готовить нейтрализатор…

– Дело не в безнравственности, – возразила я, направляясь к нему. – Посмотрите на себя! У вас сил нет. В таком состоянии работать нельзя.

Напоследок глянув в записную книжку, Ксавье засунул ее в ящик и запер на ключ, который достал из кармана. Я хмуро посмотрела на стол: Ксавье писал в этой же книжке ночью, когда я застала его за приготовлением нейтрализатора «эйфории».

– Эмили – наша ровесница, – тихо сказал Ксавье. Он поставил миску на столешницу и оторвал стебелек лаванды, сушившийся на оконной раме. – Она наша ровесница и заполучила то ужасное снадобье. Сколько еще жизней будет разрушено? Я не могу взять и остановить свои исследования…

– Вы уже сделали предостаточно. Попробовали на Эмили нейтрализатор, и он не подействовал. Значит, найдете другой способ.

– А вдруг не найду? Что, если я потратил месяцы впустую и для этих людей нет надежды?

Я схватила Ксавье за руку – он аж глаза вытаращил.

– Послушайте! – начала я. – Если не будете спать, никто от этого не выиграет. У вас блестящий ум. Надрываясь, вы просто его транжирите. Если хотите помочь пострадавшим, вам нужно отдыхать.

Глаза Ксавье стали теплого шоколадного оттенка, который мне так нравился.

– Будь на вашем месте я, как бы вы поступили? – не унималась я.

– Мигом отправил бы вас спать, – на губах Ксавье появилась слабая, робкая улыбка. – Хотя уверен, и вы всеми силами пытались бы продолжить работу.

Я за руку повела его к лестнице.

– Идите спать. Я уберу в лавке, а утром мы с вами попробуем приготовить новый вариант нейтрализатора. Вместе.

Ксавье позволил мне затащить себя вверх по лестнице к его комнате. У самой двери он меня остановил.

– Дальше я справлюсь, – заверил друг.

– Справитесь? – Я вскинула бровь.

Щеки Ксавье покраснели. Для опоры он спиной прижался к двери своей комнаты.

– Да, и я буду спать, честное слово.

Я вздохнула:

– То, как вы отгородились от мира и истязали себя… для вас это вредно. Вы… – Появившаяся мысль больше годилась в советы себе, чем ему, но Ксавье ждал, глядя на меня с полным вниманием. Он всегда смотрел мне в глаза, когда слушал по-настоящему. – Если слишком замкнуться в себе, покажется, что существует лишь ваш внутренний мир. Душевный голос будет твердить, что вы ничтожество… и вы поверите. – В горле у меня пересохло, в подсознании слышался слабый шепот, но я сосредоточилась на Ксавье. – А я… ну… я не считаю вас ничтожеством. Ничего подобного.

Ксавье рассмеялся своим монотонным смехом.

– Я тоже не считаю вас ничтожеством.

В груди у меня что-то затрепетало и заставило щеки вспыхнуть. Мысли о том, какие длинные у Ксавье ресницы, лишь усугубляли мое состояние. Я погрозила ему пальцем:

– Если обнаружу, что вы читаете всю ночь, или услышу, как гремите на кухне, готовя снадобья… – Угроза иссякла. Мы оба понимали: в такой ситуации крики – максимум, на что я буду способна.

Ксавье улыбнулся:

– Хотел бы я быть таким, как вы.

– В смысле, упрямым?

– Нет. – Ксавье поскреб затылок. – Бесстрашным.

Не зная, что ответить, я закусила губу. Ксавье наблюдал за мной.

– Спокойной ночи! – наконец выпалила я. – То есть я знаю, что еще рано…

– Спокойной ночи. – Ксавье наклонил голову – его волосы свесились на лоб, – потом скользнул к себе в комнату и захлопнул за собой дверь.

Я коснулась полосатой древесины дубовой двери. То, что Ксавье от меня прятал, сделало его таким. Замкнутым, отчаянным, изводящим себя колючками и стыдом.

То, что Ксавье от меня прятал… скрывалось в записной книжке, запертой на кухне.

Я быстро спустилась по винтовой лестнице. «Ксавье хранит тайну не просто так», – говорил тихий, вкрадчивый голос у меня внутри. Только я знала друга. Он никогда не просил помощи, даже если душа его стенала. Ответы мне предстояло искать самой. Причем для его же блага. Если бы мне удалось разведать секрет Ксавье, я сумела бы ему помочь. В итоге игра стоила бы свеч. Ксавье вообще не нужно было знать, что я проявляла любопытство.

Спустившись на кухню, я уставилась на запертый ящик. В конце дня Ксавье закрывал в него выручку. Так что содержимое записной книжки, чем бы оно ни оказалось, друг считал столь же ценным. Ключ он унес на второй этаж.

Но у меня была магия.

Я посмотрела на дверь передней, окрашенную в зеленый цвет, которую сама открывала и высаживала.

Я осторожно взялась за ручку ящика.

– Так, магия, – шепнула я, – на этот раз давай аккуратнее.

Во-первых, принимаем свои эмоции.

Сделав глубокий вдох, я закрепила Ксавье на переднем плане своих мыслей. На том, какие чувства он у меня вызывал. Счастье. Безопасность. Желанность.

Нежность к нему. Бабочки в животе, когда мы стояли рядом. Покрасневшие щеки. Участившийся пульс.

Дальше: мое намерение. Я представила, как плавно, тихо, без усилий открываю ящик.

И, наконец, умеренность.

– Без переборов, – шепнула я магии. – Просто… легонечко… потянем.

Тронула ящик – и он выскочил со своего места, с громким «бам!» ударился о косточки моего корсета, выбил воздух из моих легких. Все монеты разлетелись; с бешено бьющимся сердцем и пульсирующим от боли животом я опустила ящик на пол.

Грохот поднялся невероятный – я замерла, наблюдая за лестницей. Ксавье точно услышал. Наверняка заподозрил неладное. Я скажу ему, что так вышло случайно. Что я искала чернила. Или что моя магия самовольничала.

Я подождала, потом глянула на часы на цепочке и вздохнула с облегчением. Прошло две минуты, а Ксавье так и не пришел узнать, в чем дело.

Опустившись на колени перед ящиком, я вытащила записную книжку в кожаном переплете и перелистала.

Страницы заполняли указания по приготовлению снадобий. Все были записаны тонким неразборчивым почерком Ксавье. Перечни ингредиентов, цветов, семян, различных масел и кореньев. В правом верхнем углу каждой страницы стояла дата, в углу – крестик. На некоторых листах текст заливали кляксы, похожие на кровоточащие черным раны.

Перебрав рецепты, я нашла самый свежий. Некоторые ингредиенты были перечеркнуты, а наверху страницы Ксавье написал: «Протестировано на девушке на втором этапе поражения “эйфорией”. Варианты 102, 103 неэффективны».

Я села на пятки, и мои плечи опустились. Страшных тайн в этой записной книжке не хранилось – только список нейтрализаторов «эйфории», которые испробовал Ксавье. Общим числом более ста.

Мой большой палец скользил по краям страниц, быстро их переворачивая. Номера наверху становились все меньше: 81, 70, 64, 52, 25, 11… В самом начале шли непронумерованные страницы, а на них – еще больше рецептов, теперь с описаниями и примечаниями:

«Попытка создать противорвотные таблетки».

«Эксперимент с тоником, помогающим бодрствовать».

«Снадобье для избавления от тревоги и меланхолии».

Внутри меня все замерло.

Снадобье, влияющее на сердце. Снадобье от меланхолии. Вспомнился тот мужчина на рынке: как он умолял Ксавье о помощи, об «эйфории»…

Я читала дальше (сердце бешено стучало в груди):

«Я связался с пятью добровольцами для начального этапа испытаний.

Наполнил котел водой из залитого солнцем источника.

Добавил:

• горянку – 12 цветков, оторванных от стеблей, мелко порубленных – для уменьшения тревожности;

• двадцать четыре семени подсолнуха – вселяют оптимизм;

• небольшую банку мелко порубленной цедры апельсина; горячий шоколад – целый заварочный чайник – для бодрости;

• для полноты ощущений – три небольших черенка глицинии;

• цветок красной лилии – для азарта;

• семена желтого мака – для успеха.

Параллельно еще один рецепт: три лепестка желтого тюльпана, дельфиниум, антуриум, лаванда и таволга – для счастья.

Заваривать, мешая против часовой стрелки.

После двухчасового настаивания залью в пузырек. Сообщу о первых результатах».

Судя по дате в верхнем правом углу, запись сделана три месяца назад.

Три месяца назад, когда уехали родные Ксавье.

Три месяца назад, когда он получил невыполнимое задание Совета.

Три месяца назад, когда его магию урезали пополам. Будто… будто в наказание.

Из-за пелены слез слова блекли и расплывались. Я захлопнула записную книжку, засунула ее в ящик, задвинула его обратно. У меня перехватило дыхание. На границах поля зрения заплясали черные точки.

Невозможно! Ксавье не мог создать «эйфорию»! Он слишком хороший, слишком добрый.

А еще очень замкнутый и пристыженный. Ксавье плакал после встречи с Эмили. Если он впрямь создал «эйфорию», то, конечно, мучился угрызениями совести.

Если только Ксавье не врал. Как уже врал прежде. Обо всем. Он скрывал от меня эту тайну, скрывал остальные. Сказал, что если я узнаю правду, то не смогу относиться к нему по-прежнему.

Я медленно поднялась на ноги. Что ж, дам Ксавье последний шанс: попрошу рассказать свою версию этой истории. Магия обжигала мне сердце и пульсировала в мышцах. Ее подпитывали и боль, и злость, и замешательство. Через несколько дней эта сила перетечет к Ксавье.

Как он собрался ею распорядиться?

14

В ранний час следующего утра я порхала по кухне. Чайник засвистел на плите, и я налила кипяток в розовый заварник, благоухающий лавандой и бергамотом.

Заскрипели половицы, и я подняла голову, прижав теплый заварник к своей груди с трепещущим сердцем.

Когда Ксавье вошел на залитую утренним светом кухню, я с удовольствием отметила, что темные круги у него под глазами значительно посветлели. Этот юноша напоминал Ксавье, которого я знала до того, как раскрыла ту записную книжку: доброго и мягкого. Не такого, который станет готовить незаконное и опасное снадобье.

– Доброе утро! – окликнула я его, затем откашлялась, решив демонстрировать чуть меньше восторга. – Вы хорошо спали?

– Да, крепче, чем за многие месяцы. – Ксавье глянул на кухонный стол, сервированный не хуже, чем в кафе. Я испекла лимонные булочки и разложила их на блюдца, расписанные маргаритками. Нашла красивую скатерть, светло-желтую, с полотняными салфетками в тон, и изысканное столовое серебро с монограммой «М», что обозначало «Морвин».

Ксавье взял булочку с блюдечка:

– Это вы… вы их испекли?

– Да, хотя уверена: они не чета тем, что печет мой папа. – Я поставила заварник на стол перед ним.

– И в честь чего это? – спросил Ксавье, отодвигая для меня стул.

– В честь того, что вы спали всю ночь, – сказала я и накрыла колени салфеткой, а Ксавье тем временем сел напротив. – Настаиваю, чтобы вы что-то съели. Вид у вас не самый здоровый.

Друг негромко засмеялся и налил чай: сначала мне, потом себе. Я смотрела, как его чашка наполняется темно-коричневой жидкостью.

Затем он поднял ее к носу и улыбнулся.

– Бергамот. Мой любимый вкус. – Ксавье отставил чашку и нахмурил брови. – Погодите минуту.

Живот свело судорогой. Друг знал, что это допрос, а не чаепитие. Он откуда-то это знал.

– Да? – Ксавье показал себе через плечо. – Давненько мы не заглядывали в волшебный буфет.

Я с облегчением расслабила плечи:

– Ой! Да, конечно, я загляну в него. – Затаив дыхание я метнулась к буфету. Вдруг Ксавье накричит на меня? Что, если я неправильно его поняла? И хуже всего – вдруг его любезность насквозь фальшива?

Потянувшись вверх, я дрожащими руками открыла маленький шкаф. Внутри, уже на блюдечке, расписанном маргаритками под стать остальным, лежали две белые меренги. Обе были размером с ладонь; запекшиеся пики напоминали лепестки хризантем.

«Хризантемы для правды».

Я шумно вдохнула воздух. Казалось, дух его бабушки наблюдает за мной из волшебного буфета. Правда пошла бы на пользу всем.

Я поставила блюдце с меренгами на стол перед Ксавье.

– Похоже, вашей бабушке известно, что у нас чаепитие, – проговорила я срывающимся голосом, отчаянно стараясь, чтобы он звучал нормально, бодро и приятно.

– Здорово! – Ксавье взял меренгу. Его глаза так красиво блестели, будто он был соткан из солнечного света. У меня аж пульс подскочил. – Будем здоровы!

– Будем здоровы! – пробормотала я, «чокаясь» с ним меренгой. Едва почувствовала легкий, сладкий вкус пирожного, потому что слишком сосредоточилась на Ксавье. Во-первых, он ел, что было очевидной победой. Но, что куда важнее, друг чувствовал необходимость говорить со мной. Испытывал потребность храбриться.

– Спасибо, что устроили это чаепитие, – поблагодарил Ксавье.

Мои пальцы легонько застучали по цветам на моей чашке.

– Я хочу кое о чем с вами поговорить.

Ксавье выпрямил спину, на губах у него появилась слабая ободряющая улыбка.

– Да, конечно. О чем угодно.

«Хватит быть таким прекрасным!» – беззвучно взмолилась я и сделала медленный, глубокий вдох.

– Я… заметила некоторые вещи. Тревожные вещи. И… понимаю, что я ваша ученица, поэтому просто… хочу откровенности между нами. – Я осторожно протянула затянутую в перчатку руку через стол. Кончики пальцев Ксавье коснулись моих. К моим плечам метнулось пламя, сердце дико заколотилось, в висках запульсировало, и я захотела, чтобы этот странный солнечный кошмар закончился. – Ксавье, вы можете говорить со мной откровенно. Я просто хочу понять. Я… неравнодушна к вам.

Пальцы Ксавье переплелись с моими. Его щеки стали яркими, как лепестки роз.

– Простите, – шепнул он. – Я совершенно не умею скрывать свои чувства. Надо было раньше объясниться. Я… тоже к вам неравнодушен. – Ксавье негромко хохотнул. – С первого дня нашего знакомства. Я уже давно люблю вас.

За мгновение огонь в моих венах превратился в лед.

Такого я точно не ожидала. Хотя в глубине души надеялась на это; захотела этого еще до того, как подобрала подходящие слова.

– Вы серьезно? – спросила я. Казалось, у меня начисто пропала способность дышать.

Ксавье еще крепче сжал мою руку:

– Порой кажется, что я состою из… плоти, крови и страха. Но последние несколько дней напомнили мне, что я ощущал раньше. Когда был с вами. Благодаря вам я чувствую себя храбрым.

Любила ли я Ксавье?

Да, я неровно к нему дышала. А когда слишком долго смотрела на него, мое сердце глупо замирало. Но то же самое я могла сказать и о некоторых других людях, которыми увлекалась, пока росла в Уильямстоне. Почти двенадцать лет Ксавье был мне другом, которому я могла доверять, потом стал призраком, а теперь кем-то совершенно иным. Порой я замечала в нем черты парня, который мне так нравился. Его смех. Его самозабвение. Его скромность. В то же время он совершенно определенно окружил себя стеной, высоченной крепостью тайн. Ксавье говорил, что любит меня, однако хотел заполучить мою магию.

Я медленно положила руку себе на колени. Свет в глазах Ксавье немного потускнел, и у меня сердце заболело.

– Я не могу любить человека, которому не доверяю, – прошептала я. Слезы жгли мне глаза. – Пожалуйста, Ксавье, просто… скажите мне: зачем… зачем вы создали «эйфорию»?

Лицо его стало бледнее мела.

– Что?!

– Я знаю правду. Я… я видела ваш рецепт.

Ксавье вскочил на ноги, подошел к прилавку и взглянул на меня.

– Записную книжку я запер. Вы взломали ящик и рылись в моих вещах?

– Вы со мной не разговаривали! Я спрашивала вас снова и снова, и вы были несчастны…

– Я… я хотел вам рассказать. Я собирался вам рассказать. В свое время, Клара…

– Зачем? – мой голос треснул. – Вчера мы оба видели Эмили. Это снадобье ужасно. Как вы могли создать нечто подобное?

Ксавье отступил в прихожую. Его прекрасные глаза, темные, как красное дерево, заблестели.

– Для этого вы устроили наше маленькое чаепитие? Чтобы… допросить меня?

– Ответьте мне. – Остроты и едкости у меня в голосе не было. Я чувствовала себя пустой и хрупкой, как сухой брошенный кокон бабочки.

– Лекарства от меланхолии не существовало, – проговорил Ксавье. – Моя сестра страдает от нее, ей требовалась помощь. Я из гордости и глупости думал, что смогу решить проблему сам, но желание было одно – помочь.

– Вы распространяете «эйфорию»? – шепотом спросила я.

– Разрази меня гром, нет! Ничего подобного я не планировал, – заявил Ксавье. – Сначала я провел испытания – дал снадобье нескольким добровольцам, но побочные эффекты оказались… ужасны. О содеянном я тотчас рассказал отцу. Он поступил так, как следовало. Сообщил о случившемся Совету.

– Я… я не понимаю. Как «эйфория» распространилась, если вы рассказали о ней отцу?

– Некто связался со мной под видом испытуемого. Я дал ему снадобье, а он назвался вымышленным именем. Тот человек сумел воспроизвести зелье и распространить. Членам Совета до сих пор неизвестно, кто именно виноват, только это уже неважно. Они хотели наказать меня, лишив магической силы. Отец вступился, и они достигли компромисса в виде связывающего заклинания.

Жалость, которую я испытывала к хворому бедняге, обернулась горьким разочарованием. Ксавье оказался преступником. Его урезанная магическая сила была наказанием.

– Вы сказали: это потому, что вы такой же, как я. Ваша магическая сила была чрезмерна.

– Я… я только признался, что она создавала мне проблемы…

– Она создавала проблемы другим людям! – резко перебила я. – Вас наказали справедливо, но вы все равно захотели мою силу?!

– Члены Совета сказали, что вернут мне чары к летнему солнцестоянию, если я первым приготовлю обещанный нейтрализатор. Они оставили мне магию в урезанном виде, опасаясь, что я снова создам что-то опасное, хотя это усложняло работу над нейтрализатором. А я опасался, что не справлюсь. Опасался, что потеряю свою силу навсегда и тогда не смогу помочь никому. Клятва, которую я вам дал, была отчаянным шагом. А вы… вы явно тяготились своей силой. Когда члены Совета заговорили о вашей дикой магии, я подумал, что мог бы взять это бремя на себя. Мог бы обуздать вашу силу и… возможно, загладить свою вину.

Если сумею исцелить отца, то навсегда потеряю свою магию. Я начинала понимать ее лучше. Ненавидела чары все меньше и меньше. Я имела потенциал использовать ее во благо и всегда мечтала помогать людям. А Ксавье хотел лишить меня этого будущего.

– Вы нарушили законы Совета, – прошипела я. – И заслужили то наказание. Лишь благодаря милости Совета вас не лишили магии окончательно. – Сердце в моей груди разбивалось, дробилось на причиняющие боль осколки. – Как я могу вам верить? Как вы можете говорить, что любите меня? Мадам Бен Аммар была права: вы просто хотели меня использовать…

– Клара…

– Вас хоть немного волнует, исцелится мой отец или нет?

– Конечно, волнует, – в его глазах заблестели слезы.

Люди не ошибались насчет Ксавье. Правда наконец всплыла. Он уже столько пытался от меня скрыть – и что еще скрывает? Что еще утаивает «ради моего же блага»?

– Вы лжец, Ксавье! Вы лгали Совету, семье Кинли, мне!

Он покраснел, но глаз не отвел.

– Я… не хотел лгать. Просто вы единственная не знали о моем преступлении. Я не хотел, чтобы вы плохо обо мне думали.

– Хотелось бы иметь шанс решить самой.

Ксавье дышал глубоко и медленно, его глаза блестели на солнце.

– А мне хотелось бы иметь шанс рассказать вам в свое время. Хотелось, чтобы вы мне верили…

– И сколько вы собирались ждать? – поинтересовалась я. – Пока не заберете мою магию?

Ксавье заглянул мне в глаза.

– Думаю… думаю, вам стоит уйти.

У меня сердце упало. Ситуация мне претила. Претила тем, что я не понимала Ксавье. Тем, что он нес ответственность за этот мрак, что скрывал от меня правду, что вел себя, будто все нормально. Тем, что Ксавье относился ко мне как к чужой, как к ребенку.

А потом сказал, что любит меня.

Я подошла к парадной двери. Крепко обхватила ручку пальцами.

Подумала о старых скрипучих половицах. О чтении книг у камина. Об аромате папиного одеколона. О том, как диван прогибался под моим весом. О том, как папа обнимал меня. О запахе лаванды у меня на подоконнике. О буйстве цветов у нас в саду. О подсолнухах, которые мы сажали вместе.

– Клара! – окликнул меня Ксавье. – Погодите, я…

Я потянула за ручку и скользнула за порог, захлопнув за собой дверь. Она превратилась в кучу зеленого пепла, который унес ветер.

Когда обернулась, я уже не стояла ни в прихожей Ксавье, ни у него на крыльце, ни в своей гостиной. Я оказалась на вершине травянистого холма, окрашенного утренним солнцем в неестественный желто-зеленый цвет. У подножия высился шпиль магистрата. Друг к другу жались домики с коричневыми крышами. Уильямстон.

Я вздохнула: «Близко, магия. Уже близко».

По городу я шла с высоко поднятой головой. Кто-то из местных замечал меня. Кто-то бросался прочь. Кто-то показывал пальцем и шептал: «Вон та девушка с дикой магией», – только мне было все равно.

Я не нуждалась в Ксавье. Вот исцелю отца, и мы уедем туда, где он нас не найдет. Чистым усилием воли я сохраню свою магию. Научусь исцелять людей, научусь самостоятельно контролировать свои чары. Совет будет гордиться мной.

Ксавье сказал, что любит меня.

Он по глупости пошел на сделку со мной? Или дело в жестокости? Или в том, что сказал сам Ксавье? Он струсил. Помогал учить меня, только чтобы избежать будущего без магии.

Барабанным боем сила стучала в моих висках. «Используй меня, – настаивала она. – Борись, чтобы сохранить меня».

Когда я проходила мимо магистрата, в поле моего зрения что-то мелькнуло, словно зеленая птичка. Я остановилась, нахмурившись, – прямо ко мне по воздуху несся кленовый лист. К нему было привязано что-то голубое.

Протянув руку, я поймала лист. Тот же самый магический фокус учителя и наставники использовали, чтобы от моего имени отправлять сообщения папе. Черешок листа обвязали моей лентой для волос: он должен был найти именно меня.

С бешено бьющимся сердцем я перевернула лист. Вся головокружительная, пьянящая уверенность, которую я чувствовал секунду назад, превратилась в прах.

«К. Л.! МИСТЕРУ Л. ПЛОХО. СРОЧНО ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ».

С папой случилась беда.

15

Страх крепко сжал меня ледяными клешнями.

Я неслась домой по усыпанной галькой дорожке. Вокруг меня летели искры, в ямках от моих шагов прорастал остролистный папоротник.

Наш маленький желтый дом стоял на лугу, мирный, словно все было как всегда. Словно папе не грозила опасность. Я бросилась через лужайку и распахнула дверь, мое сердце билось так быстро, что закружилась голова.

Диван пустовал. У меня душа ушла в пятки, окружающий мир будто сжался, но откуда-то издали послышался голос:

– Мисс Лукас, это вы?

Робин. Я услышала голос Робин; они были в доме, они нуждались во мне. Я бросилась в маленькую комнату папы. Мало-помалу чувства возвращались ко мне – отец с пепельно-бледным лицом на кровати. Робин у его плеч с саквояжем для снадобий, лоб наморщен и покрыт потом. Мадам Бен Аммар преклонила колени рядом с папой, ее руки, прижатые к его груди, покраснели.

– Живите долго! – повторяла она все громче и громче.

Я приблизилась на шаг. Папины глаза были закрыты. Азалии пышно цвели из двух точек слева и справа от его грудины, роняя лепестки на пол.

Я начала падать, но оказалась в объятиях Робин.

– Мисс Лукас! – раздался крик. – Как хорошо, что вы здесь…

Я заставила свои дрожащие ноги нести меня вперед, ближе к папиной кровати. В понедельник утром с ним все было в порядке, а сейчас…

– Папа? – мой голос прозвучал слабо, с дрожью и надломом.

Мадам Бен Аммар судорожно вздохнула и отступила на шаг, промокая лоб рукавом.

Папина грудь слабо двигалась, отягощенная дюжинами азалий, которые пробивались сквозь плоть и рубашку. Его белая веснушчатая кожа взмокла от пота. Одна рука упала на пол. Папа нахмурился с закрытыми глазами, словно ему снился плохой сон.

– Я седировала его, чтобы помочь справиться с болью, – тяжело дыша, объяснила мадам Бен Аммар. – Я здесь благодаря своевременной весточке Робин. Твоему отцу становится все хуже и хуже…

Я стояла рядом с ведьмой, отмечая, откуда именно растут цветы. Папе стало хуже из-за моего неудачного благословения.

– Вы… вы пробовали удалить цветы из его организма?

– Новые вырастают, – ответила мадам Бен Аммар. – Клара, я сама пыталась благословить твоего отца. Делаю все, что могу. Но проклятие… пересиливает его организм. Твоему отцу осталось недолго.

Я вытаращилась на ведьму, ожидая, что она закончит свою мысль. Или скажет, что все это – сон.

