Можган Газирад

Дом на солнечной улице

Mojgan Ghazirad

The House on Sun Street

Copyright © Mojgan Ghazirad, 2023

This edition published by arrangement with The Jennifer Lyons Literary Agency and Synopsis Literary Agency

Издательство благодарит Буковскую Александрину за помощь в подготовке издания.

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© aniana, Themerage / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Перевод с английского Ирины Обаленской

Литературный редактор Людмила Иванова

© Обаленская И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моим родителям,

Нассеру и Шахин,

которые пережили ужасы

Иранской революции

Часть 1

Виноград на куфи

А у царского визиря было две дочери: старшая – по имени Шахразада и младшая – по имени Дуньязада. Старшая читала книги, летописи и жития древних царей, и предания о минувших народах.

«Рассказ о царе Шахрияре и его брате»[1]

Каждый раз, как мой дедушка ака-джун поворачивал голову, серебристые нити посверкивали на его куфи. На этой шапочке была тонкой вязью вышита виноградная лоза, и я следила за искоркой, взбирающейся по виноградинам и соскальзывающей по витым стеблям, зачарованная танцем света на его голове. Мне хотелось, чтобы он закончил беседу и обратил на меня внимание. Мне тогда было шесть лет, и я весь день старалась вести себя как полагается хорошей девочке и не топтала любимые цветы ака-джуна, когда бегала за младшей сестренкой Мар-Мар во время игры в прятки. Тяжело было проявлять терпение, когда он обещал нам волшебный подарок.

Той ночью, в августе 1978-го, мы собрались в доме бабушки и дедушки на Солнечной улице. Дом стоял посреди огромного сада в центре Тегерана, по соседству с поместьем принца Голяма, младшего брата шаха Мохаммеда Реза Пехлеви. Мы сидели на деревянной тахте в саду – Мар-Мар рядом со мной теребила челку, слушая ака-джуна, отца и дядю Резу, пока те обсуждали шаха Ирана и охватившие страну волнения. Реза облил холодной водой раскаленную плитку, чтобы охладить террасу, а потом принес из подвала три тахты и накрыл их кашанскими коврами с узором из турецких огурцов. Лампы рассыпали золотистые огоньки по переплетенным на коврах цветам и оживляли иссушенный сад. Бабушка Азра поставила пузатый самовар на березовый столик между тахтами и заварила чай в огромном чайнике на макушке самовара. Камарбарики на фарфоровых блюдечках сияли, когда она разливала чай и расставляла их на подносе. Мама́н и тети Лейла и Саба слушали разговор и передавали поднос членам семьи. Вода булькала в золотистом самоваре, и густой аромат черного чая с кардамоном плыл по воздуху, когда они пили и беседовали о событиях в стране.

Реза, высокий и худой, давно за двадцать, вслух читал «Кейхан». Он работал в стекольной мастерской ака-джуна и каждый день по дороге домой покупал вечернюю газету. На подбородке у него была жесткая щетина, а небесно-голубую рубашку он застегнул до самого горла. Адамово яблоко подпрыгивало в гневе, когда он раздраженным голосом читал дрожащую в его руках газету.

– «Шесть сотен людей сожжены заживо в кинотеатре «Рекс» в Абадане. Триста семьдесят семь погибших, остальные в критическом состоянии. – Реза перевернул страницу и продолжил: – В руинах здания были найдены обожженные тела. «Мы почувствовали запах дыма, когда смотрели кино, – сообщил один из выживших репортеру в больнице. – Люди начали переговариваться, гадать, откуда идет дым. Несколько человек бросились к выходу, но двери были заперты снаружи. Люди бросились к дверям, кричали, ругались и расталкивали друг друга в попытке выбраться. Нас заперли. Кто-то хотел сжечь нас заживо!» Здание кинотеатра в результате пожара обрушилось. Обугленные двери были покрыты царапинами – несчастные жертвы бились в них, моля о пощаде».

– Ля иляха илля-Ллах! Кто мог так поступить с людьми? – сказал ака-джун, касаясь лба. Гладкая, блестящая кожа тянулась от кустистых бровей до самого затылка, где он приколол куфи к редким седым волосам. Эту белую куфи – маленькую круглую шапочку, которую носят некоторые мужчины-мусульмане, – он носил после совершения Хаджа.

– Эта династия тиранов пойдет на что угодно, чтобы остановить народную революцию. Чертовы убийцы! – сказал Реза. Он сложил газету и бросил ее на ковер.

Баба́ слушал новости, помешивая ложечкой чай в камарбарике. На читающего Резу он смотрел стальным взглядом. Волосы над ушами у него начали седеть, но остальные короткие спутанные кудри оставались черными. Он брился двойным лезвием, и его лицо всегда было гладким.

– Слишком рано утверждать, кто в этом виновен, – сказал отец.

– Я слышал, что многие погибли в давке у дверей. Кто задумал такое чудовищное преступление? – сказал ака-джун.

– Возможно, те, кто хочет сильнее запутать ситуацию – фидаины, марксисты, «Моджахедин»[2] или «Хезб-е Туде»[3]. Никто не знает, – сказал отец.

– Никто из тех, кто имеет отношение к восстанию, не совершил бы такого страшного преступления. Революция уже побеждает. Мы побеждаем! Шах доживает последние дни, – заявил Реза, обращаясь к отцу.

Отец молча закусил губу и не ответил. Он почесал шрам под левым ухом – нервная привычка, признак несогласия. Гладкий, бледный шрам был напоминанием о кожной инфекции, которую он подхватил в армейских бараках на ирано-иракской границе. Годы службы в армии в качестве высокопоставленного офицера выковали в нем святую веру в военную мощь шаха Мохаммеда Резы.

Я встала на тахте и наклонилась, чтобы поближе рассмотреть газету на ковре. Я с открытым ртом уставилась на обугленную женщину на первой странице. Ногти на пальцах, оставшихся нетронутыми на ее сожженной руке, были покрыты лаком. Она, должно быть, сломала ногти, отчаянно царапая и толкая дверь. В тот момент никто не обращал на меня внимания. Сердце заколотилось, когда я представила, как она бьется в дверь, кричит, молит о помощи, пока ревущее пламя пожирает ее тело.

Когда разговор затих, Азра слила воду, натекшую в миску под пузатым самоваром, и задула голубое пламя в его трубе через сетчатое отверстие. Белый дым поднялся по трубе самовара и растаял в воздухе. Мама́н помогла Азре отнести самовар и чайный сервиз обратно на кухню. Лейла и Саба вынесли матрасы и подушки из комнаты для гостей, развернули матрасы на тахтах и застелили их белыми накрахмаленными простынями. Реза установил москитные сетки и удостоверился, что края всех пологов подоткнуты под матрасы.

Мы с Мар-Мар спали на средней тахте, рядом с матрасом ака-джуна и Азры. Полог цвета слоновой кости колыхался на прохладном ночном ветерке, и его кружевные вязаные цветы дрожали с нежным ветром. Мы опустили головы на пуховые подушки, устроились под тонким одеялом и нетерпеливо принялись ждать, когда вернется ака-джун. Он ушел в свою комнату за подарком. Что он собирался достать из глубокого темного чулана? Говорящую куклу, которую привез из паломничества в Мекку? Швейную машинку, которая работает без ручного колеса? Карту мира, которая расскажет что-то интересное о стране, когда мы ее коснемся? Ночь казалась слишком длинной для взволнованных девочек, которые ждали с самого раннего утра. Я смотрела, как звезды сверкают в чистом ночном небе Тегерана, надеясь, что безмятежность ночи успокоит меня. Хоть я и пыталась сосредоточиться на подарке ака-джуна, у меня не получалось выбросить из головы образ обугленной женщины, как она кричала и царапала дверь до самой последней минуты перед смертью.

Наконец, когда прошел, казалось, целый год, я услышала, как шуршат по бетонным плиткам кожаные тапки ака-джуна. Он вернулся с терме – особой вышитой тканью, в которую заворачивал важные вещи, – под мышкой, поднял сетку и на корточках проскользнул под полог. Он положил терме возле своей подушки и снова подоткнул кромку полога под матрас, чтобы за ним не последовали комары. Затем снял заколку, на которой держалась куфи, и убрал шапочку под подушку. Он бросил взгляд на Азру, которая уже крепко спала.

– Хотите послушать сказку? – спросил он тихим голосом.

– Да, – сказали мы.

Он положил терме на колени и развернул ее, обнаруживая старую толстую книгу. Это и был его волшебный подарок? Уголки коричневой кожаной обложки казались потрепанными, но корешок выглядел крепким и надежным. Спереди был портрет девушки вполоборота. У нее были большие раскосые глаза и прямые черные волосы, сбегающие по плечам.

– Кто эта тетенька? – спросила я.

– Это Шахразада. Можи, если потерпишь, то услышишь ее историю. – Он прочистил горло и голосом, который заворожил мое сердце, рассказал историю Шахрияра, могучего царя Багдада. Отправившись в гости к брату в соседнюю страну, царь узнал, что его прекрасная царица предала его и переспала с одним из их рабов. Несчастный и разъяренный, по возвращении он убил царицу, пока та спала, и поклялся из мести каждую ночь брать в жены девушку, только чтобы убить ее наутро после свадьбы.

Сперва, когда ака-джун только начал рассказ, я подумала, что девушка на обложке была той царицей. Но по мере того как он плел кружево истории, я уверялась, что рисунок никак с ней не связан. Испуганные и запутавшиеся, мы с Мар-Мар сидели в обнимку на матрасе и слушали сказку.

– День за днем, – сказал ака-джун, – убивали девушек, пока в городе не осталось незамужних. У царя Шахрияра был визирь, у которого было две дочери по имени Шахразада и Дуньязада. Настало время визирю предложить своих дочерей царю.

– Ох, нет, – сказала я. – Их тоже убьют?

– Когда визирь рассказал об этом дочерям, Шахразада, старшая дочь, которая была очень умной и начитанной, уверила своего отца, что выйдет замуж за царя и обманом заставит его не убивать себя и свою сестру.

– Каким обманом? – спросила Мар-Мар. Ее большие черные глаза были широко открыты и сияли в лунном свете.

– Шахразада рассказала сказку настолько захватывающую, что царь Шахрияр хотел следующей ночью услышать продолжение. Он позволил ей прожить еще одну ночь…

– Что это была за история, ака-джун?

– А остальное я расскажу завтра ночью. Вам пора спать. – Он заложил сложенный листок бумаги между страниц и снова обернул книгу в терме.

Мы вскочили с матраса, устроились у него на коленях и стали упрашивать его почитать нам еще немного. Он погладил нас обеих по голове, поцеловал волосы и уложил под одеяло. Он улегся сам и укрыл ноги белой простыней. Вскоре я услышала его храп. Мы с Мар-Мар уставились на ночное небо Тегерана сквозь москитную сетку, зачарованные рассказом ака-джуна. Мы понятия не имели, что под теми же блестящими звездами вскоре разгорится революция.

Для меня ака-джун становился совсем другим человеком, когда снимал куфи, – странник превращался в старика, чей голос завладевал моими детскими снами. Каждый четверг и пятницу мы приходили в дом на Солнечной улице, а он читал нам с Мар-Мар «Тысячу и одну ночь». Я часто забывала, что он является рассказчиком, и его голос уносил меня в далекие города вроде Багдада, Дамаска или Басры, в порты, к которым я в своих фантазиях плыла на огромном корабле. Я представляла, что моя пуховая подушка – это судно, что качается на лазурных волнах моря. Я выдергивала торчащие из наволочки перышки, надеясь, что смогу вызвать ифрита. В сказках ака-джуна эти призрачные создания появлялись, когда кто-то произносил заклинание и сжигал темной ночью перо. Ифриты становились слугами того, кто вызвал их, и исполняли желание хозяина. Они пугали и завораживали меня одновременно. Они могли бы отнести меня в загадочные места и показать немыслимые вещи. Они также владели злыми силами и могли творить страшные дела. Читая, ака-джун одергивал меня, чтобы я не вытаскивала из подушки перья. Ощипывать дражайшего ночного друга он считал преступлением. Но какой ребенок откажется от соблазна, если верит, что сможет призвать ифрита? Ака-джун никогда не приукрашивал сказки, из снисхождения к нашему возрасту. Прекрасные юные девы изменяли мужьям и жертвовали жизнями ради возлюбленных. Их ловили, пытали и убивали, их останки заворачивали в ковры, укладывали в сундуки и бросали в глубокие синие моря, только чтобы многие годы спустя те были найдены одиноким моряком, который рассчитывал на огромную рыбу.

На рассвете я проснулась, дрожа от холода. Мар-Мар обмотала все одеяло вокруг ног, и мне укрыться было нечем. Прохладный ветерок раннего утра свистел между черных сосен в саду. Ака-джуна не было видно, но все остальные еще спали. Голуби тихонько ходили по краю рыжей кирпичной стены сада, курлыкая между собой. В моем детском воображении они тайно общались. Возможно, они несли мне важное сообщение от Шахразады. Но в соснах прятались вороны, и они закаркали, чтобы помешать мне разгадать шифр. Голуби замолчали и оборвали передачу. Я проползла к краю тахты, вытянула ноги и соскользнула в деревянные сандалии. Стук сандалий по плитке эхом разнесся в тишине утра.

Куфи ака-джуна двигалась между ветвей лозы неподалеку от главных ворот в сад. Я пробежала между смоковницами, которые он полил рано утром, и поскользнулась на скользкой грязи, которая покрывала землю. Толстый слой влажной земли прилип к сандалиям и испачкал подол ночной рубашки. Ака-джун пытался подвязать ветви лозы, которые разрослись по шпалере.

– Салам, ака-джун! – крикнула я.

Он стоял на второй ступени узкой лестницы, спиной ко мне. Он бросил на меня взгляд из-под мышки и заметил испачканную ночнушку.

– Ты что, возишься в грязи? Если мать заметит, тебе несдобровать.

Я замялась с ответом, но не могла сдержаться и не спросить про вчерашнюю сказку.

– Ака-джун, Шахразада в конце выживет?

Он оборвал свое занятие и на несколько секунд уставился на меня. Затем подбородком указал на тонкую веревку, кольцом свернувшуюся возле лестницы, и сказал:

– Раз уж ты и так испачкалась, почему бы не помочь?

Я не сдвинулась с места. Он стоял на лестнице, ожидая, что я принесу веревку.

– Не торчи там без дела! Подними веревку и подай мне.

Я неуклюже подняла моток веревки и вытянула руки, чтобы он взял ее. Он развернул веревку и закрутил виноградную ветвь вокруг главного столба шпалеры. Гроздь винограда коснулась верхушки его куфи. Золотистое сияние рассвета посверкивало между скрещенных перекладин. Крошечные круглые виноградины сверкали на ветках лозы и на серебристых нитях его куфи.

– Ака-джун, какую сказку Шахразада рассказала следующей ночью?

Он был человеком, который мог зараз заниматься только одним делом. А еще не выносил, когда дети мешали в саду, и ему не хватало терпения отвечать на вопросы не в меру любопытной шестилетки с самого утра. В ответ он закричал из-под лозы:

– Вечером! Остальное я расскажу сегодня вечером!

Ифрит из кривой вазы

А потом из кувшина пошел дым, который поднялся до облаков небесных и пополз по лицу земли, и когда дым вышел целиком, то собрался и сжался, и затрепетал, и сделался ифритом с головой в облаках и ногами на земле.

«Сказка о рыбаке»

Мама́н уверяла, что с крыши дома видела принца Голяма, когда тот гулял в своем цветущем саду. Я верила ей, но, выглядывая из окон второго этажа, ни разу никого не видела. Красивый дом принца соседствовал с домом дедушки, и из окон, выходящих на задний двор, был виден и его сад. Он был младшим братом шаха Мохаммеда Резы и много раз заменял того на разных церемониях, особенно национальных спортивных мероприятиях. Многие считали, что принц был повинен в загадочной смерти любимого всей страной чемпиона по борьбе Голамрезы Тахти. По слухам, он был разъярен, когда заметил, что толпа не хлопала ему, когда он вышел на арену перед чемпионатом по борьбе, но топала и кричала Тахти, едва тот ступил на мат. Его мрачная, сомнительная репутация убийцы чемпиона витала среди жителей Ирана.

Дом принца прятался в густом бору черных сосен и был нам виден только ночью, будто сияющее издалека созвездие. В центре двора был огромный неглубокий бассейн. Из хоровода фонтанов в центре бассейна текла вода, гармоничным переливом создавая завораживающее зрелище. Ровно остриженные кусты самшита извивались по зеленой траве и вдоль мощеной дорожки, которая исчезала между сосен. Если бы я не видела иногда старого сгорбленного садовника, катающего по двору тачку, рядами сажающего вокруг бассейна бело-фиолетовые фиалки и желтые нарциссы, я бы подумала, что ифрит наложил на двор заклятье. Никто не гулял по этому роскошному саду. Я представляла, как очаровательный принц вышагивает по мощеной дорожке, склоняется вдохнуть аромат цветов. Но удача не улыбалась мне, и я никогда его не видела даже мельком.

Дом на Солнечной улице находился в королевском районе центрального Тегерана, и Мраморный дворец был всего в паре кварталов от него. Шах Реза, основатель династии Пехлеви, жил в этом дворце, а после его смерти в 1970-м тот стал музеем его наследия. Дом был двухэтажным строением с просторными комнатами. Французские окна нижних комнат открывались на террасу в саду, а на верхнем этаже в высокие окна в свинцовых переплетах были вставлены витражи. Обычно нам требовалось около часа, чтобы добраться до дома ака-джуна от нашей квартиры на северо-востоке Тегерана. Дом бабушки и дедушки мне нравился больше нашей квартиры. Кроме гостевой комнаты и комнаты ака-джуна я могла играть в каждом его углу. Мы приезжали раз в неделю и оставались на выходные. Иногда мама́н отвозила нас туда даже среди недели, чтобы Азра могла присмотреть за нами, пока сама она шла на собрания в средней школе, где преподавала математику. Комната ака-джуна была на первом этаже, с окнами на задний сад. Золотисто-соломенные жалюзи закрывали витражное окно, погружая комнату в туманный полумрак. Всю стену напротив окна занимал встроенный шкаф. На его двери висело высокое зеркало, отражая разноцветный свет, который пробирался сквозь жалюзи. Ака-джун никому не разрешал заходить в свою комнату, а тем более не разрешал любопытным девочкам вроде меня заглядывать в шкаф. Через пару недель после того, как он начал читать нам «Тысяча и одну ночь», я пробралась в его комнату, пока он был занят со смоковницами в переднем саду. Мар-Мар помогала ака-джуну снаружи, а Азра на кухне готовила свой любимый суп аш. Я зашла в дом, чтобы сходить в туалет. Когда я вышла из туалета, заметила, что дверь в его комнату приоткрыта. Как я могла отказаться от соблазна заглянуть внутрь?

Я на цыпочках пробралась в комнату. Дверь шкафа скрипнула, когда я проскользнула в щель между дверью и полками. Я могла поместиться в этом пространстве даже с закрытой дверью. Шкаф был полон загадочных вещей, будто ифрит набил его своими сокровищами. Книга ака-джуна лежала на средней полке. Я развернула терме и пролистала пахнущие розовой водой страницы. Мне нравилось прикосновение старых желтых страниц к пальцам. В тусклом свете, который проникал из комнаты, я увидела рисунки прекрасных женщин, танцующих в длинных узорчатых юбках, обнаженных девушек с торчащими грудями, плавающих в большом бассейне, пока юноша подглядывает за ними из-за деревьев. Меня заворожили их нагота и игривые позы, которые они принимали в бассейне. Это были обворожительные женщины из «Тысячи и одной ночи», сказки из которой ака-джун только начал читать нам.

В темноте я заметила узкую кривую вазу с горлышком, напоминающим большой глаз. Оно было запечатано пробкой. Из-за странного кривого горлышка в эту стеклянную вазу нельзя было поставить цветок, и использовать ее как графин тоже не получилось бы. Я положила книгу обратно на полку и осторожно взяла вазу. Я вытащила пробку и понюхала ее содержимое. Ничем особым там не пахло. Я подумала, что в нее идеально было бы запечатать злого ифрита – вроде крылатого создания, которое ака-джун описывал нам накануне. Царь Соломон заточил этого ифрита в сосуде, запечатал, положил в сундук и бросил его в Средиземное море. Тысячу лет спустя бедный рыбак вытащил сундук своей сетью и сломал соломонову печать. Ему выпала неудача освободить ифрита. Неожиданно я услышала пронзительный визг. Неужто ифрит визжал в вазе, пытаясь выбраться? Испугавшись до смерти, я осознала свою страшную ошибку. Что, если в этой кривой вазе сидел ифрит? Я жалела, что не могу прошептать заклинание, которое перенесло бы меня обратно в сад. Я не хотела, чтобы передо мной появился ифрит. Сердце билось, как у бедного рыбака, увидевшего, как дым из сосуда спиралью поднимается в небо. Я была уверена, что в любой момент лишусь жизни. Я засунула пробку обратно в вазу, поставила ее на полку и побежала из комнаты ака-джуна обратно в сад.

Ака-джун подрезал завядшие листья с фигового дерева. Мар-Мар ходила за ним, собирая опавшие спелые смоквы в маленькую корзинку. На ней было хлопковое платье с широким подолом и деревянные сандалии – такие же, как у меня. Прямые черные волосы касались ее пухлых щек, когда она склонялась поднять смокву. Мама́н сделала ей стрижку каре чуть ниже ушей, с челкой, прикрывающей изогнутые черные брови.