Повернувшись к папе, я прижала обтянутые перчатками ладони к его щекам.

– Папа! – тихо скомандовала я, обращаясь непосредственно к нему. – Папа, проснись!

Раздался сдержанный кашель.

– Мисс Лукас, лучше дайте ему отдо…

Мадам Бен Аммар отвергла предложение, подняв руку.

Я похлопала папу по щеке.

– Проснись! – ворковала я. Вспомнилось, как папа по утрам будил меня, когда я училась в школе. Целовал в лоб и просил встать, не то съест все ягоды, которые собрал для своей дочки.

Папины глаза, голубые, как у меня, распахнулись. Его грудь застыла посреди нечистого, затрудненного вдоха.

– Клара… – шепнул он.

Большим пальцем я погладила его впалую щеку – то самое место, где чуть раньше оставила след моя рука. Что говорить, я представляла плохо. Мы запросто друг друга поддразнивали, но сегодня это казалось неправильным. Прекрасный, тонкий аромат цветов, которые наводнили его организм, постоянно напоминал о том, что, как бы мы ни притворялись, отец был плох.

– Почему ты… не со своим учителем? – Папин голос был слабым, придушенным. Его хватало лишь на несколько слов, после чего снова приходилось глотать воздух.

У меня задрожали губы. Сердце, уже израненное, заболело от нового удара. Хотелось упасть на папу и, рыдая, рассказать ему все о Ксавье. О нашем залитом солнцем детстве. О периоде молчания. Об обещании. О нашей дружбе – новом цветке, распускающемся на старом растении. И, наконец, об истинной сути деяний Ксавье. О злости и сожалении, бурлящих у меня в груди.

– Мы просто поссорились, – сказала я папе. Ложью мои слова не были, но на грудь давили не меньше. Я вытерла слезу с его щеки. – Я так скучала по тебе.

Папа нахмурился, прижимая голову к моей ладони.

– Ты только… не злись на него… слишком долго, милая. Вы… хорошая пара. – Вопреки всему, он улыбался, крепко зажмурившись. – Хороший маг. Хорошая ведьма.

Мне хотелось, чтобы папа поделился со мной всей мудростью мира. Хотелось, чтобы он говорил не уставая. Хотелось рассказать ему больше самой, но в голове царил полный бардак.

Мадам Бен Аммар тронула меня за плечо. Глаза ее блестели.

– Если хочешь попробовать снова наложить благословение, сейчас самое время.

У меня сердце замерло. В последний раз я потерпела сокрушительную неудачу и отлично понимала, что сделаю еще хуже папе, и без того страдающему от сильной боли.

Отец наморщил лоб: его тело сотряс очередной приступ кашля. У меня не было выбора.

Дрожащими руками я палец за пальцем стянула вышитые перчатки. Красивый подарок неравнодушного ко мне человека. Человека, к которому была неравнодушна и я. «Дыши. Просто дыши», – велел мне внутренний голос, голос воспоминаний. Воспоминаний о Ксавье. О наших совместных уроках.

На моем пальце чернело кольцо.

Я плотно зажмурилась.

Папа учил меня, что люди непросты. Хотелось бы, чтобы Ксавье оказался односторонним – плоской деревянной куклой, нарисованным изображением друга моего детства – и больше ничем. Только это не было правдой. Ксавье оказался призмой, треснутой и одновременно сверкающей. Он причинил боль стольким людям, даже мне.

Но разве я не делала то же самое? Разве я не причиняла боль любимым, хотя желала им только добра?

И вопреки всему, через что мы прошли… Ксавье помог мне. Он научил меня усмирять свою силу, как не удавалось никому.

Гнев ураганным ветром завихрился у меня в груди.

По сигналу моей магии за окном загремело так, словно небо рушилось. Дрожал весь дом.

«Дыши!»

Мы швыряли фарфор с обрыва, кричали до хрипоты. Не подавляли наш гнев, а видели его в истинном свете и выпускали на волю. Использовали.

Мои ладони зависли над папиной грудью. В животе горело, в горле завязался узел. Я превратилась в листок, который дрожит среди бушующей за окном непогоды, терзаемый грустью, сожалением, гневом и страхом.

Но, как и в тот день у обрыва, я не гнала эти чувства. Они могли трепать мою душу, но ветер меня не унесет, я не позволю.

Вспоминая наш совместный урок, я гадала, как можно с такой силой скучать по Ксавье и одновременно его ненавидеть.

Первый этап благословения требовал намерения – папа непременно исцелится. Затем я подумала о своей любви к нему – разрази меня гром, я любила его до умопомрачения.

Папа утирал мне слезы. Завязывал мои шнурки. Утешал, когда Ксавье перестал мне писать. Присылал засушенные цветы в каждое место моего обучения. Позволял мне задерживаться и играть у Морвинов, даже когда уставал. Вечерами пел мне на одну колыбельную больше.

Все эти годы рядом со мной был только папа, но ни в ком другом я и не нуждалась. Он обеспечивал меня, защищал и растил так, как моя мать не сумела бы. Мы и без нее жили припеваючи. Отец сделал все для моего счастья.

Я прижала ладони к папиной груди. Он охнул, будто его облили холодной водой, и я стиснула зубы, чтобы не отстраниться, не сдаться, не разреветься.

– Папа, – начала я, – пусть каждый удар твоего сердца будет наполнен миром, уверенностью и свободой. – У меня задрожали руки. Кожа покрылась бусинами пота. Я стала ждать знакомого жжения магии, растекающейся по телу. Вместо этого она грела ребра слабыми тлеющими угольками. – Пусть каждый удар твоего сердца будет наполнен миром, уверенностью и свободой.

Перед глазами поплыло. Мир рассыпался на точки розовых азалий. Папа закашлялся громко и болезненно.

– Клара! – Голос мадам Бен Аммар звучал мягко, как шелест ветерка, и словно за многие мили отсюда.

Я с силой прижала пальцы к его ребрам.

– Магия! – зарычала я, напрягая грудь и плечи. – Исцели его!

Внутри меня жило чудовище, могучее и ужасное, но контролировать его следовало мне. Я вырастила целый луг цветов. Успешно готовила снадобья и создавала порталы. Это мое проклятие уже лишило меня слишком многого. Оно не разрушит мне жизнь. Оно не убьет моего отца. И я – это не моя магия.

Щеки зарделись. Я заскрежетала зубами и плотно зажмурилась – за опущенными веками появились красные пятна. Ненависть гудела внутри, обжигая, как расплавленный металл. Магия извивалась в моих руках, шипела и искрила, словно живой огонь. Только я была сильнее. Я терпела ее годами, терпела боль и вред, который она мне причиняла.

Моему терпению настал конец.

– Ты исцелишь его! – закричала я.

За пронзительным скрипом последовало громкое «бам!». Я бросилась на пол, закрыв руками голову. Мадам Бен Аммар обвила меня руками, заслоняя собой.

Осмелившись выглянуть из-за плеча ведьмы, я заметила, что наши темные половицы усеяны мелким битым стеклом и лепестками азалии. В оконные рамы, из которых торчало несколько зазубренных осколков, со свистом влетал сильный порывистый ветер. Моя окаянная магия сеяла хаос на каждом шагу.

Я перевела взгляд на папу, опасаясь, что его ранило осколками.

Но он сидел прямо, его голубые глаза были ясными и живыми. Отец прижимал руку к грудине, на которой не цвело ни одной азалии.

Папа повернулся ко мне и рывком поднялся с кровати.

– Сэр! – раздался крик Робин.

Только папа не слушал. Он даже не поморщился, когда потянулся ко мне, оторвал от пола и крепко обнял. Прижав ухо к его груди, я услышала громкий, энергичный стук сердца.

– Клара! – шепнул мне отец хриплым, но полным оптимизма голосом. – Моя гениальная девочка!

Я прильнула к папе. Крепко зажмурившись, ждала очередного приступа кашля, но он дышал легко. Как странно быть готовой расплакаться и испытывать благодарность за нормальное дыхание! За ровный пульс! Я обняла папу за пояс и растворилась в слезах восторга и облегчения.

Наконец-то я покорила свою магию. Она прислушалась ко мне. Контроль и понимание, которым меня научил Ксавье, кое-что значили. Они значили, что я не пустышка. Значили, что я могу спасти папу.

«Спасибо тебе, магия», – подумала я впервые в жизни.

Но она не ответила.

16

Мадам Бен Аммар без малейших усилий уговорила окна самовосстановиться, а папа решил приготовить нам всем ланч. Он затащил нас с Робин на кухню и усадил на деревянные стульчики. Благословение я наложила лишь несколько минут назад, а папа уже носился по комнате, собирал пряности, чашки и сковородки, улыбался во весь рот.

На кухню вошла мадам Бен Аммар и вытаращила глаза при виде моего энергичного родителя.

– Мистер Лукас! Вы уверены, что должны так напрягаться после стольких дней постельного режима?

Со звуком, напоминающим удар гонга, папа опустил металлическую сковороду на деревянный стол, наморщил лоб и с преувеличенной манерностью поджал губы.

– Во-первых, после всего, через что мы прошли, пожалуйста, зовите меня Альберт. А что до моего здоровья – я сейчас миль десять мог бы пробежать. На гору влезть. – Папа шагнул ко мне, потянул за руку и легким движением закрутил в неожиданном пируэте. – Я мог бы танцевать ночи напролет!

Мир накренился – я схватилась за стол, чтобы удержать равновесие. Папа как ни в чем не бывало скользнул к разделочной доске и мелко нарубил ярко-оранжевую морковь.

Ручка Робин со скоростью света металась по блокноту в кожаном переплете. Мадам Бен Аммар не сводила с меня глаз, будто я о чем-то позабыла. Словно что-то было не так.

– У вашего отца случаются такие приливы энергии? – вопрос Робин был адресован, скорее, записям в блокноте.

Мерный стук ножа о разделочную доску оборвался. Папа попробовал смерить Робин свирепым взглядом, но его губы растянулись в улыбке.

– Невежливо говорить обо мне, словно меня тут нет!

У Робин вырвался нервный смешок.

– Простите меня… э-э-э… Альберт.

Я сложила руки на груди, наблюдая за ним, словно повисшая в небе туча.

– Для него это совершенно нормально, – ответила я. Голос дрожал. Передо мной был папа, которого я любила всю жизнь. Папа, которого я боялась потерять. Внутренний голос ежедневно напоминал мне о его надвигающейся смерти…

Но сейчас этот голос молчал. После всех проблем, которые нам доставило мое заклинание, я наверняка истощила свою магическую силу.

– Клара, дорогая, пожалуйста, разожги плиту!

Я оторвала взгляд от своих грязных сапог. На миг кухня поплыла у меня перед глазами, потому что пришлось спуститься с облаков, в которых я витала.

– О ком ты думала? – улыбаясь, спросил меня папа.

Раздался еще один смешок. Мадам Бен Аммар, по-прежнему серьезная, свела брови. Мои щеки вдруг залил густой румянец.

Тяжело вздохнув, я покачала головой.

– Ни о ком, папа. – Я прошагала мимо него и присела на корточки перед большой квадратной дровяной плитой. Раньше огонь я создавала без малейшего труда и будто невзначай. Папу это скорее изумляло, чем пугало. Отодвинув чугунную заслонку, я вытянула палец, ожидая, что пламя разгорится само собой.

Нахмурившись, я вспомнила, что мне однажды объяснял Ксавье. Цель была не в том, чтобы подавить свои гнев и стыд, а, скорее, в том, чтобы принять их. Стремиться следовало не к контролю, а к свободе.

Ухватиться за злое воспоминание оказалось несложно. Румянец на щеках Ксавье. Ложь, рекой льющаяся из его уст. И правда, уродливая правда. Признание в том, что он меня любит. Признание в том, что ему нужна моя магия. Возможность того, что друг мною воспользовался.

Меня бросило в холод, словно от сквозняка. Когда я отвела руку от неразожженной плиты, чувство обострилось. Помимо веснушек, других отметин на коже не было. Черное кольцо, знак клятвы, данной Ксавье, исчезло.

Стук сердца громом раздавался в ушах.

Каковы были условия клятвы?

Если я исцелю папу… И я папу исцелила.

Повернувшись, я открыла ящик и вытащила коробку спичек. Дрожащими пальцами чиркнула первой, потерпела неудачу, потом наконец поднесла горящую палочку к плите. Выпрямившись, я посмотрела на папу: он что-нибудь заметил? Моя магия всегда была буйной и пылкой. Почувствовал ли отец, что я изменилась? Я представила картину, как он падает на колени, оплакивая глупую дочь, ради него пожертвовавшую своим даром.

Но папа улыбнулся и, не отрываясь от шинковки моркови, сказал:

– Спасибо, дорогая!

Засунув свободную от метки руку глубоко в карман, я подошла к мадам Бен Аммар. Мне нужно было с ней поговорить. Сказать ей о клятве я не осмеливалась: не вытерпела бы гнева и досады, которые неминуемо появятся в ее взгляде после того, как она выяснит, что я натворила. Но мне хотелось понять, не опасно ли мое решение для других.

– Мадам Бен Аммар? – позвала я, пища, как скрипка в руках неумелого музыканта. – Могу я поговорить с вами наедине? Пожалуйста!

Ведьма поднялась, а следом за ней – Робин. У папы теперь был помощник в приготовлении ланча. Мадам Бен Аммар взяла меня за руку и повела в гостиную.

Я тяжело опустилась на диван, примявшийся посредине после многодневного папиного лежания. Не вынимая руку из кармана, я потерла пальцами участок кожи, на котором некогда чернело кольцо.

Мадам Бен Аммар села на диван рядом со мной, наморщив лоб.

– Собираешься рассказать мне, почему у тебя исчез знак клятвы?

У меня глаза на лоб полезли.

– Я… Вы заметили?

– Да, – ответила ведьма и протянула мне руку. Я неохотно вытащила из кармана ладонь и положила на ее. – Он исчез, когда ты исцелила отца.

Удары собственного сердца казались мне оглушительными. Если мадам Бен Аммар выяснит условия клятвы… она сочтет меня идиоткой. Даже может добиться наказания Ксавье за то, что он заключил подобное соглашение за спиной у Совета. Дальнейшего наказания.

– Я… я заставила его пообещать мне, – тихо проговорила я. – Заставила его пообещать, что он поможет мне исцелить папу. И только. Я хотела продемонстрировать, как серьезно настроена. Клятва казалась хорошей идеей.

По-прежнему хмуря брови, мадам Бен Аммар просчитывала и разбирала, не скрыта ли в моих словах ложь.

После всего, что узнала о Ксавье, о его лживости, я не винила ее в том, что она относилась к нашей клятве с такой опаской.

Я опустила плечи, потяжелевшие от груза признаний Ксавье и нашей ссоры, случившейся лишь час назад, и провела большим пальцем по безымянному, на котором некогда чернело кольцо.

– Сегодня утром он рассказал мне все, – прошептала я. – Ксавье.

От одного его имени меня замутило. Я облизала пересохшие губы. Теперь, когда моя магия принадлежала ему… какие еще снадобья он приготовит?

– Мне нужно разобраться… разобраться в нем. В его душе. Я просто не могу… – Я покачала головой, не в силах догнать бешеный поток своих мыслей. – Я доверяла ему, я его уважала… однако это правда. Он создал «эйфорию». И скрыл это от меня. О чем еще он мог лгать? Я вообще его знала?

Коричневые ладони мадам Бен Аммар накрыли мои.

– Терять доверие к другу непросто, – проговорила она.

Пришлось сморгнуть слезы. Я вообще к ведьме обращалась или только к себе самой? Чем больше я говорила, тем лучше понимала мотивацию Ксавье.

– Он сказал, что ненавидит себя за содеянное. Мол, не ожидал, что его снадобье так навредит людям. А еще… еще Ксавье в поте лица работает над нейтрализатором, он почти не спит…

Мадам Бен Аммар положила руку мне на плечо, останавливая на месте. Мир постепенно перестал кружиться в водовороте. Это какое-то заклинание работало?

– Совет великодушно дал мастеру Морвину шанс исправить свои ошибки, – проговорила она. – Три месяца на то, чтобы устранить последствия вызванной им катастрофы.

Катастрофы. Внутри меня все перевернулось. В ушах эхом раздавался смех Эмили Кинли.

– Ксавье заявил, что не готовит и не распространяет «эйфорию». – Я стиснула фартук. – Вам известно, кто этим занимается?

Мадам Бен Аммар медленно и устало выдохнула, но не ответила.

Второй мой вопрос прозвучал тише:

– Это моя мать?

Ведьма поджала губы.

– Я подозреваю, что она – часть цепочки причастных. Раньше Имоджен создавала подобные снадобья. Кто бы этим ни занимался, он прячется от Совета с исключительной ловкостью. – Мадам Бен Аммар потерла пальцем висок. – Но Совет продолжит попытки создать нейтрализатор эффекта «эйфории». Раз мы не в силах помешать ее распространению, то, по крайней мере, должны исцелить жертв.

Я снова подумала об Эмили, об отчаянных попытках Ксавье помочь ей и всем пострадавшим от его снадобья.

– А как… как накажут Ксавье? – шепотом спросила я. – Если он не приготовит нейтрализатор к летнему солнцестоянию?

– Совет займется им и лишит его магической силы. И титула, конечно.

Я расплела косу и начала заплетать снова. Пальцы работали быстро-быстро. Готовую косу я погладила, по привычке нащупывая в волосах листья или цветы, но, разумеется, такое уже было невозможно.

Ксавье потеряет не только свою магическую силу.

Но и мою.

Разве не этого мне хотелось? Почти две недели назад я смирилась с долей обычной девушки. А раз в обмен я получала папу – смеющегося, танцующего, шутящего папу, – то дело того стоило.

Две недели назад я не понимала, что без магии перестану быть собой. В груди теперь стало холодно и пусто. Она превратилась в жеоду с пыльными кристаллами на стенках.

Ксавье от меня не отличался. Ребенком, впервые открыв в себе силу, он бегал по дому с криками и улюлюканьем. У нас было столько надежд, мы мечтали, как магия станет сияющей частью нашего совместного будущего. Любовь к чарам до сих пор жила в Ксавье. Она чувствовалась в доброте по отношению к посетителям. В колючках, которые выросли, когда друг не сумел помочь Эмили. В блеске его глаз, когда он смотрел на полки, заставленные снадобьями собственного изготовления.

Я узнаю Ксавье без магии, если он потерпит неудачу? Если навсегда потеряет свою и мою силу?

Мадам Бен Аммар похлопала меня по плечу:

– Не беспокойся о наказании мастера Морвина, Клара. Можешь собирать вещи, и через несколько дней, когда закончится подготовка Робин, я снова возьму тебя в ученицы. После благословения, которое ты наложила, у меня наверняка получится обосновать твое обучение в Куинсборо.

Я могла бы пойти таким путем. Могла бы отдать еще год тренировке и контролю своей магической силы, если бы не отказалась от нее.

Мадам Бен Аммар ласково улыбалась мне, в глазах у нее до сих пор светилась гордость.

– Раз твой отец в добром здравии, ты сможешь посвятить себя учебе, не тревожась за него, и через год наверняка будешь готова получить допуск…

– Еще не слишком поздно, – подала голос я. – Ксавье может приготовить нейтрализатор. Может сохранить свою магическую силу.

Улыбка померкла на губах мадам Бен Аммар. Она сжала в кулаках черный атлас своего платья.

– Да, да, он еще может. – Ведьма сильно потрепала меня по плечу. – Когда будешь готова продолжить образование, дай мне знать. Ты только-только вернула себе отца – принимай решение без спешки. – Мадам Бен Аммар придвинулась ближе и крепко меня обняла. Сердце заболело. – Я очень тобой горжусь, – прошептала она.

Я ненавидела себя. За то, что отдала свой дар, что мадам Бен Аммар ни о чем не подозревала.

– Знаю, как ты билась со своей магией, – продолжала ведьма. – Очень радостно видеть, что она наконец тебя слушается.

Не от мадам Бен Аммар мне хотелось принять похвалу. Я представила себе сияющую улыбку Ксавье и слезы гордости на его глазах. Он потребовал бы подробнейшего отчета о наложенном благословении.

– Без помощи Ксавье у меня не было бы надежды, – шепнула я.

Рассмеявшись резко и монотонно, мадам Бен Аммар отстранилась от меня.

– Ох, нет, дорогая! Не нуждалась ты ни в его обучении, ни в той клятве. Сила жила в тебе всегда.

Мадам Бен Аммар встала и, высоко подняв голову, двинулась на кухню. За ней захлопнулась дверь. У меня было всего несколько секунд наедине с собой, потом папа заподозрит неладное. Я ссутулилась и крепко зажмурилась в ожидании знакомого жжения своей силы.

– Магия! – шепотом позвала я. – Если ты еще здесь, дай мне знак. Сломай что-нибудь, если хочешь, только ответь!

Я ждала. Внутренний голос молчал, под ложечкой не сосало, кончики пальцев не щипало, ладони не потели. Я смотрела на руки и надеялась, что на рукавах блузки сейчас вспыхнет пламя или зацветут цветы. Но никаких чудес не происходило.

Чудес больше не будет. Моя мечта, как и желание работать вместе с Ксавье – стать «Морвин и Лукас», – приказала долго жить.

17

Мне следовало радоваться.

Почему же я не могла вытащить себя из постели?

Ужасно, но болела каждая клеточка моего тела. Боль пульсировала за глазными яблоками; ворочаясь на своей маленькой кровати, я думала, что должна была сейчас просыпаться в башне Морвинов.

От тишины, оставшейся после ухода магической силы, бросало в холод. Я натянула одеяло на голову, оставив ноги в чулках непокрытыми.

Легонько хлопнула дверь в мою комнату, раздался знакомый стук папиных ботинок по половицам. Отцовские пальцы коснулись не скрытого одеялом дюйма моей макушки.

– Где моя ранняя пташка? – заворковал папа.

Я не ответила. Все мои жалобы казались предательством по отношению к папе. Мы так упорно сражались за его здоровье и счастье. Этого мне должно было хватить. Это должно было стать пределом моих мечтаний. Глупо и эгоистично желать чего-то еще, особенно возвращения магии, которая столько лет мне докучала.

Соседний с моей головой участок матраса слегка накренился: папа сел рядом. Он откинул одеяло – перед глазами у меня побелело от льющегося в окно света. Я зло уставилась на свет и на папу, пока наконец не смогла сосредоточиться на его лице.

Папин веснушчатый лоб сморщился от жалости.

Я плакала всю ночь. Наверное, мои глаза были такими же опухшими и некрасивыми, как я и представляла.

– Что случилось, цветочек?

Я подняла голову и положила ее папе на колени. Он гладил мои волосы, а я смотрела на стену.

– Мадам Бен Аммар объяснила, как сложны благословения, – негромко проговорил отец, стараясь сделать так, чтобы я снова заснула. – По ее словам, после наложения вполне нормально чувствовать себя плохо.

Я чуть заметно подняла и опустила голову в слабом кивке. Боль и усталость этим наверняка объяснялись, но упадок сил от чар вряд ли должен был довести меня до слез.

– Я не такой умный, как мадам, – начал папа, – но чувствую, что дело не только в этом.

Как ему это удавалось?

Я снова натянула одеяло до самого носа:

– Ничего страшного.

– Клара Лукас, талантов у тебя много, но врать ты не умеешь.

– Я не вру! – Мои слова прозвучали резко, и я мгновенно пожалела о злобе, которую в них вложила. Стало страшно, что папа уйдет или что по моей небрежности магия снова нанесет ему какой-то вред.

Нет. Такой опасности больше не существовало.

Я обняла папу за пояс. Слеза скатилась по моему носу на темно-серую ткань его брюк.

Большим пальцем отец гладил меня по щеке, где только что была мокрая дорожка.

– Почему ты не вернулась домой?

– Я дома, – хрипло проговорила я.

– Нет. Почему ты не вернулась к Ксавье?

Я стиснула мягкую ткань одеяла, пахнущую пылью и лавандой.

– Ты сказала, что вы поссорились?

– Да, – буркнула я и решила тему не развивать.

Не могла объяснить, ни из-за чего мы поссорились, ни что я узнала, ни что совершила – чем пожертвовала. Я сделала правильный выбор, но папа никогда не простил бы меня, если бы услышал правду.

– Вечно его избегать нельзя.

Мне этого и не хотелось. Я отчаянно желала увидеть Ксавье, узнать, как он распоряжается моей силой; приготовил ли нейтрализатор, спас ли Эмили. Серьезно ли говорил, признаваясь мне в любви.

В очередной раз я накрылась одеялом с головой.

– Клара! – с непривычной резкостью позвал папа.

– Дай мне поспать, – пробормотала я.

– Не валяй дурака!

Я спустила одеяло. Злость мешалась с болью от слез, жегших мне глаза.

– Дочь валяет дурака, если хочет остаться дома с отцом, которого еще вчера боялась потерять навсегда?!

Сердитого взгляда как не бывало. Папа сжал мое плечо.

– Извини, – проговорил он.

Папа всегда извинялся первым, даже когда не делал ничего плохого. Мне хотелось исчезнуть или остаться в постели навсегда, обернувшись одеялом, как мотылек коконом.

– Клара, мне очень неприятно тебя задерживать, – сказал отец. – Сейчас я в полном порядке. И могу о себе позаботиться. – Моя голова лежала у его живота, и я почувствовала, как он вздыхает. – Я позволю тебе остаться здесь еще на день, но потом ты должна вернуться к Морвинам. Тебе нужно готовить снадобья, помогать людям. – Папа не ведал, что его слова, задуманные как поддержка, лишь вонзают в меня невидимый нож. – Ты создана для такой работы. Было бы обидно отказываться от нее из-за ссоры с приятелем.