Она глупо улыбнулась от удивления, когда увидела меня.

– Почему тебя так долго не было?

Я вцепилась в смоковницу, тяжело дыша и потея.

Ака-джун перестал резать сухую ветку и сказал:

– Где ты была? Почему ты такая бледная?

– Я в порядке, ака-джун.

Когда он снова повернулся к дереву, я прошептала на ухо Мар-Мар:

– В шкафу ака-джуна я видела настоящего ифрита.

– Не может быть! – Она нахмурилась. – Ака-джун разве не велел не подходить к его шкафу?

Она пыталась казаться серьезной, но вместо этого выглядела ужасно смешно в своей пятилетней строгости. Глубокие ямочки появлялись на щеках, стоило ей едва поднять уголки губ. Мне нравился ее медовый голос, даже когда она меня отчитывала. Она всегда напоминала мне о всем том, что мама́н и баба́ велели не делать. Ощущение присутствия ифрита было настолько реальным, что я была уверена – он жил в той вазе. Больше я никогда и близко не подходила к тому шкафу, зная причину, по которой ака-джун не желал, чтобы кто-то приближался к нему в его отсутствие.

Послеобеденное время мы с Мар-Мар провели, съезжая по перилам каменной лестницы в центре дома. Мы играли и бегали по лестнице, наступая на определенные цветы, выплетенные на ковре, который покрывал ступени. Я наступала на синие, а Мар-Мар на алые. Победителю можно было лишний раз съехать по перилам. В тот день я каждый раз проигрывала. Я подозревала, что меня отвлекал ифрит, который сбежал из кривой вазы и преследовал меня.

В ту ночь я не могла уснуть. Ступни болели от того, что я топала по ковровым цветам на лестнице. Я захныкала под тонким одеялом, застывшая и бессильная в руках соломонова ифрита. Он мог красться под тахтами, выжидая, пока все уснут, чтобы поджечь террасу.

– Что такое, Можи? – Ака-джун поерзал на своем матрасе и вытянул руку, чтобы взять книгу.

Я шмыгнула носом и не ответила.

– Ты чего-то испугалась?

– Нет-нет, я не боюсь никаких ифритов. – Я вытерла нос краешком одеяла.

Он улыбнулся и кивнул, будто зная, где прячется ифрит. Он открыл книгу и спросил:

– Где я вчера остановился?

– На том, как ифрит улетел в небо, – сказала я.

– О, я помню… ифрит посмотрел на рыбака и сказал, что тот может выбрать способ, которым умрет. Рыбак ответил:

«Что же я сделал тебе, кроме как освободил из сосуда? За что ты хочешь убить меня?»

«Тысячу лет, – ответил ифрит, – я жил в этом сосуде. В первые сто лет я поклялся, что исполню желания человека, который освободит меня. Но никто не пришел. Прошло еще четыре сотни лет, и я разозлился. Я поклялся себе, что убью того, кто в итоге выпустит меня».

Но рыбак подумал про себя: «У меня есть человеческие мудрость и ум. Я могу перехитрить это злобное создание». Он посмотрел на ифрита и сказал: «Позволь задать вопрос перед тем, как ты заберешь мою жизнь. Как ты поместился в этом маленьком сосуде?»

«Ты сомневаешься в моей силе?»

«Нет. Просто удивляюсь».

«Я покажу тебе».

Ифрит превратился в дым, и клубы затянуло обратно в бутылку. Рыбак тут же заткнул ее и сказал ифриту: «Я брошу тебя обратно в море, построю на берегу хижину и буду каждому рыбаку рассказывать, что в сосуде живет злой ифрит, чтобы никто и никогда не освободил тебя из сосуда».

Ака-джун кинул взгляд на меня и Мар-Мар, проверяя, не уснули ли мы. Он закончил сказку, и я поняла, что он как-то заманил ифрита обратно в кривую вазу. Тот, кто владел красивым домом на Солнечной улице, кто заботился о лозах и смоковницах, также владел мудростью, достаточной, чтобы усмирить мои детские страхи и тревоги. Наконец я могла уснуть. Полная луна подмигивала мне между переплетенными цветами на слоновой кости пологе. Я чувствовала запах жимолости, которая наполняла ночь сладким ароматом своего нектара…

Бадр аль-Будур

Выйди через сад на дорогу, которую ты увидишь перед собой, и пройди по ней расстояние в пятьдесят локтей; ты увидишь там портик с лестницей – около тридцати ступенек – и увидишь, что вверху портика висит зажженный светильник.

«Рассказ про Ала ад-Дина и волшебный светильник»

Зимней ночью 1978-го ака-джун рассказал нам сказку про Ала ад-Дина и волшебный светильник. Азра поставила в гостиной корси – традиционный предмет мебели, который иранцы используют для обогрева зимними ночами. Она накрыла огромным квадратным пледом низенький столик и поставила под него круглую жаровню с горячими углями. Мы собрались вокруг корси и накрыли ноги пледом, чтобы угли грели нас ночью.

Я спрятала под плед голову, когда, рассказывая об Ала ад-Дине, ака-джун упомянул магрибинского колдуна. Я представила, что горящие угольки были драгоценными камнями, которые Ала ад-Дин увидел в глубине пещеры. Ака-джун сказал, что принцессу, в которую влюбился Ала ад-Дин, звали Бадр аль-Будур. Мы с Мар-Мар засмеялись над этим странным именем и спросили, почему рассказчик так смешно назвал принцессу.

– Она была прекрасной китайской принцессой с бледным и круглым, как луна, лицом. – Ака-джун объяснил нам, что на Востоке все имена имели значение, а Бадр аль-Будур означало на арабском полнолуние полнолуний.

Когда он описал все добродетели принцессы, я влюбилась в нее, точно как Ала ад-Дин. Я тогда впервые услышала о любви. Он нарисовал безукоризненное, без кровинки лицо любви прямо перед моим мысленным взором, и безупречная картина Бадр аль-Будур заворожила меня на годы. Он никогда не разъяснял, как может человек влюбиться с первого взгляда, как не просветил меня о слепящих последствиях любви. У Бадр аль-Будур были мягкие черные волосы, обрамляющие привлекательные миндалевидные глаза – меру красоты в персидской литературе. Умиротворенная и спокойная, она была идеальным образцом для фантазий маленькой девочки. Я была помешана на ней все свое детство; для меня она стала идеалом женской красоты. Много лет спустя, когда я увидела экранизацию «Ала ад-Дина» от «Дисней», я обратила внимание на огромную разницу между тем, что представляла в детстве, и тем, как ее изобразили в мультфильме. Принцесса Жасмин ничем не походила не бледную луноликую Бадр аль-Будур, которую я обожала. Как могла девчонка с бычьими глазами и треугольным лицом напоминать полную луну? Как мне повезло, что никто не рисовал мне образец прекрасных дам. Я была наедине с собственным воображением, когда представляла героев и героинь рассказанных мне историй. Только я, тишина таинственных ночей Тегерана и колдовство рассказов ака-джуна, что завладевали моими снами.

Несколько ночей спустя мы с Мар-Мар чистили зубы перед сном, когда в холле зазвонил старый дисковый телефон. Он был единственным в доме бабушки и дедушки и стоял на круглом столике возле лестницы. Я выглянула из двери ванной, пытаясь разглядеть, что творится в холле. Мар-Мар попыталась протиснуть голову между мной и дверью, касаясь полным зубной пасты ртом моего уха.

На звонок ответил дядя Реза. Почти все звонки так или иначе были ему. Он забрался на пролет с трубкой и выглянул из окна лестницы. Завитой провод растянулся на всю длину, почти сдернув телефон со столика.

– Субханалла! – крикнул он. – Спасибо за звонок, Мажид.

Он спрыгнул со ступеней, положил трубку и бросился в гостиную, где за корси сидели ака-джун и папа. Я не разобрала, что он сказал, но услышала рассерженные слова папы.

– Как ты можешь верить в эту утку?

– Все сейчас видят это в небе. Все врут? – крикнул в ответ Реза. Он выскочил из гостиной и бросился в холл. Порыв холодного ветра ворвался в дом, когда он открыл дверь. Через пару минут он вернулся с деревянной лестницей – той, которую ака-джун прислонял к стене, чтобы забраться повыше и обрезать деревья. – Кто полезет со мной на крышу? – спросил он, затаскивая лестницу на второй этаж.

Я не знала, что баба́ имел в виду под «уткой». Я впервые услышала от него это слово. Ухо у меня жгло зубной пастой Мар-Мар, и мне мучительно хотелось знать, что происходит в небе. Я побежала вверх по спиральной лестнице, а Мар-Мар побежала следом. Лейла и Саба выглянули из своей комнаты на втором этаже.

– Что происходит, Реза? – спросила Лейла.

– Хочешь посмотреть на луну? – сказал Реза.

– Что сегодня не так с луной? – спросила Саба.

– Сами посмотрите.

Мы все пошли за Резой по коридору между его спальней и комнатой теть. Конец коридора от холла второго этажа отделяла узкая дверь. Будучи любопытной девчонкой, я много раз заглядывала в это темное пространство, но кроме полок, полных домашних солений, уксусов, соков и варений, никогда не замечала пути на крышу. Реза пристроил лестницу к стене над полками с соленьями и полез к потолку. Там я впервые увидела на потолке лючок. Столп лунного света осветил кладовую, когда Реза потянул на себя деревянную дверцу. Мелкая белая пыль посыпалась с потолка – будто звездная пыль с запахом извести и штукатурки. Реза поднялся с последней ступеньки лестницы на крышу и исчез в ночном небе. Бесстрашная и быстрая, я следом за ним забралась на две ступеньки, прежде чем Лейла схватила меня под мышки и не дала лезть дальше.

– Коджа?[4] Крыша не для детей, – сказала Лейла.

Я вцепилась в лестницу.

– Но я хочу посмотреть на луну.

– Нет, ты вернешься в гостиную. Там наверху опасно.

– Откуда ты знаешь? Сколько раз ты туда лазила? – упорствовала я.

– Можи! – закричала она. – Ты сейчас же слезешь, или я позову твоего отца.

Она отцепила мои руки от лестницы, но я завыла и заплакала и в истерике бросилась на ледяную мозаичную плитку кладовой. Мар-Мар тоже начала плакать, увидев, как я катаюсь по полу. Реза выглянул из люка и спросил:

– Что там происходит, Лейла? Почему бы тебе не одеть их в куртки и не взять сюда наверх с собой?

Вскоре я уже была в теплой шерстяной курточке и поднималась по лестнице на руках у Сабы. Она была пышной добросердечной тетей, которая не выносила нашего плача. Сквозь слезы и пыль луна сияла, как волшебный светильник. Она была такой яркой, что я протянула руку, чтобы ее коснуться. Во мне жила девочка, которая надеялась, что волшебство сработает и я смогу дотянуться до сияющей луны. Мар-Мар цеплялась за ногу Лейлы возле лестницы, дожидаясь, когда мы вылезем из люка. Крыша была плоской и покрытой гудроном, как и у большинства домов в Тегеране. Края едва поднимались над самой ее поверхностью. Я заерзала на руках Сабы – мне хотелось подойти к краю и посмотреть на город сверху, но она не выпускала моей ладони. Лейла поставила Мар-Мар рядом со мной и тоже крепко взяла ее за руку.

Мар-Мар потянулась ко мне, как часто делала в испуге. Мы уставились на небо и окрестности. Огоньки свечей мерцали на крышах, будто осыпавшиеся с неба звездочки. Издалека мне не было никого видно, но люди скандировали слоганы, которые я не понимала. Их крики превращались в пугающий рев, будто близящуюся грозу.

– Посмотри на луну! Видишь его лицо? – сказал Реза.

– Чье лицо? – спросила Лейла.

– Лицо имама Хомейни. Сегодня ночью по всему Ирану люди видят на луне его лицо. – Он прокричал самый громкий слоган, что я слышала за всю свою жизнь: – Марг бар шах![5]

– Кто такой имам Хомейни, дядя Реза? – спросила я.

– Он лидер нашей революции. Святой человек, – сказал он.

– Он луноликий принц?

– Нет, он божий человек, который избавится от всех принцев и принцесс этой страны и установит новую республику. Хватит двух с половиной тысяч лет монархии в Иране, – сказал он. Он указал на луну. – Смотри, Можи! Видишь его? Его великолепные глаза, его бороду, его тюрбан?

Он продолжил скандировать вместе с невидимыми призрачными соседями, которые кричали те же слова. Лейла и Саба повторяли за ним. Каждый раз, когда они кричали, из их ртов вырывались облачка пара. Они были восторженны и полны счастья, и их чувства плыли по воздуху, разрывая ночь радостными криками. В ту ночь я впервые услышала имя Хомейни. Человек, чье лицо будто бы отображала луна, человек, который кардинально изменит жизни всех иранцев.

Мы стояли на крыше, дрожа от холода, пялясь на луну и отчаянно пытаясь разглядеть лицо Хомейни. Возможно, они видели в центре нос, бороду в нижней части, сверху выемку темного тюрбана и глаза, спрятанные под лохматыми бровями. Может, они все это видели, может, нет. Но я слышала, как они смеются и обсуждают это между лозунгами. Все это время Мар-Мар, крепко прижавшись ко мне, держала меня за руку. Хоть она и была на год младше, терпения у нее было, как у старика. Когда скандирование затихло, она подвинула голову к моему уху и прошептала:

– Можи, я ничего не видела, а ты?

– Я тоже. – Я пожала плечами. – Но, может, мы увидим, когда повзрослеем.

Думаю, не только мы в ту ночь пытались высмотреть на луне лицо. Мы, конечно, не были первым народом, что изобрел этот феномен. Возможно, китайцы видели своих принцев и принцесс в луне, называя их полнолунием полнолуний до нас. Это имя прошло по полным опасностей тропам глубоких расселин и горних высей с востока на запад, было переведено на арабский и стало Бадр аль-Будур. Возможно, арабы не могли в одну прекрасную ночь ни с того ни с сего написать сказки «Тысячи и одной ночи». Они, должно быть, слышали истории от Самарканда до Шираза и Багдада, пока наконец один изобретательный рассказчик не собрал их вместе и не пересказал певучим голосом девушки в отчаянном положении, чтобы те навечно поселились в сердцах и мыслях восточных людей. Возможно, мы были не единственным народом, кто в отчаянье запустил руку в темные глубины колдовства или вознесся в небо, чтобы набросать облик героя на луне. Так работало человеческое воображение.

Шах на лошади

Потом вышел вперед персидский мудрец и, облобызав землю перед царем, представил ему коня из чернейшего дерева, инкрустированного золотом и драгоценными камнями, оседланного и взнузданного, как подобает царскому коню.

«Рассказ о коне из черного дерева»

Баба́ рассердило «лунное видение» той ночью. Его не впечатлило, что Реза взял нас на крышу смотреть на – по его словам – такую чушь. Он не стал сразу же высказывать свое недовольство, но, как я узнала позже, еще до рассвета ушел в военную часть и попросил мама́н уехать из дома ака-джуна как можно раньше.

Когда я проснулась тем утром, в Тегеране шел снег. Снежинки собрались в уголках французских окон гостиной, скрадывая прямые углы оконных стекол мягкими белыми изгибами. К завтраку мама́н расстелила на ковре белую скатерть, а сверху положила лепешки наан, сыр ликван и разные сваренные Азрой джемы. Азра села возле самовара, чтобы разливать всем чай. По утрам она редко бывала в хорошем настроении, и то утро не стало исключением. Мама́н выловила несколько целых смокв из вазочки с джемом и положила в мисочку передо мной.

– Намажь на наан-о панир[6] и съешь после чая.

Мне не нравилось, когда мелкие семечки смоквы размазывались по хлебу. Они застревали между зубов, а я терпеть не могла чистить зубы после завтрака. Я откусила хлеба с сыром, отказываясь добавлять смоквы.

Она разрезала пару пополам и сказала:

– Надо съесть, Можи. Это полезно для здоровья.

На ней была сапфировая рубашка-дашики – подарок, который ака-джун привез из Мекки. Она не отрывала от меня взгляда ореховых глаз в ожидании, когда я проглочу инжир.

Я подняла половинку за хвостик и сказала:

– Но я уже наелась, мама́н. У меня уже живот болит. – Мама́н покачала головой. Ничего не оставалось, кроме как засунуть оплывшую полусферу в рот.

– Ты разбаловала девчонок, будто они шахские дочери из Мраморного дворца! – проворчала Азра.

Мама́н бросила быстрый взгляд на Азру и впихнула другую половинку мне в рот.

– Они просто привередливы в еде. Никак особенно я их не воспитывала.

– Не вредничай, Можи. Нужно доесть инжир, – сказала Лейла. Моей прямолинейной тете было семнадцать, и она только заканчивала старшую школу. В ее блестящих кудрявых волосах виднелись всполохи карамели. Она была обладательницей самой бледной кожи среди всех сестер и почти всегда носила брюки, которые прикрывали лодыжки и скрывали худое тело. Она внимательно следила за волнениями в стране и не боялась высказывать свое мнение мужчинам в доме. Хотя ака-джун никогда сам не ходил в школу, он хотел, чтобы дочери получили высшее образование и поддерживал их решение поступить в университет. Среди его дочерей Лейла была самой амбициозной и хотела стать врачом. Она усердно училась, чтобы подготовиться к экзамену в медицинский следующим летом.

– Люди из разных городов сообщают, что видели лицо аятоллы Хомейни на луне. – Лейла перевернула страницу утренней газеты, чтобы продолжить чтение статьи с главной страницы.

– Лейла-джан, неужто в газете нет ничего получше? – спросила мама́н.

– Есть, – сказала Лейла, складывая газету, – но неужто вы не хотите знать, что творится в стране?

– Конечно, хочу, – сказала мама́н, – но это не новости. Это ложь, постыдный трюк для эксплуатации чистой привязанности народа.

Саба бросила на мама́н быстрый взгляд, но ничего не сказала. Она была на год младше Лейлы, держалась сдержанно и редко присоединялась к жарким политическим спорам. А вот подобрать к своим макси-юбкам красивые серьги она никогда не упускала возможности, даже в ленивые летние деньки.

Мне было слишком мало лет, чтобы понять, что мама́н говорит Лейле, но по жестам теть и мамы я догадалась, что никто не хочет за завтраком обсуждать вчерашнюю ночь. Я встала и стряхнула крошки со своего вязаного шерстяного платья. Когда я побежала к двери, мама сказала:

– Ты куда, Можи? Ты не доела инжир.

– Я хочу пойти в комнату ака-джуна.

В холодные месяцы, когда дел в саду было немного, ака-джун вставал по утрам до рассвета и шел по Солнечной улице купить газету и пару свежеиспеченных лепешек наан на завтрак. Дважды в неделю он шел в свою стекольную мастерскую на Большом базаре Тегерана, чтобы присмотреть за работниками. В то утро он остался дома трудиться над бухгалтерскими книгами.

– Вам с Мар-Мар пора собираться. Мы идем домой, – сказала мама́н.

– Но ака-джун хочет сегодня вечером рассказать нам про лошадку, – сказала я.

– Мама́н, ты обещала, что мы останемся на сегодня, – сказала Мар-Мар.

– Нет, не останемся. Баба́ не вернется сюда сегодня вечером. – Она собрала тарелки и замела крошки с ковра на скатерть.

– Но я хочу послушать сказку ака-джуна. – Я топнула ногой и принялась прыгать вверх и вниз на ковре.

– Нет! – нахмурилась мама́н.

Я бросилась к комнате ака-джуна. Я была обижена, и мне казалось в тот момент, что все относятся ко мне ужасно несправедливо. Мама́н, Лейла, Саба – и даже Азра, которая не попросила мама́н остаться. Я постучала в его дверь.

– Ака-джун! Ака-джун! – Он плохо слышал, так что я принялась выкрикивать его имя под дверью.

– Бийа то[7], – громко ответил он. В левой руке у него была ручка, а правая лежала поверх огромной книги с цифрами. Он посмотрел на меня поверх половинки очков и нахмурил широкий лоб. – Что такое, Можи?

– Мама́н хочет увезти нас прямо сейчас, – сказала я. – Она не разрешает нам остаться на ночь.

– Баба́ попросил вашу мать забрать вас домой, – сказал он.

– Но, ака-джун, ты пообещал прочитать нам сегодня сказку про лошадку. – Я залилась слезами. Всю неделю я хотела прийти в дом ака-джуна послушать его рассказы. Если мы уйдем, придется ждать еще целую неделю. – Ты можешь попросить мама́н остаться? Она твоя дочь. Она тебя послушает.

Он вздохнул, снял очки и потер свою почти лысую голову. Хоть я и была маленькой, я узнала признаки готовности поддаться на мою просьбу. Он вел себя строго и хотел сохранять облик вредного старика, но и близко не был таким.

– Ладно, – сказал он. – Позови мать.

Тем утром ака-джун прочитал нам с Мар-Мар «Коня из черного дерева». Азра на обед приготовила перловую кашу, а после мы уехали домой на небесно-голубом мамином «Фольксваген-жуке». Солнце растопило утренний снег, и дороги были покрыты слякотью. Мар-Мар уснула в машине, положив голову мне на плечо. Несколько прядей волос щекотали мне ухо, когда «Жук» подпрыгивал на снежных кочках. Ямочки появлялись у нее на щеках даже во сне. Машины ехали медленно и держались подальше друг от друга на светофорах. В сентябре я пошла в школу и потому могла прочитать слова на знаках, названия магазинов и надписи на стенах. Я знала улицы, по которым мама́н везла нас домой, как свои пять пальцев. Но в те дни улицы выглядели иначе каждый раз, как мы ехали по ним. Каждую ночь на стенах появлялись новые надписи. Бумажные плакаты клеились на фонарные столбы, а лавки на остановках были расписаны словами. Помню, что-то странное было в призыве, написанном на большинстве стен. Это было пожелание смерти из двух слов. Я знала первое – «смерть». Но я не могла прочитать второе – оно было написано как-то странно и почти всегда красной краской. Мама́н остановилась на светофоре на углу у старшей школы. На стене было граффити из той же огромной надписи.

– Мама́н, что написано красным в конце того предложения?

Она кинула на надпись быстрый взгляд из бокового окна.

– Это слово «шах», написанное вверх ногами, – сказала она. – Буквы «шин», «алеф» и «ха».

– Почему его так пишут? – спросила я.

Мама́н пожала плечами и не ответила на мой вопрос. Она никогда не отвечала, когда была занята чем-то еще. Мы в третий раз застряли на светофоре. Она нажала кнопку прикуривателя на панели, достала из коричневой кожаной сумочки сигарету «Уинстон» и подожгла ее накаленным прикуривателем, когда тот выскочил. Она сердито посмотрела на меня всезнающим взглядом через зеркало заднего вида и сказала:

– Не говори баба́, когда мы вернулись домой, чешм?[8]

– Чешм, мама́н, – сказала я.

Она глубоко затянулась сигаретой, переключила передачу и проехала перекресток.

Баба́ пришел домой поздно вечером вместе с солдатом, который нес огромную прямоугольную картонную коробку. К нам домой часто приходили молодые солдаты помогать мама́н по хозяйству. Им нравилось работать в доме, потому что она готовила вкусную еду, а работа по дому была намного проще работы в военной части. Мама́н посмотрела на баба́ с удивлением, когда солдат занес в парадную дверь коробку. Она велела нам отойти от двери, чтобы он нечаянно не стукнул нас этим загадочным объектом. Баба́ помогал ему, придерживая и направляя коробку с другой стороны. Солдат поставил ее в углу гостевой комнаты, прислонив к стене. Я в жизни не видела таких больших вещей. Мар-Мар попыталась заглянуть в узкую щель с края коробки.

– Принеси из кухни нож, – сказал баба́ солдату.

Тот принес острый нож и приблизился с ним к коробке. Мы боялись ножа и потому спрятались за диван, откуда наблюдали, как он режет картон. Через несколько минут появилась восхитительная деревянная рама картины. Следом копыта и ноги вороной кобылы на пастбище и наконец императорский портрет Мохаммеда Резы Пехлеви, шаха Ирана, развернулся в абсолютной тишине комнаты. Обряженный в посаженную по фигуре, богато украшенную форму, с усыпанной драгоценными камнями короной на голове, он прожигал нас взглядом, благосклонный и гордый.

– Что это такое? – спросила мама́н.

– Это… подарок от Его Высочества за годы службы в армии.

– Они согласились на досрочную отставку?

– Согласились.

В начале лета баба́ подался в аспирантуру в несколько университетов в Соединенных Штатах и в конце ноября получил ответ из Университета Алабамы, где учился его двоюродный брат. Когда он рассказал мама́н, та в полный голос расхохоталась и сказала, что он, должно быть, шутит. Она сказала, что они не могут всерьез принять сорокалетнего мужчину из страны на другом конце планеты. Баба́ показал ей официальное уведомление о зачислении с рельефной печатью внизу. Неделю спустя баба́ написал запрос о досрочной отставке в генеральный штаб армии, но никто – даже он сам – не верил, что его удовлетворят.

Мама́н глубоко вздохнула и замолчала. Солдат отдал честь, и баба́ отпустил его. После того как он вышел, баба́ оперся о дверной косяк и уставился на мама́н. Она подошла к картине и впилась взглядом в кричащую посреди спокойствия пейзажа корону шаха. Она обернулась и сказала:

– Я думала, они ни за что не примут твою отставку в такое сложное время.

Баба́ кивнул.

– Ну, ситуация для высокопоставленных офицеров опасная. Генерал-майор принимает прошения об отставке от тех, кто хочет уехать из страны.

– Значит, ситуация выходит из-под контроля даже для армии?

Баба́ ничего не ответил.

Мама́н запустила пятерню в волосы, с трудом удерживая себя в руках.

– О чем ты думал, когда нес это домой?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не думаешь, что у нас будут проблемы от такого огромного портрета шаха в квартире? В то время, когда большинство иранцев его ненавидят?

– Мы его не ненавидим.

– Ты скоро уедешь из страны. Что я буду с ней делать, когда останусь одна с детьми?

– Нельзя было отказаться, азизам. Я был вынужден принять ее.

Мама́н больше ничего не сказала. Она поджала губы и вышла из гостевой комнаты – привычка, которой она поддавалась, когда ее раздражал разговор.

После ее ухода баба́ перевел взгляд на нас. Он заметил, что мы с Мар-Мар стоим за диваном. Он никогда не хотел, чтобы мы расстраивались от их напряженных разговоров. Он подмигнул нам, хлопнул по ногам и сказал:

– Кто хочет забраться?

Мы обе бросились к нему. Он протянул руки и по одной помог нам влезть по его ногам, пока мы не добрались до шеи. Мы играли в игру со шрамом на его шее. Шрам был идеально круглым, безволосым и гладким. Мы пытались дотронуться до его центра, когда добирались до шеи. Он говорил нам, что центр шрама – самое щекотное место, и если нам удавалось его коснуться, он еще долго хихикал. Он прикрывал шрам одной рукой, придерживая нас другой. Мы боролись, пытаясь оторвать его руку и коснуться шрама. Мы всегда побеждали. Он смеялся и в ответ щекотал нас по животам.

Через полчаса мы начали тяжело дышать. Обе раскраснелись, и животы у нас болели от смеха. Мы повалились на пол, пытаясь отдышаться. Баба́ сел на диван и откинулся на спинку. Пот стекал по линии волос перед ушами. Он обтер лицо рукавами формы. Я начала переваривать новости. Человек, сидящий на диване, мой баба́, собирался уехать в Америку.

– Баба́, – прошептала я, – ты нас оставишь?

Баба́ посмотрел на меня и улыбнулся.

– Мы все поедем. Я просто отправлюсь чуть раньше, чтобы подготовить все к вашему приезду.

– Почему мама́н расстраивается? – спросила я.

– Все будет в порядке. Она сильная женщина. – Он встал с дивана и подошел к картине, изучая шаха и его черную кобылу. – Какую сказку ака-джун рассказал вам вчера?

– Про лошадку! – восторженно закричала Мар-Мар. Она вскочила с пола и бросилась к баба́. Не думаю, что она поняла важность и последствия новостей.

– Правда? Про такую? – спросил баба́. Мар-Мар встала рядом с ним. Она не доставала ему даже до пояса.

– Да. Эбен. Ака-джун сказал, что лошадку звали Эбен. Принцесса обняла принца за пояс и поехала с ним на лошадке. Ты знал, что у Эбена была за ухом кнопка?

– Зачем? – спросил Баба́.

– Мар-Мар, лошадку не звали Эбен, она была вырезана из эбена. Это такое черное дерево, – сказала я. Я встала и тоже подошла к картине.

– Лошадка могла летать, когда принц нажимал на кнопку, – сказала Мар-Мар.

– Правда? – Баба́ удивленно нахмурился.

Мар-Мар несколько раз кивнула. Ее прямые черные волосы закачались возле лица. Она испытывала триумф, рассказывая баба́ что-то, чего он не знал. Она закружилась перед портретом от радости, что появилась новая игрушка. Мар-Мар встала на цыпочки и коснулась ушей кобылы, а затем прижала их, надеясь, что что-то случится.

Как и Мар-Мар, меня зачаровала красота картины. Хитрый прищур огромных глаз кобылы приглашал погладить ее гриву. Это был идеальный портрет для сказки, которую ака-джун рассказал нам тем утром. Вороная кобыла была, наверное, той же породы, что и эбеновая лошадка, которую персидский мудрец принес в подарок царю. Хоть я и чувствовала витающую вокруг нас опасность, я понятия не имела, насколько критической становилась ситуация в стране.

Шах Мохаммед Реза смотрел, как мы играем с кобылой. Заточенный в раму, он был лишен власти и силы, чтобы прогнать двух девчонок, теребящих его лошадь. То же происходило снаружи, в реальной жизни. Люди скандировали призывы к его смерти с каждой крыши в стране. Его имя рисовали вверх ногами на каждой улице и переулке, его слава была смыта волнами гнева. Ему не оставалось ничего иного, кроме как слезть с лошади власти и покинуть страну.

Статуя шаха

И царь удивился и спросил: «Что заставляет тебя плакать, о юноша?» И юноша отвечал: «Как же мне не плакать, когда я в таком состоянии?» – и, протянув руку к подолу, он поднял его; и вдруг оказывается: нижняя половина его каменная, а от пупка до волос на голове он – человек.

«Рассказ о заколдованном юноше»

Лейла и Саба делили просторную спальню на втором этаже с видом на сад. Соломенные жалюзи, висящие на окнах, защищали комнату от яркого солнца и добавляли ей мечтательности – так, как нравилось тетям. Галочки мягких сосновых иголок круглый год покрывали карнизы. В щелку между жалюзи я смотрела, как голуби собирают из иголок гнездо в дальнем конце карниза. Для нас с Мар-Мар эта комната была все равно что остров сокровищ. Все, о чем мы в детстве мечтали, можно было найти там. Туалетный столик был сделан из черного лакированного дерева с тонкой золотой полосой по краям. Я долго стояла у столика, наблюдая, как Саба красится. Она выводила идеальную арку бровей карандашом и по одному выщипывала волоски, которые заходили за ее границы. У карандашей для глаз были невероятно мягкие стержни, и ее веки сверкали, стоило ей закончить наносить тени. Иногда она разрешала мне провести по своим губам клубничным блеском. Я до сих пор помню то колюче-сладкое ощущение.

По ковру были разбросаны старые виниловые пластинки. Я никогда не видела, чтобы они были в порядке и расставлены по полкам в той комнате. Цветные изображения знаменитых иранских поп-певцов были на конвертах пластинок на полу и на плакатах на стенах. Лейла дни напролет слушала граммофон, подпевала и кружилась из спальни в холл, на лестнице, в кухне и на каждом квадратном метре дома. Она знала тексты тех песен наизусть. Ее серебристый голос разносился по комнатам, будто прекрасные ноты цимбал.

– Выключи эту музыку! Кяр шодим бе хода![9] – частенько кричала из кухни Азра. Но музыка играла громко, и Лейла ничего не слышала – а если и слышала, то не обращала внимания.

Через несколько дней после наблюдения луны мама́н отвезла нас в дом ака-джуна после школы. Она хотела сопровождать баба́, когда он пойдет получать паспорт и прочие проездные документы. Ака-джун ушел в мастерскую, а Азра была занята ужином, когда мы пришли. Мы с Мар-Мар наперегонки бросились в комнату теть, едва переступив порог дома. Лейла и Саба готовились на выход.

В одной руке Лейла держала утюжок, а другой накручивала густой локон на щетку.

– Почему вы сегодня пришли? – удивленно спросила она.

– Салам, хале-джун[10], – сказала я. – Мама́н хотела поехать с баба́ за паспортом. Куда ты идешь?

Она зажала карамельные кудри утюжком, одновременно вытягивая их щеткой.

– На улицу.

– Можно нам с тобой? – спросила Мар-Мар.

Лейла положила утюжок на туалетный столик и кинула взгляд в зеркало на свои выпрямленные пряди.

– Нет. Нельзя. Мы собираемся на важную демонстрацию. Детям там не место.

Саба застегнула молнию на своей мини-юбке и попросила меня застегнуть на спине ее серую шелковую блузу. Она встала на колени, чтобы я могла дотянуться до спины. Я разделила мягкие черные волосы и взялась за пуговицу и петельку.

– Хале, а что такое демонстрация? – спросила я.

Мар-Мар надела один из цветастых ободков Сабы и посмотрела в зеркало. Мама́н обычно надевала ободки ей на голову, чтобы волосы не лезли в глаза. Ей нравилось примерять ободки Сабы.

– Вы готовы? – В дверь постучал Реза.

– Почти. Можешь зайти, – сказала Лейла.

Реза удивился, увидев в комнате нас с Мар-Мар. Я объяснила, откуда мы взялись, и взмолилась, чтобы он взял нас с собой. Со взрослыми было весело. Они всегда ходили в классные места – зависали у кинотеатров, гуляли по паркам и, что важнее всего, покупали нам покрытое шоколадом мороженое в кондитерской «Пастер». Реза сказал, что мы с Мар-Мар можем пойти с ними.

– Ты серьезно? – спросила Лейла.

– Почему нет? – сказал Реза.

– Мы собираемся совершить прямое, верное делу действие. Зачем ты хочешь тащить с собой детей?

– Это дело всех, молодых и старых, неважно, – сказал Реза. – Они увидят народное возмущение и будут потом ценить, что стали его частью.

Саба вставила в уши золотые серьги-кольца и глянула на себя в зеркало. Серьги посверкивали между прядей волос, когда она поворачивала голову.

Реза бросил взгляд на узкую мини-юбку Сабы и нахмурил лоб.

– Ты в этом собираешься идти?

– А что не так? – спросила Саба.

– Ну, люди на улицах кричат в том числе и поэтому. – Он жестом обвел Сабу с ног до головы. – Люди не хотят видеть этот французский стиль, голых женщин повсюду.

– Я надену шерстяные подштанники и длинное пальто сверху, – сказала Саба.

– Но я думала, эти демонстрации проводят, чтобы высказаться по поводу неравенства и несправедливости, а не того, как мы одеваемся! – сказала Лейла.

– Я понимаю, но переодень хотя бы юбку, Саба, – сказал Реза.

Саба кивнула и открыла шкаф. Она стала перебирать вешалки на деревянной рейке одну за другой, изучая юбки разной длины и пытаясь выбрать, какую надеть. Она, в отличие от Лейлы, никогда не спорила с Резой.

– А вам почему бы не надеть пальто и шапки? – сказал он нам.

Мы с Мар-Мар побежали вниз. Азра вышла в гостиную, когда Мар-Мар пыталась втиснуть руку в узкий рукав пальто. Я свое уже застегнула.

– Почему вы в верхней одежде? – спросила она.

– Дядя Реза берет нас гулять, – сказала Мар-Мар.

Она помогла Мар-Мар просунуть руку в рукав.

– Реза! Реза! – крикнула она.

Реза зашел в гостиную. Он был одет в толстое бежевое пальто поверх свитера.

– Что такое, ханум-джун?

– Их мать не обрадуется, если узнает, что ты брал с собой детей, – сказала она.

– Что ж, тогда ей не стоит их сюда приводить. Если они здесь, то будут ходить с нами. Собирайся, Азра-ханум, ты тоже пойдешь. Время праздновать.

– Я со своим больным коленом далеко не уйду, – сказала Азра. – А мы ответственны за то, чтобы с Можи и Мар-Мар ничего не случилось.

– Не переживай, я с ними. Я хочу, чтобы они увидели этот исторический момент и запомнили его.

Азра больше не спорила. Все верили Резе. Он казался надежным и уверенным в своих словах.

Холодный ветер хлестнул по лицам, стоило только выйти из дома. Реза нес Мар-Мар на руках, а я держалась за руку Сабы, когда мы шли от Солнечной улицы к Вали-Аср, главной улице, разрезающей Тегеран с севера на юг. Чем дальше мы шли, тем больше людей толпилось на тротуарах перед магазинами. В то время я не знала, что такое «демонстрация». Едва мы завернули с Пастер-авеню на улицу Вали-Аср, я увидела перед собой людское море. Никакая машина не смогла бы проехать. Я вцепилась в руку Сабы в ужасе, что потеряюсь в толпе. Реза обернулся к нам и проверил, что мы идем следом, держась друг за друга. Он поднял в воздух кулак и трижды проревел «Марг бар шах!», как и люди вокруг. Это было то же пожелание смерти, которое я видела на стенах. Нас прижимало друг к другу и растаскивало в стороны, будто мы были попавшими в бурю кораблями, неспособными проложить путь на сушу.

Мар-Мар испугалась. Я слышала, как она плачет, хоть мне и не видно было ее лицо. Но я могла разобрать ее голос среди рьяных криков. Я тоже начала ерзать от желания уйти. Лейла взяла меня на руки и обняла.

– Не самая лучшая идея – брать их с собой. А я говорила, Реза! – крикнула Лейла.

На руках у Лейлы мне было видно лицо Мар-Мар. По ее щекам текли слезы, а губы раздуло от ледяного ветра. Она вертелась по сторонам, пытаясь найти нас. Я ей помахала, радуясь, что снова ее вижу. Она широко улыбнулась в ответ и вытерла щеки маленькими ладошками.

Каждый квадратный метр улицы Вали-Аср был забит людьми. Между прижимающихся друг к другу плечами людей не было свободного места. На плакатах, зависших над толпой, множилось лицо аятоллы Хомейни. Он так сурово хмурился, его глаза так полыхали, что никто, даже шестилетняя девочка, не мог это забыть. В воздух взлетали кулаки. Я представила, будто люди вокруг – разноцветные рыбки из сказки ака-джуна. В отместку за смерть своего любимого раба Отвратительная Колдунья превратила нижнюю половину своего мужа, царя Черных Островов, в камень. Затем она превратила жителей острова в рыб разных цветов и размеров. В толпе демонстрантов некоторые женщины были укутаны в платки так, что ни единой пряди волос не было видно, а другие были в модной одежде, как мои тети. Одни мужчины были с бородой, другие чисто выбриты, а некоторые с длинными волосами, как хиппи. И все как зачарованные раз за разом выкрикивали один и тот же лозунг.

Нас отнесло к центру толпы, на площадь 24-го эсфанда, где народ собрался вокруг бронзовой статуи. Это был мужчина в военной форме с остроконечной фуражкой на голове и мечом на поясе. С одной рукой на мече и другой на талии, он выглядел строго и надежно. Ряд солдат стоял стеной вокруг статуи, охраняя ее от людей, которые пытались взобраться на мраморное основание и свалить ее. Командиры солдат были одеты в ту же форму, которую баба́ носил на работу.

– Хале Лейла, это шах? – Я указала на статую.

– Это статуя шаха Резы, отца шаха, – сказала она.

– Почему люди хотят, чтобы шах умер?

– Потому что он монарх, а время монархии в Иране прошло, – встрял Реза.

– Что такое монархия? – спросила я.

– Можи и Мар-Мар, – сказал Реза, – я привел вас сюда, чтобы вы посмотрели на народное празднование. Сына диктатора, которого вы видите там, больше нет. Народ сверг шаха Мохаммеда Резу. Он бежал из страны.

Среди людского ликования я впервые услышала новости об отъезде шаха Мохаммеда Резы. Мы все стояли лицом к статуе шаха Резы в центре площади. Огромная толпа скандировала и кричала от восторга. Начал спускаться сумрак, но статуя шаха Резы молчаливо взирала на то, как люди желают смерти его сыну – неспособная отдать приказ или возразить на слова против своей династии. Он напоминал полукаменного царя: проклятый, порицаемый и обреченный на мрачную судьбу, от которой не мог спастись. Плакал ли он? Я стояла далеко, и оттуда не было видно.

Женщина-воительница

Потом она подумала и сказала про себя: «Если я выйду к людям и осведомлю их об исчезновении моего мужа, они позарятся на меня. Здесь непременно нужна хитрость». И она поднялась и надела одежду своего мужа, Камар-аз-Замана, и надела такой же тюрбан, как его тюрбан, и обулась в сапоги, и накрыла лицо покрывалом.

«Повесть о Камар-аз-Замане»

Баба́ покинул страну ровно за четыре дня до Исламской революции. Он получил визу в США в тот же день, когда отправился в американское посольство на улице Рузвельта. Мама́н считала, что мечта о поездке папы в Америку воплощается быстрее, чем внезапный дождь ранней весной. После того как шах покинул Иран, международный аэропорт Тегерана, Мехрабад, был закрыт, чтобы не дать аятолле Хомейни вернуться в страну из изгнания. Но ко всеобщему удивлению, временное правительство снова открыло аэропорт всего через несколько дней. Аятолла Хомейни прибыл в Тегеран, а баба́ улетел в Соединенные Штаты.

Перед его отъездом мы все собрались в доме ака-джуна. Азра приготовила на обед фесенджан – королевское карри с соусом из молотого грецкого ореха и граната, подаваемое с шафрановым рисом басмати – знак радостного праздника в персидской традиции. Кроме меня, все любили это блюдо. Мы расселись на ковре вокруг прямоугольной скатерти, которую Азра расстелила в гостиной. Ака-джун сел у короткого конца, опираясь на шелковые вишневые валики у стены. Баба́ сидел напротив. Это был первый раз после истории с луной, когда баба́ и Реза оказались в одной комнате. Хоть они и сохраняли дистанцию, обращались они друг к другу с уважением. В доме была атмосфера нервозности – все суетились и беспокоились, стараясь, чтобы отъезд папы прошел гладко.