«Создана для такой работы». Я поморщилась. Какой прилив надежды я чувствовала, когда видела, что снадобья получаются, и понимала: они могут навсегда изменить жизнь человека к лучшему. Чем я буду заниматься без магии? Стану садовницей? Швеей? Не верилось, что носки я стану штопать с такой же страстью, с какой исцеляла.

Папа передвинулся, заставляя меня сесть на кровати. Щека пульсировала в месте, которым я прижималась к его брюкам. К слезным дорожкам прилипли волосы.

Отец переплел пальцы с моими.

– Видишь? Ты уже достигла таких высот. Я могу держать тебя за руки – и мне совсем не больно. Ты победила и заслуживаешь того, чтобы разделить свою магию с теми, кто в ней нуждается.

Ради папы я растянула губы в фальшивой улыбке.

– А сейчас, раз уж ты дома, то, по крайней мере, пойдешь со мной в город на праздник.

Папа встал и подбоченился, словно читал мне лекцию. Ничего подобного он мне никогда не устраивал, но лекции я представляла именно так.

У меня сердце замерло. Праздник. Любимый в детстве, со сладостями, музыкой и ароматом цветов. Я поднесла руку к груди.

– Первый день праздника летнего солнцестояния?

Папа нахмурился:

– Да… Солнцестояние завтра, милая. У тебя назначено свидание, о котором я должен знать?

У Ксавье остался один день, чтобы спасти свою магию. Мою магию. Нашу магию. Один день, чтобы исправить свои ошибки.

– Нет-нет. – Я убрала волосы с лица и оглядела папу с головы до ног.

Как здорово было видеть румянец на его щеках, просто видеть, что отец снова на ногах. Рыжие волосы папа аккуратно зачесал назад. Ему наконец удалось сбрить щетину с подбородка, голубой хлопок рубашки делал его глаза бирюзовыми.

– Это ради праздника? – спросила я, махнув рукой в его сторону.

– Да. Все наряжаются. – Папа щипнул меня за нос. – И тебе пора. Сейчас почти полдень.

Летнее солнцестояние. Ксавье. «Эйфория». Эти слова снова и снова прокручивались у меня в голове, надоедливые и однообразные, как пение птицы, звучащее часы напролет. Я закрыла глаза и зажмурилась. Вот и настала пора. Пора забыть всю эту магию, злобу и боль.

Дома у меня остались только платья, которые мне не нравились. Я надела блузку и юбку, раздражавшие меня меньше всего. Они были бледно-розовыми, но рукава и подол – слишком короткими, обнажавшими мои веснушчатые руки и ярко-желтые чулки. В итоге чувствовала себя круглой дурой, сколько бы раз папа ни повторял, что я загляденье.

На улице воздух был горячим и влажным. Пот собрался у меня под мышками и под воротом блузки. Вчера сад вокруг нашего желтого дома казался мне красивым, а сейчас был полон сухих увядающих цветов. Здоровье много дней не давало папе как следует за ними ухаживать.

Отец не позволил мне мешкать – взял за руку и повел по пыльной дороге в город.

У центральной площади Уильямстона меня захлестнули воспоминания. Люди несли и дарили друг другу большие красивые букеты цветов; цветов, какие мы с папой привозили сюда, когда я была совсем маленькой. На празднике летнего солнцестояния мы однажды заработали много денег.

В этом году местные жители нашли цветы без папы. Наверное, купили у другого садовника. Мы потеряли уйму клиентов, уйму доходов, потому что магия на время приковала отца к постели.

Вокруг фонтанчика в центре города местные и приезжие разбили небольшие палатки и продавали свой товар.

Площадь была дикой, кишащей людьми, которые болтали и переговаривались друг с другом. Молочник играл на скрипке со ступеней здания школы. Городской башмачник и его жена стояли у лотка, торгующего ярко-розовыми напитками. Они переплели руки и поили друг друга вином из круглых бокалов.

В животе у меня захлопали крыльями бабочки. В детстве я обожала еще одну часть этого праздника. В летнее солнцестояние ощущалась романтическая атмосфера. Услышав плеск воды в фонтане, я вспомнила, как сидела у воды и смотрела на открыто целующихся молодых людей, и никаких дуэний при них не было.

Однажды мы с Ксавье сыграли в игру. Притворились, что идет праздник летнего солнцестояния, он подарил мне фиалку, я ему – клевер и поцеловала в щеку. Семилетний Ксавье изобразил приступ рвоты и принялся вытирать лицо, словно я измазала его грязью.

Папа схватил меня за руку, как якорь, не позволяя уплыть слишком далеко. Я не сводила с него глаз, сосредоточившись на мозолях, царапающих мне ладонь.

Мы подошли к лотку булочницы, на котором выставлялись обожаемые нами красно-белые вишневые тарты. Миссис Беруэлл, булочница с темно-коричневой кожей и красивыми черными глазами, уставилась на нас.

– Альберт! – воскликнула она. – Я думала, что больше вас не увижу!

Папа улыбнулся и потрепал меня по руке.

– Наша ведьмочка наложила благословение и исцелила меня.

Миссис Беруэлл бешено захлопала глазами:

– Это… правда?

Я медленно кивнула, плотнее прижимаясь к папе.

– Ну, хвала небесам! – миссис Беруэлл рассмеялась негромко и нервно.

– Клара успешно обучается у мастера Морвина, – хвалился папа. – Накладывать благословения очень сложно. На это способны только самые искусные маги. – Он улыбнулся мне. В тот момент солнце скрылось за грядой облаков, но лицо у меня все равно зарделось. – Уверен, совсем скоро Клару официально произведут в ведьмы!

Я уродливо улыбнулась сквозь сжатые зубы, вытаращила глаза и стиснула папину руку.

– Не будем задерживать миссис Беруэлл, – прошептала я, потянув его за рукав.

Папа протянул булочнице несколько монет, а она нам – два вишневых тарта в бумажных кармашках. Он попрощался за нас обоих и повел меня прочь от маленького лотка.

Папа сделал все, чтобы я улыбнулась. Он разрешил мне пролистать книги на столе у букиниста, предложил купить одну, только я увидела старый потрепанный справочник Уэйверли – и потеряла тягу к чтению. Отец добыл мне венок из маргариток, я сказала «спасибо», но не смогла не подумать о том, что маргаритки означают «У меня есть секрет».

Какой-то мужчина завел песню под аккомпанемент гитары, скрипки и флейты, и бурлящий хаос на площади превратился в четыре ряда людей.

– Давай потанцуем! – предложил папа. Я поплелась за ним.

Чем ближе мы подбирались к танцующим, тем больше людей на меня глазело. Дикой магии больше не будет: ни внезапных гроз, ни битого стекла, ни цветов, вырастающих из моих следов. Только никто этого не знал.

Папа пристроился в конец одного ряда, а меня поставил в шеренгу напротив. Миловидная девушка в светло-зеленом платье зло посмотрела на меня краем глаза.

Долго думать об этом не получилось.

Песня зазвучала громче, люди вокруг меня ринулись вперед, хватая своих партнеров. Как и остальные, папа закружил меня, потом отпустил. Мой ряд танцующих смешался с папиным рядом. Мы ловили друг друга за руки, прыгали, хохотали. Лица сливались. Глаза вылезали из орбит. Потные ладони хватали мои. Я потянулась к кому-то, но тот человек руки не подал. Сбившись с ритма, я дважды оступилась, закружилась на месте и упала в грязь.

Юноша, женившийся на моей бывшей однокласснице, мельком глянул через плечо, но продолжил танцевать.

Проглотив стыд, я поднялась на ноги и отряхнула колени. «Это нормально, – сказала я себе. – Со временем они поймут, что ты больше не ведьма. Больше не злая. Однажды ты почувствуешь себя одной из них».

Я шагнула к толпе, решив попробовать снова, но на ярком солнце разглядела нечто, похожее на капельки желтой краски, летящей по воздуху. Сердце понеслось бешеным галопом, когда я узнала лепестки одуванчика.

Летнее солнцестояние. Ксавье. «Эйфория».

Над толпой горожан зазвенел неприятный, визгливый хохот. Но площадь тонула в веселом шуме, и смех, даже странный и резкий, не был не к месту.

А вот крик, последовавший за ним, однозначно был.

18

Я резко повернулась на звук. Люди пятились от центра круга, от того, что так сильно их пугало.

От юноши, который плясал, хотя музыка перестала играть.

Вот он повернул голову в мою сторону – глаза казались незрячими, а на лице среди веснушек росли желтые одуванчики.

Молодая женщина подбежала к юноше и схватила его за руки.

– Дэниел! – позвала она. – Дэниел, что с тобой происходит?!

Имя я узнала. Мы с Дэниелом вместе учились в начальной школе, но он был чуть-чуть старше. Парень отстранился от подруги, безучастно глядя в голубое небо и подпевая песне, которой мы не слышали.

Девушка снова схватила Дэниела за руки, по щекам у нее текли слезы.

Теперь я ее узнала – Энни Букер, она тоже училась вместе со мной.

– Дэниел, пожалуйста, посмотри на меня!

У меня сердце заболело. Повторялась сцена с Эмили и ее отцом. Как объяснил Ксавье, пострадавшие словно застревали во сне, а вся их сущность исчезала. Ее вытесняло нескончаемое блаженство от снадобья.

Ко мне подбежал густо покрасневший папа.

– В чем дело? – спросил он.

– Это Дэниел Уотерс, – тихо ответила я. – Он под действием снадобья. «Эйфории».

Папа нахмурил лоб.

– Под действием снадобья?

– Он… Его сознание застряло во сне, – пояснила я. – В прекрасном сне. – Мое сердце разбивалось. Я представляла себе Ксавье, побеги, оплетающие его руки; слезы, текущие у него из глаз, и его последнее признание. Уродливую правду, что он – корень всех зол.

Папа кивнул, словно прекрасно все понимая, и шагнул к Энни, следовавшей за Дэниелом.

– Не волнуйся, – проговорил отец и показал на меня. – Клара его исцелит.

Жар стек с моего лица и собрался в груди. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы внутри снова зажглось пламя магии, чтобы ее голос осыпал меня проклятиями. Но я словно окаменела, глядя на толпу, на Энни и Дэниела, на папу.

Подруга подбежала ко мне и схватила за рукав.

– Пожалуйста! – выпалила она, задыхаясь от слез. – Вчера вечером Дэниел вел себя очень странно, утром я не могла его найти, а сейчас он такой!..

Летнее солнцестояние. Ксавье. «Эйфория».

Это его снадобье, эта его гадость оказалась здесь. Кто ее продал?

– Ты наверняка можешь что-то сделать, – проговорила Энни, тряся меня за руку.

Дэниел разгуливал в центре толпы. Папа окликал его – старался привлечь внимание, вернуть, только парень для нас пропал: его унесла приливная волна «эйфории».

Я подумала о Ксавье. Как отчаянно он старался положить этому конец. Как хотел даже забрать мою магию, лишь бы исправить свою ошибку.

Сейчас будущее пострадавших находилось в его руках.

– Отведи его к мастеру Морвину, – тонким дрожащим голоском велела я Энни. – Я… я помочь не могу. – Затем развернулась и со всех ног побежала домой; глаза жгло от ветра и слез.

Наш маленький дом сотрясся, когда папа захлопнул за собой дверь. Прозвучало это очень странно: значение слова «злость» было моему отцу неведомо. Я спрятала голову под подушку.

– Клара! – крикнул папа.

Стук его шагов приближался к моей комнате, и я махнула рукой, веля двери захлопнуться, но без магической силы ничего не случилось.

Папины шаги загремели по половицам моей комнаты.

– Что-то произошло, и ты должна объяснить мне, в чем дело. Сейчас же.

Оторвав голову от подушки, я увидела тревогу в папиных глазах и возненавидела себя за то, что доставила ему столько беспокойства.

– Пожалуйста! – взмолился отец, медленно опускаясь передо мной на колени. – Я вижу это у тебя на лице. Я просто хочу помочь.

– Ты ничего не можешь сделать. – Я села на своей маленькой кровати, прижимая подушку к груди. Пожевала губу, чтобы разговорить себя, не прерываясь на всхлипы. – Дело… дело в моей м-м-магии.

На щеках у папы появились ямочки полной надежды улыбки.

– Она не всегда слушается? Это ведь нормально. Она прошла такие испытания. Но ты же сумела помочь мне, верно? – Папа вздохнул, качая головой. – Зря я потребовал, чтобы ты помогла тому парню…

– Ее нет, – выпалила я и снова залилась слезами.

Папа зажал мою ладонь между своих.

– Чего нет, милая? Чего нет?

– Моей магии. – Я закрыла лицо руками. – Я отдала ее Ксавье.

Папа не ответил. Я ждала, вслушиваясь в свое сбивчивое дыхание. Отец не отвечал, пока я не взглянула на него сквозь щели между пальцами.

Посредине лба у папы образовалась болезненная складка. Он в ужасе поднес ладонь ко рту, и у меня сердце упало, когда я увидела, что в его глазах блестят слезы.

– Я… я не понимаю, – пробормотал отец. – Такое возможно? Ты… отдала свою магию Ксавье?

Я кивнула.

– Зачем?

Простое коротенькое слово подкосило меня. Я прижала подушку к сердцу.

– Ксавье сказал, что если сумеет научить меня накладывать благословения, если у меня получится… я могу заплатить ему своей силой. В этом мы поклялись друг другу. Моя магия была такой дикой, что нанесла тебе вред. Я хотела от нее избавиться.

Папа крепко зажмурился:

– Ой, Клара, ты это сделала ради меня?

– Ты умирал, – шепнула я.

Папа наклонил голову и стиснул край моего одеяла. Когда он посмотрел на меня, глаза у него были ясными и полными надежды, но блестели от слез.

– Тебе нужно пойти к Ксавье. Попросить свою силу обратно. Потребовать ее назад!

– Ксавье нужна моя магия. – Я прижалась к стене и искоса посмотрела в окно на холмы, ярко-зеленые в свете полуденного солнца. Когда-то мы с Ксавье играли в догонялки и катались по склонам, пока наша одежда не становилась салатовой. – У Ксавье есть шанс доказать, что он хороший человек. Совет дал ему важное задание, и, думаю, к завтрашнему дню Ксавье сможет его выполнить с помощью моей магии.

Среди мелодичного пения птиц на улице мне слышались их смех и отчаяние. Эмили Кинли. А теперь и Дэниела Уотерса.

– Папа, Ксавье первым приготовил это снадобье. Оно не должно было вызывать такую реакцию. Предполагалось, что зелье поможет людям. Ксавье хочет исправить ситуацию. – Я вытерла слезы рукавом и снова уставилась в окно. Вытерпеть ослепительно-яркий свет было проще, чем отцовское горе. – Папа, Ксавье сказал, что любит меня, тем не менее заключил со мной сделку, чтобы лишить магической силы. Возможно… возможно, он считал, что делает мне одолжение… – Я покачала головой, прижимая ладонь к глазам. – Ксавье действительно добрый. Он позволяет мне делать глупости; позволяет мне плакать; научил меня большему, чем любой из других моих наставников… И Ксавье очень переживает за своих посетителей. Думаю, с помощью моей магии он на самом деле мог бы сделать что-то хорошее.

– Тебе нужно поговорить с ним. Может… может, выполнив это свое задание, Ксавье вернет тебе силу?

Друг сказал, что надеется работать со мной как с партнером. Он хотел, чтобы я была рядом. Как подруга. Как партнер. Как кто угодно, лишь бы мы были вместе.

– Наверное, Ксавье нужно хорошо себя проявить. Нужно показать мне, что он не такой, каким его все считают.

– Ты его любишь?

Вспомнился Ксавье, его краснеющие щеки, ладони, аккуратно накрывающие мои, когда он стоял рядом со мной у обрыва и кричал; когда он держал надо мной зонт и радовался моим победам – тот Ксавье напоминал мне парня, которого я любила.

Которого я любила.

Я до сих пор любила его.

– Да, – шепнула я.

Папа накрыл мою ладонь своей:

– Если у вас разное понимание того, что хорошо и что дурно, в этом нужно разобраться сейчас. Прежде чем ты разобьешь себе сердце, пытаясь изменить любимого. – Папа вздохнул, наклонив голову. Прядь рыжих волос упала ему на лоб. – Я по-настоящему любил твою мать. Но мы с ней… видели мир по-разному. Я почти не рассказывал тебе о матери. Это старая рана, и я сожалею, что не поведал тебе больше. Твоя мать во многом не соглашалась с Советом. Она готовила снадобья, которые причиняли вред людям и дурманили их. Твоей матери были по силам великие дела. Проблема заключалась в том, что она верила, будто творит добро. – Ударившись в воспоминания, папа закрыл глаза и сильно наморщил лоб. – Имоджен считала свою магию даром, она считала себя даром, и, мол, не ее дело прятать чары от тех, кто в ней нуждается. Мол, ее посетители имеют право самостоятельно распоряжаться своим будущим, как во имя добра, так и во имя зла. Мол, последствия неважны… Я с ней не соглашался. Мы можем любить человека всей душой, а заставить его измениться – нет. Это зависит от него самого. Понимаешь?

Да, я понимала, но от папиных слов у меня в сознании что-то изменилось, словно ключ в замок вставили. Мадам Бен Аммар возглавляла поиски того, кто продает «эйфорию». Если моя мать торговала сводящими с ума снадобьями, это зелье наверняка входило в их число. Возможно, Имоджен даже знала какое-то противоядие. Если сообщить ее местонахождение членам Совета, они сумели бы арестовать Имоджен и выбить из нее ответы, как им всегда хотелось. Наверное, это помогло бы советникам простить некоторые промахи Ксавье.

Я соскользнула с кровати, потерла лицо руками и взяла ленту, привязанную к столбику кровати. Распустила волосы, потом торопливо снова заплела их в косу; пальцы двигались проворно, словно некий механизм.

– Мне нужно с ней поговорить.

Папа откинулся на спинку стула и, моргая, стал смотреть, как я ношусь по комнате.

– В смысле… с твоей матерью?

– Да. – Я расхаживала туда-сюда перед ним, зашнуровывала ботинки, гадая, как добраться до Имоджен. До нынешнего дня меня это не беспокоило. – Я не могу пользоваться своей магией, – тихо проговорила я. – А мадам Бен Аммар…

– У меня есть кое-что, – проговорил папа.

Я остановилась, хмуро глядя на него.

Отец поднялся со стула, явно о чем-то вспомнив.

– Я мигом.

Папа вернулся несколько минут спустя и вложил мне в руки длинную прямоугольную коробку из светлой древесины с буквой К, неровно вырезанной на крышке. Несколько месяцев прошло с тех пор, как я видела ее в последний раз. Несколько месяцев с тех пор, как в мой день рождения она появилась у нас на пороге.

Я изумленно уставилась на папу.

– Но ведь я… но ведь я ее выкинула!

– Я не хотел, чтобы однажды ты об этом пожалела, – заявил папа, вверх-вниз растирая мою руку ладонью. – Она причинила боль нам обоим. Но я горячо любил ее. А ты… ты заслуживаешь возможности поговорить с ней, если хочешь. Задать ей вопросы. Попрощаться с ней.

Дрожащими руками я сняла крышку и обнаружила подарок, присланный Имоджен мне на день рождения, нетронутым.

Во-первых, свернутую записку:

«С днем рождения, Клара! Скоро ты станешь ведьмой и, надеюсь, будешь следовать зову сердца во всем. Съешь много торта и живи красиво. Захочешь навестить меня – просто сожги этот шарм.

Имоджен».

Во-вторых, шарм под запиской. Он отличался от большей части магии, которую меня учили использовать. Подарок оказался не визиткой, не порошком в пузырьке, не красиво переливающейся жидкостью, а пучком ярко-зеленых листьев, высохших от времени. «Душица, чтобы найти свой путь». Листья обернули бумагой и проткнули посредине иглой. Связали пучок не веревкой, а длинным локоном рыжих волос. Ее волос.

Имоджен я совершенно не помнила. Меня это не интересовало. После вреда, который она нам причинила, места в моей жизни мать не заслуживала. Я понимала, что если сожгу шарм, если встречусь с ней, то открою дверь, которую больше не смогу закрыть.

В груди стало тесно, когда я поставила коробку на пол и начала крутить шарм на свету.

Какой окажется Имоджен? Она полюбит меня? Заставит сомневаться в себе, сомневаться во всем, чему я научилась у Ксавье? Исказит мои взгляды на мир?

Папа коснулся моего плеча – и я вздрогнула.

– Тебе необязательно к ней идти, – проговорил он.

Магии я лишилась. Я больше ничем не могла помочь Ксавье и пострадавшим от «эйфории». Перспектива остаться беспомощной на всю жизнь казалась болезненнее перспективы увидеться с матерью.

– Я должна пойти.

Папа растянул губы в улыбке, скорбной и гордой одновременно, и крепко меня обнял.

– Запомни, Клара: изменить мы никого не в силах. И изменить свою сущность – тоже. Что бы ни сказала Имоджен, тебе одной решать, кто ты есть и что хорошо, а что плохо.

Раз Имоджен торговала «эйфорией» и прочими магическими средствами, манипулирующими чужими жизнями, я заранее знала, что человек она нехороший. За эти принципы и собиралась крепко держаться.

Только мне все равно было страшно.

Я медленно оторвалась от папы и достала спичку из коробка, лежащего на тумбочке. Папа отступил на шаг, прижав ладони к сердцу, словно в какой-то молитве.

Я зажгла спичку и дрожащей рукой поднесла ее к шарму.

Яркий свет мгновенно ослепил меня. Я заморгала, зрение восстановилось. Черный, пахнущий душицей дым повалил от шарма, как из фабричной трубы, и окутал меня. В ушах засвистел порывистый ветер. Дым не жег мне глаза, но затуманивал обзор.

Стоило отмахнуться – он тут же рассеялся. Я охнула. Папа исчез. Нет, исчезла вся моя комната со светлым деревом и неяркими красками.

Я стояла в другом, залитом янтарным светом, помещении с яркими занавесками и большими овальными зеркалами. Разные кристаллы и самоцветы свисали с потолка, как дождевые капли. Несколько золотых флюгеров под потолком указывали на меня. Во всей обстановке чувствовался какой-то организованный хаос – тут и там столики или старые дорожные сундуки, заставленные банками, горшками и стаканами. В одной емкости плавало нечто вроде маринованных лягушачьих лап, другая была наполнена сахаром.

Любопытнее всего показалось огромное число ароматов в столь тесном пространстве. Пахло теплым чаем, лимоном, кардамоном, сиренью, свежескошенной травой и почему-то даже дождем. Слева от меня тянулась лестница, словно клетка, окруженная перилами. Наверху краснел занавес из бусин.

Над головой у меня зазвенел колокольчик.

Откуда-то из-за занавеса раздался голос:

– Сейчас спущусь!

У меня аж сердце замерло.

Голос моей матери.

19

Моя мать появится с минуты на минуту.

Чтобы отвлечься, я прошлась по части дома, которая использовалась как лавка. В задней части комнаты, почти у каждой стены, высились стеллажи. На первый взгляд на них стоял тот же товар, что у Ксавье и у других магов. В маленьком зеленом пузырьке якобы содержалось средство для роста волос. «От яда сумаха», – гласила этикетка на баночке. Неподалеку обнаружилась квадратная красная бутылочка. «Вызывает грипп», – предупреждала ее белая этикетка.

Нахмурившись, я взяла емкость двумя пальцами. Она была тяжелой, как камень; внутри, судя по звуку, плескалось что-то густое. Болезнь в бутылочке.

Скривившись, я поставила емкость обратно на полку и вытерла пальцы своими розовыми юбками.

Наверху лестницы послышался шорох, потом по стонущим деревянным ступеням застучали каблуки. Моя душа ушла в пятки. Я поправила подол, пригладила волосы, выпрямила плечи и почувствовала себя совершенно нелепо. «Надеюсь, я понравлюсь ей», – твердил тоненький глупый голосок внутри меня.

Спрыгнув с последней ступени, Имоджен вошла в лавку. Улыбка слетела с ее губ, бледно-розовая кожа побелела пуще прежнего. Опершись на полку рукой, я таращилась на Имоджен. Одновременно хотелось, чтобы мать полюбила меня и чтобы никогда на меня больше не смотрела.

Мы оказались так похожи!

Рыжие, словно пламя, волосы Имоджен были ярче моих и папиных, но вились так же, как у меня. Большие темные глаза смотрели внимательно, точно у косули. Маленький курносый нос, как у меня; ямочки на щеках, как у меня; пышные формы, как у меня, и невысокий рост, даже в обуви на каблуках… На Имоджен красовалась свободная переливчато-зеленая блузка; винного цвета юбка без турнюра ниспадала на пол естественно, словно водяной каскад. Красотой Имоджен напоминала полевой цветок. Цвела бы она так пышно в саду моей жизни?

Шанса узнать это моя мать нам не дала.

Имоджен захлопала глазами и прижала руку к груди.

– Разрази меня гром! – пробормотала она. – Тебя я совершенно не ждала. – Мать махнула рукой вверх-вниз, показывая на меня. – Клара, ты… ты очень похожа на отца.

Я не знала, что сказать. С чего начать?

Имоджен откашлялась и переплела пальцы рук.

– Ну, какими судьбами? – тихо спросила она. – У тебя все в порядке? Или отец прятал шарм? Я надеялась, что ты появишься здесь, когда тебе исполнится шестнадцать…

– Зачем папе прятать от меня шарм?

Имоджен раздраженно вздохнула:

– Альберт всегда боялся, что я буду плохо на тебя влиять.

– Значит, в этом я могу ему довериться. – Я сложила руки на груди и зло посмотрела на Имоджен, хотя на первый взгляд ничего в ней не должно было провоцировать мою ненависть. У нее оказались добрые глаза. Она позволяла мне говорить, и чувствовалось, что Имоджен по-настоящему меня слушает. Она в принципе вызывала у меня отторжение, хотя я знала ее недостаточно, чтобы вынести какое-то суждение о ней. Эта мысль здорово сбивала с толку.