Ака-джун налил половник фесенджана на рис у себя на тарелке и сказал:

– Даст то панджат дард накуне, Азра-ханум[11].

– Спасибо за фесенджан, Азра-ханум. Очень вкусно, – сказал баба́. Он передал миску с карри сидящей рядом мама́н.

Мы с Мар-Мар сидели тихо, пока все нахваливали Азру за приготовление вкусного гранатового соуса.

– Так когда, по-твоему, дети смогут присоединиться к тебе в Америке? – спросил ака-джун.

– Как только найду приличное жилье, я дам вам знать.

Лейла и Саба сидели рядом с мамой, почти расправившись с едой. Кудри у Лейлы были собраны резинкой на макушке. Она отодвинула тарелку и сказала:

– Здорово было бы поучиться в Америке. Я слышала, у них там отличные школы.

– И что в них такого хорошего? – спросил Реза.

– Одна моя подруга планирует туда ехать. Она говорит, там огромные библиотеки, большие ресурсы для исследований и отличные инструкторы, – сказала Лейла.

– В Иране школы будут даже лучше, иншалла, – сказал Реза. Он с уверенностью кивнул, продолжая жевать.

– Кто знает, что будет дальше в этой стране, – сказала Лейла. Она кивнула на тумбочку с телевизором в углу гостиной. – Завтра могут закрыть университеты, как уже закрыли старшие и младшие школы. Все теперь такое непредсказуемое.

Весь 1979 год из-за беспокойной обстановки в стране школы то закрывали, то открывали. Два дня мы ходили в школу, три сидели дома. Мне нравилось ходить в школу, потому что каждый день мы учили новые буквы. Но мне также нравилось сидеть дома и играть с Мар-Мар.

– Так будет не всегда, – сказал Реза. Он положил ложку на тарелку и скрестил руки на груди. – Движение имама Хомейни принесет равенство и справедливость стране. Наши ресурсы будут тратиться на людей Ирана. – Он развел руки и постучал пальцами по скатерти. – Деньги от нефти будут идти нам на стол, на помощь людям, на развитие университетов в Иране. Он не позволит американцам воровать нашу нефть.

На мгновение все замолкли. Баба́ отложил ложку и глубоко вздохнул. Он всегда ел терпеливо, и на тарелке у него оставалось много риса. Мама́н наклонилась за графином с айраном. Тишину нарушил стук ложки в графине, а затем бульканье, когда она налила стакан айрана баба́, а затем передала тот ему. Баба́ проигнорировал слова Резы и повернулся к ака-джуну.

– Надеюсь только, что с девочками все будет в порядке.

Ака-джун поднял несколько рисинок, что рассыпались по скатерти, и бросил их на свою пустую тарелку.

– Иншалла, не переживай за них.

– Но мы будем скучать по совместным ужинам, – сказала Азра. Она покачала головой и прикусила тонкую губу, напоминая нам всем, что это последний.

– И по другим вещам тоже, – сказал Реза и повернулся к баба́, – ты ведь не увидишь рассвет свободы в Иране!

– Иран всегда был свободен, – терпеливо сказал баба́.

– Салават беферестин[12], – сказал ака-джун. Он отодвинулся от стола и снова оперся о валики. – Реза-джан, он уезжает сегодня ночью. Дорога дальняя. Не лучшее время для разговоров о политике.

Мама́н наклонилась над скатертью и собрала пустые тарелки. Звон посуды оборвал споры Резы. Она поднялась с пола с тарелками в руках и направилась к двери гостиной. Открыв дверь ногой, она оглянулась на ака-джуна и баба́.

– С нами все будет хорошо, – сказала она. – Не переживай за нас.

Ака-джун засмеялся.

– Пир ши дохтар[13]. Уверен, все будет в порядке.

Баба́ и Реза больше не спорили. Лейла и Саба собрали приборы, сложили углы скатерти и унесли ее в задний садик у кухни. Голуби в это время года любили склевывать оставшийся рис.

После ужина мы сели в гостиной рядом с ака-джуном, чтобы послушать сказку о Камар аз-Замане. Но я не могла сосредоточиться на его рассказе. Я слышала, как баба́ в холле говорит «нет» на то и это, уговаривая мама́н не перебарщивать с вещами в и так трещащих по швам чемоданах. Азра принесла в качестве прощального подарка несколько пакетов с домашними сушеными финиками и курагой. Она спрашивала мама́н, нельзя ли впихнуть их между одеждой.

Я представила, что баба́ потеряется точно так, как принц Камар аз-Заман, который последовал за птицей, что унесла его рубин в кусты, и был разделен со своей возлюбленной невестой. Мне до боли хотелось пойти к баба́, обвить его шею руками и в последний раз перед его отъездом нащупать шрам. Прежде мы никогда не разлучались дольше, чем на неделю-другую.

– Ака-джун, – сказала я. – Можно мне пойти в холл?

Он прервал чтение и с удивлением взглянул на меня.

– Ты разве не хочешь узнать, что случится с Камар аз-Заманом?

– Баба́ потеряется?

Он засмеялся, когда понял, чего я боюсь.

– У нас есть телефоны, у нас есть карты, мы не теряемся, как в старину. – Он погладил меня по волосам и убрал пряди, которые свисали на глаза. – Но, если хочешь идти к отцу, иди. Сказку дочитаем потом.

По ковру в холле была разбросана одежда, разноцветные упаковки еды и книги, которые баба́ планировал взять с собой. Мама́н пересобирала чемоданы, пытаясь найти в них свободное место. Я перепрыгнула через беспорядок и пересекла комнату, чтобы подойти к баба́. Он сидел на первой ступеньке лестницы.

– Оберни книги в повседневную одежду. Так они не погнутся и не будут болтаться в чемодане.

– Терпение, азизам. Ты хоть раз находил порванную книгу или разбитое стекло в упакованных мной чемоданах? – спросила мама.

– Никогда, – сказал он. Он заметил, что я иду к нему. – Сказка закончилась?

Я покачала головой.

– Баба́, ты вернешься?

Он распахнул объятья, и я устроилась у него на коленях.

– Ты закончишь учить алфавит фарси и прилетишь ко мне.

Он был одет в шерстяной свитер, который осенью связала ему Азра. Я помню, как она вязала двумя нитями, смешивая слоновую кость и морскую волну. Цвет был такой привлекательный, что я не могла его забыть. Я спрашивала Азру, для кого этот свитер. Никогда бы не могла представить, что баба́ наденет его накануне отъезда.

– Баба́, но я только выучила букву «шин». Столько букв еще осталось, а школа закрыта.

– Но ты же быстро учишься, так? – сказал папа. – Почему бы тебе не читать самой, с маминой помощью? – Он подмигнул мне.

Мама́н бросила на меня взгляд, услышав, что мы говорим о ней. Она положила коричневое вельветовое пальто поверх обернутых книг и сложила его рукава. Мар-Мар выскочила из гостиной и споткнулась о пакет с сушеными финиками.

– Осторожней, Мар-Мар. Смотри под ноги, – сказала мама́н.

Она тут же поднялась и бросилась к нам. Баба́ прижал нас обеих к груди и по очереди поцеловал в лоб. Слабый запах его одеколона вызывал воспоминания о радостных моментах, когда мы забирались на его широкую грудь. Как мы хихикали, борясь и заваливая его на пол.

– Будьте хорошими девочками и слушайте мама́н, – прошептал он нам на уши. – Мы снова будем вместе до того еще, как созреют смоквы ака-джуна.

Я обвила его шею руками и коснулась шрама. Он казался глаже, чем когда-либо. Баба́ не стал закрывать шрам, как прежде – мы не играли. Мне нужно было ждать всю весну, чтобы доучить алфавит, закончить школу и поехать в Америку вместе с мамой и Мар-Мар. В персидском алфавите тридцать две буквы, и детям нужен был целый год, чтобы выучить разные их формы в начале, середине или конце слова. Они прятались и издевались над нами, меняя форму или теряя звук, когда слеплялись с другими буквами, чтобы стать словом. Фарси тяжело учить в детстве. Хоть баба́ и уверял, что мы встретимся снова, я переживала о его путешествии. «Сафар» в сказках ака-джуна означал путешествие, полное опасностей, и в моей шестилетней голове билась тревога, что баба́ попадет в плен во время сафара, или даже хуже, его убьет ифрит. Я верила, что дальние страны принадлежат уродливым созданиям, которые могут забрать у меня отца. Я не хотела, чтобы он уезжал.

10 февраля 1979-го – за день до Исламской революции – мы вернулись домой от ака-джуна. Ветер сдул туманный смог, который укрывал Тегеран каждую зиму. Небо было таким чистым, что издалека была видна гора Демавенд с шапочкой из чистого снега. Нам принадлежал комплекс из трехэтажных многоквартирных домов в районе Нармак на северо-востоке Тегерана. Баба́ сдавал две верхние квартиры, а мы жили на первом этаже, выходившем на общий двор. В тот день мама́н отвезла нас домой пораньше, потому что комендантский час начинался еще до вечера. Она не хотела надолго оставлять квартиру, чтобы соседи и арендаторы не начали ничего подозревать. Все в округе знали, что отец был высокопоставленным офицером в армии. В те дни люди подозревали, что высокопоставленные офицеры работают на разведку шаха, САВАК. Зловещий САВАК выискивал и задерживал противников монархии, заточая их в страшной тюрьме Тегерана, Эвине. Истории о молодых студентах и революционерах, которых жестоко секли кабелями и которым вырывали ногти во время допросов, всплывали на любом собрании. Никто не хотел иметь какие-либо связи с САВАКом – не говоря уже о том, чтобы баба́ на них работал.

Едва добравшись домой, мама́н в первую очередь избавилась от огромной картины с шахом в гостевой комнате. Она принесла острые ножницы из своего набора для шитья и вырезала холст из рамы.

Мар-Мар застонала, увидев, что мама́н режет лошадь.

– Почему ты режешь папин подарок? – спросила она. Она стояла возле рамы, гладя лошадь.

Мама́н положила ножницы на пол и обняла ее. Мар-Мар горько расплакалась. Мама́н погладила ее по голове и отвела челку от глаз.

– Нам больше нельзя хранить эту картину в доме, Мар-Мар.

– Почему?

– Это небезопасно, азизам. Сердитые люди могут сделать нам плохо за то, что она у нас в доме. Ты разве не слышала, как люди желают смерти шаху?

– Почему люди ненавидят шаха так сильно? – спросила я.

Она повернулась ко мне.

– Потому что думают, что он делал плохие вещи.

– Например? – спросила Мар-Мар.

– Например, убивал людей и крал их деньги для себя и своей семьи.

– Но ака-джун говорит, что у царей есть дворцы и драгоценности, – сказала Мар-Мар.

– А почему баба́ не думает так же? – спросила я.

– Люди разное говорят. Господь знает, правы ли они, – сказала мама́н. – Мар-Мар, не поможешь мне собрать кусочки? Мы можем оставить их, как головоломку, и ты с ними потом поиграешь. – Она подмигнула мне.

Мар-Мар кивнула и выпрыгнула из ее объятий. Мама́н вырезала холст, расправила картину на полу и аккуратно порезала ножницами на квадратики. Мар-Мар сложила их в стопку. Портрет шаха превратился в головоломку меньше чем за час.

Новое революционное радио весь вечер вещало о том, как армейские бараки и полицейские участки в городе один за другим переходят в руки народа. «Иран, Иран, Иран, земля крови, огня и смерти» играла раз за разом. Эта героическая песня стала символом сопротивления в сердцах и умах иранцев. У меня по телу бегали мурашки каждый раз, когда я ее слышала по радио. В ту ночь мы спали в огромной родительской кровати. Пустое место, где раньше лежал отец, было слишком заметным, и мы, сами того не замечая, пытались заполнить его. Мама́н положила Мар-Мар посередине, чтобы та не свалилась. Во сне она много ерзала и во время поездок не единожды падала с кровати. Мама́н закрыла все окна и задернула плотные цветастые шторы поверх полупрозрачной тюли, чтобы шум и свет снаружи нам не мешали. Я все равно не могла уснуть. Ожесточенные выкрики и звуки выстрелов с улицы будоражили меня. Я очнулась от полудремы. На стене напротив постели была решетчатая ночная лампа. Мама́н включала ее по ночам, и мне часто был виден ее голубой свет через полуприкрытую дверь, когда я ходила в туалет. В ту ночь вся комната сияла небесно-голубыми точками, рассыпанными по стенам. Я заметила, что мама́н сидит на краю кровати. На ней была шелковая ночная рубашка на тонких бретелях, и она качалась взад-вперед. Плечи сверкали в мягком свете, когда она двигалась. Я слышала, что она тихо плачет, сжимая в руках папину остроконечную фуражку. Она касалась подбородком верхушки фуражки, что-то нашептывая под нос. Она разговаривала с баба́? Я не могла разобрать ее слов. Она вцепилась в края фуражки и поднесла ее к губам. Она скучала по баба́ так же сильно, как я? Она поцеловала фуражку и убрала ее в комод, в котором баба́ хранил форму. В тот момент я поняла, что никогда не видела, чтобы родители целовались или обнимались у нас на глазах.

На следующее утро мама́н разбудила нас с Мар-Мар и велела одеваться, чтобы поехать в дом ака-джуна. Мар-Мар вредничала и не хотела вставать, но мысль о том, чтобы вернуться к ака-джуну, выдернула меня из постели. Мама́н припарковала свой «Жук» во дворе. Она взяла собранные накануне вечером сумки и вышла, чтобы отнести их в машину.

Мы все еще были в ее спальне, когда она спешно вернулась в дом, швырнула сумки на пол и быстро захлопнула за собой дверь. Мы поспешили в гостиную узнать, что случилось. Она стояла, упершись лбом в дверь и пытаясь перевести дыхание. Лицо у нее по цвету сравнялось с белой краской, которой дверь была выкрашена. Над бровями собрались жемчужинки пота. Она закрыла замок дрожащими руками.

– Мама́н, что случилось?

Она кинула на меня быстрый взгляд и попыталась спрятать руки.

– Ничего, азизам. Иди завтракать. Я положила бутерброды с маслом на тарелку.

Она отвела нас в кухню. Усадив меня с Мар-Мар за стол, она налила нам немного молока и поспешила обратно в гостиную. Она совсем забыла, что Мар-Мар пила только шоколадное молоко. Мар-Мар начала ныть, но мама́н не обращала на нее внимания. Я никогда еще не видела ее настолько напряженной и тревожной.

– Что-то не так, Мар-Мар. – Я выпила молоко большими глотками. – Надо выяснить что.

Я слезла со стула и бросила хлеб с маслом в помойку. Сверху по бутербродам был размазан мерзкий инжировый джем. Я на цыпочках выбралась из кухни посмотреть, что делает мама́н.

– Мама́н рассердится! – крикнула мне вслед Мар-Мар.

– Шшшш! Что-то важное происходит, – сказала я.

Я пробралась в гостиную, но мамы там не было. Она разговаривала с Резой по телефону в спальне. Я принялась подслушивать через запертую дверь.

– Что ты имеешь в виду своим «я уверен»? Пуля прошила водительское сиденье! Я прямо в нем ее и обнаружила! – сказала она. – Стреляли, должно быть, с одной из соседских крыш или даже наших арендаторов… – Через несколько мгновений она сказала: – Реза, я не знаю, что делать. Они хотели убить его или напугать нас. – Я услышала ее рыдания. – Ну же, не вини его. Пожалуйста, я не чувствую себя в безопасности. – Она какое-то время слушала его, а потом до меня доносились только «да», «да» и «да».

Мама́н сказала нам, что к ака-джуну мы поедем позже, но не объяснила, почему вдруг поменяла планы. Я не посмела спросить, что случилось. Ее тревога страшно пугала меня и лишала дара речи. Я выглянула из окна гостиной: ее «Жук» мирно сверкал на солнце. Не было видно ни пули, ни дырки, ничего. О чем она говорила?

События того вечера остаются кристально четкими в памяти, будто я записала видео и сотни раз его просмотрела. Улицы Тегерана опутала неописуемая странность, которую могла почувствовать даже шатающаяся по гостиной шестилетняя девочка. Выстрелы безостановочно разрывали небо. Из каждого окна и с каждой крыши нашего района раздавалось «Аллаху Акбар». Окно гостевой комнаты выходило на улицу, которая заканчивалась одной из крупных площадей северо-восточной части Тегерана под названием Хафт Хоз. Каждый раз, когда я выглядывала из-за тюля гостевой комнаты, я видела, как бегут группы мужчин с оружием. Среди них были офицеры и кадеты. В основном они были из ВВС. В том возрасте я уже была знакома со знаками отличия военнослужащих. Баба́ показал мне картинки с разными знаками, когда узнал, что мне они интересны. Моим любимым был орел под золотой короной, эмблема военно-воздушных сил шаха. Под хищной птицей была надпись «Небеса – мой дом». Мама́н не выключала радио. Революционные песни заполняли гостиную в промежутке между всплесками новостей о народных восстаниях в разных городах. Она ничего в тот день не готовила. Мы с Мар-Мар ели холодные бутерброды с сыром и помидорами, пока она суетилась на кухне, время от времени выглядывая из окна. Она несколько раз звонила ака-джуну после обеда. Пальцы дрожали, когда она набирала номер. Каждый раз она дрожащим голосом просила позвать Резу. Но его не было дома, и никто не знал, где он.

Ранним вечером я застала мама́н перед зеркалом в спальне – она пыталась собрать волосы на макушке парой шпилек.

– Мама́н, ты куда?

– Найди свою шерстяную куртку и штаны, Можи. Мы уходим.

Она открыла дверь шкафа и принялась перебирать вешалки с одеждой, пока не нашла серые брюки, которые носила, когда в школе было много работы. Она сдернула их с вешалки и быстро натянула под юбку. Она расстегнула юбку и кинула на меня взгляд в зеркале.

– Где Мар-Мар? – спросила она. Я пожала плечами. – Не стой столбом! Найди сестру и собирайся.

Мар-Мар спала на диване в гостиной, прижав куклу к груди. Мама́н подскочила к дивану и пригладила волосы Мар-Мар ладонью:

– Мар-Мар, просыпайся, азизам, нам надо идти.

Она подняла сестру с дивана и кивком велела мне следовать за ней в спальню. Она одела меня, затем Мар-Мар – все еще полусонную – в курточки из шерсти мериноса и штаны, натянула на головы шапки с помпонами, которые нам связала Азра, подвязала завязки шапок под подбородками и туго зашнуровала на лодыжках ботинки с галошами. В гостиной она вытащила часть одежды, которую накануне упаковала в сумки, и распихала ее по своей верной сумке и бежевому папиному рюкзаку.

– Пойдем пешком, так что будьте терпеливыми, – сказала она нам.

– Мы не поедем на машине? – спросила я.

Мама́н покачала головой и приложила указательный палец к губам. Мы несколько минут ждали за дверью, пока она вслушивалась в звуки снаружи. Мы выскочили из квартиры, едва она удостоверилась, что никто не спускается по лестнице. Она держала меня той же рукой, что и сумку, а Мар-Мар несла на другой, тогда как рюкзак оттягивал ей плечи. Мы поспешили сквозь сумрак к площади Хафт Хоз, надеясь поймать попутку до дома ака-джуна.

В центре Хафт Хоза был большой зеленый сквер с семью фонтанами. Знойными летними днями мама́н водила нас в парк, чтобы мы могли играть на прохладном влажном ветерке, который дул с фонтанов. Мы брызгались водой у края бассейна и кормили разноцветных карпов кои, которые разжирели на крошках от печенья. Я много раз гонялась за Мар-Мар вокруг фонтана, пересчитывая их, удостоверяясь каждый раз, что их семь.

В тот вечер фонтаны были отключены, и в парке не играли дети. Магазины, окружающие площадь, были открыты, но никто как будто ничего не продавал и не покупал. Их владельцы и прохожие собрались группами перед витринами, беседуя друг с другом и слушая новости из переносных радио. Уже начался комендантский час, но никто не обращал на это внимания. Неоновые вывески магазинов освещали ночное небо, а их отражения поблескивали на гладких тротуарах. Вокруг площади вдоль сточных канав были выстроены заграждения из мешков с песком. Мужчины с патронташами через плечо и поясах запрыгивали в них и выпрыгивали наружу. Мама́н пробежала через ряд окопов, со всей силой таща за собой нас с Мар-Мар. Я бежала следом, спотыкаясь, когда не могла успеть. С кирпичного минарета мечети Нармак на Хафт Хоз снова доносился гимн «Иран, Иран»:

Иран, Иран, Иран, всплеск пулеметного огня,

Иран, Иран, Иран, страна крови, смерти и огня,

Завтра настанет весна, в твоих долинах тюльпаны зацветут

На крови твоих мучеников и крови сирот,

Иран, Иран, Иран.

Революционеры играли эту песню вместо азана – призыва к молитве, – который разносился каждый день на закате. Мы бежали мимо ворот мечети, когда какой-то молодой человек закричал мама́н:

– Ханум!

Мама́н замерла на месте. Мы все повернулись к нему. Он был одет в камуфляж с патронташем на поясе, а вокруг шеи была намотана куфия. В одной руке у него была винтовка, а в другой – коробка с пахлавой. Он приблизился к нам, поднес мама́н коробку и сказал:

– Угощайся пахлавой, ханум. Наконец Иран свободен!