Шаркая ногой по деревянному полу лавки, я спросила:

– Почему ты хотела, чтобы я появилась у тебя, когда мне исполнилось шестнадцать?

– Хотела кое-что сказать тебе, пока ты официально не стала ведьмой. – Имоджен пожала плечами. – Сейчас, наверное, поздновато, да? Завтра ночью ты вступаешь в их ряды, верно?

Мое сердце замерло. Я коснулась груди и поморщилась, потому что знакомой боли от магии не ощущалось. Имоджен знала, что никакой силы у меня больше нет?

Она прошла мимо меня и махнула рукой в мою сторону.

– Тогда тебе нужно привыкать к их унылой форме. Ведьму в розовом я еще не видела.

Напряжение в плечах растаяло. Имоджен не знала.

– Я… я еще не ведьма. Официальный допуск мне не дадут.

Имоджен ушла на кухню со столами, заставленными банками и коробками, но тут оторвала взгляд от высокой красной бутылочки и вскинула брови.

– Не дадут? Почему не дадут? Кто твой учитель?

Краска стыда опалила мне лицо.

– Меня многие учили. Но, м-м-м, сейчас мой наставник – Ксавье Морвин. – Тише, обращаясь, скорее, к себе, я добавила: – Точнее, наверное, он был моим наставником.

Имоджен вытаращила глаза и перегнулась через разделочный стол, насколько позволял лес разноцветных бутылочек.

– Морвин? Это же любимая семья Совета. И меня они точно не слишком жалуют… Почему же соизволили взять тебя в ученицы?

Потому что мы с Ксавье дружили. Потому что он был в отчаянии. Потому что я была в отчаянии. Потому что никто другой помочь мне не мог.

– По уважительной причине, – ответила я.

Имоджен налила себе стакан жидкости янтарного цвета и зацокала языком.

– Ты такая же скрытная, как твой отец. Хотя, пожалуй, винить я тебя не могу. Учитывая нашу собственную уважительную причину. – Имоджен протянула бутылку мне с таким видом, будто я стояла в паре шагов от нее, а не пряталась среди полок со снадобьями. – Хочешь выпить?

– Что это? – спросила я.

– Херес.

Вспомнилось, как мадам Бен Аммар учила маленькую меня никогда не брать еду и питье у незнакомых магов. Имоджен была моей матерью, но ощущалась незнакомкой. Я покачала головой.

Пожав плечами, Имоджен заткнула бутылку пробкой. Держа стакан в руках, она вернулась в гостиную и присела на подлокотник дивана.

– Погоди минуту… Ксавье… Это же их сын, он примерно твоего возраста?

– Да.

Судя по блеску в карих глазах, Имоджен поняла, о ком речь.

– Ага. По слухам, это он создал «эйфорию». – Мать склонила голову набок. – Болтают, в наказание Совет лишил его магической силы. Это правда?

В моих в венах застыла кровь.

– Они собираются так поступить.

Не выпуская из рук стакан с хересом, Имоджен показала на меня.

– Вот это я и хотела с тобой обсудить. Ты должна знать, что, когда настанет пора, ты не обязана повиноваться Совету.

Я нахмурилась. Даже останься у меня магия, на практике я могла бы использовать ее, только если бы получила от Совета лицензию ведьмы. Если бы соблюдала их законы.

– Не понимаю.

– Есть другой путь. Путь Совета – сплошные правила и препятствия, ограничения силы и попытки ее контролировать. Магию нельзя назвать плохой или хорошей, правильной или неправильной. Она просто есть. – Имоджен пригубила вино и тихо добавила: – К сожалению, так думают не все.

У меня аж живот скрутило.

– Поэтому ты нас бросила? – спросила я. – Потому что папа не разделяет твои взгляды на магию?

Уверенность и воодушевление, от которых блестели глаза Имоджен, поблекли, как картина под слишком ярким солнцем.

– Я… я хотела заниматься чарами, которые твой отец не одобрял. Ему не нравилось то, что из-за этого у нас всех могут быть неприятности.

– Какая магия может быть важнее собственного ребенка?

Отставив стакан с хересом, Имоджен поднялась с подлокотника, прошла мимо меня и обвела рукой полки с разноцветными пузырьками.

– Все не так просто, Клара.

– Неужели? – Я встала рядом с ней и взяла красную бутылочку с этикеткой «Чтобы лгать». Затем посмотрела на Имоджен: пока я не вернула бутылочку на место, глаза матери блестели от страха. Будто я неправильно держала новорожденного. Она обо мне так когда-нибудь беспокоилась?

– Я несу любовь тем, кто ее не знал, – заявила Имоджен, кончиками пальцев касаясь розового пузырька. – Несу счастье тем, кто его потерял. Однажды я даже человека к жизни вернула. Это прекрасные, замечательные вещи, и подобные чудеса нам по силам. Как Совет может называть такую работу злом?

«Я несу счастье».

– Ты торгуешь «эйфорией»? – спросила я Имоджен.

Она небрежно вздохнула и сняла с полки пузырек.

– «Эйфория» очень популярна. Дать тебе?

Сердце неслось бешеным галопом, когда я взяла у нее пузырек. Такой маленький и простой, наполненный фиолетовой жидкостью.

На миг я представила, каково будет жить в мире грез. Больше не чувствовать ни боли, ни стыда за потерянную силу. Не бояться грядущих лет – будущего без надежды, без магии, без карьерных перспектив.

Зажмурившись, я представила себе жизнь в идеальном месте. Наш дом среди залитых солнцем цветов. Папу, работающего в саду, здорового и счастливого. И Ксавье – просто видеть его было бы прекрасно. Но перед мысленным взором встала Эмили Кинли: как она хохотала, пока ее лицо не покраснело, хотя мистер Кинли плакал, умоляя ее прекратить.

Глаза жгло от слез. Легкость пузырька создавала неверное впечатление о вреде, которое причинило его содержимое. Дэниелу. Эмили. Очень многим другим.

И все из-за Ксавье.

– Противоядие ты тоже продаешь? – спросила я.

Имоджен сложила руки на груди.

– Противоядие пока не создано, но когда люди покупают «эйфорию» у меня, я объясняю им, чего ждать. Предупреждаю их о безумии, о невиданном удовольствии. Они решаются на покупку. Я не как Совет, не лишаю своих посетителей свободы. Они согласны рисковать.

Гнев поднялся по пищеводу, горячий и едкий, как желчь.

– Ты сводишь их с ума! Я видела детей, обезумевших из-за этого снадобья. – Я представила Ксавье, слезы на его глазах, колючие побеги, оплетающие тело, боль в его взгляде. Как отчаянно пытался он помочь отцу и дочери Кинли! – Ты совсем не чувствуешь раскаянья?

– Я не несу ответственности за выбор своих посетителей.

– Значит, ты бессердечная, – заявила я.

Имоджен шагнула ко мне, сверкая глазами:

– Бессердечно узурпировать магию и прятать ее от тех, кто умоляет о помощи. Совет даже не пытается создать средства для страдающих от меланхолии, мании, нервов, поскольку слишком боится заниматься хоть какими-то сердечными делами…

– Вмешиваться в сердечные дела небезопасно, – возразила я уже тише, потому что теперь была не так уверена. Сама хорошо знала, что такое сердечная боль. Что такое одиночество. Если ту боль можно было сделать терпимой… разве не хотелось бы мне, чтобы кто-то этим занялся?

– Позволять людям страдать тоже небезопасно.

Имоджен была права.

Гнетущая тишина повисла между нами.

– Совет не всегда справедлив, поэтому я обратилась за помощью в другое место, – проговорила Имоджен. – Мы с моим ковеном не допускаем, чтобы деспотизм мешал нам помогать людям…

– Члены твоего ковена тоже торгуют «эйфорией»?

– Да, но…

– И ядом? – Я приблизилась к ней на шаг, и наши взгляды встретились. – Его вы тоже предлагаете?

Имоджен не ответила.

– Вы не такие благородные, какими себя изображаете, – заявила я и подумала о мадам Бен Аммар, женщине, которую легко назвала бы героиней. Сейчас она отчаянно разыскивала этих преступников. Таких, как моя мать. – Кто члены твоего ковена? Где они?

Имоджен снова покачала головой и обняла себя крепко-крепко, словно взяла в тиски.

– Об этом я говорить не буду.

– Ты пятнадцать лет со мной не говорила! – зло напомнила я. – Люди страдают, мама, и если ты могла бы положить этому конец…

Непонятное мне слово эхом зазвучало в моих ушах, резкое и неблагозвучное, как скрежет ногтей по стеклу. Потрясенная этим звуком, я упала на колени и выронила пузырек с «эйфорией». Он негромко звякнул о половицы и укатился прочь.

Перед глазами заплясали точки. Когда я повернула голову к Имоджен, шею жгло от напряжения. Мать подняла палец. Карие глаза смотрели грустно.

– Послушай, – начала она. – Если я расскажу тебе слишком много, Совет выпытает из тебя правду. Если такое случится, они выследят мой ковен, члены которого придут за тобой, хоть ты и моя дочь. Понимаешь? Если ты как-то помешаешь нашей работе, если доложишь Совету, мои партнеры разыщут тебя и убьют.

Комната накренилась, словно палуба корабля в шторм.

– Ты… ты околдовала меня…

– Извини. Нужно было, чтобы ты меня выслушала.

Так Имоджен относилась бы ко мне, если бы не бросила нас с папой? Наказывала бы проклятиями за плохое поведение?

Я на четвереньках отползла прочь и прислонилась к полке со снадобьями. Насколько хватало глаз, везде стояли пузырьки с пурпурным снадобьем, бессчетные ряды «эйфории», один за другим.

Доказательство позора Ксавье. Доказательство боли, которую он причинил другим, а моя мать так безответственно распространяла.

Я бросилась вперед, хлестнула рукой по полке и смела все пузырьки с «эйфорией» на пол. Они разбились, половицы покрылись слоем пурпурного зелья.

Имоджен вскрикнула и схватила меня за запястья. Я вырывалась, ненависть к ней звенела в ушах, как боевой клич. Лицо залила горячая краска, дикая часть меня побуждала заорать на Имоджен, сделать ей больно, высказать, как сильно я ненавижу ее за то, что она сделала и не сделала за все эти годы.

Но я была не такой, как моя мать.

Вырвавшись из тисков Имоджен, я поднялась на ноги. Чем дольше смотрела на нее, тем сильнее кипел внутренний гнев.

Махнув рукой, Имоджен смела битое стекло в стоящее рядом мусорное ведро. Ее карие глаза стали холодными и грустными.

– Клара, – начала она твердо и, наверное, с материнской заботой, – я хочу лишь сказать, что ты можешь использовать магию для великих дел. Для дел, не ограниченных позволениями Совета…

– Я вообще не могу использовать магию! – рявкнула я.

Лицо Имоджен стало белее мела. При виде ее шока я испытала престранное удовольствие.

– Что?!

Гнев кружил голову и затягивал. Хотелось обвинить Имоджен во всем. Использовать свою боль как оружие против нее.

– Так и есть, – ответила я. – Твоя дочь никогда не станет ведьмой, потому что отдала свою магическую силу.

Имоджен поднесла руку ко лбу, словно сама мысль о подобном причиняла ей боль.

– Ты отдала ее? Кому?!

– Ты не выдашь мне свои секреты. Вот и я от тебя утаю имя.

Ведьма категорично покачала головой:

– Нет, нет, мне неинтересно, кто это. – Она отвернулась и провела рукой по своим кудрям. – Когда ты была маленькой, я благословила твою магию, чтобы та росла сильной, как сорная трава.

Как сорная трава. Все теории Ксавье обо мне – о том, что моя магия необычная, непокорная, слишком могущественная, – оказались верны.

– Ты прокляла меня?

– Нет, благословила.

Для благословения требовались намерение, мощь и, самое важное, любовь. Это пугало меня и сбивало с толку, но не так сильно, как страх в глазах матери.

Линия роста волос Имоджен заблестела от пота.

– Послушай, я благословила твою магию таким образом: если кто-то отнимет ее у тебя, она станет настолько дикой, что убьет нового владельца.

У меня душа ушла в пятки. Чтобы не упасть, я схватилась за полку.

– Что?!

– Я поступила так, чтобы тебя защитить, – ответила Имоджен негромко и спокойно, словно усмиряя дикую лошадь.

В тот момент я и чувствовала себя дикой лошадью. Шагнула к Имоджен и, пригвоздив ее взглядом, схватила за перед блузки.

– Ты должна это остановить, – прошипела я.

Глаза Имоджен стали такими круглыми, что я увидела ее радужки целиком. Заметно дрожа, она подняла вверх руки:

– Я ничего не могу поделать. Если захвативший твою магию погиб, можешь принести его или ее ко мне…

– Он не погиб, – перебила я. Подобное казалось бессмыслицей, непостижимым уравнением, фантазией о несуществующем цвете. Ксавье Морвин не погиб. – Создай мне портал, – потребовала я. Чем больше говорила, тем труднее становилось дышать. Грудь вваливалась. Окружающий мир сжимался. Сердце стучало так быстро, что аж гул слышался. – Я опишу тебе его дом.

Имоджен кивнула, но подняла палец:

– Ради твоей и моей безопасности я должна наложить на тебя умалчивающее заклинание. Ты не сможешь рассказать ни обо мне, ни об этой лавке, ни о чем-то услышанном сегодня, какими бы чарами ни обрабатывал тебя Совет.

На миг я подумала о жертвах «эйфории», потом попрощалась со всеми надеждами на мщение. Жизнь Ксавье была в опасности.

– Накладывай, – проговорила я и опустила еще дрожащие руки по швам. По моим щекам катились слезы и пот. Каждая секунда причиняла боль. Ксавье умирал? Он уже умер? Что натворила моя жестокая магия?

Имоджен прижала мне к губам два пальца и прочитала непонятное заклинание шепотом, от которого затуманило мысли и заложило уши. Когда она закончила, когда с ее губ слетел последний слог, рот мне жгло, словно мать засунула в него горячую кочергу. Я охнула, коснулась пальцами языка, но когда достала их, то крови не увидела.

– Ну вот, – проговорила Имоджен, взяла меня под руку и легонько подтолкнула к двери, высокой, тонкой, черной, как ночь. – А теперь опиши мне его дом.

Имоджен коснулась ладонью медной дверной ручки, украшенной затейливой резьбой в виде побегов.

Закрыв глаза, я стала вспоминать. Радостное волнение, с которым прыгала на крыльце, дожидаясь, когда мадам Морвин откроет дверь и позволит мне поиграть с ее детьми. Соленый запах альбиланской тортильи на кухне, смешанный с тяжелыми цветочными ароматами снадобий.

– Открыв дверь, ты увидишь натертые полы, темно-коричневые, как шоколад. Обои светло-зеленые, с ирисами.

– Хорошо, – тихо сказала Имоджен, – продолжай.

– По обеим сторонам от двери чугунные лампы, а слева круглый стол и два маленьких стула, как в закусочной.

Вспомнилось, как мы вместе пили чай. Как я кричала на Ксавье. Разрази меня гром, неужели та ссора станет нашим последним разговором?!

– Напротив разделочный стол из красного дерева с каменной столешницей. Вокруг шкафчики, под потолком кастрюли и сковороды, на стенах сушатся растения. Один буфет белый, другие – из темного дерева. Пахнет чаем и цветами. Там… там очень мирно.

Что-то негромко щелкнуло, потом резко заскрипело. Открыв глаза, я увидела, как Имоджен распахивает дверь. За ней находилась лавка Ксавье, пустая и темная.

Мне было страшно сдвинуться с места.

– Будь осторожна, Клара! – тихо велела Имоджен. – Не делай так, чтобы мой ковен увидел в тебе угрозу. Люди всегда смотрят и следят.

Сейчас мне ничего угрожать не могло. В голове крутилась только одна мысль, она гимном раздавалась в сердце, отчаянная и настойчивая: «Спаси его, спаси его, спаси его».

Я переступила порог и не оглянулась.

20

Дверь захлопнулась у меня за спиной, лишив единственного пути обратно к матери. Только я из-за этого не переживала – уже неслась через залитую солнцем прихожую. Вытянув шею, я крикнула хриплым прерывистым голосом:

– Ксавье!

Глянула на спинку дивана в гостиной, за прилавок в лавке, а когда метнулась в следующий коридор, воображение стало терзать меня образами, которых я больше всего боялась. Тело Ксавье, холодное и неподвижное; он задушен моей магией или подавился цветами.

Слыша шум своего дыхания, я обыскала первый этаж. В гостевой было пусто, если не считать бинтов и небольшой кровати на случай, если пациенту захочется прилечь.

Стуча сапогами по каменным ступеням, я понеслась на второй этаж.

– Ксавье! – кричала я. – Ксавье, пожалуйста, отзовись, ты там?!

Одну за другой я распахивала комнаты.

Дверь в библиотеку оказалась приоткрыта. Забежав внутрь, я громко позвала Ксавье, но его не оказалось и там.

Один из стульев чуть сдвинули с места. На столе лежала маленькая, с мой указательный палец, веточка тысячелистника. Красные цветы были красивыми, но чуть влажными.

«Тысячелистник для любви. Для исцеления. Для смелости».

Пока я смотрела на тысячелистник, вокруг запахло дымом. Нахмурившись, я обернулась – над плюшевым ковром и впрямь поднималось белое облако. Пламени не возникло – только призрачная фигура женщины, медленно приобретавшая четкие очертания. Мадам Бен Аммар выступила из тумана, держа в руках какой-то шарм – листья и веревку вокруг предмета, похожего на мою расческу. Как и шарм, с помощью которого я разыскала мать, этот тоже растворился в клубе дыма.

– Клара?

Я оббежала вокруг стола, изумленно глядя на нее.

– Мадам! Как вы здесь оказались? И вы… вы видели Ксавье? Знаете, жив он или нет?

Ведьма потянулась ко мне и спрятала мои ладони в свои. За две недели я почти забыла, каково это – держать человека за руки, не боясь причинить ему боль. Но моя магия до сих пор действовала и вредила другим.

– Мастер Морвин жив, – ответила мадам Бен Аммар. – Хотя и нездоров. Он явился к нам, бушуя и твердя, что у него твоя магия… – Ведьма посмотрела на наши ладони и прищурилась. – Таковым было условие вашей клятвы?

Я не могла ответить, даже думать не могла. Голова шла кругом, рисуя мне образы тела Ксавье, изувеченного и искалеченного моей силой. Вихрь своих тревог я подавила: мне требовались факты, а не фантазии.

– В каком смысле он «нездоров»?

– Клара. – Голос ведьмы звучал твердо, но печально. Она перехватила мой взгляд. – Ты отдала ему свою магию?

– Да. – По щекам потекли слезы. – Это было условием клятвы, но, пожалуйста, я… я боюсь, что моя сила убьет Ксавье…

– Вот и мы боимся. – Мадам Бен Аммар подняла палец. – Когда эта история закончится, тебе придется объясниться с Советом. Отдать свою магию, да еще человеку, которого, на минутку, считают преступником… Такое поведение Совет не одобряет…

– Мне все равно, – прошептала я. – Пожалуйста, пожалуйста, только позвольте мне его увидеть!

Мадам Бен Аммар кивнула и повела меня к двери в коридор. Закрыла ее и положила ладонь на дверную ручку. Прежде чем прочитать заклинание, она глянула на меня через плечо:

– Ты должна приготовиться. Состояние мастера Морвина… тяжелое.

Я видела, как мой отец кашляет цветами. Видела бред, танцы, безудержный, истерический смех, вызванный «эйфорией». Порой магия – дикое, жестокое чудовище. Но ради спасения жизни Ксавье я была готова столкнуться с чем угодно.

Мадам Бен Аммар прижала лоб к двери и зашептала ей. Ее рука задрожала, голос зазвучал громче, эхом разлетаясь по комнате и по моему сознанию. Едкий запах расползся по воздуху, где-то вдалеке послышались негромкие разговоры магов.

Дверь распахнулась в бесконечный коридор. Мадам Бен Аммар переступила порог, я – следом. Настенные фонари были из тонкого черного камня. Свет свечей просачивался сквозь них, становясь чуть ли не серым и походя на тусклое сияние луны. Я содрогнулась.

Постепенно плоские мраморные стены изогнулись, словно река, несущая нас вперед. С каждым шагом мое сердце билось все быстрее.

Слабый запах дыма сменился удушающим цветочным ароматом с нотами роз, фрезий, свежескошенной травы. Глаза заслезились. Я вцепилась в рукав мадам Бен Аммар, которая вела меня по коридору.

Громкий крик эхом разнесся по коридору, утробный и болезненный, как у раненого зверя. Душа ушла в пятки, и я застыла на месте.

Крик повторился. В нем звучало мое имя.

– Клара!

Сердце колотилось как бешеное. Ксавье!

Оставив мадам Бен Аммар позади, я понеслась по коридору на ужасный звук и попала в длинную прямоугольную палату.

Потолок в зале суда был высокий и белый, как в замке, увенчанный массивной черной люстрой с каплями янтарного света. Стены украшала золотая мозаика, изображающая магов древности, которые творили чудеса и накладывали руки на больных и безнадежных.

По трем сторонам зала стояли ряды стульев, на которых уместились бы все члены Совета королевства, а в самом центре выстроились как минимум двадцать магов. Внутри все болезненно сжалось, когда я узнала среди них мастера О’Брайана и седовласого колдуна, которые присутствовали на моей предыдущей встрече с Советом. Они, как стеной, загораживали кого-то мне невидного.

Они загораживали Ксавье.

Когда я рванула вперед, маг с длинными белокурыми волосами заметил меня и вытянул руку. Я тут же застыла на месте и упала на колени. Вскрикнув от удивления, ударилась коленями о жесткий мрамор и поняла, что не могу шевельнуться.

За кольцом магов высилась спинка большого стула. Она раскачивалась взад-вперед.

– Нет! – гремел голос, полный боли, искаженный и в то же время знакомый. – Нет, Клара, Клара, Клара!

– Пожалуйста, пустите меня! – умоляла я мага, отчаянно сопротивляясь заклинанию, которое приклеило мои ладони к мрамору. Чем больше я старалась, тем сильнее чужая магия прикипала к рукам. – Он меня зовет. Я Клара Лукас.

Белокурый маг вскинул брови, потом прижал руку к себе, словно потянул за веревку. Пока я поднималась на ноги, мадам Бен Аммар крикнула у меня из-за спины:

– Не спускайте с нее глаз! Не позволяйте ему касаться ее, ясно?

Стуча каблуками по мрамору, белокурый маг приблизился ко мне и помог подняться.

– Извините, мисс Лукас.

Я прошла мимо него и опустилась на колени перед стулом Ксавье.

Лодыжки и запястья его были прикреплены к стулу железными кандалами. Одна туфля куда-то исчезла, листья падали из штанины и кучкой ложились у обтянутой носком стопы. Рукава белой рубашки треснули: из светлой кожи Ксавье пробивались длинные шипы. Вокруг глаз и на левой щеке появились новые синяки, густо-бордовые и черные. Под носом запеклась темная струйка крови. В длинных черных волосах росли крупные красные тюльпаны. «Красные тюльпаны для настоящей любви».

На миг глаза его засияли звездами, на губах мелькнула слабая улыбка облегчения.

– Клара! – шепнул он, потом его голова резко повернулась в сторону, ударившись о дерево стула. Когда Ксавье снова посмотрел на меня, его радужки стали матово-черными. – Дуреха! – пророкотал он совершенно другим голосом. – Чудовище!

– Ты отдала меня другому! – обвиняюще выплюнула моя магия. – Самой тебе силы никогда не хватало!

Ксавье снова открыл рот, чтобы заговорить, потом раз – и его челюсти сомкнулись. Он зажмурился и сжал кулаки.

– Прости, я не могу… – Зубы Ксавье окропила кровь. Он прикусил язык в попытке заглушить мою магию.

Я потянулась к нему, прикоснулась к его руке, но тотчас отпрянула от резкой, раздирающей боли. Кончики пальцев обожгло, словно я провела ими сквозь пламя. Ксавье – нет, овладевшая им магия – скривил губы в довольной улыбке.

Мадам Бен Аммар, нахмурив лоб от тревоги, схватила меня за руку.

– Мисс Лукас, Клара, держись от него подальше – неизвестно, что выкинет твоя магия, несмотря на все наше сдерживание.

– Она и Ксавье может навредить, – парировала я, вырываясь из ее тисков. – Это моя сила, ответственна за нее я.

Ведьма открыла рот, чтобы возразить, но справа от меня снова раздался шепот магии.

– Верно, – зашипела она. – Это касается только нас с тобой.

Раз – Ксавье вытянул указательный палец, и длинный зеленый побег тотчас пробился из-под земли и обвил мои запястья, приковывая к месту. Пошатнувшись, я дернула за стебель, но он оказался толстым, как плетеный шнур. Буквально на миг кандалы на запястьях побелели, и Ксавье – или магия внутри него – зашипел от боли.

– Клара!

Я оглянулась на мадам Бен Аммар, точнее, на место, где она только что стояла с другими членами Совета, но из трещин в мраморе пробивались новые темно-зеленые побеги с шипами. Они быстро вытягивались, создавая колючую стену, заслонявшую нас с Ксавье от других, старших волшебников.

Зеленый барьер вырос до плеч мадам Бен Аммар. Ведьма потянулась ко мне сквозь шипы, но вскрикнула от боли.

– Не надо! – велела я ей, дергая за побег свободной рукой. – Я вернусь к вам, как только смогу.

Колючие стебли взметнулись к потолку, словно прутья клетки, полностью скрывая от меня других магов.

Я услышала возглас мадам Бен Аммар – и за сплетением колючек вспыхнул яркий огонь. Побеги начали воспламеняться, в воздух потянулись тонкие струйки дыма. Я гордо улыбнулась, но за моей спиной раздался драматический вздох магии.

– Неужели придется? – спросила она.

Потом сила снова вытянула палец Ксавье, на сей раз к сводчатому потолку. Откуда ни возьмись собрались тучи. Дождь полил как из ведра, туша огонь. Брешь в колючках, которую прожгла мадам Бен Аммар, заросла новыми шипами, еще крупнее прежних.

Среди колючек зацвели кроваво-красные розы размером с колесо телеги.

Ксавье снова закричал, когда кандалы ярко вспыхнули и обожгли его еще раз.

– Прекрати! – заорала я. – Ты делаешь ему больно!

Я тщетно цеплялась за побеги вокруг своего запястья. Странная, неправильная улыбка исказила лицо Ксавье, наблюдавшего за моими усилиями. Глядя на свою магию, подчиняющую его своей воле, как столь долгое время она пыталась сломить меня, я чуть не задохнулась от ярости. И сильнее дернула за побеги:

– Магия, отпусти его! Ты не имеешь права так к нему относиться!

Подбородок Ксавье вызывающе поднялся, голова наклонилась набок. Он прислонился к подлокотнику стула, открыл рот и изрыгнул веточки алого тысячелистника. Откашлявшись, Ксавье снова сел прямо и уставился на меня темными, как ночь, глазами.

– Я имею на это полное право, – возразила магия. – Ты была слишком слаба. Бросила меня. Отдала ему. – Глаза друга прищурились, уголки губ изогнулись вверх. – Ксавье этого тоже хотел. Я читаю его сердце как книгу. Ему была нужна только эта сила. О тебе самой он и не думал. Ты дура. Безоглядно доверяешь другим, так отчаянно хочешь, чтобы тебя любили, что готова даже магию свою отдать. А теперь посмотри на себя. – Глаза Ксавье заблестели. – Ты по-прежнему во мне нуждаешься. Знаешь, что без меня ты – ничто.

– Я здесь потому, что люблю его! – воскликнула я так горячо и громко, что моя магия заставила Ксавье отстраниться. – Это не слабость.

– Ты любишь не того.

– Клара! – крик мадам Бен Аммар снова донесся сквозь рев дождя. – Клара, ты в порядке?

Яркая вспышка молнии озарила зал, и все вокруг задрожало. Споткнувшись, я схватилась за стул, чтобы не упасть.

Моя магия удовлетворенно усмехнулась, даже когда снова ожили кандалы.

– Совет хочет наказать Ксавье, и не без причины. Он трус, как и ты.

Когда эта сила жила внутри меня, она кричащими красками рисовала мои истинные чувства. Когда я вспоминала наше детство, магия заставляла цвести колокольчики; когда радовалась – ландыши.

Сейчас в волосах Ксавье цвели красные тюльпаны, символы истинной любви.

Голос моей магии всегда звучал злобно. Он рассказывал мне о худших моих качествах, унижал меня и подавлял.

Я не доверяла ни одному ее слову. Только цветы, которые она выращивала, говорили правду – говорили об истинных чувствах Ксавье.

– Ты лжешь, – заявила я, приблизившись.

Магия вытаращила глаза Ксавье, зарычала и попробовала вырваться из кандалов на запястьях, но они сидели крепко.

– В тебе есть жестокость, Клара Лукас. Ты хочешь могущества. Хочешь славы. Совсем как твоя мать.

Только я видела свою мать. Видела, как она стремится причинить боль другим. Причинить боль мне. Жить по-своему для нее было важнее всего. Даже важнее собственной семьи.

Я такой, как она, не была.

– Ты скажешь что угодно, только бы меня ослабить! – крикнула я.

Перед мысленным взором встал папа; свет, снова зажигающийся у него в глазах, когда я наконец благословила его. У меня получилось – я подчинила магию себе и спасла ему жизнь. И могла сделать это снова.

Вытянув руку, я схватила Ксавье за запястье, хотя оно обжигало, и все внутри меня умоляло его отпустить.

– Я говорю лишь о том, что знаю. И я знаю тебя, – парировала магия. – Думаешь, я причинила боль твоему отцу самостоятельно? Да то желание жило в тебе. Внутри тебя живет ненависть. К отцу, к его глупостям… К твоей матери…

– Молчи! – велела я, напряглась и растянула колючий побег так, что смогла схватить Ксавье за другое запястье. Обе ладони заболели. На глаза навернулись слезы, руки затряслись от боли, я упала на колени перед креслом, глядя в глаза своей магии.

Члены Совета пробивались сквозь колючий барьер. Ветер выл, металл звенел, молнии сверкали, кандалы на Ксавье сияли тем ужасным светом. Барьер стоял. Мои чары были способны на любые бесчинства.

Только я сильнее.

– Ты ошибаешься насчет меня, – заявила я магии куда увереннее, чем прежде. – Да, мне доводилось совершать ошибки, причинять людям боль. Но я не монстр. Я хорошая, добрая и сильная. Хочу помогать людям. И тебя до сих пор терпела. Я уже справлялась с тобой. Сама создавала порталы. Исцеляла людей. Благословила папу.

Магия открыла рот Ксавье, но я опередила ее, сказав:

– Командую тобой я.

Моя сила смотрела на меня глазами друга, наблюдая, выжидая, оценивая, как змея перед броском.

В одной из книг о благословениях, принадлежащих Ксавье, говорилось, что налагающий должен полностью контролировать свои чары. И я с этим справилась. Я стала им хозяйкой.

– Магия! – позвала я. Сила в теле Ксавье подалась вперед, вырываясь из кандалов и глядя на меня голодными глазами. – Если ты останешься в нем, Совет отнимет тебя у него. А затем уничтожит. Ты этого хочешь?

Магия не ответила. Она продолжала ерзать, вырываясь из моих тисков.

– Я предложу тебе дом. – Я прижала обожженную ладонь к груди. – Приму тебя такой, какая ты есть. Позволю тебе раскрыть свою силу. – Губы Ксавье растянулись в довольной улыбке, и я подняла руку. – Но правила устанавливать мне. Ты не станешь никому вредить. Если такое случится, я обращусь в Совет – и его члены заберут тебя навсегда. Тебе понятно?

Магия скривила губы Ксавье:

– Ты подавляла меня. – Наклонив его голову в сторону грозы и шипов, она сказала: – Посмотри на чудеса, которые мы могли бы творить вместе. Если бы ты меня использовала…

– Я тебя не боюсь, – перебила я, и магия отстранилась, от удивления выпучив глаза Ксавье. Это было правдой. Я вытерпела ужаснейшую боль в жизни. Едва не потеряла отца из-за собственной силы. Но победила. – Используя тебя, я буду творить собственные чудеса, – пообещала я. – А вот тебе нужно выбирать. Либо ты существуешь внутри меня, либо не существуешь вообще.

За моей спиной оглушительно грянул гром. Обернувшись, я увидела, что молния прожгла в колючем барьере большую прицельную брешь. Та уже зарастала, но мадам Бен Аммар протиснулась сквозь нее и выпрямилась в полный рост. Ладони у нее трещали от электричества.

– Не дай ей меня уничтожить, – шепнула моя магия. Когда я снова повернулась к Ксавье, его черные глаза блестели от страха. – Забери меня, пожалуйста, забери меня! – Сила развернула ладонь Ксавье, на которой теперь розовела слабая отметина – знак нашей клятвы. Еще осталось черное кольцо вокруг большого пальца.

Я заглянула чудовищу в глаза и накрыла ладонь друга своей.

– Я контролирую тебя, – предупредила я. – Теперь возвращайся ко мне.

Руку обожгло, словно тысяча языков пламени лизнула мне кожу. Острые зубки вонзились в ладони и в кончики пальцев, а потом словно прорвалась плотина – пламя метнулось вверх по руке и горящим угольком вонзилось в сердце.

Болевой шок заставил меня отшатнуться и крепко прижать руки к груди. Хрясть – лопнули побеги вокруг моего запястья. В зале стало восхитительно светло, потому что полностью исчезли тучи и дождь. Стена колючек и роз кучей рухнула на пол. За ней стояли члены Совета, каждый из них промок до нитки. Вода залила белый пол целиком, в лужах вокруг плавало много лепестков и листьев.

– Ой, Клара! – хриплым, слабым голосом воскликнула мадам Бен Аммар, бросилась ко мне и крепко обняла. – Хвала небесам, ты жива! – Она отстранилась, прижав мягкую ладонь к моей щеке. – Ты вернула себе магию?

Замерзшая, вымокшая, потрясенная всем случившимся, я кивнула.

«Без меня ты ничто», – сказал знакомый голос. Сейчас он звучал тише, эдаким слабым нытьем.

Но, взглянув на Ксавье, на его окровавленный рот, на усталые глаза, на железные кандалы на его запястьях, я проигнорировала свою магию. Оторвавшись от мадам Бен Аммар, я повернулась к нему, с усталой благодарной улыбкой опустилась перед ним на колени и прижала его ладонь к своей щеке. Шипы с рук друга со звоном попадали на пол, оставив вместо себя кровавые раны. Тюльпаны тоже осыпались, с шорохом ложась на мрамор. В глазах у Ксавье снова появился свет, они опять стали теплыми и карими. На ресницах блестели слезы.

– Клара, извини, – прошептал он. – Я вел себя эгоистично и жестоко. И… готов на все, чтобы исправить ситуацию. Хотелось бы… – Ксавье запнулся, потому что у него перехватило дыхание. – Хотелось бы помочь тебе вынести это…

Я не дала ему закончить, коснувшись губами его ладони. Ксавье покраснел, и у меня засосало под ложечкой.

– Мне хватит сил это вынести, – заверила я его.

– Да, я знаю, – кивнул Ксавье.

Вопреки всему, вопреки слезам у него на глазах, Ксавье лучезарно мне улыбнулся. У меня аж сердце замерло.

– Мисс Лукас!

Я неохотно оглянулась на мадам Бен Аммар и других магов, теперь стоящих рядом с ней. Кто-то создавал легкие порывы ветра, кто-то – язычки пламени, чтобы помочь друг другу высохнуть, смеясь и над собой, и от облегчения, что опасность наконец миновала.

– Мисс Лукас! – позвала мадам Бен Аммар. – Боюсь, вопреки сложившейся ситуации, мы должны продолжить суд над мастером Морвином.

Я встала перед Ксавье, обожженной ладонью продолжая держать его за руку. В ушах звучали слова Имоджен. По ее мнению, эти люди не обладали настоящим авторитетом. Что хорошо, что дурно, они определяли исходя из собственной прихоти. Лишать магии человека кающегося и решившего встать на путь истинный – это, разумеется, было неправильно. Они и у меня хотели забрать силу, когда мне требовались лишь подходящий наставник и немного времени.

– Погодите! – попросила я, чувствуя, что мысли путаются, а сердце бешено стучит. – Еще слишком рано. Летнее солнцестояние наступит лишь завтра!

– До завтра осталось несколько часов, – возразила мадам Бен Аммар. – И коль скоро выяснилось, что мастер Морвин пытался использовать твою магию, дабы уклониться от наложенного Советом наказания, думаю, справедливое решение давно назрело.

Нет, они ошибались насчет Ксавье: он не был преступником, не был чудовищем. Членам Совета следовало это понять.

– Мастер Морвин – человек не жестокий, – возразила я срывающимся голосом. – Он лишь хотел помочь людям. Даже с силой, урезанной наполовину, Ксавье денно и нощно работал, стараясь создать нейтрализатор «эйфории». Он искупил свою вину – служил обществу, даже когда магии едва хватало на…

– Клара! – Ксавье сжал мою руку. Когда я обернулась к нему, он улыбался, несмотря на кровь на подбородке и раны на руках. – Я принимаю их наказание.

21

Я похолодела от слов Ксавье. А еще от другого – мы крепко держались за руки, но ни боли, ни ожогов ни у кого из нас не появлялось. Большой палец Ксавье гладил мне руку, и мое сердце замерло.

Белокурый маг подошел ко мне и коснулся моего локтя.

– На время суда вам придется уйти, – заявил он.

Я вырвалась из тисков мага, который пытался меня удержать.

Единожды коснувшись руки Ксавье, отпускать ее я не хотела и крепче стиснула его ладонь, а когда посмотрела на него, сердце сжалось от боли. Он сидел весь в синяках. Окровавленный. Испуганный.

– Это неправильно, – проговорила я. – Он не заслуживает наказания. Ксавье, ты создал «эйфорию» во вред людям?

Он зажмурился и нахмурил лоб, словно воспоминания причиняли ему физическую боль.

– Нет. Я лишь хотел помочь страдающим меланхолией. Помочь таким, как моя сестра.

Я повернулась к членам Совета.

– Понимаете? – Я не могла забыть беспомощность мужчины с рынка; не могла забыть отчаяние, побуждавшее людей, молодых людей, вроде Эмили и Дэниела, искать опасное избавление. А еще слова своей матери о том, что Совет попросту отказывается создавать средства от сердечных мук. – Нельзя оставлять пациентов без надежды! – умоляюще проговорила я. – Пустота, которую они чувствуют… она хорошо мне знакома. Не следует наказывать мастера Морвина за то, что он пытался помочь нуждающимся.

– Мисс Лукас, прекратите истерику! – хмуро велел мастер О’Брайан. – Члены Совета вынесли решение относительно мастера Морвина. По словам мадам Бен Аммар, были выявлены новые нарушения: вашу магическую силу он принял от вас из корыстных побуждений, прекрасно понимая, что Совет подобное не одобрит.

Ведьма с алыми волосами посмотрела на меня, удивленно вскинув бровь.

– Я верно понимаю, что вы отдали свою силу мастеру Морвину?

– Она поступила так, не зная, что на меня наложено наказание, – пояснил Ксавье. – Это я попросил ее отдать мне магию. – Глядя на членов Совета, Ксавье выпрямил спину, вопреки железным кандалам на его запястьях и лодыжках. – Она только и делает, что помогает людям, – добавил он. – Поскольку я еще обладаю соответствующими полномочиями, то предлагаю официально принять мисс Клару Лукас в наши ряды как ведьму.

У меня аж ком встал в горле. Я удивленно уставилась на Ксавье:

– Серьезно?

«Ты не заслуживаешь такой чести. Вы с ним оба порочны», – зашептала моя магия. Она извивалась у меня в груди, ползла вверх по пищеводу, вызывая рвоту. Я крепко, как за якорь, держалась за руку Ксавье. Моя магия врала.

Мадам Бен Аммар выступила вперед, шурша длинными черными юбками по мраморному полу.

– Я поддерживаю предложение принять мисс Лукас в наши ряды, – проговорила ведьма. У меня сердце замерло от звука ее голоса и гордости в ее глазах. – Клара проявила себя ярой поборницей всего, что отстаивает Совет; она упорно работала, чтобы познать и укротить свою магическую силу. Успешно наложила благословение, что не удается многим опытным магам. Со всеми опасениями относительно капризов ее магии нам следует расстаться. Клара в действительности умеет себя контролировать. Нам очень повезет назвать ее мадам Лукас.

После многолетних неудач, после борьбы с магией и проигранных сражений я наконец, наконец стану ведьмой! Только радовалась я недолго: Ксавье улыбнулся мне – в усталых, окруженных синяками глазах читалась только гордость, – и у меня аж живот скрутило. Он теперь оставался без магической силы.

– Это несправедливо, – шепнула я ему.

– Это более чем справедливо. Ты трудилась ради этого столько лет, – отозвался Ксавье. – И добьешься большего, чем я мог когда-либо мечтать. Ты поможешь очень многим людям, я ничуть в этом не сомневаюсь.

Трудиться мне предстояло еще очень и очень много. Я оглянулась на большую группу членов Совета и повысила голос, хоть он и дрожал:

– Что будет сделано для пострадавших от «эйфории»? Что будет сделано для них в дальнейшем, то есть для их меланхолии?

Мастер О’Брайан нахмурился.

– Вам известно мнение Совета по этому вопросу. В сердечные дела мы не вмешиваемся. Если вы не можете придерживаться этого принципа, значит, не имеете права заниматься магией.

Эти слова уязвляли: получалось, я могу потерять все, потерять свою мечту, потому что хочу помогать людям.

Разве маги должны заниматься не этим? Не исцелять страждущих?

Моя мать согласилась бы со мной сейчас. Велела бы мне поступить так, как поступила сама, – бросить Совет и его правила.

Большой палец Ксавье скользнул по моей ладони, и я вспомнила, где нахожусь. Вспомнила, что главное. В глазах у друга заблестели гордость и нежность.

– Нет сомнений в том, что мисс Лукас глубоко сочувствует своим пациентам, – сказала мадам Бен Аммар, пристально глядя мне в глаза. «Слушай внимательно, – будто говорила она. – Эта тема не закрыта». – Станешь ли ты соблюдать законы Совета, Клара? Станешь ли помогать страждущим любой ценой, никогда не используя магию со злым умыслом?

Любой ценой. Даже если это подразумевает нарушение правил.

– Да, – проговорила я, отвечая ей таким же твердым взглядом. «На страдания я не обреку никого, что бы ни гласили законы».

Другие члены Совета переглянулись и согласно зароптали. Мастер О’Брайан кивнул:

– Очень хорошо. Завтра на церемонии летнего солнцестояния мисс Клара Лукас может быть произведена в мадам Лукас.

– Это ставит нас перед очень важным вопросом, – начал седовласый маг. – Мастер Морвин, как только вы лишитесь титула, в зоне вашей юрисдикции не останется волшебника, который мог бы принимать пациентов…

– Здесь решение за моими родителями, – отозвался Ксавье. – Пожалуйста, пошлите за ними. В конце концов, это их лавка. И я… я очень давно не видел близких.

– Я вызову их кленовым листом еще до наступления утра, – с улыбкой пообещала мадам Бен Аммар.

– Спасибо.

Мадам Бен Аммар сложила руки на груди, ее красивые темно-карие глаза стали серьезными и грустными.

– Время пришло, молодой человек.

Члены Совета окружили нас плотным кольцом. Ладонь Ксавье запульсировала вокруг моей, наши взгляды встретились. Тихо, чтобы слышала только я, но с поразительной уверенностью он проговорил:

– Клара Лукас, пусть твои дни будут долгими и мирными. Живи долго и мирно.

Я нахмурилась:

– Что это ты делаешь?

– Живи долго и мирно! – повторял Ксавье все громче и громче. Его лоб наморщился от напряжения, окровавленная рука дрожала, у меня аж ладонь заболела в его тисках. Кандалы вспыхнули так ярко, что мне глаза резануло. – Живи долго и мирно!

Голос Ксавье набирал силу, эхом отражался от высоких стен зала и гремел у меня в костях. Электрический разряд метнулся вверх по руке от места, где Ксавье касался моей ладони; я вздрогнула и отстранилась. На моей ладони заблестели золотые блики. Пульс стучал в ушах, я чувствовала каждый свой вдох, четкий, ровный, спокойный. Я была жива и полна энергии, а внутри меня пульсировало что-то новое, золотое и яркое.

Ксавье ссутулился на стуле. Он тяжело дышал, лицо покраснело, длинные волосы свесились на лоб.

Белокурый маг направился к Ксавье, и я заслонила его рукой.

– Что он сейчас сделал? – осведомился волшебник.

Каблуки мадам Бен Аммар зацокали по мрамору; при каждом уверенном шаге ее длинные черные юбки колыхались, словно крылья бабочки.

– Он благословил ее, – ответила она с круглыми от удивления глазами. – Наверное, это очень благородный способ использовать свою магию в последний раз. – Ведьма коснулась моего плеча: – Милая, ты как, в порядке?

Я кивнула, прижимая дрожащие ладони к сердцу. Грудь Ксавье поднималась и опускалась с почти неестественной интенсивностью. Из его носа упала капелька крови, и у меня сердце заныло. Даже с ужасно сокращенной магической силой, даже закованным в кандалы Ксавье сумел наложить благословение. И все для меня.

– Ты не должен был это делать, – проговорила я сиплым от слез голосом.

Вопреки изнурению, крови и синякам Ксавье улыбнулся:

– Еще как должен.

Нас окружили другие маги. Мне стало тяжело дышать.

«Это ты виновата, что Ксавье в таком состоянии», – заявила моя магия, но ее слова не значили ничего. Я схватила мадам Бен Аммар за рукав.

– Пожалуйста! – шепнула я. – Нельзя ли как-то остановить происходящее?

– Уже поздно, – ответила ведьма, легонько касаясь ладонью моей спины. – Но я знаю, как важно для него то, что он сумел тебя благословить.

Внутри у меня затрепетало нечто добрее и нежнее моей магии. Вспомнилось, что Ксавье мне объяснял про эти чары.

Налагающий должен испытывать к благословляемому истинную, чистую любовь.

Я покраснела.

Мадам Бен Аммар опустила голову и заглянула мне в глаза.

– Он должен вернуть долг, Клара.

Зажмурившись, Ксавье прижал голову к спинке стула, и я подумала: «Он отчаянно нуждается в отдыхе».

– Все в порядке, – проговорил Ксавье, глядя на меня усталыми глазами. – Раз ты можешь вытерпеть свою магию, я точно выдержу то, что со мной случится.

Он еще пытался утешать, словно это меня ожидало наказание.

Я закусила губу:

– Ему будет больно?

– Нет, милая.

Мадам Бен Аммар коснулась руки Ксавье. Рыжеволосая ведьма дотронулась до его плеча. Мастер О’Брайан – ладони. Ксавье коснулся каждый из присутствующих магов. Они встали вокруг его стула кольцом, полностью загородив от меня, и от одного этого мне стало не по себе. Я прижала руку к своему трепещущему сердцу.

Маги и ведьмы заговорили в один голос, все с разной интонацией, но каждый слог произносился в унисон:

– Ксавье Морвин, вы нарушили клятву, данную Достопочтеннейшему Совету. Как следствие, вы лишаетесь дара ваших предков, своей магической силы. Вы лишаетесь титула. Вас больше не станут именовать магом. Мы отсекаем вас от вашей силы и от вашего титула отныне и навсегда.

Не было ни фанфар, ни раската грома, ни яркой молнии. Маги отступили от Ксавье, «щелк!» – разомкнулись кандалы на его запястьях и лодыжках. Когда Ксавье поднялся со стула, у него дрожали руки.

Я оттолкнула белокурого мага, загораживавшего меня от Ксавье, и тотчас обняла беднягу за плечи, чтобы поддержать. Ксавье наклонил голову к моей.

– Мисс Лукас, ждем вас завтра на церемонии, – проговорил маг в очках.

Не взглянув ни на кого из них, я притянула Ксавье к себе и плотно обвила рукой за пояс. Кровь с его предплечья капала на ярко-розовую ткань моего платья. В конце прямоугольного зала виднелись двойные двери.

– Я создам нам портал, – шепнула я Ксавье. – Если повезет, мы окажемся неподалеку от твоего дома.

– Ты прекрасно справишься, – заверил он. – Если только не окажемся в пустоте, можешь забирать меня куда хочешь.

Когда я посмотрела на Ксавье, он улыбнулся.

– Ерунду говоришь! – Глядя на него, серьезного, обожающего, я ощутила, как замерло сердце.

«Ты его любишь», – сказала магия обвиняюще. Констатируя факт. «Да, – подумала я. – Люблю».

Перед нами высилась та же дверь, которая во время одного давнего визита использовалась как портал в гостиную моего дома. В середине большой золотой ручки было вырезано солнце, совсем как на значках у членов Совета. Я стиснула ее так крепко, что представила, как солнце отпечатывается у меня на ладони. Прижимая к себе Ксавье, я коснулась лбом двери и закрыла глаза.

Магия сводилась к эмоциям, в моем случае – к чрезмерным. Но я была сильна, достаточно сильна, чтобы справляться с самыми бурными страстями. Даже в тот момент я испытывала тысячу разных чувств. Теплый, будоражащий восторг от того, как бедро Ксавье прижималось к моему. Печаль из-за того, что я увидела его в таком состоянии; осознание, что обожаемая им магия внутри него больше не живет. Сожаление, что не смогла помочь ему, что это оказалось мне не по силам.

Все эти чувства были частями меня. Все они поселились и уживались во мне, но меня не контролировали. Это я их контролировала. Управляла собственной магией.

Я подумала о путешествии. О прибытии. О завершении. Об успехе. Представила нас с Ксавье, как мы вернемся в Морвин-мэнор, наконец окажемся в безопасности.

– Отнеси нас домой, – шепнула я.

Затем повернула ручку и нажала на нее. Дверь распахнулась, показав залитую солнцем комнату: стопки книг на деревянном полу, лампу на тумбочке, портрет семьи, серьезной, но дружной, кровать с пологом на четырех столбиках.

Комната Ксавье. Он быстро-быстро заморгал, его щеки покраснели.

– В самый раз, магия, – похвалила я и потащила Ксавье через порог.

22

– Да ты мне всю лавку притащила, – посетовал Ксавье.

Я принесла ему таз с водой, тряпки, бинты и его саквояж для снадобий. Закатив глаза, махнула ему рукой, заставив чуть подвинуться, села рядом и макнула тряпку в воду. Я молча обработала раны, оставленные кандалами на запястьях и лодыжках Ксавье – ярко-красные ожоги, унизавшие конечности, как браслеты.

Обеззараживающее средство. Целебная мазь, чтобы снять боль. Бинт, чтобы сохранить раны чистыми.

Я снова посмотрела на Ксавье, и у меня сердце замерло. За работой я забыла, как сильно истерзала его моя магия.

Никакие слова не шли на ум. Одной рукой я приподняла Ксавье голову, другой вытерла запекшуюся кровь с губ и носа.

– Помнишь, когда мы были маленькими, – тихо спросил Ксавье, – в играх ты вечно заставляла меня быть твоим пациентом?

Я ухмыльнулась:

– Тебя послушать, так я вела себя как сущий тиран.