В резком свете мечети я увидела, как побелело мамино лицо. Она с запинкой поблагодарила его и дрожащей рукой взяла три кусочка, по одному каждой из нас. Она дала нам с Мар-Мар липкие кусочки и сказала:

– Ешьте! И поблагодарите ака. – Мужчина пристально смотрел на нас, не спуская руки с винтовки. Я проглотила сладкий комок, мысленно желая оказаться подальше от вооруженных мужчин, что окружали нас в окопах.

Мы поспешили мимо семи фонтанов Хафт Хоза и прошли несколько перекрестков. Все были забиты машинами. У некоторых водителей в руках были флаги, которыми они размахивали из окон. Другие гудели в ритм со слоганами, которые выкрикивали мужчины на улицах. Мужчины с оружием стреляли в воздух, празднуя новое начало для страны. Толпа меня пугала. Рука болела от того, что мама́н все время за нее тянула, а на пятках были мозоли от ботинок. Шнурки мама́н завязала так туго, что ноги онемели от боли. Я всем сердцем молилась, чтобы ковер-самолет Ала ад-Дина поднял нас в небо и перенес к дому ака-джуна.

Стояла уже кромешная темень, когда мама́н наконец нашла такси в узком проулке километрах в трех от площади Хафт Хоз.

– Ака, не отвезешь нас, пожалуйста, на площадь Пастер? – спросила мама́н водителя.

– Дорога дальняя, ханум. На улицах пробки, – сказал он.

– Мои девочки устали, ага. Мы уже давно идем. – Она поставила сумку на землю и вцепилась в полуоткрытое окно. – Я заплачу вдвое больше обычной цены.

Он склонил голову набок и посмотрел на нас с Мар-Мар. В тот момент мы, должно быть, выглядели настолько несчастными, что он не стал просить больше и согласился отвезти нас в дом ака-джуна. Это был молодой человек с орлиным взглядом, и он быстро переключал передачи, стоило ему заметить на улице проблемы. Он повез нас задними проулками, не той дорогой, которой обычно возила мама́н. Едва мы свернули на Солнечную улицу, мама́н наклонилась вперед и сказала:

– Хода омрет беде[14], ака. Благослови тебя Бог, что довез нас, ака.

Он посмотрел в зеркало заднего вида и сказал:

– Не за что, ханум. Небезопасно было вам на улице, особенно с детьми.

Я не помню, сколько мама́н заплатила ему, но знаю, что количество его обрадовало. Он довольно кивнул и пожелал нам счастья, здоровья и безопасности.

Я никогда не забуду лицо человека, который предложил нам коробку пахлавы накануне Исламской революции. Он часто преследовал меня во снах, заставляя давиться тем, что я не хотела есть. Его куфия стала символом страха, потому что она означала революционеров, которые носили на улицах оружие и заставляли нас надевать на людях хиджабы, которые никогда прежде не были в Иране обязательны. Оглядываясь назад, я не могу осмыслить то, что мама́н сделала накануне 11 февраля 1979 года. Любая логика утверждает, что она должна была запереть двери и остаться в ту ночь дома. Ее, должно быть, переполняли волнение и тревога, раз она потащила двух испуганных маленьких девочек в бешеный восторг людей, поднимающих на улицах восстание. Когда я стала старше, я спросила мама́н, почему она в ту ночь была так лихорадочна.

– Можи, дом ака-джуна был моим единственным убежищем. Я должна была туда вернуться, – сказала она. – Небезопасно было дальше оставаться в квартире. Те люди, что выстрелили в «Жук», могли просто ворваться к нам с желанием убить отца. Небезопасно было сесть в машину и дать соседям знать, что мы уезжаем, как небезопасно было и выходить. Надо было выбрать что-то одно, и я решила выйти на улицу.

Заря революции

И жар вина разлился по ним, и они потребовали музыкальные инструменты, и привратница принесла им бубен, лютню и персидскую арфу, и календеры встали и настроили инструменты, и один из них взял бубен, другой лютню, а третий арфу, и они начали играть и петь, а девушки закричали так, что поднялся большой шум.

«Рассказ о носильщике и трех девушках»

После страшной ночи Исламской революции мы несколько недель не возвращались домой. Мы оставались у бабушки с дедушкой до Новруза, персидского Нового года. Каждую неделю мама́н умоляла Резу сходить к нам домой и удостовериться, что с квартирой все в порядке. Он откладывал поездку туда раз за разом, пока его не попросил ака-джун. Однажды вечером Реза все-таки заглянул к нам на квартиру и пришел в гостевую спальню, где мы разложили на полу матрасы и готовились ложиться спать. Мы с мамой сидели по разным сторонам комнаты, застилая матрас белой простыней. Реза прислонился к дверному косяку и какое-то время молча наблюдал за нами. Когда мы закончили, он сказал:

– Я слышал, как жильцы говорили о твоем муже на лестнице.

– Что они говорили? – спросила мама́н, наклоняясь, чтобы разгладить складки на простыне.

– Ходят слухи о том, что он сбежал из Ирана. Они говорили, что он работал на САВАК.

Мама́н на мгновенье замерла, а затем выпрямилась.

– Ублюдки! – сказала она. – Как они смеют так говорить, когда мы так о них заботились?

– Ну а кто поверит, что он уехал в Америку на учебу за четыре дня до революции? – сказал Реза. – Любители Америки покидают Иран. Разве нет у них права считать его беглецом? Он ведь был верным сторонником шаха, не так ли?

– Да, конечно. Он много лет служил на границе, пока эти сплетники валялись дома на диванах.

– А почему бы тебе это им не объяснить? Думаешь, они поверят?

Мама́н закончила заправлять последний уголок простыни под матрас и поднялась с пола. Она встала прямо перед Резой и отрезала:

– Не сомневайся, объясню.

Реза пожал плечами и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Мама́н целую минуту прожигала взглядом дверь после его ухода. Она расчесала волосы пальцами и поскребла кожу головы, как делала всегда, размышляя о серьезных вещах.

– Мама́н, ты не хочешь спать? – спросила я.

Она очнулась от своих мыслей и бросила на нас с Мар-Мар быстрый взгляд. Мы ждали, когда она уложит нас и подоткнет одеяло, как делала каждую ночь.

– Отправляйтесь в постель, – сказала она. Она накрыла нас шерстяным одеялом и поцеловала на ночь. Затем отправилась в угол комнаты, где оставила на столике с вазой свою сумку, достала из бокового кармашка зажигалку и пачку «Уинстона» и выскользнула за дверь, погасив за собой свет.

Едва она ушла, я на цыпочках прокралась к французским окнам и выглянула из-за тюля. Старая смоковница в саду стала ее убежищем с тех пор, как мы покинули квартиру.

Она села на ствол дерева там, где он разделялся надвое. Огонек зажигалки на несколько секунд осветил ее лицо. Она протяжно втянула воздух через сигаретный фильтр и тряхнула зажигалкой, чтобы погасить ее. Кончик сигареты тлел во мраке.

– Она курит? – прошептала Мар-Мар.

– Да.

Мар-Мар спрыгнула с матраса и подошла ко мне. Мы обе рассматривали ее в темноте. Мама́н стеснялась курить в присутствии отца, но с тех пор как он уехал, курила часто и у всех на глазах. Она сгорбилась и зябко обняла себя. Мне хотелось, чтобы она просто вернулась в постель. Вместо этого, качаясь взад-вперед, она выкурила три сигареты подряд, прикуривая одну от мерцающего красного кончика другой. У меня мурашки бежали по коже каждый раз, когда она много курила.

Весна в доме ака-джуна была беспокойным временем. Все должны были что-то делать в преддверии Новруза. Две горничные помогали Азре с генеральной уборкой. Они стирали шторы и одеяла, мыли окна и протирали пыль с мебели. Азра приготовила суманак – сладкий пудинг из побегов пшеницы. Готовить этот десерт было сложно, и я помню, как она часами мешала густое как мед коричневое тесто в большом котле на переносной газовой плитке. Каждый год Реза приносил плитку из подвала и ставил в центре кухни для всей той готовки, которой Азра занималась на Новруз. Нам в кухню ходить было запрещено. Мы могли только стоять в дверях и наблюдать за тем, как она готовит. Волшебный аромат суманака приносил запах весны в каждый уголок и щелочку дома. Тети накрывали традиционный стол Хафт син, вокруг которого мы собирались в момент равноденствия. За несколько недель до Новруза они выращивали семена кресса на поверхности горшков с узкими горлышками. Мне всегда было интересно, как семена прорастали на горшках. В тот год Саба показала мне. Она положила маленький керамический горшок внутрь своего прозрачного нейлонового чулка и рассыпала влажные семена по его поверхности. Полный воды горшок она несколько дней держала в солнечном углу. Семена проклюнулись, корни переплелись через петли чулка, а побеги волшебным образом выросли на горшке.

За день до Новруза Реза принес стопку писем из нашего дома.

– Вам открытка из Америки! – прокричал он, едва зайдя в коридор.

Мама́н вылетела из гостевой спальни и вырвала у него письма. Он снял ботинки и готовился повесить пальто на стойку.

– Полегче, полегче. – Реза в голос засмеялся. – Слава богу, у тебя есть прислужники, ханум-джун.

Мама́н поспешила обратно в гостевую спальню, а мы с Мар-Мар побежали следом, узнать, что же добралось до нас из Америки. Поверх других писем лежал голубой конверт с английскими буквами. Она попыталась пальцами сорвать резинку с пачки, но резинка была толстой, и вручную порвать ее было невозможно. Мама́н сбегала в кухню и принесла маленький ножик. Она разрезала резинку, просунула лезвие ножа под краешек конверта и открыла его. В ее руках расцвела великолепная карточка. Эта карточка была первым свидетельством отцовского выживания в Америке. Под тонкой полупрозрачной пленкой была блестящая картинка прекрасного поля с тюльпанами. Я понятия не имела, где это поле, но решила, что оно там, где живет баба́. Внутрь открытки он вложил собственную фотографию. Он стоял в бело-голубой полосатой рубашке перед домом со скошенной черепичной крышей – такие я видела только в мультиках и кино из Америки. Мама́н в тишине читала письмо папы, и на глазах у нее блестели слезы.

– Мама́н, что баба́ написал в открытке?

Она оставила себе фото и передала мне карточку.

– У него все хорошо. Он желает нам счастливого Новруза.

Я взглянула на папино письмо. Он написал мама́н несколько абзацев, и в его почерке я могла узнать многие слова. Я увидела мамино имя, свое, имя Мар-Мар – все они повторялись в письме.

Мама́н обняла нас с сестрой и сказала:

– Он хочет, чтобы я поцеловала вас за него.

Отца все-таки не захватил в плен ифрит. Открытка и фото доказали мне, что он безопасно добрался до Америки.

Это был лучший Новруз из всех, что у меня были. Быть в доме ака-джуна и проводить время с радостными тетями, которые пели, наряжаясь в яркие новые платья на Новруз, было превыше любых мечтаний шестилетней девочки. Даже для такой привереды, как я, хрустящие маленькие печенья были соблазнительны. В тот год весеннее равноденствие было утром. Мама́н рано нас разбудила, нарядила в новые вельветовые платья: Мар-Мар в кирпично-красное, а меня в темно-синее, расчесала нам волосы и послала наверх.

Гостевая комната на втором этаже оставалась для нас загадкой, потому что ее дверь в резной раме была закрыта весь год. Это была единственная комната в доме с мебелью во французском стиле. Азра хранила свой самый старый фарфор в вишневом буфете со стеклянными дверьми. Пол украшал старинный ковер сарук. Мы собрались вокруг укрытого терме дубового стола в центре комнаты. Саба и Лейла поместили вазы с крессом по четырем углам терме и расставили семь символических предметов Хафт сина в позолоченных блюдцах. На первый день Новруза Азра надела ожерелье с бирюзой поверх белой кружевной блузы. Она подкрасила волосы хной и вплела в них льдисто-голубой шелковый шарфик. С подкрашенными волосами она выглядела намного моложе. Она подогрела сотейник с суманаком и налила его в хрустальную миску, чтобы раздать вскоре после точки равноденствия. Ака-джун приколол белую куфи к редким седым волосам и надел фисташково-зеленый халат – тот, который носил только на Новруз. Он сел за стол и взял Священный Коран из центра Хафт сина. На обложке Корана был крупный золотой ромб, украшенный переплетением крошечных цветов. Под ромбом я могла прочитать слово «Коран», написанное крупным шрифтом – арабский алфавит не сильно отличался от персидского. Ака-джун прочитал несколько аятов на арабском. Я не поняла ни слова, но было что-то мистическое в его приятной позе и успокаивающем тоне, отчего я сидела тихо и спокойно. Мужчина в фисташковом халате читал слова на поэтичном языке, что казался мне волшебным.

Вскоре после равноденствия мы получили свои подарки. С первой страницы Корана ака-джун достал новые хрустящие банкноты и раздал каждому по десять туманов. В то время это были большие деньги. Мы все обнялись и поцеловались – как целуются иранцы, в каждую щеку. С улицы доносилась волынка. Тети танцевали под весенние мелодии. У них была особенная пластинка, которую они проигрывали на граммофоне на Новруз. Они даже попросили мама́н потанцевать с ними. Я редко видела, чтобы мама́н танцевала, но она встала и пустилась с ними в пляс. Все нарядились в цветочные длинные юбки, которые ака-джун привез из хаджа в Мекку. Цвета юбок сливались, когда они кружились, раскидывая весенние бутоны вокруг Хафт сина. Мы с Мар-Мар носились между цветами, пытаясь двигаться в ритме песни. Ака-джун и Азра радостно хлопали. Реза держал Коран в руках и не отрывал глаз от текста, пытаясь не обращать внимания на музыку и танец. Мама́н прислонила папину фотографию к одной из ваз с крессом. Он улыбался нам из Америки, скучая по мама́н, Мар-Мар и мне.

На двенадцатый день Новруза Реза попросил всех одеться после завтрака. Рано утром до рассвета ака-джун уехал в теплицы в Рей – маленький город на юге Тегерана – купить саженцы и цветы для своего сада. Мама́н не хотелось ехать, но, поскольку остальные собрались, согласилась и она. Мы отправились на оливковом «Пежо-504» Резы. Азра села рядом с ним, а остальные втиснулись на заднее сиденье – мы с Мар-Мар на коленках у мамы и Лейлы, а Саба посередине.

Реза повез нас в мечеть Фахрие в районе, куда часто ходил на молитву. Привычку ходить в мечеть в полдень и на закате он завел после революции. Я видела, как ака-джун молится на своем коврике или Азра покрывает голову и тело белой с цветами чадрой, становясь на колени для молитвы, но не видела, чтобы кто-то из моих родных ходил в мечеть. Как и во многих светских семьях Тегерана, бабушка и дедушка молились в одиночестве и не заставляли детей молиться дома или посещать службы.

– Мы будем молиться в мечети? – спросила я Резу, завидев минарет.

Он рассмеялся и посмотрел на меня через зеркало заднего вида.

– Разве похоже, что твои тети собираются на молитву? – сказал он.

– Ты такой юморист, Реза, – сказала Лейла. – Нет, Можи-джан. Он везет нас голосовать.

– Голосовать?

– А что это такое? – спросила Мар-Мар.

– Скоро сама увидишь, – сказала Лейла.

Перед зданием мечети сформировалась длинная очередь. Попасть внутрь стремились люди в совершенно разной одежде – некоторые женщины были в платках или чадре, а другие, как мама́н и тети, были с непокрытыми головами. Хиджаб еще не был обязательным, и женщины еще могли появляться на публике без него. Улица была забита мотоциклами и машинами, и для парковки не осталось свободного места. Реза высадил нас перед воротами в мечеть и поставил машину в одном из проулков. Крепкие платаны, высаженные вдоль дороги, показались мне знакомыми. Это была улица Вали-Аср, та самая, куда мы ходили несколько месяцев назад на демонстрацию. Мягкий бриз покачивал тени на плечах людей, а серьги и очки поблескивали в танце света и тени.

Мы встали в очередь. Уже потеплело, и мама́н разрешила мне не надевать пальто поверх темно-синего вельветового платья. В тот день я была в носках с кружевом и новых туфлях и изо всех сил старалась их не испачкать. Мар-Мар тоже надела то же платье, что и на Новруз. Мы были похожи на близняшек. Люди вокруг казались счастливыми и добрыми, говорили мама́н комплименты о том, какие мы очаровательные, и даже щипали нас за щеки, что я просто ненавидела. Мама́н отвечала им сердечно и объясняла, что у нас год разницы; я привередничала в еде, вот Мар-Мар и росла быстрее. Чтобы пройти в двойные ворота мечети и зайти во двор, нам понадобился час. На стенах во дворе висели плакаты, и они занимали меня во время нашего медленного продвижения. Я узнавала буквы, которые уже выучила, и пыталась прочитать слова. Над главным входом в мечеть висел огромный портрет аятоллы Хомейни.

– Зачем люди сюда пришли? – спросила я Резу.

– Можи, мы пришли сюда голосовать за Исламскую республику, – сказал Реза. Он поднял меня с земли и усадил на локоть. – Видишь, люди заходят внутрь? В зале для молитв стоят ящики для голосования. Мы зайдем внутрь и опустим наши карточки для голосования в эти ящики.

– А что значит «голосование»? – спросила я.

– Это значит, что мы будем выбирать свой вид правительства. Никакой больше монархии. Никакого шаха.

Я вспомнила дни призывов к смерти и день, когда шах Мохаммед Реза покинул Иран, но не поняла, что Реза имел в виду под выбором правительства. Концепт демократии, особенно исламской, был смутной и дурно определенной идеей даже для взрослых иранцев. Я ничего не знала о демократии, хотя меня заворожили детали процесса голосования в тот день в мечети Фахрие. Карточки для голосования были занятными прямоугольниками, разделенными перфорированной линией на две равные разноцветные части. Справа была красная с печатным НЕТ, слева зеленая с рукописным ДА. Все члены моей семьи проголосовали в тот день. Даже мама́н, несмотря на некоторые сомнения, порвала карточку надвое и протолкнула свое ДА в ящик. Она, как и большинство иранцев, надеялась, что новая республика принесет всем справедливость и равенство, и пусть даже исламский стиль республики не был четко определен, многие скептически настроенные граждане проголосовали в ее пользу. Люди злились из-за социального неравенства между богатыми и бедными и роскошной жизни, которую вела семья Пехлеви. Экстравагантное «празднование 2500 лет Персидской империи», которое шах устроил за несколько лет до революции, многих иранцев вывело из себя расточительством иранской монархии. Одним из основных обещаний аятоллы Хомейни было распределение богатства нашей богатой нефтью страны поровну между всеми гражданами.

Выйдя из зала для молитв, мы с Мар-Мар принялись бегать друг за другом вокруг фонтана для омовений во дворе. С приходом весны по нашим венам заструилась свежая кровь, и солнечный свет на коже казался приятным. Мы играли, пытаясь найти карточки с ДА среди тысяч красных карточек, которые голосующие бросали на землю. Своими иссиня-черными туфлями мы взбивали алое море НЕТ, которое укрывало плитку двора. Две буквы «нун» и «ха» затопили двор. Но мы не могли найти ни единой зеленой карточки с «алеф», «ре» или «йа».

На крыльях Руха

И тогда я поднялся и, развязав свой тюрбан, снял его с головы и складывал его, и свивал, пока он не сделался подобен веревке, а потом я повязался им и, обвязав его вокруг пояса, привязал себя к ногам этой птицы и крепко затянул узел, говоря себе: «Может быть, эта птица принесет меня в страны с городами и населением. Это будет лучше, чем сидеть здесь, на этом острове».

«Второе путешествие Синдбада-морехода»

После праздников мама́н вернулась на квартиру за нашими игрушками, книгами, одеждой и школьной формой. Назад в дом ака-джуна она приехала на голубом «Жуке», набитом вещами. Машину она припарковала в саду под шпалерой с виноградом. В обед, когда все прилегли поспать, я прокралась в «Жук» в поисках пулевого отверстия. Я нашла маленькую круглую дырочку в крыше с водительской стороны. Солнечные лучи проникали свозь эту дырочку, освещая путь пули. Я вдруг была шокирована мыслью, что баба́ могли убить, будь он в то время в машине. Пуля пронзила бы его голову. Я почувствовала облегчение от того, что он покинул страну за несколько дней до революции.

После Новруза новое исламское правительство открыло школы. Я носила то же бордовое плиссированное платье с белым вязаным воротничком, которое носила в школу всегда. От девочек все еще не требовали покрывать волосы. К концу весны я выучила алфавит фарси и с некоторым трудом могла читать заголовки газет.

Однажды в мае Лейла открыла французские окна гостиной, выходящие в сад, и села рядом со мной, перечитывая свою книгу по биологии перед экзаменами и следя за тем, как я делаю домашнее задание. Цветы в саду ака-джуна были в полном цвету, и сладкий запах жимолости залетал в комнату на легком ветру. Азра отварила фасоль в стручках и выложила ее с посыпкой из соли и засушенных розовых лепестков в большую фарфоровую вазу с бирюзовым узором. Она начала вязать мне свитер и уже связала половину скрытых ромбовых узоров из фиолетовой пряжи. Мар-Мар тренировалась в вязке обычной английской резинки большими спицами. Мама́н рано утром уехала подавать документы на визу в Соединенные Штаты.

– Тетя Лейла, можно мне пойти вязать с Азрой? Я закончила писать последнюю страницу.