– В одной игре ты и была тираном, а я – твоим слугой.

Наклонив лицо Ксавье набок, я вздохнула, заметив уродливые, багрово-синие синяки, покрывавшие кожу от виска до челюсти.

– Прости, что моя магия так тебя измучила. Ты был прав насчет нее. Она сильнее обычной. Моя мать благосло…

Вдруг язык мне защемило от боли. Я коснулась своих губ и поморщилась.

Ксавье сел на кровати и нахмурился.

– Твоя мать благословила тебя?

Когда я открыла рот, чтобы рассказать про визит к матери и про то, что увидела в ее лавке, резкая боль, как ножом, вспорола мне язык. Я охнула, на глаза навернулись слезы.

Ксавье коснулся моего запястья:

– Не можешь об этом говорить?

Я покачала головой.

Ксавье задумчиво нахмурил лоб, глянул на мои губы, и в сердце затрепетало.

– Тут наверняка наложена какая-то печать, – пробормотал Ксавье. Потом темные глаза заблестели: его осенило. – Твоя мать наложила тебе на уста печать безмолвия?

Когда я попробовала кивнуть, шея не послушалась и заболела, словно я несколько часов сидела сгорбившись. Пришлось просто молча смотреть на Ксавье, прикусив язык.

Он снова откинулся на подушки и поджал губы.

– Твоя мать благословила тебя… сильной магией. – Ксавье поднял глаза к потолку. Его взгляд двигался туда-сюда, словно друг читал один из своих учебников. – Это может объяснить, почему твои чары так капризничали и почему так плохо отреагировали на меня. Но откуда тебе все это известно? Ты встречалась со своей матерью?

Я не могла ничего ответить. Шея и плечи застыли, как у каменного бюста. Мне столько хотелось ему поведать. О том, что Имоджен торговала «эйфорией». О том, что у нее свой ковен и они тоже распространяют зелье, несмотря на последствия.

Ксавье перехватил мой взгляд и покраснел.

– Прости, – сказал он. – Не хочу терзать тебя вопросами, вдруг опять больно сделаю. Наверное, мне придется умерить любопытство.

Я открыла саквояж для снадобий, стоявший на тумбочке, и достала желтую бутылочку с ярлыком «От синяков».

– Жаль, не могу тебе объяснить. – Я указательным пальцем нанесла желтый, как пыльца, лосьон ему на щеку. Ксавье зажмурился, когда кончик моего пальца заскользил по его коже. – Я просто рада, что ты в безопасности, – проговорила я дрожащим голосом, сглотнула комок, грозивший встать в горле, и торопливо отвернулась обратно к саквояжу.

Ксавье коснулся моего рукава. Когда я снова повернулась к нему, мои щеки пылали.

– А я поблагодарил тебя? – спросил он. – За то, что ты спасла мне жизнь?

Я засмеялась усталым, звенящим от нервов смехом:

– Не помню такого.

– Ну, тогда спасибо. – Темные глаза Ксавье блестели от грусти, как лунный свет на воде. – А еще прости меня. Ужасно думать, что я оказал тебе услугу в обмен на силу. Ты была в отчаянном положении, следовало помочь тебе просто так. Мне по-настоящему жаль.

– Да, тебе должно быть жаль.

Я вытерла липкие пальцы о фартук, взяла влажную салфетку и обработала раны Ксавье на предплечьях.

– А твоему отцу уже лучше? – спросил он. – Знаю, что благословение было наложено успешно, но потом…

Удовлетворение грело в груди теплым солнечным светом.

– Папа пришел в себя. Без твоей помощи мне не удалось бы ни его исцелить, ни укротить свою магию.

– Нет, Клара, твоя магия оказалась мне не по зубам! – засмеялся Ксавье. – Моя сила лишь шептала мне, ее я мог оттолкнуть, а вот твоя… Она совершенно беспощадна. И ты сражалась с ней в одиночку. Представить не могу, как ты справляешься.

«Конечно, не можешь, – прорычала моя магия. – Однажды я ее сломаю».

«Ты врешь», – напомнила я.

– Магия сейчас с тобой разговаривает? – хмуро спросил Ксавье.

– Да, – кивнула я. – Обещает однажды меня сломать.

Ксавье выдохнул полной грудью и провел большим пальцем по моему рукаву. Я задрожала.

– Она не сломает тебя. Только не после того, как ты с ней справилась.

– Контроль остается за мной. – Я смотрела на Ксавье, вместо того чтобы сосредоточиться на громком голосе своих чар. Я сохраняла контроль. Магия шептала и извивалась, но командовала заклинаниями я. Внимание, которое Ксавье мне уделял; его взгляд, сосредоточенный, как у рыцаря на посту, вызвали у меня улыбку. – Это… довольно приятно. Ну, ты же знаешь, каково носить в себе мою магию.

Рука Ксавье лежала рядом с моей ладонью вверх. Теперь к линиям на ладони у каждого из нас прибавилось по бледно-розовому шраму. На месте, где я касалась Ксавье, принося клятву. И где держалась за него, когда моя магия овладела им и обожгла меня.

– Я уважаю тебя еще больше, – проговорил Ксавье. – Ты так храбро боролась со своими чарами. Если я чем-то могу помочь в твоей битве, пожалуйста, дай мне знать. Ты не должна сражаться с ней в одиночку.

Ксавье был прав. Я вложила ладонь в его и почувствовала, как от кончиков пальцев к груди бежит слабый возбужденный гул.

– Спасибо, – шепнула я.

Магия закричала на меня, утверждая, что я не заслуживаю любви. «Ты рылась в его вещах, не оправдала его доверия», – напомнила мне она.

На сей раз магия была права.

– Я тоже должна перед тобой извиниться, – произнесла я. Моя сила закричала в знак согласия, бросаясь обвинениями, но я сосредоточилась на одном конкретном деле. – Я вторглась в твою личную жизнь. Читала записную книжку, лишив тебя шанса рассказать мне правду в свое время. Прости меня.

– Нельзя сказать, что это случилось преждевременно. Просто я слишком трусил и не решался поговорить об этом раньше.

– Нет, Ксавье, это неправильно. Мне не следовало так поступать.

В уголках глаз друга появились добрые морщинки.

Придвинувшись ближе, я поцеловала его в лоб, а когда отстранилась, щеки Ксавье стали темно-красными. Он отвел взгляд.

– Мисс Лукас, – начал Ксавье с ненавистной мне формальности, – как ведьму вас ждет блестящее будущее. Вы сможете отправиться куда угодно, заниматься чем угодно. Хочу, чтобы вы знали: я не смею вас как-либо обременять.

Я сердито нахмурилась:

– Почему ты должен меня обременять?

– Я… я лишь о том, что если ты желаешь работать отдельно, ни на что не отвлекаясь, или хочешь, чтобы я не докучал тебе всеми своими… то есть собой, тогда, не знаю, я отправлюсь в Альбиль или…

– Ксавье Морвин, что ты такое говоришь?

Он зарылся в гору подушек, лежащих у него за спиной. Теперь все его лицо становилось красным, даже покрытые синяками участки.

– Ну… ты – молодая ведьма в самом начале карьеры, а я – опальный бывший маг, которому нечего предложить, и я взял и… и признался в любви. На твоем месте я захотел бы от такого сбежать.

Казалось, Ксавье говорит на иностранном языке. Я уставилась на него, прищурившись.

– Хочешь сказать, что я не могу быть ведьмой и при этом любить тебя?

Глаза у Ксавье стали совсем круглыми.

– Нет, нет! Я просто подумал, что ты не захочешь… – Ксавье закрыл рот, потом открыл снова. Он ярко покраснел, и я просияла, поняв, что могу вызвать такую реакцию. – Наверное, мне лучше помолчать.

Я прижала салфетку к его лицу и вытерла медового цвета мазь. Кожа Ксавье стала чистой и гладкой, хотя временно пожелтела. Когда я костяшкой пальца задела его скулу, она была теплой.

Отложив салфетки и снадобья в сторону, я оперлась о кровать и нависла над Ксавье. Он вскинул брови.

– Знаешь, из меня и впрямь выйдет прекрасная ведьма, – тихо пообещала я. – Но кем бы я ни стала, где бы ни оказалась, больше всего на свете я хочу быть с тобой.

Глаза Ксавье заблестели, как полированное черное дерево.

– Ты… Я… Мы?

Я поднесла его руку ближе к себе и поцеловала в ладонь.

– Если хочешь, чтобы я объяснила просто, то объясню. – Я коснулась губами его щеки, тоже теплой и на вкус напоминающей мед, входящий в состав бальзама. Моя ладонь уперлась в расстегнутый ворот рубашки, и я почувствовала, как стучит сердце Ксавье. – Я тебя люблю, – проговорила я, и моя магия согласно запела, не в силах этого отрицать. Она извивалась и шипела у меня в крови, умоляя выпустить ее на свободу.

Лицо Ксавье порозовело, как вишневый цвет, он поднял руку и осторожно прикоснулся к моему подбородку.

– Могу я тебя поцеловать? – спросила я.

Ксавье кивнул, не отрывая взгляда от моих губ.

– Пожалуйста.

Я склонялась над ним до тех пор, пока моя коса не задела ему скулу. Его дыхание сбилось. Волосы пахли гвоздикой и полевыми цветами.

Когда я вплотную приблизилась к лицу Ксавье, шелест его дыхания прервался окончательно. Губы – теплые, добрые, щедрые – прильнули к моим. Чудесная, будоражащая радость, которую я чувствовала школьницей, целуя нравившихся мне людей, вряд ли могла сравниться с этим ощущением. Желание, страх, щемящая душу тревога, удовлетворение и потребность – образы у меня в сознании были яркими, как восход солнца, и горячими, как пожар. Моя сила стала такой свободной, такой безмятежной.

«Да, магия, – думала я, – делай что угодно. Я пока немного занята».

Момент напоминал готовый лопнуть пузырь, переливающуюся тончайшую нить паутины, которая вот-вот порвется.

Вместе с пузырем и паутиной треснет по швам мое сердце. Я запустила пальцы в волосы Ксавье на затылке. Намертво вцепилась в ворот его рубашки.

Где-то внизу скрипнула дверь.

Я отстранилась буквально на дюйм, так, что кончик носа Ксавье до сих пор касался моего.

Ладонь его поддерживала мне висок так нежно, будто я была стеклянной.

– В чем дело?

– Я слышала шум.

Я отодвинулась от Ксавье и соскользнула с кровати. Мое лицо мгновенно вспыхнуло, когда я увидела, что стало с комнатой за несколько коротких минут. Темно-зеленый ковер превратился в луг, заросший сотнями цветов.

Пурпурные глоксинии. Красные хризантемы. Белоснежные гардении. Цветы земляничника, розовые, как нежный румянец. Плющ. Ароматные бутоны апельсинового дерева. Золотые орхидеи. Мирт. Красные розы. Дюжины ярких цветов говорили о моей любви на дюжины разных ладов.

– Ой, мамочки! – пролепетала я.

– Ксавье! – высокий голос прилетел с первого этажа и разнесся по дому. – Ксавье, ты здесь?

Он резко сел на постели; волосы у него стояли дыбом, как черные перья. Ксавье слез с кровати, окинул быстрым смущенным взглядом цветы вокруг нас, потом взял меня за руку.

– Это мои родные, – объявил он, и ослепительная улыбка осветила его лицо.

С ошеломляющей энергией Ксавье потащил меня прочь из комнаты, вниз по винтовой лестнице на первый этаж.

В лавке стояла группа высоких темноволосых людей. Женщина в красном платке переставляла пузырьки со снадобьями на прилавке. Она аж подскочила, когда одна из девушек рядом с ней вскрикнула:

– Это он!

Стоило Ксавье сделать шаг к лавке, как три девушки выбежали в коридор и заключили его в объятия. Самая низкорослая уткнулась лицом ему в живот и задрожала от слез. Это была Инес, милая, застенчивая, самая младшая из сестер Ксавье. Та, которую он благословил смелостью. Пока две другие закидывали его вопросами, Ксавье положил ладонь на ее короткие черные кудри.

– Ну как ты без меня? Справилась? – спросил он тихим, мягким голосом.

Инес отстранилась, вытерла глаза и улыбнулась.

– Да, да, я была очень смелой. Каждый день сама ходила на рынок. У меня даже появилась новая подруга. Это здорово, только… – Инес сморщилась и снова зарылась лицом в рубашку брата. – Я сильно скучала по тебе.

Ксавье поцеловал сестру в макушку и крепко обнял.

– Я тоже по тебе скучал. Прости, мне очень-очень жаль.

Самая высокая из сестер, с длинными волосами, перевязанными красным шарфом, сердито взглянула на Ксавье и стукнула его по плечу.

– Тебе должно быть стыдно, – рявкнула она. – Ты вел себя как засранец – остался здесь, работал на износ, почти не посылая нам весточек. Мама с ума сходила.

Ксавье покачал головой:

– Мне очень жаль. Я хотел писать. Должен был писать. Я… – Ксавье протянул руку. – Иди сюда.

Леонор прильнула к нему и обняла вместе с Инес.

Третья сестра, девушка в красивом оливково-зеленом платье, с волосами, собранными в высокую, как у благородной дамы, прическу, посмотрела на меня с улыбкой. Затем бросилась ко мне и расцеловала в обе щеки.

– Клара Лукас, я узнаю тебя где угодно! – Она потянула за кудряшку у меня на лбу. – Хотя волосы у тебя не такие дикие, как мне помнится.

Взглянув на девушку, на маленькую родинку над красной накрашенной губой, я тотчас ее вспомнила. Это она утаскивала меня от Ксавье, чтобы устроить совместное чаепитие.

– Далия, как ты? – спросила я, крепко ее обнимая. – Сто лет не виделись!

Леонор отпустила Ксавье и, подбоченившись, подошла ко мне.

– Почему ты ни разу нас не навестила?

Сердце упало. Девушки ничего не знали. Я потеряла их так же, как Ксавье.

– Твой брат упорно не писал мне, – кротко ответила я. – Мне показалось, что он из-за чего-то на меня злится, и я не хотела ему докучать.

Леонор закатила глаза и обняла меня за плечи, словно не прошло столько лет и мы по-прежнему были подругами, как в детстве.

– Ну, тебе точно следовало докучать нам.

– Не ври себе, Лео. Знаешь ведь, что ее любимчиком всегда был Ксавье.

Тот зыркнул на Далию, густо краснея.

– Ксавье, ты ранен! – вдруг взвизгнула Инес.

Мадам Морвин, облаченная в длинное черное платье, бросилась к сыну через кухню, взяла его за руку, хмуро оглядывая повязки на его запястьях и желтые пятна на предплечьях.

– Сынок, что с тобой случилось?

– Долгая история, мама, но обещаю рассказать тебе всё. Пока же беспокоиться не надо. – Ксавье улыбнулся. – Мисс Лукас отлично обо мне позаботилась.

Мадам Морвин пожала мои руки.

– Спасибо, милая. Мадам Бен Аммар упомянула в письме твоего отца. Он ведь в добром здравии?

Я с теплотой вспомнила, как она всегда переплачивала папе за цветы и травы, которые мы им привозили, и наливала ему кружку сидра.

– Да, мадам, ему намного лучше, благодарю вас.

Застучали шаги – это по коридору, заложив руки за спину, прошел мастер Морвин-старший. Отец Ксавье внешне очень напоминал сына, только в его облике начисто отсутствовала нежность. У него было длинное узкое лицо с массивным лбом и темные брови, нависающие над черными глазами.

– Добрый вечер, мисс Лукас, – проговорил он с поклоном.

Сердце застучало особенно громко. Однажды отец Ксавье решил, что я, маленькая девочка, представляю угрозу его сыну. Что Ксавье не должен со мной общаться. Что Ксавье не стоит со мной дружить. Это из-за мастера Морвина я на пять долгих лет осталась без своего дражайшего друга.

Ксавье встал между своим отцом и мной, загородив меня плечом. Я крепко сжала его руку – наши ладони буквально срослись.

Глаза Морвина-старшего чуть заметно округлились.

– Сын, – проговорил он. Приветствие это напоминало очень мало.

Ксавье был без галстука, поэтому, когда он сглотнул, движение кадыка получилось очень заметным.

– Отец, я хотел бы кое-что тебе предложить. – Ладонь Ксавье, прижатая к моей, запульсировала. Другой рукой он обвил мои плечи, свесив локоть мне на спину. – Мисс Лукас полностью контролирует свою магию. Я выдвинул ее в ведьмы не просто так. – Нас окутывала плотная, напряженная тишина, но от страсти в глазах Ксавье, от того, как он говорил обо мне и защищал меня, замирало сердце. Ксавье высоко поднял голову. – И я думаю, она должна работать здесь, в лавке, с тобой и мамой.

Сердце чуть из груди не выскочило, и я подняла взгляд на Ксавье. Мне хотелось работать в этой лавке, но вместе с ним.

Морвин-старший откашлялся и искоса взглянул на меня.

– Ксавье, этот разговор нам нужно продолжить наедине.

– Нет, – возразил Ксавье дрожащим голосом, – это напрямую касается мисс Лукас. Она имеет полное право работать у нас, если захочет…

– Никакого права она не имеет, – перебил мастер Морвин, складывая руки на груди. – Во-первых, это мой дом, моя лавка; во-вторых, у нее пока нет титула, а у тебя его вообще нет. Ты решать не вправе. – Отец расправил плечи и уставился на сына жесткими, как кремень, глазами. – Более того, Морвины работали вместе со своими детьми более шестисот лет, и тебе это известно. Даже если бы репутация мисс Лукас не была запятнана деяниями ее матери, она не Морвин…

– Со своей матерью Клара никак не связана! – Ксавье сделал шаг вперед. – Она совершенно другой человек и фантастическая ведьма. Сама спасла жизнь своему отцу. Она благословение наложила! И мне жизнь спасла. Почему так важно, какая у нее фамилия?!

– Ты прекрасно понимаешь важность фамилии. Ну или когда-то понимал. – Мастер Морвин тяжело дышал. – Мадам Бен Аммар сообщила в письме, что с этим покончено. Ты потерял свою силу.

– Я должен был потерять ее месяц назад.

Я прижалась к Ксавье, изо всех сил желая ему отваги: «Помни, какой ты храбрый».

Заскрипев зубами, мастер Морвин оглянулся на жену.

– Монсеррат, пожалуйста, уведи девочек в их комнаты.

Мадам Морвин скользнула мимо и буквально на миг коснулась рукой плеча сына, прежде чем увлечь Леонор, Далию и Инес на второй этаж. Я слышала, как девушки, уходя, ропщут и шепчутся.

Отец Ксавье шагнул к нам, презрительно глядя на сына.

– Я старался дать тебе время восстановить нашу репутацию.

– Вообще-то «эйфорию» я создал именно ради нашей репутации, – напомнил Ксавье. – Но предпочел бы, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь обезвредил гадость, которую я приготовил, чем получать за нее похвалу. Отец, именно поэтому Клара заслуживает право работать в этой лавке не меньше, чем любой из Морвинов…

– Решать это только мне, и я отказываюсь! – Мастер Морвин коротко кивнул мне, сверкая черными глазами. – Мисс Лукас, думаю, вам нужно уйти. Что бы ни привело вас сюда, я определенно своего согласия не давал.

Магия возмущенно вспыхнула у меня в груди, равно как и лампы в комнате. Мастер Морвин сердито огляделся по сторонам.

Ксавье снова встал между своим родителем и мной.

– Довольно, отец, – проговорил он. – Ты должен извиниться перед мисс Лукас.

Я охнула.

Мастер Морвин нахмурил лоб, к щекам его прилила кровь.

– Что, прости?

– Ты запрещал мне ей писать. Счел, будто она дурно на меня влияет, лишь на основании того, кем была ее мать. – Ксавье негромко и невесело рассмеялся. – А теперь посмотри на меня. Я наломал дров, причем совершенно самостоятельно.

– Ты ведешь себя как ребенок.

Ксавье вздрогнул. Я шагнула к нему, и он снова задышал ровно.

– Если это означает вести себя как ребенок, мне все равно. Прежде я не защищал мисс Лукас. Слишком боялся тебя. Она заслуживает такого же уважения, как любой другой маг, и если ты не станешь проявлять его к ней, то мы отправимся в другое место.

– Пусть так и будет! – рявкнул мастер Морвин. – У тебя нет ни магии, ни титула. Поддержки семьи у тебя тоже больше не будет. Тебе этого хочется, да? Тогда уходи! – Маг прошагал мимо нас, даже не взглянув на сына.

Ксавье посмотрел на меня, потом снова на отца. Глаза его блестели.

Мастер Морвин сильно ошибался. Ксавье было очень плохо одному. Как Морвин он себя не раскрыл. Ксавье напоминал птицу, запертую в слишком тесную клетку. Эта лавка, этот особняк, это место, которое я так любила, стали для него тюрьмой на три долгих месяца.

Мы в этом доме не нуждались.

В голову мне пришла идея, стремительная, абсурдная и совершенно бесподобная. Оглянувшись, я увидела, как мастер Морвин направляется к лестнице. Схватив Ксавье за руки, я заглянула ему в глаза и проговорила так громко, чтобы слышал его отец:

– Ксавье Морвин, хочешь открыть со мной лавку?

– Что? – спросил он, растерянно моргая.

Краем глаза я увидела, как мастер Морвин замер у основания лестницы.

– Никаких обязательств, – оговорилась я, – но если хочешь, то можешь поселиться у нас с папой. Откроем лавку в нашем доме! Мой отец станет выращивать ингредиенты, я – налагать заклинания, ты – помогать мне принимать посетителей и осваивать новую магию. – Я говорила все быстрее, а когда подумала о возможностях, магия теплым солнечным потоком потекла к щекам и вниз по рукам. Компетентность Ксавье, моя сила – у нас был бы шанс помочь очень многим людям. – Мы нашли бы нейтрализатор «эйфории», – продолжала я, – работали бы не покладая рук и… и стали бы отличной командой.

Последний взгляд через плечо. Морвин-старший ушел.

Ксавье стиснул мои руки, я заглянула в его глаза: теплые, темные, как лес, полные слез.

– Ты серьезно? – шепотом спросил он.

– Конечно, серьезно, – ответила я и, не удержавшись, засмеялась. – Работу над нейтрализатором можно начать прямо с завтрашнего утра. Если… если ты хочешь. Если станешь работать со мной. Мы обещали друг другу, помнишь? Будем «Морвин и Лукас».

Лицо Ксавье озарила красивая, искренняя улыбка.

– Да, – шепнул он и, зажав мое лицо в ладонях, расцеловал меня благодарно, без тени смущения.

23

Когда я появилась на пороге своего дома с вещами и Ксавье Морвином на буксире, папа удивился, но удивился приятно. Объяснять ничего не пришлось: отец объявил, что этой ночью будет спать на диване, а Ксавье может занимать его комнату, пока я не подберу заклинание, которым ему можно наколдовать отдельную.

Следующим утром начался самый длинный день в году. Летнее солнцестояние. Вечером официально закончится мое обучение, и я стану ведьмой.

Но сначала, едва забрезжил рассвет, я пробралась на кухню, надеясь взяться за работу над нейтрализатором «эйфории». Ксавье уже был там – с записной книжкой в руке стоял у плиты, на которой в котле что-то кипело.

– Думала, ты поспишь подольше, – проговорила я.

Ксавье захлопнул книжку и уставился на меня, вытаращив глаза.

– Клара, добро утро! Не ждал тебя в такую рань.

Я подошла к нему, положила ему руки на пояс и улыбнулась. Как я и надеялась, Ксавье покраснел еще гуще.

– Что варишь на этот раз? – спросила я.

Ксавье сглотнул и выпростал руку из моих объятий, чтобы выше поднять книжку.

– Еще один возможный нейтрализатор. Разумеется, магической силой это снадобье не пропитано. Я просто подумал… Ну, я много знаю об «эйфории», о том, как она действует. Все мои возможные рецепты записаны здесь. Как ты… как ты сама видела. – Ксавье опустил руку, показывая тетрадку. – Возможно, они тебе подскажут, как сделать противоядие.

Я оторвала руки от его пояса и взяла записную книжку с черным кожаным переплетом.

Живот свело от угрызений совести. Я открыла рот, чтобы извиниться, но Ксавье усмехнулся.

– Знаешь, я потрясен, что ты отперла ящик, не сломав его. Твои взломщицкие навыки значительно усовершенствовались с тех пор, как ты вышибла нашу парадную дверь.

Я зыркнула на него, стараясь сдержать улыбку.

– По-твоему, это очень смешно, да?

Ксавье показал на меня:

– Так ты смеешься из жалости?

Я закатила глаза и пристроилась к Ксавье – мой бок касался его бока, его ладонь легла на мое плечо. Перелистнув записную книжку к началу, я обнаружила инструкции к «эйфории» и почувствовала, как напряглась его грудь: Ксавье затаил дыхание.

Столько расстройства из-за такого маленького снадобья. И тем не менее…

– По-моему, в этом рецепте есть зачатки чего-то, – тихо отметила я. – Чего-то, способного помочь многим людям.

Ксавье поджал губы так, что они побелели.

– Ты, наверное, шутишь?

Я нахмурилась:

– Ничего подобного. Меланхолия – проблема реальная, а в магическом обществе не чувствуется решительного стремления исцелять страдающих от нее. Ты же просто пытался помочь.

– Мои намерения не принесли им никакой пользы.

Я захлопнула записную книжку и крепко прижала ее к сердцу.