– Нет. Прежде чем пойдешь, ты должна почитать газету. – Она закрыла свой учебник по биологии и протянула руку за первой страницей «Кейхана». Ака-джун разбросал вокруг себя газетные страницы, а сам читал статью в разделе «События дня». Лейла протянула мне газету и велела читать вслух. Главная статья была посвящена проповеди аятоллы Хомейни о женщинах в день рожденья дочери пророка Мухаммада.

– «Вы видели, и мы видели, что делали женщины в этом нехзате. История была свидетелем тому, чем были женщины в этом мире, что женщина из себя представляет». – Я подняла голову от газеты и спросила:

– Что такое «нехзат»?

– Это значит движение, политическое или общественное движение, – сказала она.

Я пожала плечами и продолжила. Я не понимала смысла большей части прочитанных предложений.

– «И женщины, что поднялись на вос… стание, восстание…» – Я замолкла и перечитала предложение. – Тетя, что такое «восстание»?

Она схватила газету и сама дочитала остаток проповеди.

– «И женщины, что поднялись на восстание, были теми же покрытыми женщинами из центральных городских районов, из Кума, а также других исламских городов. Те, кто был воспитан монархическим строем, вовсе не участвовали в тех событиях». – Она покачала головой и сказала: – Ладно. Достаточно на сегодня.

Я проскользнула по ковру и плюхнулась возле Азры и Мар-Мар. Стоило мне взять из корзины с пряжей спицы, как мама́н открыла ворота в сад. Она припарковала «Жука» и быстрым шагом прошла к французским окнам. Алый шарфик сполз с головы, а узел съехал с подбородка на плечо. Черные шпильки, которые она старательно прятала в волосах каждое утро, торчали во все стороны, как иголки у ежа. Она отрывисто со всеми поздоровалась.

– Салам, баба́-джан, – сказал ака-джун. – Ты получила визу?

Мама́н села и бросила сумку в угол.

– Они больше не записывают на выдачу виз.

Ака-джун сложил газету и спросил:

– В каком смысле?

– Посольство практически закрыто. Они не предоставляют консульские услуги ни для кого, кроме американских граждан.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Лейла.

Мама́н пожала плечами и потерла глаза ладонями. Под глазами появились темные круги. Она бросила взгляд на Азру и сказала:

– У нас нет чая, Азра-джан?

Азра опустила полусвязанный свитер на колени и сказала:

– У меня до сих пор в голове не укладывается мысль, что твой муж в таком возрасте поехал учиться в Америку!

– Хватит уже! – сказала она. – Как бы мне хотелось, чтобы все вы перестали его критиковать в этом доме.

– Я принесу чай, – сказала Лейла.

– Она устала, Азра. Зачем ты ее заводишь? – сказал ака-джун после того, как Лейла вышла из комнаты.

– Что она будет делать с детьми? – сказала Азра. – Им нужен отец.

– Он не умер, – сказал ака-джун, – он жив. Мы найдем способ помочь им добраться до Америки. Иншалла.

Мар-Мар подбежала к мама́н и всунула ей вязаную шаль.

– Я сама сделала все стежки. Видишь, какая она длинная.

Мама́н поцеловала Мар-Мар в макушку и взяла свисающую со спиц шаль.

– Очень аккуратно, азизам. Все стежки выглядят одинаково.

Я взяла пряжу Мар-Мар из корзинки и стала сматывать ее, следуя за ведущей к мама́н нитью.

– Как мы доберемся до папы? – спросила я.

Она взяла у меня клубок и сказала:

– Посмотрим. Ты закончила с домашним заданием?

– Да, мама́н.

Лейла вернулась с серебряным подносом и предложила всем чай. Азра сложила спицы обратно в корзину и выбрала для мамы несколько стручков фасоли. Она схватила мисочку с цветочной солью, раскрошила высушенные лепестки и посыпала ими фасоль. Она поставила тарелку перед мамой и сказала:

– Поешь. Ты умираешь от голода.

В ту ночь мама́н не пришла спать в гостевую спальню. Она долго сидела на стволе финикового дерева и курила. Слабый ветерок тревожил тени листьев на ней. Широкие листья скрывали ее лицо от лунного света, и я не могла понять, глотает ли она слезы или неотрывно смотрит на небо. Круглый ободок чаши фонтана посверкивал в лунном свете, и время от времени квакали лягушки, разбивая звенящую тишину ночи. Я услышала шарканье тапок ака-джуна по плитке. Его, как и всех нас, мучила бессонница. Он прошел к финиковому дереву и встал рядом с мамой, опершись рукой о толстый ствол. Мама́н раздавила ногой сигарету и встала. Они какое-то время говорили шепотом, а затем ака-джун обнял мама́н и погладил по волосам. Мне хотелось выбежать в сад и втиснуться между ними. Как я желала спрятать лицо в длинной маминой юбке и избавиться от давящей грусти, что была на сердце от сегодняшних плохих новостей. Но я боялась разрушить их мгновение и знала – мама́н будет ругаться, что я слежу за ней вместо того, чтобы лечь пораньше в преддверии учебного дня.

На следующее утро за завтраком ака-джун заявил, что вывезет нас из страны.

– Дело с посольством нешуточное, но мы можем поехать за визой в Германию, в Англию, даже в Грецию, – сказал он, прихлебывая чай.

– Хода омрет беде, – сказала Азра, хваля ака-джуна за его решение.

– Куда вы поедете? – с удивлением спросила Лейла.

– В Германию. Сперва поедем в Германию, – сказала мама́н.

– Когда вы это успели решить? – спросила Лейла.

– Мы говорили вчера ночью. Политическая ситуация становится сложнее день ото дня, – сказал ака-джун.

– Я вчера читала в газете комментарии Хомейни, – сказала Лейла. – Он говорил об исламском учении для женщин. Я боюсь, нам больше не будет разрешено поступать в университеты. – Она поставила свой чайный стакан на блюдце и сложила руки на коленях. – Я думала на днях пойти с тобой в посольство, – сказала она мама́н, – но теперь… можно мне поехать с вами?

Мама́н какое-то время смотрела на нее с открытым ртом, не до конца понимая, что Лейла имеет в виду.

– Ты хочешь поехать в Америку?

– Да. Я хочу учиться в Америке, – сказала Лейла.

Все смолкли. Только Мар-Мар стучала ложкой о стакан, размешивая чай.

– Мой последний экзамен через два дня. Я получу аттестат через пару недель, – сказала Лейла.

Ака-джун глубоко вздохнул. Он разгладил кустистые брови пальцами и бросил взгляд на дрожащие на утреннем ветру смоковницы. Настало время собирать спелые смоквы.

– И давно ты это надумала?

– Я мечтаю об этом какое-то время… но теперь, когда ситуация каждый день становится все хуже… я хочу поступить в университет. Я хочу учиться на врача.

– Секте танхайи, дохтарам[15].

– Я знаю, что это трудно. – Она замолчала.

Азра закрыла лицо руками и покачала головой. Ей не нравилось, что баба́ уехал в Америку и оставил нас дома, разделив семью. Каково ей было принять решение Лейлы уехать? Саба с печальным выражением на лице смотрела на Лейлу. Я видела, что на глаза у нее набегают слезы. Они выросли вместе и всю свою жизнь делили одну спальню.

– Почему нет? – сказала мама́н. – Она может поехать с нами, и мы вместе подадимся на визу. Ака-джун, так я покупаю пять билетов до Франкфурта?

Мама́н сложила наши вещи в шесть огромных чемоданов, а бо́льшую часть мебели переместила в подвал. Нашу квартиру она сдала паре с младенцем, а ака-джуна попросила взять на себя старых и новых жильцов. Каждый день мы становились все ближе к баба́, и ожидание встречи вызывало в моем сердце восторг. В те дни ничто не могло меня обрадовать больше, чем путешествие с ака-джуном. Мой любимый ака-джун, серебристый голос «Тысяча и одной ночи», загадочный путешественник по морю и песку, собирался взять нас в страну чудес. Он читал нам «Синдбада-морехода», и я гадала, специально ли он выбрал эту сказку. Он рисовал нам яркие картины Руха, гигантской птицы с длинным сверкающим хвостом, что жила на загадочной вершине и скармливала чудовищную добычу своим птенцам. Он рассказывал нам, как Синдбад привязал себя к ноге Руха и пролетел над Долиной Тысячи Змей. Я представляла, как мы летим над опасными долинами, чтобы добраться к баба́. Ака-джун был спасителем, который развернет тюрбан и привяжет своих девочек к гигантской птице. Спасет ли он нас от падения в открытые пасти голодных змей? Конечно, спасет. Сафар больше не был рискованным шагом, если в путешествии с нами был ака-джун.

В самолете я представляла, что сижу на крыльях Руха между Мар-Мар и ака-джуном – мама́н с Лейлой позади – и парю в облаках. Стюардессы выглядели очаровательно в темно-синих костюмах и шляпках-таблетках, с оранжевыми шарфиками на шеях и маленькими платочками в передних карманах пиджаков. Они рассыпали любезные улыбки по рядам, а нам принесли паззл с Эйрбасом А300 «Люфтганзы», раскраску и коробку с шестью скорбными карандашиками, которую я хранила потом долгие годы. Ака-джуна никогда не интересовало, что я ем. Мама́н была занята беседой с Лейлой в ряду позади нас и не следила за мной во время обеда. Я съела пасту в сливочном соусе, а жесткую курицу спрятала в смятую салфетку. Мы глядели в овальное окно самолета и дивились восхитительными видами Земли, каких никогда не видели прежде. Высокие цепи Эльбурса сливались с отмелями Черного моря, а когда появились квадратные заплатки зеленой земли, ака-джун сообщил:

– Мы над Европой. Ждать недолго.

Мюнхен – первый иностранный город, который я помню четко. Мы прибыли туда ночным поездом из Франкфурта, и бо́льшая часть путешествия скрыта туманом. Я была измотана путешествием и разницей во времени и почти спала. Ака-джун много раз бывал в Германии и с Мюнхеном был знаком лучше, чем с любым другим городом в этой стране. Он немного говорил по-немецки и потому с уверенностью и непринужденностью мог ездить на метро. Мы приехали с утра и пешком отправились в отель неподалеку от Мариенплац – старой городской площади Мюнхена. Мама́н позвонила в американское консульство, едва мы заселились, и ей назначили встречу на следующий день.

Следующим утром они с Лейлой отправились в консульство, а нас ака-джун после завтрака повел на Мариенплац. Стоял облачный июньский день, и многие пришли в Старый город. Район был окружен высокими зданиями странной архитектуры, какой я никогда не видела в Тегеране – разве что в страшных фильмах. Я впервые столкнулась с западным городом и его готическими зданиями. На мощеных улицах не было машин, и люди спокойно переходили дорогу. В магазинах были ряды полок со свежим хлебом, сыром и фруктами. Названия магазинов были написаны над дверями слева направо, совсем иначе, чем вывески на фарси в Тегеране. Хоть я и не знала немецкий алфавит, я обратила внимание на отчетливую индивидуальность букв в словах. В фарси буквы алфавита перетекали одна в другую, чтобы составить слова, и ни одна из букв не сохраняла свою индивидуальную форму.

Ака-джун купил на рынке несколько красных яблок, большую буханку белого хлеба и тускло-желтый сыр бергкезе. Мы расселись на бетонной мостовой перед великолепным зданием Новой ратуши и пообедали, наслаждаясь звоном курантов, когда огромные часы на башне отбили одиннадцать. На бледно-зеленом, покрытом патиной балконе под часами вокруг королевской четы начали танцевать фигурки с цветными флагами в руках. Колокола продолжали звенеть несколько минут на протяжении танца, и люди делали фото танцующих фигурок. Хоть мне и понравилось представление и прогулка с ака-джуном и Мар-Мар, я переживала за мама́н и гадала, удалось ли ей получить визу.

После обеда, вернувшись в отель, мы узнали плохие новости. Мама́н позвонила баба́ и с рыданиями пересказала ему случившееся. Мама́н плакала, и по моим щекам тоже струились слезы. Я поняла, что поехать в Америку будет не так просто. Я представляла, как лечу верхом на птице Рух и приземляюсь, будто принцесса, когда она расправляет гигантские крылья для меня, будто скользкую горку. Ака-джун поглядывал на мама́н, пока та запутывала и распутывала пружинку телефонного провода.

– Будет другой день и другой город, – сказал он после того, как мама́н повесила трубку. Он верил в завтрашний день и возможности, которые он нес, а я верила в моего ака-джуна. В того, у кого в груди хранились зачаровывающие сказки, в того, кто знал заклинание, способное унести нас в дальние земли.

Мы около трех недель ездили по Германии, переезжая на поезде из города в город. Мы таскали с собой гигантские чемоданы и многочисленные сумки, всегда в спешке, пытаясь ничего не забыть. Когда мы ехали ночью, мама́н не спала из страха пропустить остановку. Однажды она от усталости заснула, и я проснулась от свистка поезда, объявляющего прибытие к станции. Окно вагона было покрыто паром, и вывески снаружи было сложно прочитать. Некоторые немецкие буквы мне уже запомнились. Через размытое стекло я опознала несколько букв на вывеске «КЁЛЬН», которую мы проехали. Я вскочила с койки и растрясла мама́н, которая спала подо мной.

– Мама́н, мы в Кёльне!

Она протерла окно, и вывески на станции обрели четкость, как раз когда поезд с толчком остановился. Нам не хватало времени, чтобы достать чемоданы, поэтому мама́н дернула за аварийную ручку окна и открыла его. Она крикнула Лейле и ака-джуну взять нас и любые чемоданы, какие они смогут унести, а сама осталась в купе, чтобы выбрасывать сумки и чемоданы поменьше из окна. Я была в ужасе от спешки. Лейла тащила меня за руку, будто тряпичную куклу. Я боялась, что поезд уедет с мамой. Мы выбежали на платформу и бросились к открытому окну. Лейла и ака-джун подбирали сумки, которые мама́н выбрасывала одну за другой.

Стрелочник посреди шумной толпы заметил, что происходит. Он громко и протяжно дунул в свисток, отчего все на станции обернулись к нему, и яростно замахал в воздухе рукой, что-то крича на немецком и требуя, чтобы мама́н сошла с поезда. Я закрыла глаза руками, до смерти испугавшись того, что произойдет следом. Мар-Мар кричала и со слезами звала мама́н. В тот момент я жалела, что мы не пропустили станцию – лучше уж это, чем быть в такой ужасной, стыдной ситуации. Я слышала, как ака-джун говорит что-то стрелочнику на ломаном немецком. Я открыла глаза, только когда услышала, как мамин голос успокаивает Мар-Мар. Она улыбалась и качала головой, говоря мужчине: «Эс тут мир ляйд»[16].

Ака-джун и мама́н были счастливы, что он не оштрафовал их за то, что они нарушили закон, выбрасывая сумки из окна.

Из Франкфурта в Мюнхен, в Кёльн, в Дюссельдорф; и везде мы слышали один и тот же ответ каждый раз, когда мама́н с Лейлой возвращались из американского консульства. Ака-джун оставался с нами, пока они стояли в очередях в коридорах консульств и пытались убедить консулов за стеклянными окнами выдать им въездные визы. Я тревожно ждала их возвращения в сумрачных номерах отелей, где мы останавливались. Едва они возвращались, я искала в контурах их губ начало улыбки, отблеск надежды в их глазах. Но каждый раз я была разочарована и гадала, воссоединимся ли мы когда-нибудь с отцом. Мама́н пальцами следовала пунктирным линиям железных дорог на карте и выбирала нашу следующую цель. Гадала, что сказать следующему американскому консулу. Причины для отказа никогда не объяснялись – как и во всех других случаях, людям отказывали в визе в Соединенные Штаты из-за политической нестабильности в их родной стране, невысказанного страха перед волнами беженцев, покидающих страну, охваченную беспорядками, ради страны мирной.

Растеряв всю надежду в Германии, мама́н и Лейла решили попытать счастья в Люксембурге. В назначенный день мы пошли в парк рядом с американским посольством. Это был солнечный день, непохожий на дни нашего путешествия по Германии. Мы с Мар-Мар бегали друг за другом по зеленой лужайке, пока Ака-джун присматривал за нами с лавочки у фонтана. Через два часа игры в парке мы сели рядом с ним на лавку и заявили, что проголодались. У него с собой ничего не было. Он посмотрел на часы и сказал:

– Посольство скоро закрывается. Ваша мать вот-вот вернется.

Едва он закончил это предложение, мимо прошла пожилая дама. Темно-коричневый берет прикрывал белые волосы, а аккуратный дождевик до колен был того же цвета. Мы с Мар-Мар были одеты в лимонно-желтые сарафаны без рукавов и снова были похожи на близнецов. Дама на мгновение остановилась перед нами и с широкой улыбкой посмотрела на наши сарафаны. Она спросила что-то на языке, который мы не поняли. Мы улыбнулись ей в ответ, не зная, что сказать. Она открыла сумку, достала огромное красное яблоко и предложила его нам. Мы посмотрели на ака-джуна, ожидая его вердикта. Он кивнул, и я взяла у нее яблоко. Ака-джун руками разломил его надвое и отдал половинку мне и половинку Мар-Мар.

Я решила, что пожилая дама – пэри из «Тысяча и одной ночи», пришедшая спасти от бед, которые постигли нас в Европе. Она была предвестником хороших новостей, и действительно, в тот день мама́н и Лейла получили визы в американском посольстве. В Люксембурге было намного меньше посетителей, чем в Германии, и новости об Исламской революции каким-то образом до них еще не добрались.

Наконец, шесть месяцев спустя, настало время встретиться с баба́.

О бронзе и меди

Поднявшись на эту гору, они увидели город, больше которого не видали глаза. Дворцы его были высоки, и купола в нем уносились ввысь, и дома были хорошо построены, и реки текли, и деревья были плодоносны, и сады расцвели.

«Повесть о медном городе»

– Не забудь о названиях цветов, – сказал ака-джун, целуя меня в аэропорту Франкфурта. – Пиши мне о них.

Он поднял обе руки и помахал ими на прощание, когда мы прошли через пост охраны. Мама́н с Лейлой плакали всю дорогу до самолета. Я шла задом наперед, чтобы взглянуть напоследок на ака-джуна, который смотрел на нас, сколько позволял коридор вылета. Он завершил свою миссию, доставив нас через Долину Тысячи Змей, и теперь настало время ему возвращаться домой. Сафар был безопасен с ака-джуном, и его защита позволяла мне изучать окружающий мир, пока мы путешествовали по Германии. Я послала ему воздушный поцелуй, прежде чем мы направились к самолету, размышляя, почему в нежный момент прощания он упомянул цветы.

Баба́ казался худым в зоне наземного транспорта аэропорта Атланты. Он был одет в свободную белую футболку, каких я никогда не видела на нем в Тегеране. Мы долго обнимались, и он нес Мар-Мар до машины на руках. Он приехал на своем «Шевроле» цвета голубой металлик из Хантсвилля, всю дорогу гадая, влезем ли мы в машину вместе с багажом. Его тугие кудри казались заметнее в жарком и влажном климате Атланты, а шрам потемнел, походя скорее на свежую рану, чем на старое затянувшееся напоминание о прошлом. Каждый раз, когда он останавливался на светофоре, мы с Мар-Мар пробирались между передними сиденьями, тянулись к его шее и щекотали шрам. Мы были слишком возбуждены, чтобы сидеть спокойно на заднем сиденье. Каждый раз баба́ поворачивал голову, улыбался и подмигивал нам. По дороге мама́н рассказывала ему историю наших безнадежных скитаний по Германии, пока мы наслаждались видами открытого пространства и фермерских полей Джорджии. Ярко-зеленые пейзажи отличались от картин, которые я помнила с наших поездок по Ирану. Мы проехали множество деревьев, высаженных вдоль шоссе, и среди зеленых встречались красные.

– Те, что с белой корой? Они называются «березы», – сказал баба́, когда я спросила.

Лейла поглядывала на поля из-за папиной спины, но всю дорогу молчала.

– Лейла, я рад, что ты приехала, – сказал баба́, смотря на нее через зеркало заднего вида.

– Я в восторге, – сказала она.

Мама́н вздохнула.

– У нас был тяжелый месяц. Но я рада, что мы наконец здесь.

Темнота сгущалась, когда мы добрались до Хантсвилля. Мне хотелось поскорее увидеть папин дом и поле тюльпанов с фотографии, которую он прислал на Новруз. Грифельно-черное небо было расчерчено тонкими полосками бронзовых облаков, а зеленые лужайки двумя прерывистыми параллельными линиями тянулись вдоль дороги. В районе старого города дома стояли отдельно друг от друга, щедро разделенные зеленой землей. Баба́ припарковался перед мятного цвета домом – тем самым, перед которым была снята фотография. Он не отличался от соседних домов – такой же низкий конек и черепичная крыша с широкой стрехой, которая накрывала огромное переднее крыльцо. Края стрехи поддерживали столбы, опирающиеся на загородку. На крыльце стояли кресло-качалка и несколько белых плетеных кресел. Мы с Мар-Мар запрыгнули в кресло-качалку, пока баба́, мама́н и Лейла заносили внутрь багаж. К тому времени, как они разгрузили машину, стало темным-темно. Воздух был теплым и влажным, непривычно пронзительно стрекотали цикады. Кожа казалась липкой, мне хотелось пить и отдохнуть. Я едва не спала в кресле-качалке, когда баба́ вынес нам графин с вишнево-красной газировкой «Кул-эйд». Мама́н и Лейла принесли стаканы. Баба́ налил попить сначала Мар-Мар, а потом мне. Кисло-сладкий вкус ледяной газировки стал моим первым вкусом Америки.

Первое письмо от ака-джуна пришло в июле, через месяц после того, как мы устроились в Хантсвилле. Он написал отдельно мама́н, Лейле и мне. Мама́н плакала, раз за разом вслух перечитывая его строки. Лейла не стала читать свое письмо при нас. Она заперлась в своей комнате, только чтобы выйти через час с опухшими глазами, шмыгая красным носом каждые пять минут во время обеда. Письмо ака-джуна стало первым письмом, которое кто-либо мне написал. То, что он был левшой и выучился фарси в мектебе – старомодной школе изучения Корана и исламского шариата, – делало его письмо нечитаемым для меня. Он сперва выучил арабский, чтобы читать Коран, а после самостоятельно справился с фарси, примерно угадав алфавит. Он не привык писать три точки под некоторыми буквами, которые встречались только в фарси. От этого мне было сложно понять, что он имел в виду – к примеру, «бэ» и «пэ» выглядели одинаково, только под буквой «бэ» была одна точка, а под «пэ» три. Мама́н пришлось читать его письмо мне.

Бумага была кремовой и грубой на ощупь. Это была особенная бумага, которую мама́н называла «ахар» – накрахмаленная, чтобы сделать ее крепкой и подходящей для каллиграфии. Выписанные черными чернилами слова загибались кверху, а ряды теснились друг к другу ближе к концу. Слева внизу он подписал письмо своей печатью цвета индиго. Он писал о цветах, конечно, спрашивая, на что они похожи в Америке. Как называются деревья, фрукты, нравились ли они мне или я все еще отказывалась их пробовать. Он спрашивал, как дела у Мар-Мар, и веду ли я себя как старшая мудрая сестра. В конце он упомянул «Медный город», последнюю сказку, которую читал нам в мучительные дни путешествий по Германии:

«На диване лежала дева, и была она будто светозарное солнце, и не было девы прекрасней… И казалось, будто она смотрит на них слева и справа». Ты видела таких прекрасных принцесс? Или город настолько чарующий, как Медный город?»

Мысль об этом городе оставляла меня в растерянности. С того момента, как ака-джун рассказал нам историю, я была одновременно заворожена и испугана. Необъяснимая тревожность истории приклеила меня к постели, но все же темная, жуткая картина смерти пугала меня. Все люди, жившие в этом городе, умерли от продолжительной засухи и голода. Перед смертью – по причинам, в сказке необъясненным, – живые украсили город драгоценными камнями, очистили дороги и надушили улицы. Обольстительная принцесса города была одета в усыпанное драгоценностями платье, ее глаза после смерти достали из глазниц и заполнили ртутью, чтобы они блестели, будто она жива.

Мне понадобилось несколько недель, чтобы собрать информацию, о которой спрашивал ака-джун, и ответить ему. Я описала цветы – розовые азалии, фиолетовую баптизию, белые камелии, – что заполняли дворы на нашей улице. Я написала о великолепном кизиле, который высоко и широко раскинулся перед нашим крыльцом, и чьи четырехлепестковые цветы лежали поверх листьев, будто кто-то присыпал крону тонко помолотой белой пудрой. Я отказывалась писать о Медном городе. Ненавистная картина богато украшенных трупов тревожила меня. Зачем ака-джун вообще упомянул этот город в своем письме? Почему он хотел, чтобы я нашла прекрасную мертвую принцессу?

В начале августа баба́ записал нас в младшую школу МакДоннелла на грядущий учебный год. Он попросил директора разделить нас с Мар-Мар по разным первым классам. Он хотел, чтобы мы в школе не разговаривали между собой на фарси. Директор согласился с его просьбой, и мы оказались в разных классах. Я не выносила осознания того, что мы с Мар-Мар обе шли в первый класс. Все, чего я достигла за прошлый учебный год, изучая фарси, можно было выкинуть! На английском я оказалась такой же неграмотной, как и Мар-Мар, и моя аура умной старшей сестры испарилась. Я хвалилась своим умением читать, когда мы играли вместе, обвиняя Мар-Мар в незнании слов. Как я могла начать учиться заново?

– Баба́, я не хочу быть в первом классе с Мар-Мар! – сказала я в машине, когда он вез нас в школу в первый день. – Я на целый год, три месяца и три дня старше нее!

Баба́ кинул быстрый взгляд на меня с Мар-Мар через зеркало заднего вида. Она опиралась на свой коричневый рюкзак, мягкие черные волосы спадали на лямки.

– Ну, Мар-Мар растет быстрее тебя, – сказал баба́.

– Но я уже закончила первый класс. Математика для меня будет слишком легкой.

– Ты умеешь читать на английском?

– А во втором классе меня этому научить не могут?

– Хочешь кушать лучше, чтобы вырасти и проскочить класс? – спросил баба́.

Я не ответила. Меня всегда выводило из себя, когда баба́ или мама́н обсуждали мои привычки в еде и сравнивали с Мар-Мар. Баба́ припарковал свою «шеви» на парковке перед школой. Ее окружало широкое зеленое хлопковое поле, и листья хлопка посверкивали на солнце, будто работники смазали зеленые листья на каждом побеге. Баба́ взял нас за руки, и мы прошли по бетонному тротуару ко входу. Название школы было написано на невысоком кирпичном заборчике перед зданием. Два куста белой индийской сирени стояли по обе стороны от названия, и их белые конические соцветия торчали во все стороны, будто работники с поля украсили дерево катушками хлопковых ниток. Мы прошли по нескольким широким, ярко освещенным коридорам, повернули за пару углов. Расположение классов отличалось от того, что я представляла. В моей школе в Тегеране классы были отделены друг от друга, и дверь каждого выходила в длинный коридор, другой стороной смотрящий на школьный двор. Но в младшей школе МакДоннелла все первые классы сливались в просторную квадратную комнату, разделенную низенькими рядами кабинок на четыре секции и свободную центральную зону. Мы встали в этой зоне, где уже ждали другие родители с детьми. Меня отправили в класс А, а Мар-Мар в класс Д. Я цеплялась за руку папы так крепко, как только могла, но в ушах все еще отдавался лихорадочный стук сердца. Во рту пересохло. Белый неоновый свет на потолке казался настолько ярким, что приходилось щуриться, чтобы что-то разглядеть.

Я бросила взгляд на Мар-Мар – она заливалась слезами. Баба́ встал на колени и обнял ее. Я изо всех сил старалась не плакать – не перед Мар-Мар и не перед баба́. В тот миг я больше всего на свете хотела, чтобы он обнял меня. Как мы могли выжить в этих классных комнатах, когда почти не знали английского?

– Не бойся, Мар-Мар. Все будет хорошо, – сказал баба́.

– Я хочу к мама́н. Я хочу домой, – сказала Мар-Мар.

– Мы за вами приедем быстрее, чем ты думаешь.

Баба́ пригладил ее волосы и протянул мне другую руку. Я стояла позади Мар-Мар, наблюдая за ними. Он обнял меня и прошептал на ухо:

– Заботься о Мар-Мар.

Я кивнула. Утешающее дыхание папы разлилось по основанию шеи.

– Можи будет с тобой. – Он указал на мой класс. – Вы сможете видеться во время уроков.

– Но как мне сказать, что я хочу в туалет, если Можи нет рядом?

– Подними руку.

Я оторвала лицо от папиного плеча и посмотрела на Мар-Мар. Тонкие пряди черных волос прилипли к щекам. Ямочки на них пропали. Теплые слезы закапали на мою кожу, когда я обвила ее шею рукой.

– Баба́, – сказала я, – ты можешь попросить директора посадить нас в один класс?

Зазвонил громкий звонок, и по спикеру заговорил дружелюбный голос. Все замолчали, заиграла песня, и родители ей подпевали. После песни какая-то дама прочитала речь. Я не поняла ничего, кроме ее имени, которое я уже слышала от папы. Это была директриса. Возможно, она приветствовала нас в первый школьный день.

Баба́ исчез с другими родителями, и мы с Мар-Мар крепко цеплялись друг за друга среди других детей. Дети вокруг нас были в основном бледнокожими, но у нескольких были темно-коричневые волосы с кудряшками. Мы с Мар-Мар были единственными девочками с черными волосами и персиковой кожей. Девочка-блондинка подошла к Мар-Мар и спросила что-то. Мар-Мар уставилась на меня, будто я понимала, что та сказала. Я пожала плечами и промолчала. Мар-Мар указала на бейджик с именем, болтающийся у нее на груди, пытаясь представиться девочке. Та посмотрела на бейджик и засмеялась. Ситуация была ужасно смешной – неграмотная девочка показывала на бейджик с именем, который другая девочка не могла прочитать. Мы все через силу пытались общаться друг с другом, на каком бы языке ни говорили.

Первый день в школе мне понравился больше, чем я ожидала. У меня была собственная парта с маленьким деревянным стульчиком. В ящике парты лежал желтый пенал с крошечными розами, в нем два остро заточенных карандаша, детские ножницы, коробка с двенадцатью цветными карандашами и клей-карандаш, который мне нравилось нюхать. В моем классе было двадцать детей. Очаровательная белая дама, возможно, на несколько лет старше мамы, представилась нашей учительницей. На миссис Берри был хороший вишнево-красный костюм и маленький пучок каштановых волос на макушке. Когда она ходила по классу, маленькие прядки коротких волос задорно подпрыгивали у нее на лбу. Она начала урок с книги сказок – читая со страницы и показывая нам картинки. Хоть я и не понимала слов, я могла угадать сюжет по картинкам, ее жестам и тону мягкого голоса. Она увлекла меня, начав со сказки. Возможно, она знала, что эта магия сделает меня внимательной слушательницей.

На столе у миссис Берри стоял огромный глобус. Едва закончив рассказ, она встала со стула и принесла его. Она положила палец на карту и помогла нам увидеть, где мы живем: Соединенные Штаты Америки, Алабама, Хантсвилль. Через несколько секунд она указала на меня, прокрутила глобус и коснулась другого места, сказав: «Иран». Она хотела представить меня классу. Она поманила меня к доске и спросила мое имя. Я могла только шептать. Она попросила говорить громче, чтобы все услышали, но я все равно говорила слишком тихо. Поэтому она произнесла мое имя во весь голос.

– Можи? Правильно?

Я кивнула, весь класс повторил за ней мое имя. Я чувствовала, что щеки горят, будто пылающие угли. Она похлопала меня по спине и провела обратно к месту. В первый день учебы все узнали, что я приехала с другого конца света.

Прозвенел звонок, и перед моей партой вдруг появилась Мар-Мар.

– Меня зовут Мар-Мар! – прокричала она. На ее щеках снова появились ямочки. Ей понравился тот день – так же, как и мне.

Одним солнечным сентябрьским днем баба́ отвез нас в парк на окраине Хантсвилля. Мама́н сделала сырные сэндвичи с дольками помидора и огурца и наполнила термос горячим чаем. На протяжении полуторачасовой поездки баба́ рассказывал про парк. Он сказал, что парк называется Ноккалула – подобных названий я никогда не слышала. Всю дорогу мы ерзали и прыгали на задних сиденьях, по-всякому выворачивая звуки в названии парка. Так мы играли – Мар-Мар повторяла за мной странные названия всю дорогу.

До парка мы доехали к обеду. Едва мы выбрались из машины, из-за деревьев я услышала далекий глухой рокот водопада. Мы прошли по узкой тропинке между высокими зелеными деревьями, сплетающими ветви по обе стороны. Мы с Мар-Мар прыгали на зеленой траве, в восторге от видов и звуков окружающей природы. В конце тропинки показался гладкий квадратный просвет. Мы бросились к мощеной площадке с ограждением со стороны каменистого края ручья. Вода с ревом неслась по остро торчащим камням и падала с обрыва. Огромные камни вдруг обрывались, будто ифрит откусил кусок от дна.

В окружении красных тюльпанов у самого ручья стояла бронзовая статуя молодой девушки. Мы втиснули лица в черный заборчик, что отделял нас от статуи, и тщетно потянули к ней руки, пытаясь коснуться. Ее волосы были заплетены в две косы, которые достигали талии. Лоб пересекала полоска ткани, а из-за головы торчало длинное перо. Косы висели в воздухе, а сама она наклонялась вперед, лицом к водопаду. Она стояла на гладком камне, вперив взгляд в ручей.

– Это принцесса Ноккалула, – сказал баба́ позади нас. Он указал на одну из трех табличек, установленных вокруг статуи. – По легенде, она бросилась в воду в день своей свадьбы.

– Почему? – спросила я.

Баба́ пробежался глазами по тексту на табличке и сказал:

– Она была прекрасной дочерью великого индейского вождя Водопадов Черного Ручья. Они были индейцами племени чероки. Ее отец хотел, чтобы она вышла замуж за воина из другого индейского племени.

– Почему она не хотела выходить замуж? Принцессы в свадебных платьях такие красивые, – сказала Мар-Мар.

– Он был уродливый? – спросила я.

– Она любила мужчину из своего племени.

Я взобралась на нижнюю планку заборчика и попыталась подобраться ближе к табличке. Наверху я могла прочитать «Ноккалула». Красные тюльпаны склонялись к краям таблички, скрывая остальные слова.

– Ее убили? – спросила я.

Баба́ кивнул.

– Эту бронзовую статую установили в честь индейцев, которые жили вдоль этого ручья.

С того места, где я стояла, не было видно озера, в которое спадала вода. Я попросила баба́ поднять меня, чтобы я могла разглядеть лучше. Он передал корзину с термосом мама́н и поднял меня над забором. С папиных рук водопад казался пугающим и прекрасным одновременно. Маленькое белое облако укрывало брызги воды прямо перед тем, как она спадала в ручей. Обрыв под водопадом был темным, словно бесконечным. Упавшие камни, рассыпавшиеся по берегам, казались гладкими и отполированными до блеска. Я не могла поверить, что принцессе хватило смелости прыгнуть с такой высоты.

– Почему она хотела убить себя? – спросила я во второй раз. Мар-Мар потянула баба́ за штанину. Она тоже хотела посмотреть сверху.

Красные тюльпаны вокруг статуи наполняли воздух слабым сладким ароматом. Казалось, что принцесса Ноккалула танцует – обе ее руки были изогнуты в запястьях, пальцы вытянуты в воздухе. Она смотрела в глубины воды у своих ног. Прищурившись, я нашла ее глаза: они блестели от слез.

Когда мы вернулись домой ночью, я написала ака-джуну, что нашла в Америке мертвую принцессу. Я рассказала ему о Ноккалуле и о том, как она покончила с собой, прыгнув в водопад. И в этот миг я поняла, почему он настаивал, чтобы я узнавала названия цветов и искала в Америке прекрасных принцесс. Он подталкивал меня узнавать о культуре нового мира. Он хотел, чтобы я знакомилась с нюансами вкуса и темперамента, будто жаждущее влаги растение, высаженное в новую землю. Имя Ноккалулы было странным для меня, но с ее именем пришла история индейцев, что когда-то жили у изгибов того ручья. С именами до семилетней девочки с другого конца света добрались истории. С именами пришли аура и ароматы новой земли, солнечные дни и темные дни, и история страны, где я оказалась.

Глаз Бога

Вдруг вышла к нам из ворот толпа голых людей, и они не стали с нами разговаривать, а схватили нас и отвели к своему царю. И тот приказал нам сесть, и мы сели, и нам принесли кушанье, которого мы не знали и в жизни не видели ему подобного.

«Четвертое путешествие Синдбада-морехода»

Год учебы в Тегеране все-таки мне пригодился. Довольно скоро миссис Берри заметила мой быстрый прогресс в изучении английского и поняла, что я знаю математику лучше других детей в классе. Она разделила нас на группы разных цветов в зависимости от наших успехов в чтении. Каждая группа встречалась с ней по отдельности, пока остальные делали задания в классе. В черной группе был один-единственный ученик, и этим учеником была я. Это была последняя из групп, с которой она работала на утренних уроках. К декабрю она назначила мне для изучения учебники второго класса и велела каждый вечер дома смотреть в словаре по слову. У нас был только один словарь «Американского наследия», и тот принадлежал баба́. Он помогал мне искать в нем слова. Я переписывала значение в тетрадь и придумывала с этим словом предложение. Было очень неудобно искать слова и расшифровывать загадочные символы во взрослом словаре, но мне нравилось скользить пальцами по удивительно тонкой бумаге и щупать выкрашенные красным по обрезу страницы. Хрусткий шелест страниц заставлял меня чувствовать себя старше и мудрее, чем первоклашка, которая пытается сделать домашнее задание.

Накануне зимних каникул учителя первого класса решили нарядить огромную рождественскую ель, установленную на общей площадке наших классов. Миссис Берри объявила, что между первыми классами будет соревнование и тот, кто сделает самые красивые украшения, выиграет приз. Она попросила нас принести в школу палочки от мороженого и клубки пряжи красного, синего или белого цвета. Она сказала, что мы будем делать Глаз Божий.

Мы с Мар-Мар съели несколько мороженых и дали по одному мама́н, баба́ и Лейле, чтобы собрать потом палочки. В «Кей-марте» баба́ купил три мотка шерстяной пряжи разных цветов.

– «Глаз Бога»? Это что еще за поделка такая? – спросил баба́, когда отвозил нас в школу.

– Она расскажет нам сегодня. Я уверена, что мы выиграем, – сказала я.

– Это кто так решил? – сказала Мар-Мар.

– Вот увидишь. Мы сделаем лучшую поделку. А что вы будете делать?

– Это секрет. Миссис Гамильтон просила нас никому не рассказывать.

– А как вы будете это делать?

– Я не скажу тебе, Можи! И не думай меня провести!

На уроках я дождаться не могла, когда мы доберемся до поделки. Мне хотелось узнать, как будет выглядеть Глаз Божий, когда мы повесим его на дерево.

– Сперва нужно склеить две палочки крестиком. – Миссис Берри приклеила две палочки перпендикулярно друг к другу и подняла над головой. – Это будет скелетом вашей поделки. – Она взяла красную пряжу, нашла кончик нитки и обернула ее вокруг одной из палочек. Затем она обернула нитку вокруг другой палочки и продолжила делать так же, пока на ветвях креста не образовался маленький красный ромб. Мы принялись обвивать палочки нитками следом за ней. В середине мы использовали белую пряжу, а для наружного слоя синюю. Когда мы закончили, синий ромб обвивал красноглазый белый ромб.

– Миссис Берри, – сказала я, – почему он называется «Глаз Бога»?

Она кивнула и сказала классу:

– Можи задала хороший вопрос. За названием стоит целая история.

Все были заняты оплеткой крестов последним синим рядом.

– Мы научились этой поделке у мексиканских индейцев. Они плетут Глаз Бога в тишине, думая о Нем. Они делают маленькие кресты, чтобы благословить свои дома, свои дороги, своих детей. – Она подняла повыше тот, что сплела сама, и спросила: – Он вам ничего не напоминает?

Майкл, полный мальчик, который всегда носил джинсовый комбинезон, сказал:

– Цвета нашего флага? – Он был в оранжевой группе, идущей следом за мной.

– Отлично, Майкл. Мы сделали их, чтобы помнить наших соотечественников в Иране. Пусть Господь благословит их и вернет домой как можно быстрее.

Цвет и конфигурация стали мне понятны, едва миссис Берри упомянула флаг. Я видела американский флаг на каждом углу – когда мы гуляли по району, на нашем школьном дворе, по телевизору, когда баба́ смотрел новости на канале «Эй-Би-Си». Я видела, как его жгут и топчут разозленные люди в Иране. Я слышала в новостях об иранских студентах, что держат заложников в американском посольстве в Тегеране, но не задумывалась об этом до того дня.

– Теперь, если вы все закончили, вы можете повесить их на елку, – сказала она классу.

Я вскочила со стула и подбежала к дереву.

– Полегче, ребята! Не шумите.

Я на цыпочках прошла от своей парты к ели. Майкл шел за мной следом. Я хотела, чтобы моя поделка висела на верхних ветках, где-то, где ее все увидят. Я встала на цыпочки и подняла руки так высоко, как только могла. Я повесила свой Глаз Бога на ветку, обращенную к нашему классу. Мое творение закрутилось на своей синей петельке. В белую пряжу, которую я использовала, были вплетены серебристые нити, и они поблескивали, когда Глаз Божий покачивался, сверкая, будто звезда.

– Почему эти ваши не отпустят наших заложников домой? – сказал Майкл. Он прожигал меня взглядом – одна рука на поясе, другая в кармане джинсов. – Иранцы!

Я замерла перед ним, не зная, что делать.

Он достал руку из кармана, подпрыгнул высоко в воздух и сдернул мой Глаз с ветки. Он сломал его и обломки запихнул в свой карман.

– Незачем тебе его делать. Ты не американка, – он ухмыльнулся, повернулся ко мне спиной и пошел обратно в класс, будто ничего не случилось.

Глаза наполнились слезами, но я ничего не сказала. Я понятия не имела, почему иранские студенты держали заложников в американском посольстве. В моем простом семилетнем разуме была мысль, что ужасные новости о заложниках останутся в телевизоре и никогда не проникнут в мой класс. Мне не приходило в голову – даже на секунду, – что у меня будет стычка с одноклассником по поводу политического кризиса в Иране. Я поплелась обратно к парте, думая о разломанном Глазе Бога в его кармане.