– Я пытаюсь сказать, что потребность исцелить этот недуг куда больше, чем ты, я, Совет и его законы. Люди страдают от меланхолии, умирают, им все равно, кто приготовит лекарство, лишь бы оно существовало. – Полистав тетрадь, я снова в глубокой задумчивости уставилась на рецепт «эйфории». – Глициния, – прочитала я. – Она для благополучия, но и для одержимости. Могу только представить, какой эффект получился… А оранжевые лилии? Они также означают страсть. – Мой палец скользнул вниз по странице. – Все эти цветы для счастья, но страждущие ищут не счастье, точнее, не только его. – Вспомнилась своя печаль. Та, вчерашняя. Тогда мир казался мне унылым, а жизнь без магии, без Ксавье – пустой, лишенной будущего. – Страждущим нужна надежда, – изрекла я. – Им нужна сила – не снадобье, которое изменит их сущность, а такое, чтобы дало энергию снова стать собой.

Лицо Ксавье озарила слабая улыбка.

– Задача кажется более выполнимой, когда ты так ее описываешь, но… как насчет Совета?

– Я буду работать над рецептом и обращаться за руководством к другим – к таким, как мадам Бен Аммар, – ответила я. – В стране наверняка есть маги, которые встанут на нашу сторону. Потом я подам заявление в Совет и удостоверюсь, что мое средство безопасно, прежде чем начать испытания.

Ксавье никак не отреагировал. Я прищурилась, стараясь расшифровать его странный, почти грустный взгляд.

– Ты настроен не очень-то оптимистично, – отметила я.

Ксавье вскинул брови:

– Нет, нет! Дело не в этом. Я тобой горжусь. Но вдруг… члены Совета скажут «нет» после всей проделанной работы?

Я пожала плечами:

– До этого еще далеко. – Я покружилась, показав на котел, на все выложенные в нашей импровизированной лавке снадобья. – Сначала мы приготовим нейтрализатор действия «эйфории», затем, сегодня вечером, я стану ведьмой, а завтра мы приступим к работе над качественным лекарством от меланхолии. Проще простого!

– Проще простого! – засмеялся Ксавье.

Я устроилась рядом с ним, так, чтобы он заглядывал в книжку.

– Давай начнем. Расскажи мне о других средствах от «эйфории», которые ты пробовал.

– Варианты я записывал, но все их не испытывал – последние три месяца старался готовить по три снадобья за ночь.

Я листала тетрадь – рецептов там были целые дюжины, – и страх ледяной водой растекался у меня внутри.

– Как ты определил бы, что они работают?

– Я поддерживал связь с родными первых нескольких пациентов, получивших от меня «эйфорию». По воскресеньям обычно выдавал им свои варианты нейтрализатора. – Ксавье медленно перевернул страницу, как и другие, помеченную черным крестиком в углу. – Ненавижу каждый раз дарить им надежду, а потом разочаровывать. Не знаю, чего не хватает в моих рецептах. Не понимаю, что я делаю не так.

Я накрыла его ладонь своей.

– Ты пробуешь, – проговорила я. – Расскажи мне об этих вариантах. Как они работают? На какие симптомы ты пытаешься воздействовать?

Ксавье вдохнул через нос.

– В идеале я хочу получить снадобье, которое успокоит пациента. Такой эффект будет прямо противоположен действию «эйфории», которая приводит в неистовство. – Ксавье показал на банку, полную длинных побегов золотарника, только что сорванного у нас в саду. – Поэтому нужны ингредиенты, вызывающие душевное равновесие, спокойствие, сосредоточенность. С этой же целью все составляющие я добавляю в равных пропорциях.

Ксавье шагнул к столу, придвинул к себе разделочную доску с листьями перечной мяты и начал рубить их квадратами.

– Давай попробуем приготовить снадобья по рецептам с номера сто шесть по номер сто одиннадцать.

Он придумал более ста вариантов. Сто попыток исправить ошибку, допущенную один сезон назад. Закусив губу, я открыла нужную страницу и прочитала вслух:

«Запись сто шесть:

Против одержимости: спокойствие – ромашка и лаванда. Пойте колыбельную, шепчите над снадобьем.

Против неугомонности: удовлетворенность – розовые розы. Скажите вслух о том, за что вы благодарны.

Против бесконтрольности: сосредоточенность – незабудки, чтобы вызвать воспоминания, мята для концентрации.

Против заблуждений: ясность – белые хризантемы. Добавьте чистую воду. Добавьте лед, чтобы остудить гнев. Представьте себе мир и тишину.

Против неуравновешенности: все ингредиенты должны быть в равных пропорциях.

Против отсутствия самореализации: используйте все части ингредиентов».

Я подняла голову. Ксавье инспектировал нашу кладовую на предмет составляющих: снимал с полок коробки, банки и ставил на уже загроможденный разделочный стол.

– Не понимаю, почему этот вариант не сработал, – призналась я. – Рецепт кажется вполне годным.

Ксавье вздохнул:

– Рад, что ты так думаешь. Большая часть записей – варианты одного и того же рецепта. Я добавлял ингредиенты, менял их, менял порядок, в котором они добавляются… Иногда читал заклинания на альбиланском, дабы понять, не изменится ли что.

Я отложила книгу и открыла банку с ромашкой.

– Мы найдем способ.

– Понадобится по ложке каждого ингредиента, – сказал Ксавье, лезвием ножа сметая с доски обрезки стеблей, корней и листьев мяты.

Я коснулась его руки, и он поднял голову.

– Мы непременно найдем способ, – повторила я.

Ксавье поджал губы.

– Ты должен верить в успех, – настаивала я. – Сам твердил мне об этом с самого начала. О заклинаниях, о благословении… Мы должны верить, что справимся.

Когда Ксавье кивнул, волосы свесились ему на щеки. Он выпрямил спину.

– Ты права. Мы найдем решение. Сегодня же найдем.

Засвистел чайник. Подпевая ему, я налила кипяток в заварник, который Ксавье наполнил ромашкой и лавандой.

– Помнишь мисс Кинли, нашу последнюю пациентку? – мягко начала я. – Нельзя ли ей было помочь чем-то еще помимо снотворного?

Ксавье покачал головой. Он обрывал бутоны розовых роз со стеблей и нарезал их лепестки тонкими полосками.

– Нет, пока мы не найдем нейтрализатор.

Я помогала ему, измельчая стебли и шипы.

– Если можно, я хочу испробовать эти новые снадобья на ней.

Нож застыл.

– Я не хотел бы давать семье Кинли надежду, если ее нет.

– Но ты мог бы дать им решение проблемы.

Рука Ксавье коснулась моей.

– Это ты могла бы.

У меня аж живот свело. Два дня без магической силы я чувствовала себя беспомощной и испуганной. А Ксавье суждено ощущать себя так до конца жизни.

– Рецепт твой, – мягко напомнила я ему. – Если мы найдем нейтрализатор – когда мы его найдем, – это будет и твоя заслуга, не только моя.

– Лавры для меня неважны. – Ксавье снова повернулся к котлу и добавил ложку льда, который принес из ящика. Стоило ему это сделать, как над котлом закурилась ароматная серебристая дымка, похожая на туман. – Отец, возможно, еще печется о репутации нашей семьи, а вот мне нестерпимо думать, что кому-то приходится жить с этим бременем. Хочу, чтобы люди освободились от оков «эйфории». Каким образом – мне все равно.

Я тоже подумала о Дэниеле Уотерсе в день летнего солнцестояния. Он ведь был нашим ровесником и так пострадал от этого снадобья.

– Один парень здесь, в городе, тоже принял «эйфорию», – проговорила я. – Сможем мы удостовериться, что и он получит нейтрализатор? Ну, когда мы его приготовим?

– Да. Я прослежу за тем, чтобы Совет знал, кого исцелять. – Ксавье глянул на меня через плечо. – Нужно, чтобы ты наложила чары на это снадобье. Во-первых, попробуй выразить благодарность за что-нибудь, дабы внушить пациенту чувство удовлетворенности.

Это было просто. Я встала перед котлом, вдыхая умиротворяющий травянистый аромат. Поводов для благодарности у меня хватало. Но первыми на ум пришли два слова.

– Ксавье Морвин, – прошептала я, и имя зашипело, эхом отражаясь от чугунных стенок котла.

Ксавье крепко сжал мне ладонь.

– Спасибо! – пробормотал он. – А теперь… теперь пожелай мира и покоя тому, кто выпьет это снадобье.

Магия шевелилась у меня под кожей и дергала мышцы, умоляя выпустить на свободу. Закрыв глаза, я сосредоточилась на идеях, которыми хотела наполнить лекарство.

Контроль: волнующее ощущение того, что магия наконец меня слушается. Терпение: мы с Ксавье накануне вечером, прощаем друг друга, любим друг друга вопреки нашим многим-премногим ошибкам. Мир: мурашки по коже оттого, что я рядом с Ксавье на тихой, залитой солнцем кухне, а перед нами – полное надежд будущее.

И самое главное – уверенность.

«Это снадобье не сработает», – прорычала моя магия.

– Сейчас не время, – шепнула я. После всего, чему научилась; после всего, что сделала, дабы подчинить себе свои чары, я знала: мне по силам создать что-то хорошее. И это лекарство спасет жизни.

Я вытянула руку над котлом – и ладонь покрылась капельками пара. Сосредоточившись на образах спокойствия, терпения, мира и уверенности, я зашептала магии ласково, словно рассказывала сказку перед сном:

– Перенапрягаться не надо. Мне нужна только малая часть тебя. Ровно столько, чтобы утихомирить пациента. Магия, у тебя столько силы. Оставь немного на потом.

Как велел Ксавье, я пела слова над снадобьем тихо, словно колыбельную.

– Контроль, терпение, мир, уверенность, контроль, терпение, мир, уверенность… – Последнее слово получилось шипящим, и я почувствовала, как магия прокатилась по телу к кончикам пальцев, вылетев из меня не водопадом, а ласковым дождем. Чары толкали котел туда-сюда, и он зазвенел, но скоро успокоился.

Моя грудь вздымалась так, словно я только что поднялась на гору. Ярко-зеленое и шепчущееся с магией лекарство удовлетворенно булькало.

Я сдюжила. Объяснить не могла, но в глубине души понимала: это снадобье – то, что нам нужно.

За спиной у меня со скрипом приоткрылась дверь кухни. Папа, облаченный в старый красный халат, тер глаза чуть ли не с театральной неестественностью.

– Пахнет очень вкусно. Это ведь не завтрак?

Ксавье побледнел.

– Нет, нет, мистер Лукас. Если хотите, я с удовольствием вам что-нибудь приготовлю.

– Папа дразнится, – пояснила я Ксавье и стиснула его ладонь.

Затем улыбнулась отцу, который наблюдал за нашим маленьким диалогом с самодовольным выражением на веснушчатом лице.

– Мы все в работе, папа. Ты не против, что мы используем кухню для варки снадобий?

– Совершенно не против. Продолжайте, ваше благородие.

Папа скользнул за дверь, и я просияла. Сегодня этот титул наконец станет моим.

Палец Ксавье очертил мою скулу, убирая за ухо выбившуюся прядь.

– Это снадобье сработает, – проговорила я.

Ксавье замер:

– Что?

– Нужно доставить этот вариант пациентам, – пояснила я.

– Ты… ты уверена? Вдруг мы нагрянем к больным, а ничего не выйдет?..

– Уверенность, Ксавье. На уверенности основывается сила этого лекарства. – Я показала на котел. – У меня нет сомнений. Оно сработает. – Я сжала его ладонь. – На этот раз ситуация иная. Сейчас мы с тобой заодно. Моя надежда, твоя надежда…

– Моя надежда ничего не меняет. У меня магии нет, – шепнул Ксавье, как будто я забыла.

Я поднесла его ладонь к губам и поцеловала костяшки пальцев.

– Думаю, твоя надежда меняет все.

Карие глаза Ксавье засветились, как янтарь на солнце, таким редким для него оптимизмом.

Он в нас поверил.

– Пойдем, – сказал Ксавье.

Чтобы бесцеремонно не врываться в комнату Эмили через портал, мы выбрали более традиционный способ перемещения. Через несколько минут наняли двуколку и выехали в Айвертон. Саквояж для снадобий я держала на коленях. Ксавье потянулся к моей ладони, и я не отпускала его до самого нашего прибытия.

Как объяснял мистер Кинли, их дом примыкал к городской пекарне. Нашли мы его мгновенно – причудливый кирпичный домик рядом с лавкой, на витрине которой лежала красивая выпечка. Я постучала в парадную дверь, ожидая так напряженно, что и вздохнуть не могла.

Ксавье, стоявший справа от меня, побелел как мел.

– Все будет хорошо, – пообещала я ему.

Ксавье лихорадочно закивал, пряди длинных черных волос свесились ему на лицо.

– Знаю, да… Просто трудновато мне. Это всё же я дров наломал.

Я потянулась к Ксавье и переплела наши пальцы.

– Мы все исправим. Я точно знаю.

Дверь распахнулась. Перед нами стоял мистер Кинли в фартуке, испещренном пятнами ягодного сока и шоколада. Руки у него были в муке, под глазами – темные круги, совсем как у нас с Ксавье.

– Ваше благородие, – негромко начал хозяин, – чем я… чем я могу вам помочь?

Я выступила вперед и пожала руку мистеру Кинли.

– Доброе утро, сэр. Простите за беспокойство. Дело касается вашей дочери и ее состояния – мы хотим проверить на ней возможное новое средство.

С круглыми от изумления глазами мистер Кинли шагнул в сторону, прижав руку к груди.

– Да-да, конечно!

Заметив, как румяное лицо мистера Кинли озаряет надежда, Ксавье поморщился.

– Будем откровенны: средство экспериментальное.

Хозяин дома поджал губы:

– Что же… попробовать, наверное, все равно стоит. Эмили будет больно?

Я покачала головой. Все ингредиенты снадобья были подобраны, чтобы успокоить. Даже если оно не подействует, побочных эффектов не возникнет.

– Нет, сэр.

Пекарь кивнул и сделал еще один шаг в сторону, позволяя нам войти в дом.

В доме было тепло и светло, яркие пледы покрывали деревянную, в рустикальном стиле, мебель, из соседней лавки долетал запах свежего хлеба.

– Как дела у Эмили? – тихо спросил Ксавье.

– Она почти постоянно спит. Мы будим ее, чтобы покормить, и, к счастью, еду она усваивает. Но Эмили… она такая безответная. Кажется… ее больше нет. – В уголках глаз мистера Кинли появились слезы.

Ксавье кивнул:

– Сэр, мне очень жаль.

Через гостиную мы прошли в угловую комнату, поменьше, которую недавно видели из лавки Ксавье. Стол для рисования, одеяло на кровати, вмятина на стене – когда-то помещение наполняли жизнь и яркие краски. Сегодня она была тихой и тусклой.

У кровати сидел низкорослый мужчина с темно-коричневой кожей. Эмили покоилась под одеялом, плотно закрыв глаза. Ее руки безвольно лежали на кремовой простыне, она почти не шевелилась, когда мужчина кормил ее бульоном из ложечки. Как и обещал Ксавье, новые одуванчики на коже у Эмили не проросли – со стороны она казалась молодой, крепко спящей девушкой.

Мистер Кинли положил руку мужчине на плечо.

– Ваше благородие, это мой родственник Адам. Адам, это мастер Морвин и его помощница.

Ксавье поднял руку, его лицо порозовело.

– Вообще-то, все наоборот. Я помогаю мисс… мадам Лукас. – Мы переглянулись. Допуска я еще не получила, но, наверное, такие формальности можно опустить. – Это она приготовила снадобье, которым мы надеемся исцелить Эмили.

Адам повернулся на краю кровати, удивленно вытаращив глаза:

– Исцелить? Правда?

Я поставила саквояж на деревянный стул, с двумя негромкими щелчками отодвинула задвижки. Вместе с несколькими другими – антисептическим, успокоительным, противорвотным – внутри в квадратной бутылочке лежало снадобье, которое я приготовила утром.

– Это оно и есть? – спросил Адам. В его голосе зазвенели слезы, но губы растянулись в полной надежды улыбке. – Все закончится? Эмили… Эмили вернется к нам?

– Это средство мы испытаем впервые, – робко проговорил Ксавье, – но…

– Но оно сработает, – пообещала я, показывая им яркий, цвета сочного зеленого яблока, настой. – Могу я дать его Эмили?

Мужчины обменялись встревоженными взглядами.

– Что думаешь, Джулиан?

Мистер Кинли кивнул, сжав плечи родственника.

– Если это может помочь… нужно попробовать.

Ксавье стоял рядом, сложив руки на груди, и не сводил глаз со снадобья. Я медленно открутила пробку и опустилась на колени у кровати Эмили.

Карие глаза девушки были затуманенными и отрешенными. Она безучастно смотрела на противоположную стену. Ее веки то и дело смыкались, будто в любую секунду бедняжка могла снова заснуть. Эмили не видела и не слышала меня, однако я была очень осторожна, когда прижимала ладони к ее щекам и открывала ей рот.

– Эмили, это тебя разбудит, – шепнула я, прижала горлышко бутылочки к ее губам, затаив дыхание влила настой и на всякий случай еще раз прочитала заклинание. – Контроль, терпение, мир, уверенность…

Сердце бешено стучало, а магия кричала мне: «Ты ничего не добьешься. Ты погубишь Эмили. Ты чудовище!»

«Ты лжешь», – ответила я.

Эмили сглотнула, ее плечи расслабились. Мне показалось, что кровь у меня стала такой же холодной, как это зелье.

Эмили моргнула и посмотрела в мою сторону – она меня увидела. Потом она повернула голову и заметила своих близких.

– Папа! Адам!

Вскрикнув, оба бросились к кровати, чтобы обнять девушку.

Ксавье сжал мне руку, а я не могла оторвать взор от происходящего.

– Получилось? – прошелестела я.

– Думаю, да, – тихо ответил Ксавье дрожащим от слез голосом. – Все закончилось. У тебя получилось.

Я едва этому верила. Радость и страх лишиться этой радости боролись внутри меня – я так долго не доверяла своей магии, неужели она действительно послушала меня сейчас, как и в тот момент, когда я благословила папу?

Родные Эмили покрывали ее голову поцелуями, а девушка пробормотала:

– Что происходит? Кто эти двое?

– Ты… ты выпила снадобье, от которого странно себя вела, – ответил Адам. – Ты смеялась, танцевала, потом притихла и будто целый день видела сны…

Постепенно пришло осознание, что я тут не зритель, а врач. Достав из саквояжа стетоскоп, я повесила его на шею.

– Мисс Кинли, я мисс… мадам Лукас, мастер Морвин мне сегодня помогает. – Ксавье поклонился в знак приветствия, хотя роль помощника ему не очень шла. – Я ведьма. Пришла, чтобы вас исцелить. Как сказал ваш отец, последние несколько дней вы находились под действием дурманящего средства. Могу я осмотреть вас и задать несколько вопросов?

Эмили кивнула и позволила мне ощупать ей лоб (жара не было), затем проверить дыхание с помощью стетоскопа и пульс с помощью часов на цепочке. Все было в полном – хвала небесам! – порядке. Одной этой новости хватило, чтобы Джулиан Кинли разрыдался от благодарности.

Ксавье предложил ему носовой платок, а я повернулась к Эмили и придвинула к ней стул.

– Так, вы помните, что принимали «эйфорию»? Помните, как покупали ее?

Эмили ответила не сразу, поочередно глянув на своих близких. Ее золотисто-коричневые пальцы стиснули одеяло.

– Я сделала что-то плохое?

– Нет, – ответила я. – Никаких проблем у вас не будет. Но я должна знать правду. Это снадобье принимали и другие люди, и им тоже нужна помощь. «Эйфория» ввергает пациентов в глубокий, полный видений сон. Вы первая, кого удалось исцелить.

Эмили уставилась на свое одеяло с ромбами. Глаза ее были ясными, живыми, но грустными.

– Мы были на рынке, и я… я бродила одна. Ко мне подошел мужчина. Я… я не помню, как он выглядел, – только то, что дал мне карточку и сказал: «Они тебе помогут».

– Кто «они», милая? – спросил Адам.

Эмили открыла рот, но тут же закрыла снова. Глаза у нее расширились, она коснулась языка, словно обожгла его.

Я знала эту боль. Такую же печать наложила мне на уста моя мать.

– Эмили под действием умалчивающего заклинания, – проговорила я. – Она не может сказать, с кем встречалась, даже если захочет.

Эмили встревоженно нахмурила лоб:

– П-простите, я… я сожгла карточку, а потом – ой! – Девушка снова поднесла пальцы ко рту, и на этот раз на ее губе появилась капелька крови. Родные засуетились вокруг нее, промокая ей губы носовым платком Ксавье.

Пока они хлопотали вокруг Эмили, я закрыла саквояж и взглянула на напарника.

– Пожалуй, я расскажу мадам Бен Аммар о том, что мы уже знаем, – пробормотала я.

– Магическую печать молчания снять сложно, но возможно, – проговорил Ксавье.

Взяв саквояж, я стояла и ждала – пусть семья не отвлекается на меня еще секунду.

– Эмили, – позвал Джулиан, – какую помощь ты искала у того мага на рынке?

Щеки девушки покраснели. Она отвела взгляд, потом зажмурилась.

– Просто я… очень устала. На сердце бывает очень тяжело, сама не знаю, почему. Мне просто хочется чувствовать себя нормальной.

Именно так я и думала. Если Совет не создаст безопасное лекарство от меланхолии, пациенты – даже дети – станут искать помощь другими способами.

– Нормальной чувствовать себя необязательно, – тихо заметила я. – Вы заслуживаете право чувствовать себя комфортно. И я найду способ помочь вам, обещаю.

На губах Эмили появилась слабая, робкая улыбка. Родные схватили ее за руки, крепко обняли и пообещали поддерживать.

Ксавье переплел пальцы с моими.

– Мисс Кинли, если кто-то и найдет способ помочь вам, то это мадам Лукас, – сказал он.

И я ему поверила.

24

Даже поздним вечером солнце светило в окно моей комнаты ярко, как огонь маяка. Я надела светло-зеленое платье, и когда стояла прямо на солнце, то, наверное, оно казалось белым, каким и должно было быть. Если бы меня выдвинули в ведьмы раньше – год или хотя бы месяц назад, – то я потратила бы все свои сбережения и заказала бы на церемонию допуска бальное платье, белое и роскошное.

Глядя на себя в зеркало, я вздохнула. Платье, красивый подарок на прошлый день рождения, выставляло напоказ мои веснушчатые плечи, а на фоне нежной светло-зеленой ткани мои волосы казались еще рыжее. Каждый ученик ждет дня, когда отпразднует произведение в маги, и в последнем эффектном жесте церемонии его наряд почернеет. Со мной получилось иначе, но хотя бы в церемонию меня включили.

Я натянула длинные белые гловелетты, которые папа купил мне несколько лет назад в надежде, что однажды я приму участие в такой церемонии. Платье стало бы слишком большой тратой, а вот перчатки доказывали: отец верил, что я смогу называться ведьмой. Он всегда знал: я смогу контролировать свою магию.

Я вышла из своей комнаты в гостиную, где отец сидел в любимом кресле и читал роман. Он был в тех же заляпанных грязью брюках, что и утром.

– Папа, если я опоздаю по причине того, что ты отвлекся на книжку… – начала я, добродушно поддразнивая его.

Отец отложил роман и вскочил на ноги, улыбаясь мне.

– Клара, ты прекрасно выглядишь!

Я наклонила голову набок, гордо демонстрируя жемчужные сережки, которые он мне подарил.

– Я так рада, что наконец попала на церемонию допуска и могу их надеть.

Папа поцеловал меня в лоб.

– Я всегда верил в то, что это случится.

Слезы в отцовских глазах, его бодрость, здоровая, уверенная улыбка… Даже отметина, которую оставила у него на щеке моя магия, начала бледнеть. И сердце восстановилось. Всё моими стараниями. Возможно, я и впрямь заслужила титул, который вот-вот получу.

Но на папу я глянула сердито.

– Раз ты ждешь сегодняшнюю церемонию так же, как я, то почему до сих пор не переоделся?

– Ну… я очень хотел бы пойти… но, думаю, в качестве гостя тебе лучше взять с собой молодого мистера Морвина.

Картинка получалась приятная – высокий красавец Ксавье в своем лучшем костюме сопровождает меня, – только неправильная.

– Все эти годы рядом со мной был ты. После каждого экзамена, после каждого снадобья, после каждого удачного деяния я представляла тебя своим гостем на церемонии допуска. Ты поддерживал меня на каждом шагу моего пути. – Я крепко сжала папину руку. – Только с тобой я хочу пойти на праздник. Мы будем танцевать, потом есть пирожные, пока плохо не станет.

– Ночь и впрямь получится чудесной. Но один милый юноша приготовил тебе сюрприз. Может, ты захочешь танцевать с ним, а не со мной, когда увидишь, в чем дело.

– Когда увижу что?

Проказливо улыбаясь, папа показал на парадную дверь. Я закатила глаза, аккуратно подняла подол длинных юбок и вышла на свежий вечерний воздух.

К стене нашего маленького дома приставили стремянку. Рядом на траве стоял открытый ящик с инструментами. Нахмурившись, я прошла на лужайку.

Взобравшись на верхнюю перекладину лестницы, Ксавье прилаживал над дверью что-то металлическое. Он был без пиджака, в простой светлой рубашке с закатанными рукавами, а волосы собрал в короткий хвост. Я удивленно на него уставилась:

– Ксавье Морвин, это ты?

Всполошившись, он что-то уронил на траву – отвертку.

– Ой, проклятие! Клара, я тебя не заметил! Это должен был быть сюрприз, но погоди секунду… секунду… – Ксавье взял что-то с крыши и опустил на металлический шест, который прикреплял. Это оказалась деревянная табличка с аккуратной надписью: «Магические товары и услуги мадам Лукас». – Я подумал, что вывеска пригодится, коль завтра мы начнем работать. – Ксавье спустился, встал рядом со мной и осмотрел свою работу. – Кажется, повесил кривовато, но однажды я научусь мастерить.

Я смотрела на табличку, объявляющую меня ведьмой.

Моя мечта.

Моя мечта.

– Я подумал, что раз мне нельзя установить эту вывеску на свой дом, на твой я могу. Ну вот. – Ксавье поскреб затылок. – Тебе нравится?

Я кивнула, по щекам покатились слезы. Я громко шмыгнула носом. «Ты его любишь», – сказала мне магия.

Ксавье вытащил из нагрудного кармана носовой платок и протянул мне. Я с благодарностью прижала его к глазам.

– Прости, я не хотел доводить тебя до слез…

– Вывеска прекрасна. – Я прильнула к Ксавье, щекой к его сердцу. – Прошло столько времени, я уже начала сомневаться, что буду работать в лавке, а владеть лавкой – и подавно.

Ксавье аккуратно поправил рыжую прядь, выбившуюся из моей затейливой прически.

– Я всегда верил, что ты станешь ведьмой, с тех самых пор, когда мы были маленькими.

Я еще плотнее прижалась к нему, особо не боясь испортить себе прическу.

– Но ведь это несправедливо, – шепнула я. – Как… как ты себя чувствуешь? Когда магия покинула меня, я ощущала себя совершенно неправильно, абсолютно опустошенной.

Ксавье коснулся губами моей макушки.

– Придется привыкать. Только… в перспективе потерять магическую силу меня больше всего беспокоила невозможность помогать людям. Сегодня, когда мы работали вместе с тобой и дали то снадобье мисс Кинли, я чувствовал такую же гордость и благодарность, как когда имел силу.

Продолжая обнимать Ксавье, я подалась назад и ласково ему улыбнулась.

– Тогда, думаю, на вывеску нужно добавить твое имя. Мы будем «Морвин и Лукас», как всегда говорили.

Ксавье улыбнулся, прижал подбородок к моей макушке и осмотрел табличку.

– Наверное, мое имя придется написать очень-очень маленькими буквами.

– Главное – чтобы там были оба.

Я встала на носочки вечерних туфель, чтобы поцеловать Ксавье, но тут… тут раздалось громкое «бам!», словно где-то на соседних холмах захлопнулась дверь.

Слева от нас, в двух шагах от гравийной дороги, четыре фигуры стояли у одинокой изумрудного цвета створки. Секунду спустя дверь рассыпалась в зеленую пыль. Она исчезла, и в лучах заходящего солнца к нам побежали четыре женщины. Ксавье охнул. Его мать. Его сестры.

– Ксавье! – крикнула Инес, обняв брата. Леонор и Далия тотчас последовали ее примеру. Они даже меня обняли, без умолку болтая о том, что Ксавье давным-давно нужно постричься и что с его стороны было очень смело дать отпор отцу.

Их отцу, который не пришел.

– Мама, я… – тихо начал Ксавье, – я думал, что вы с отцом захотели предоставить меня самому себе.

Красивая темноволосая женщина подошла ближе, прижимая к груди сверток черно-белой ткани.

– Витусу нужно разобраться с собственными проблемами. Мы слишком долго были в разлуке с тобой. Глупо с его стороны быть таким холодным. – Мадам Морвин потянулась к сыну и убрала ему за ухо черную прядь. – Независимость тебе к лицу. – Она прижала ладонь к его щеке. – А вот одиночество не шло.

– Да уж, – подтвердила Далия, беря меня за руки. – Поэтому мы решили постоянно тебя навещать.

– Да! – эхом отозвалась Инес.

Леонор сжала брату ладони:

– Можно я тоже буду помогать в лавке? Пожалуйста?

Ксавье рассмеялся и показал на меня.

– Наверное, об этом нужно спросить хозяйку.

Я улыбнулась такому титулу:

– Лавка открывается завтра утром, так что, думаю, нам пригодится любая помощь!

– Чудесно! Тогда получается, первым заданием, которое я выполнила в качестве твоей второй помощницы, стал мой, точнее, наш приход сюда, чтобы доставить нечто особенное! – Леонор подошла к матери и взяла у нее сверток. – Сегодня Инес заглянула в волшебный буфет и обнаружила это!

– И мы поняли, что оно не для кого-то из нас, – добавила Инес.

Далия тяжело вздохнула:

– Для меня это платье слишком велико.

Я нахмурила лоб:

– Платье?

– Вот, смотри, – проговорила Леонор. В свертке, который она держала в руках, оказалось несколько аккуратно свернутых вещей. Первая была сияющей, как лунный свет, – Леонор протянула ее мне. Я осторожно подняла странную ткань – та неожиданно расправилась в великолепное, чисто-белое платье, украшенное хрустальными бусинками и вышивкой в виде белых цветов и вьющихся стеблей. Я в жизни не видела наряда красивее. Для церемонии допуска он подходил идеально.

– Оно… оно не может быть моим, – шепнула я.

– Думаю, платье предназначено для тебя, Клара, – негромко смеясь, возразила мадам Морвин. – Буфет всегда знает, что именно и когда именно нам нужно. Он и для Ксавье кое-что подобрал.

Словно слаженный механизм, девушки развернули черную ткань, надели на Ксавье пиджак и повязали ему на шею галстук-бабочку. Он покраснел и, запинаясь, сказал:

– Спасибо, девочки, но мисс Лукас собирается идти на бал со своим отцом…

– А я собираюсь идти с вами, молодой человек, – перебила его мать. Она разгладила ему воротник и убрала с глаз волосы. – Ты тоже заслуживаешь хорошей ночи после всех бед, что мы вынесли.

Передняя дверь открылась, папа выглянул на улицу.

– Ой, я услышал голоса, – проговорил он, вышел на лужайку и поклонился Морвинам. – Добрый вечер, дамы!

– Здравствуйте, мистер Лукас! – тепло поприветствовала его мадам Морвин. – Простите, что мы вас побеспокоили.

– Нет-нет… Пожалуйста, может, зайдете? Я тут булочки испек, попробуйте, если желаете.

– Да! – воскликнула Леонор, влетая в дом.

– Клара, я хочу увидеть твою комнату, – объявила Инес, прежде чем затащить через порог Далию.

– Я останусь здесь, – сказал Ксавье. – Если позволите, я хотел бы минутку побыть наедине с мисс Лукас.

Его мать и мой отец обменялись нечитаемыми взглядами, потом мадам Морвин усмехнулась и осторожно забрала у меня платье.

– Когда будешь готова, мы поможем тебе его надеть, – сказала она мне, легонько поцеловала в щеку и чуть слышно прошептала: – Спасибо, что любишь моего сына.

На этом они с папой ушли в дом.

Ксавье взял меня за руку.

– Ты что-то хотел мне сказать? – поинтересовалась я, не в силах сдержать довольную улыбку.

– Во-первых, – начал Ксавье, явно собираясь прочитать одну из своих знаменитых лекций, – выглядишь ты совершенно изумительно.

Трепет в его голосе напугал меня, и я взглянула на себя, на свое зеленое платье.

– Правда? Ты в другом наряде меня не видел…

Ксавье перебил меня, поцеловав в лоб. Его палец ласково погладил мою щеку.

– Ты красива каждый день, всегда и везде.

Мне хотелось отреагировать. Хотелось пошутить, отмахнуться от комплимента. Но Ксавье говорил серьезно. Он смотрел на меня, как смотрят на самые удивительные, красивые букеты.

– Спасибо, – шепнула я.

Ладонь Ксавье лежала на моей щеке.

– В самые лучшие моменты моей жизни ты была рядом. Вытирала слезы, смешила меня, называла засранцем, когда я вел себя как засранец; и ты – ты чудо, Клара. Я говорю серьезно; мы с самого начала знали, что тебе по силам контролировать свою магию. И у тебя прекрасное сердце, чуткое и доброе. Отдав его мне, ты сделала подарок, который я бесконечно ценю. И то признание у меня вышло искренне. Я люблю тебя. Всегда тебя любил.

Я сильно закусила губу, чтобы не разреветься и не перебивать его.

Ксавье кривовато улыбнулся и вздохнул.

– Это все, что я хотел сказать.

Отвечать на такое не требовалось.

Я обняла Ксавье за шею и поцеловала.

Зал торжеств Совета был наполнен людьми со всего королевства. Присутствовал каждый маг и каждый допускаемый – мы толпились в лучах солнца, льющихся в круглый световой люк.

Среди скамей болтали маги постарше и другие гости, их смех эхом отражался от высоких каменных колонн.

Я стояла в боковом крыле зала торжеств с группой других учеников, ожидающих принятия в Совет. В нашей болтовне слышались разные выговоры. Внешностью мы сильно отличались друг от друга, хотя нарядились одинаково: и будущая ведьма с подкрашенными светло-розовыми волосами, и маг в белом цилиндре с глазами, заколдованными в ярко-зеленый цвет.

Я шепталась с допускаемыми из разных уголков страны, но меня прервали, похлопав по плечу. Обернувшись, я увидела мадам Бен Аммар в роскошном черном платье, сверкающем, как освещенная звездами вода.

– Хотела поздороваться с тобой в последний раз, пока ты официально не стала мадам Лукас, – проговорила она, и я с чувством благодарности обняла ее.

– Ой, я так надеялась вас увидеть! – воскликнула я. – У меня для вас кое-что есть.

Когда мы отпустили друг друга, я за руку повела мадам Бен Аммар к маленькой нише в шумном коридоре – большей уединенности мы позволить себе не могли. Из ридикюля, сбоку прикрепленного к моему белому платью, я достала конвертик и вложила ей в руки.

– Сегодня утром мы протестировали нейтрализатор действия «эйфории», и он сработал. Девушка, которой мы его дали, пришла в себя. – Я постучала пальцем по конверту. – Указания по приготовлению снадобья внутри.

Мадам Бен Аммар вскрыла конверт и прочла рецепт Ксавье. По мере того как ведьма пробегала взглядом строчки, она улыбалась все шире и шире.

– Поверить не могу, – шепнула мадам Бен Аммар и снова приобняла меня. – Клара, у тебя получилось!

– Заслуга… заслуга тут не только моя, – глухо проговорила я ей в плечо. – То есть я наложила заклинание на снадобье, сдобрила его своей уверенностью и контролировала магию, но изначально рецепт придумал Ксавье… – Отстранившись, я стиснула руку ведьмы, потому что в голову пришла чудесная мысль. – Он составил рецепт до церемонии! Это наверняка означает, что Ксавье может вернуть себе магическую силу!

Радость в глазах ведьмы быстро померкла.

– Нет, милая, сделанного не воротишь. – Затянутая в перчатку рука мадам стиснула мою. – Я признательна мастеру Морвину за его изобретение. Благодаря усилиям вас обоих мы сможем распространить лекарство. Но правосудие уже свершилось.

Мне это казалось несправедливым. Если верить моей матери, такое было вполне характерно для Совета. Выполнение собственных драконовских правил. Наделение себя полномочиями лишить силы любого мага. Члены Совета хотели даже мою магию ограничить.

При этом они действительно помогали людям. Каждый день готовили исцеляющие снадобья и обучали новых целителей. Спасали жизни так же, как старались это делать мы с Ксавье.

И вот в Совет предстояло вступить мне. Я мечтала об этом, хотя в сердце прорастало семя сомнения. Возможно, у меня не получится доверять Совету полностью. Но я могла доверять мадам Бен Аммар. И себе.

– После того как мы освободим людей от «эйфории», – начала я, – нам предстоит… нам предстоит другая работа.

Мадам Бен Аммар не ответила – она меня поняла. Кивнув, ведьма коснулась моей руки.

– Поэтому мы возлагаем столько надежд на молодое поколение, – прошептала она. – Ты станешь использовать свой дар для великих свершений. А я буду максимально тебя поддерживать, обещаю.

У меня аж на душе просветлело. Мадам Бен Аммар не переставала в меня верить, даже если при этом рисковала своей репутацией и когда я казалась совершенно безнадежной.

Тут она нахмурила лоб.

– Клара, – тихо, чтобы нас не услышали, начала ведьма, – есть один момент, который я никак не могу понять. Почему ты отдала свою силу тому парню?

От разочарования в ее голосе внутри у меня все скрутилось пуще прежнего. То решение было поспешным, но я о нем не жалела.

– Я пошла на это ради папы, четко осознавая, что делаю. И поступила бы так снова. Ради спасения папы я отдала бы жизнь.

Мадам Бен Аммар коснулась рукой сердца. Гордость – гордость, которой я так жаждала, – светилась в ее темных глазах.

– Поэтому, мисс Лукас, вы станете просто замечательной ведьмой. – Она улыбнулась и крепко сжала мне руки. – Что же касается молодого мистера Морвина… Если он когда-нибудь тебя обидит, я превращу его в жабу.

Ксавье никогда меня не обидит. Но понимание того, что мадам Бен Аммар за меня беспокоится, что я достойна любви стольких людей, грело мое сердце и придавало уверенности. «Да, – сказала я себе, – это реальность. Ты это заслужила».

Мадам Бен Аммар послала мне воздушный поцелуй и присоединилась к очереди других аттестованных магов в элегантных черных платьях и костюмах. Едва я вернулась к группе допускаемых, как в здании громко зазвенел звонок. Мы, выпускники, гуськом двинулись в зал торжеств. Чтобы идти спокойно и неторопливо, я смотрела на черно-белый пол. Стоило поднять глаза к высокому сводчатому потолку – и голова снова начинала кружиться. Потом колонна остановилась, мы развернулись и сели перед черно-белым морем магов и учеников, пришедших поприсутствовать на нашем допуске.

На деревянной сцене, залитой золотыми лучами солнца, лицом к собравшимся стояли три мага.

Заговорил мужчина с длинными седыми волосами, его голос усиливался теми же снадобьями, с помощью которых мои учителя и наставники порой нахваливали свои товары на шумных рынках:

– Добро пожаловать, допускаемые, гости и члены Достопочтеннейшего Совета магов! Допускаемые, еще немного – и вы вступите в благородный древний орден. Будете служить миру как представители нашего Совета. Станете исцелять тех, кто обратится к вам за помощью. Всем вам достался могущественный дар, с помощью него вы благословите жителей мира.

Седовласый маг сделал шаг назад, уступив место невысокой женщине в черной остроконечной шляпе.

– Как будущие маги вы станете не только исцелять людей, но и соблюдать наш закон. Судить нарушителей. Спасать нуждающихся. Вы будете делиться знаниями и обучать своих братьев и сестер по магии. Вместе вы сможете увеличивать и улучшать наше понимание и использование заклинаний.

Еще один маг выступил вперед и напомнил нам об уроках, которые мы усвоили: как сращивать сломанные кости, исцелять недуги, создавать красоту. Потом все трое сказали:

– Сейчас мы приглашаем допускаемых выйти вперед и получить титул от своих учителей и наставников.

Они назвали чье-то имя. На сцену поднялась полненькая ведьма в красивом белом платье, ниспадающим свободными складками. Я наклонилась вперед на стуле и вытянула шею, чтобы присмотреться.

Ее учительница, невысокая дама с седыми кудрями, поднялась на сцену с другой стороны и встала рядом с ученицей.

К ним подошла ведьма в черной шляпе.

– Мадам Беллами, – начала она, – считаете ли вы свою ученицу достойной титула ведьмы?

– Да, считаю.

Ведущая повернулась к ученице:

– Мисс Дэй, станете ли вы соблюдать законы Совета?

– Да, стану.

– Станете ли вы выступать против несправедливости, служить нашему Совету и помогать магическому сообществу?

– Да, стану.

Ее учительница улыбнулась и подошла ближе к ней.

– Тогда этим символом я объявляю вас мадам Изабеллой Дэй.

Внезапно платье девушки из жемчужно-белого стало блестящего черного цвета, словно учительница облила его чернилами.

Старшая ведьма просияла и повернула Изабеллу к собравшимся.

– Мадам Дэй, в качестве символа горячей преданности нашему сообществу продемонстрируйте нам силу своего дара.

Изабелла глубоко и шумно вдохнула, затем подняла руки над головой. В воздухе появились красивые разноцветные искры. Шипя и кружась, они полетели на пол. Все в зале зааплодировали, кто-то засвистел и заулюлюкал, подбадривая Изабеллу.

Церемония продолжалась – на сцену по одному выходили учителя и ученики. После того как их наряды чернели, каждый аттестованный демонстрировал свою магию. Кто-то подпрыгивал и на несколько секунд зависал в воздухе. Кто-то дышал огнем.

Потом на сцене оказался представитель Куинсборо. Робин. Оказавшись в зоне видимости, я заметила, как на лице Робин расцвела улыбка.

Красиво. Я будто смотрела на лунный свет. Белые волосы под цвет наряда – свободной кружевной блузки под плотно сидящим жилетом, с галстуком и пышной юбкой, колышущейся, словно крылья бабочки.

Место рядом с сияющей мадам Бен Аммар перестало пустовать.

Клятвы были произнесены, а потом мадам наложила заклинание на наряд Робин – белоснежный мотылек стал черной бабочкой – и повернулась к собравшимся.

– Братья и сестры по магии, – начала мадам Бен Аммар, – мне хотелось бы на минуту смутить кое-кого из своих подопечных.

По залу растеклась волна смеха. Лицо Робин порозовело.

– Продолжая работу в нашем славном Совете, я решила отказаться от своей лавки. Настоящим я передаю право собственности на нее магистрату Робин Сантос. Добрым людям Куинсборо не найти лучшего кандидата. – Она вручила новоиспеченному магу документ и обняла, а присутствующие разразились аплодисментами..

Мадам Бен Аммар гордо улыбнулась.

– А теперь, магистрат Сантос, покажите им свою силу!

Овации не стихали, и голова Робин склонилась в сторону собравшихся. Когда она поднялась, волосы превратились в длинные черные кудри. Фигура стала выше и обрела другие формы. Аккуратный носик заострился, тонкие губы стали полными и темно-красными.

Перед нами стоял улыбающийся двойник мадам Бен Аммар.

Бывшая учительница громко рассмеялась и взъерошила густые темные волосы двойника. Поворот – и перед нами отвешивает поклоны снова Робин. Присутствующие опять зааплодировали и завопили от восторга.

Следующей на сцену поднялась я и с бешено бьющимся сердцем посмотрела на собравшихся. Повернув голову налево, я охнула.

Несколько магов поднялись со своих мест в крыльях здания и теперь шли по сцене. Один за другим они становились рядом с мадам Бен Аммар: мастер Янг, мадам Карвальо, мадам Олбрайт и мастер Пьер. Почти все мои учителя и наставники тепло улыбались мне. Губы мадам Олбрайт были плотно поджаты, впрочем, так она выглядела всегда. Если честно, меня не меньше, чем ее, удивляло то, что я наконец получаю допуск.

Мадам Бен Аммар прошла через сцену, бережно взяла меня за руку и повела к остальным.

– Совершенно уместно, что все твои учителя присутствуют здесь, чтобы чествовать тебя, – заметила она.

Я переводила взгляд с одного улыбающегося лица на другое, по щекам потекли слезы. Увы, присутствовали не все мои наставники. Я упорно высматривала среди них Ксавье, но, разумеется, он больше не считался равным этим уважаемым ведьмам и магам.

– Поверить не могу, – шепнула я, желая добавить больше, желая сказать что-то благодарственное или умное. Слова на язык не шли.

Мадам Бен Аммар прижала ладони к моим щекам:

– Детка, мы очень тобой гордимся!

Мастер Пьер улыбнулся так широко, что его глаза превратились в щелки.

– Я знал, что однажды ты подчинишь себе свою магию!

– В ней с самого начала чувствовался талант, – завила мадам Карвальо и ткнула перепуганную мадам Олбрайт в плечо. – Я же говорила тебе, Алфея?!

Мастер Янг хмыкнул и махнул рукой ведущей.

– Давайте не будем портить Кларе праздник!

Дама в черной шляпе кивнула:

– Уважаемые коллеги, считаете ли вы Клару Лукас достойной титула ведьмы?

– Да, считаем, – ответили хором все, даже мадам Олбрайт.

Радость и облегчение залили меня блистающим, ярким, как звезды, потоком.

Ведущая ведьма кивнула мне.

– Мисс Лукас, станете ли вы соблюдать законы Совета?

– Да, стану. – Поднявшись на цыпочки, я высматривала в толпе лица папы и Ксавье.

– Станете ли вы выступать против несправедливости, служить нашему Совету и помогать магическому сообществу?

От радости, страха и сиюминутного волнения зал торжеств поплыл перед глазами. Я так старалась бороться с несправедливостью вместе с Советом. Что бы ни случилось, буду продолжать в том же духе.

– Да, стану.

Я повернулась к мадам Бен Аммар. В обтянутой перчаткой руке она держала золотой значок-солнце.

– Этим символом я объявляю тебя мадам Кларой Лукас. – Мадам Бен Аммар приколола мне значок к платью – и нитка за ниткой ткань вокруг него стала черной, как обсидиан. От груди чернота расползалась к ногам. – А теперь покажи свою силу!

Я повернулась к собравшимся. Никого не узнавала, но все незнакомцы мне улыбались. Потом среди моря лиц выделилось одно – лицо папы, который, выпрямив спину, сидел на стуле и с жаром махал мне платком. Тепло огненной лавой растеклось по сердцу. Слева от папы сидел парень, которого я любила, сияя улыбкой, предназначенной мне одной. Всего секунду он ничего не стыдился и не стеснялся. Ксавье гордился мной. Он меня любил.

Цепляясь за уверенность в его и папиной любви, я подняла руки к потолку.

«Спасибо, магия! – поблагодарила я. – А теперь давай повеселимся».

Белые арки и колонны, расходящиеся от меня в разные концы зала, стали разноцветными, покрывшись всевозможными листьями и цветами. Вереск гирляндами повис среди скамей, пробился меж мраморными плитами, спускался с потолка. Лаванда и таволга, тюльпаны и розы – вся радость, которую я не могла сдержать.

Папа и Ксавье вскочили на ноги, шумно зааплодировав.

Буквально через секунду к стоячим овациям присоединились мать Ксавье и, один за другим, все присутствующие в зале. Даже издалека наблюдая, как аплодирует Ксавье, я видела, что его глаза светятся, словно звезды, яркие, ликующие, полные надежды и энергии.

Магия сияла у меня внутри.

От автора

Эта книга преодолела много лет работы и много черновиков. Большое спасибо всем, кто был со мной на этом пути. За годы подготовки «Цветочное сердце» встретило много любезных бета-ридеров, которые болели за меня и помогли отточить текст до нынешнего состояния. Если честно, все ваши имена я не вспомню, но, если вы были бетами, фанатели со мной от моих глупых скетчей или поддерживали эту книгу, я сердечно вам благодарна. Понимание того, что эта история интересна не только мне, очень воодушевляет.

Спасибо Джордану Хеймссли, моему агенту, за любовь к моим волшебным детям, за бесстрашную редактуру и ответы на имейлы.

Спасибо Стефани Гердан за острый редакторский глаз и сохранение духа книги при любых обстоятельствах. Клара и Ксавье попали в самые заботливые руки! Выражаю огромную благодарность всем сотрудникам HarperTeen, которые помогли этой книге появиться на свет.

Еще раз спасибо моим родным. Спасибо маме с папой за поддержку и за то, что присылали мне еду, когда я сражалась с дедлайном. Спасибо моим собакам, Козетте и Мистеру Бингли, за обнимашки и серотонин.

Спасибо писательской группе Llamasquad. Благодарю за то, что столько раз читали эту книгу и позволяли мне ныть и радоваться на долгом пути к публикации.

Особое спасибо Лорелее, Элиссон, Элизабет, Саре, Сайле, Трише, Линдолл, Мэри и Рейчел за то, что читали мой текст пять миллиардов раз и присылали фидбэк даже в самую последнюю минуту.

Спасибо Люси за крепкую дружбу, терпение, киноночи и любовь к моим историям.

Эз, ты сокровище! Спасибо за то, что ты моя подруга и фанатка «Цветочного сердца».

Спасибо Айв, президенту фан-клуба «Цветочного сердца». Ты чудо, я с радостным волнением наблюдаю, как расцветает твоя книга!

Спасибо Вике за дружбу и за то, что помогла мне узнать больше о книгоиздании и о себе.

Спасибо Марселле за то, что прочла эту историю; за то, что бурно восторгалась ей в личке, а потом баловала меня невероятными фан-артами.

Спасибо Эмили за арты и за шутки, над которыми я хохотала до хрипоты.

Спасибо Кэтлин за доброту и деликатность.

Спасибо Бекке за ответы на странные, неожиданные вопросы по медицине, которые возникали у меня при работе над книгой. Ты замечательная!

Спасибо Кейли за отзывчивость и за любовь к этой истории. Мне так интересно наблюдать за твоим прогрессом!

Спасибо Тейлор за косплей, за плейлисты, за твой чудесный энтузиазм.

Спасибо всем моим школьным друзьям, особенно Дженни, за наши музыкальные ночи, Эмме – за неистощимую фанатскую любовь и Морган – за то, что помогла организовать презентацию моей первой книги.

Джейк, спасибо за ответы на вопросы о душевном кризисе.

Спасибо всем в Университете Хай-Пойнта, кто помогал мне решать проблемы с душевным здоровьем. Спасибо моим соседкам по комнате за то, что позволили мне спокойно заниматься и переживать самые тяжелые дни. В «Цветочном сердце» слышны отголоски моей борьбы с депрессией. Я очень благодарна за то, что имела доступ к лекарствам и терапии.

Отдельное спасибо факультету иностранных языков за чай и ободряющие слова.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Литературный редактор Елена Музыкантова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор ALES

Леттеринг Vit

Корректоры Лилия Семухина, Татьяна Чернова

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com. (Gizele)

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Здесь и далее цитаты из «“Справочника по ботанике” Уэйверли». Прим. ред.

Content

Кэтрин Бейквелл
Цветочное сердце

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

От автора

Над книгой работали

Сноски