По дороге домой Мар-Мар была очень возбуждена. Их класс выиграл конкурс с пятиконечными звездами, вырезанными из плотной бумаги и покрытыми разноцветным клеем с блестками. Их огромная золотая звезда была водружена на вершину дерева и сияла подобно солнцу поверх сверкающих звезд. Она не могла усидеть на месте и пролезла в пространство между передними сиденьями. В волосах и на щеках у нее сверкали блестки, когда она объясняла баба́, как они делали звезды. Я откинулась на сиденье, прислонила голову к окну и слушала Мар-Мар, пока мы проезжали улицу за улицей. Я теребила пальцы, пытаясь избавиться от липкого белого клея, который стал грязным и серым. Баба́ несколько раз бросал на меня взгляд через зеркало заднего вида, пока Мар-Мар трещала.

– А что ты, Можи? – сказал он. – Как ты сделала Глаз Бога?

Я пожала плечами.

– Легко, наверное.

– Папочка, – сказала Мар-Мар.

– Ты хотела сказать «баба́», Мар-Мар? – сказал баба́.

– Да, баба́. Их поделки не сверкали, как наши. Поэтому мы победили, – сказала она.

– Ладно. Но они старались. – Он подмигнул мне в зеркале. – Можи, не получится все время побеждать.

Я кивнула и ничего не сказала. Я замечала американский флаг на каждом углу. Я заметила, что на соседской двери висит венок, украшенный белыми, синими и красными цветами. Когда баба́ заглушил мотор, я сказала:

– Баба́, почему иранцы держат американских заложников в Тегеране?

– Ты слушаешь новости? – сказал баба́.

– Меня сегодня в школе спросил мальчик.

– Сложно объяснить. Почему он задал тебе такой вопрос? Вы что, обсуждаете в школе политику? – Он рассмеялся в голос.

Я знала, что, если настою, он начнет расспрашивать о подробностях, а я никогда не умела врать. Мне не хотелось рассказывать баба́ о том, что Майкл сделал с моим Глазом Бога. Об этом слишком больно было думать, и я не хотела сердить баба́. Я боялась, что он может пойти в школу и поговорить с директором. Поэтому я решила держать судьбу Глаза при себе.

В канун Рождества папин двоюродный брат Хуссейн пригласил нас к себе в квартиру на ужин. Он попросил мама́н приготовить по случаю иранское блюдо. Мама́н с радостью согласилась и решила приготовить горме-сабзи, персидское рагу с травами. Она купила лучшую кинзу, петрушку и шнитт-лук на рынке и целый день резала, посыпала специями и жарила травы. Мы с Мар-Мар помогали ей, обрезая стебли и промывая зеленые листья. Аромат зелени навевал воспоминания о кухне Азры. Я скучала по летним дням, когда Азра рассыпала горстки нарезанных трав на белых простынях на укрытом крышей заднем дворе, чтобы высушить их на холодные месяцы. Мама́н сложила ягнятину и фасоль в медленноварку, раскрошила сушеные персидские лаймы, которые привезла из Ирана, и посыпала ими мясо. Затем она добавила жареные травы и оставила мясо тушиться в лаймовом соусе на несколько часов, пока сама приготовила к рагу тарелку шафранового риса басмати.

Несколько гостей пришли в квартиру к Хуссейну раньше нас. Он сам открыл дверь и поприветствовал нас искренней улыбкой на широком лице. Он несколько раз приходил в гости после того, как мы приехали в Соединенные Штаты. Он встал на колени, чтобы обнять Мар-Мар и меня. Он достал из переднего кармана жвачку «Баббл-Ям» со вкусом винограда, дал нам по упаковке и расцеловал в щеки. Лейлу он поприветствовал легким рукопожатием и похвалил кашемировый кардиган, в котором та пришла. Ее карамельные кудри очень привлекательно рассыпались по сиреневому кашемиру.

К моему разочарованию, в квартире не было ни одного ребенка. Ни у кого из друзей Хуссейна не было детей. Мама́н с баба́ занесли укрытые фольгой блюда в открытую кухню, а мы с Мар-Мар поздоровались с гостями и расселись на большом диване. Гости спросили наши имена и в каком мы классе учимся.

Хуссейн освободил место под мамино блюдо на стойке из темного гранита и сказал:

– Добро пожаловать. Мы с обеда вас ждем.

– Нас или горме-сабзи? – Мама́н громко рассмеялась. Она сняла алюминиевую фольгу с рагу и риса, и по воздуху расплылся аромат трав.

– Вкусный и на сто процентов домашний.

– Я два года не ел горме-сабзи, – сказал Джалиль. У него было круглое лицо, подчеркнутое черной бородой в форме якоря.

– Тогда угощайся, пожалуйста, – сказала мама́н Джалилю.

– Ужин готов. Накладывайте, – сказал Хуссейн. Он встал возле стойки, чтобы раздать тарелки и салфетки.

Джалиль налил немного горме-сабзи на тарелку с рисом и попробовал.

– Потрясающе!

Пока все накладывали себе еду, Хуссейн включил телевизор. Новостной канал рассказывал о положении американских заложников в Иране. Кризис начался 4 ноября 1979 года, когда группа иранских студентов-радикалов ворвалась в посольство США и заточила работников в здании.

– И что теперь будет, когда шах уехал из нью-йоркской больницы в Панаму? – спросил Хуссейн.

– Так или иначе, шаха нужно вернуть в Иран, – ответил другой друг Хуссейна, Али. У него была такая же кустистая борода, как и у большинства иранских студентов, которые захватили посольство.

– Я думаю, неправильно захватывать посольство, надевать на глаза повязки, связывать и унижать бедных работников, – сказала Лейла. Она налила себе стакан воды. – Посольство считается территорией чужой страны.

– Ах, ах, их удерживают по обвинению в шпионаже. Ты же не думаешь всерьез, что американцы будут сидеть в сторонке и восславлять нашу революцию? – сказал Джалиль.

– Ты, возможно, слишком молода, Лейла-ханум, чтобы помнить государственный переворот, который шах устроил с помощью американцев, когда все иранцы возлагали надежды на Моссадыка, – сказал Хуссейн. Он окинул взглядом кудри Лейлы, когда та отпила из стакана. – У американцев дурная репутация любителей вмешаться в иранские дела.

– Это демонстрация власти, – сказал баба́. – Хомейни хочет показать миру, что он полностью контролирует ситуацию. – Он сидел на диване и ел из тарелки, которую держал на коленях.

Мы с Мар-Мар сидели у белой скатерти, которую мама́н расправила нам на ковре. Она помогала Мар-Мар есть рис и рагу, следя за тем, как ем я. Я отделила ягнятину от риса и отодвинула ее в сторону.

– Ешь мясо, – сказала мне мама́н.

– В рагу полезные вещества. Я ем рагу с рисом, – сказала я.

Мама́н нахмурилась от моих слов, но повернулась к баба́, беспокоясь, что разговор о заложниках становится напряженным.

– Они не знают, чего хотят, – сказал баба́. – Эти так называемые последователи линии имама» каждый день шлют противоречивые сообщения. В один день их представительница говорит, что заложники предстанут перед судом. В другой день она выходит и заявляет, что у заложников будет запоминающееся Рождество. На третий она объясняет журналистам концепцию мученичества и намекает, что эти бедные американцы в заложниках в отместку за юных иранцев, которых пытали и убивали в шахской тюрьме. Они не знают мелодии. Они играют на слух.

– Я с тобой согласен – требования у них непонятные. Что она имеет в виду под «запоминающимся Рождеством»? Она шутит? Да как может быть запоминающимся праздник в заключении? – сказал Хуссейн.

– Имам Хомейни показывает славный путь ислама миру. Он демонстрирует гостеприимство мусульман пленным христианам, что все мы братья по вере, передаваемой от Авраама, отца всех евреев, христиан и мусульман, – сказал Джалиль. Он размахивал руками, когда говорил. Он повернулся к баба́ и сказал: – Что до кровопийцы шаха, господин, то он должен быть возвращен в Иран и предан суду. Он должен получить, что заслужил, за преступления против человечества, которые совершил. Нельзя оборвать шестьдесят тысяч жизней и пойти своей дорогой.

Баба́ покачал головой и сказал:

– А кто утверждает, что он убил шестьдесят тысяч человек? Где доказательства? Хомейни так сказал?

– Это в новостях, везде. Матери мучеников знают это, глубоко в ранах, которые носят на сердце.

– Ох, какая грандиозная картина; сентиментальная, театральная! Раскачивающая неустойчивые эмоции масс! – сказал баба́ с раскрасневшимся от гнева лицом. Он поставил свою тарелку на кофейный столик, откинулся на спинку дивана и сложил руки на груди.

– Американцы хотят вернуть власть Павлиньему трону. История знает, что их уже ловили с поличным на этом деле, – сказал Али.

– Даже если шах не отдавал приказы убивать людей в таком масштабе, бо́льшая часть иранцев склонна в это верить. Они не могут забыть случившееся на площади Жале семнадцатого шахривара или множество невинных, которых САВАК пытал или убивал в тюрьме Эвин. Только справедливый суд смоет грязь с чистого золота, – сказал Хуссейн.

– Мы, иранцы, кормимся слухами. Мы сплетники. Мы забыли, как шах модернизировал Иран и изменил представление мира о нас. Как, по-твоему, тебя вдруг пустили учиться в Америку? Кто дал тебе силу цивилизованной нации, готовой к развитию? Кто? Хомейни? Со своей антиамериканской доктриной? – сказал баба́.

– Это-то и постановка, господин, чтобы вы и мы верили, что шах был верным слугой своего народа. Уродливая, грязная ложь! Иранцы знают, кому он служил. Имам Хомейни осветил его предательское лицо.

– Следи за языком, молодой человек! – сказал баба́. – Кого ты зовешь предателем? – Он с силой ударил кулаком по мягкому подлокотнику дивана.

Я перестала есть и неотрывно смотрела на баба́, в испуге от того, что будет дальше. Мама́н больше не обращала внимания на меня или Мар-Мар. Она продолжала водить ложкой по тарелке Мар-Мар, смешивая уже перемешанный рис и рагу. Мар-Мар переводила взгляд с меня на баба́.

– Салават беферестин, – сказал Хуссейн. – Джалиль, пойди подлей горме-сабзи себе на рис.

– Хочешь воды? – Мама́н встала с пола, чтобы принести баба́ стакан.

Джалиль перевел внимание на телевизор и уселся на табурет возле кухонной стойки. Хуссейн подскочил к телевизору и сделал погромче. Успокаивающий звук рождественского гимна расплылся поверх играющего на заднем фоне органа. Мама́н принесла баба́ стакан воды и подмигнула ему, передавая напиток.

По пути домой мама́н сказала, что разговоры в квартире Хуссейна были, на ее вкус, недружелюбными и неподходящими для нас. Хоть я и не понимала некоторых слов и фраз, которые использовал баба́ и другие, я чувствовала враждебность в их голосах. Лежа на верхней полке нашей двухэтажной кровати в ту ночь, я подслушивала разговор родителей через тонкую стену между нашими спальнями. Я завела привычку вслушиваться в их поздние беседы, поскольку они часто обсуждали вещи, касающиеся нас с Мар-Мар.

Я услышала, как мама́н сказала:

– Но тебе не стоило спорить с ними.

– Они не знают, кто предатель. Они ничего не знают об истории.

– Да, они молоды и невежественны.

– Что американцы и весь мир будут думать о нас? Что мы кучка варваров, влезающих на стены, ослепляющих и захватывающих иностранцев?

– Ну, азизам, ты не можешь изменить происходящее в Иране, споря с этими студентами. У них такой же образ мыслей, как и у тех, кто захватил посольство.

– И как нас будет впоследствии судить история?

После этого я не слышала ни слова. Их голоса заколебались и затихли, будто мама́н накрыла маленьким колокольчиком-гасителем свечное пламя. Может, они поцеловались? Я не знаю. Но слова, сказанные баба́, задержались в моих мыслях. Были ли мы варварами, как он сказал? Это слово не было для меня новым. Ака-джун рассказывал много сказок о варварах. Он упоминал их в историях о путешествиях Синдбада. Те, кто захватывал торговцев и моряков, кормил их жирной едой и обмазывал кокосовым маслом, только чтобы раскормить и зажарить для царя варваров. Царя, который питался только жирными и маслянистыми телами. Неужели мы вели себя, как те варвары? Единственное, на что я надеялась в ту рождественскую ночь, – это чтобы американцев освободили и кризис заложников закончился, чтобы Майкл или любой другой ребенок больше меня не задирали из-за него. Я ненавидела кокосовое масло, и мысль о том, чтобы размазать его по чьему-то телу, была отвратительной. Я не хотела, чтобы меня звали варваром. Я хотела быть иранкой без каких-то других названий.

Иранский кризис заложников не закончился в то Рождество или на Новый год, как многие надеялись. Он тянулся всю весну. Каждый раз, когда баба́ включал новости по телевизору, счетчик в верхнем левом углу экрана показывал число дней, которые американцы удерживались в посольстве против своей воли. Начинать день с обзора ситуации на радио, когда баба́ вез нас в школу, стало рутиной. Казалось, что злой ифрит наложил темное заклятье на нашу жизнь в Америке. Наши соседи подозревали, что мы иностранцы, из-за тона нашей кожи, наших темных волос и акцентов родителей, но они не знали, из какой части света мы приехали. Мама́н и баба́ с ними не общались.

Однажды в марте, когда мы готовились к Новрузу, баба́ позвал нас с Мар-Мар в гостиную. Он сказал, что должен сообщить нам что-то важное. Мама́н выглянула к нам из кухни с глубокой миской, в которой она смешивала желтки и грецкие орехи для нашего любимого печенья на Новруз. Миску она устроила на животе – мы ждали появления братика в мае.

– С сегодняшнего дня, если кто-то спросит, откуда вы, не говорите, что вы иранки, – сказал баба́. – Наша родина – Иордания, понятно?

– Баба́, а где находится Иордания? – спросила Мар-Мар.

– Почему Иордания? – спросила я.

Мама́н перестала взбивать тесто. Ритмичное постукивание ее вилки оборвалось, и повисла тяжелая тишина. Мы все обернулись к ней, замершей в дверях с вилкой в воздухе.

– Иордания? – удивленно спросила она.

– Потому что американцы теперь дружат с иорданцами, – сказал баба́. – Иордания – арабская страна неподалеку от Ирана. Если принесешь карту, я тебе покажу.

Мар-Мар сбегала в нашу спальню и принесла блестящую карту мира, которую баба́ купил нам пару месяцев назад. Он развернул карту и указал на страну, формой походящую на перевернутую галочку неподалеку от Средиземного моря.

– Можно было бы назвать ее соседкой Ирана, если забыть про Ирак.

– Баба́, но мы иранцы. Зачем нам говорить людям, что мы из Иордании? – сказала Мар-Мар.

– Баба́, ты разве не говорил, что мы из великой страны? – спросила я. – Мы больше, чем эта крошечная страна. Зачем нам вдруг становиться иорданцами? – Я коснулась гладких коричневых гор Ирана на поверхности карты.

– Никогда, никогда не сомневайся в славе нашей цивилизации, – сказал баба́. – Мы знаем, кто мы, но некоторые наши соседи не очень хорошо знакомы с нашей страной. Они могут перепутать нас со злодеями, которые удерживают заложников в Иране. – Он указал на телевизор, стоящий в углу гостиной. – Вы смотрите новости каждый день?

– Да, – сказали мы хором.

– Я не хочу, чтобы кто-нибудь задирал вас за то, что вы из Ирана.

– Папочка… ммм… баба́, а что значит «цивилизация»? – спросила я.

– Это значит, что у нас в Иране было, ну, до сих пор есть хорошо организованное общество. У нас великое искусство, музыка и литература, которой мы гордимся. Наш народ восхищался красотой с древних времен.

– Баба́, а эти варвары позволят американцам вернуться домой? – спросила я.

– Они знают, что Марси ждет, когда ее брат вернется домой? – спросила Мар-Мар. – Разве они не видели по телевизору, как она плачет?

– Откуда ты взяла это слово, Можи? – спросил баба́.

– В историях про Синдбада, – сказала я.

– Понятно, – сказал баба́, кивая. – Ну, мы не будем звать их варварами, но они совершили возмутительное, нецивилизованное нападение на американцев.

– А что значит «нецивилизованное нападение»? – спросила я.

– Ля иляха илля-Ллах! – сказала мама́н из кухни. – Девочки, разве вам не пора делать домашнее задание? – Она ложкой выложила тесто на противень и поставила его в духовку. Затем зашла в гостиную и сказала: – Может, позволишь этим иорданским девочкам сделать домашнее задание и поразмышлять о смене национальности пару дней, прежде чем начнешь читать им лекции о цивилизации?

Баба́ громко рассмеялся.

– Конечно, моя иорданская госпожа.

Мама́н уселась на диван возле меня и привлекла к себе, чтобы поцеловать в макушку. Она пальцами расчесала мои волосы и бросила взгляд на сияющую под лампой карту. Я аккуратно сложила ее, стараясь вернуть ей изначальную форму.

– Баба́, – сказала я, – а ты можешь купить нам глобус, такой же, как в классе?

– Карты тебе уже не хватает?

– На глобусе горы рельефные, а у океанов есть края. Можешь, пожалуйста? Я видела пару в «Кей-марте».

– Тебе нравится география? – спросила мама́н.

Я кивнула и сказала:

– На нашем глобусе ужасно много островов и ужасно много эксцентричных названий.

– Эксцентричных! – Она погладила меня по голове и подмигнула баба́.

– Когда в следующий раз зайдем в «Кей-март», заглянем в отдел со школьными принадлежностями. – Он вскочил с дивана, чтобы включить телевизор.

Карла, дочка наших соседей, была на год младше Мар-Мар. Она возвышалась над нами обеими и носила только платья. Ее мать, должно быть, очень любила кукол, раз все время покупала Карле платья и одевала ее как куклу. Плиссированные или прямые, когда мы играли, на ней всегда были яркие платья. Ее веснушки на солнце темнели, будто шоколадные точки, и она всегда заправляла мягкие русые волосы за большие торчащие уши. Она была единственным ребенком, которому нравилось играть с нами и есть мамин шафрановый рис. Каждый день в четверть шестого она стучала в нашу дверь и говорила «шалом» – потому что не могла произнести «салам» на наш манер. Мы устраивали чаепития с нашими куклами и раскрашивали раскраски с Чудо-женщиной, когда она была у нас в гостях. Поздней весной мы ездили по улице взад-вперед на велосипедах. Я ездила быстрее всех, хоть и была самой маленькой, и мне часто приходилось дожидаться Карлы и Мар-Мар в конце улицы.

Субботним утром в апреле, когда кизил у нас во дворе был в полном цвету, мы много раз объехали район. Солнце припекало, и к полудню нас одолела жажда. Мы подъехали к дому Карлы, цепляясь за рули велосипедов и пытаясь отдышаться, готовясь к следующему заезду. Мать Карлы вышла на крыльцо наполнить миску их черного кота. На ней было пышное снежно-белое платье, которое скрывало ее худые ноги и делало похожей на одуванчик на тонком длинном стебельке. Она позвала нас, насыпая в миску кошачий корм.

– Не хотите зайти попить лимонада?

Карла кивнула.

– Давайте зайдем.

Мы с Мар-Мар никогда не бывали в их доме. Мы остались на месте.

Карла заметила нашу неуверенность и сказала:

– Мы быстро вернемся. – Она зашла следом за своей матерью и пропала в холле. – Заходите! – крикнула она изнутри.

Я быстро посмотрела на Мар-Мар.

– Пойдем?

Мама́н не нравилось, когда мы заходили в дом к соседям, но мы обе устали и хотели пить. Мы решили зайти на пять минут за лимонадом, а потом вернуться к велосипедам. Прохладный темный холл вел в гостиную. В отличие от наших пустых комнат, их дом был обставлен красивой деревянной мебелью. В конце мрачного холла стояли высокие напольные часы. Они начали отбивать двенадцать, пока мы слонялись мимо декорированных стен. Окно-эркер в гостиной было занавешено кремовым тюлем и занавесками с астрами. Мы с Мар-Мар сели на обтянутый белым хлопком диван, смотрящий на окна, а Карла устроилась на широком кресле перед нами, пока мы ждали, когда ее мать принесет лимонад. Старый граммофон, похожий на тот, что был у Лейлы и Сабы, играл «Я был тебе нужен» – популярную песню о любви, которую я много раз тогда слышала. Измотанные и умирающие от жажды, мы растеклись по сиденьям, слушая песню.

Меня охватили воспоминания, стоило мне только бросить взгляд на шторы, свисающие с карнизов. Мама́н раньше брала нас с собой на улицу Зартошт в центре Тегерана, чтобы купить ткани для шитья платьев. Магазины на Зартошт были известны тканями для обивки, штор и одежды. Я щупала шторы, пока мама́н торговалась с продавцами. Астры с лавандовыми лепестками, обнимающими золотистые пыльники, были моим любимым узором. Цветы, игривые и застенчивые, жили на грубом, накрахмаленном хлопковом фоне, и лепестки чуть меняли цвет, когда я их гладила. Я чувствовала запах морской влажности, будто в своих нитях они несли морские брызги. Однажды я спросила мама́н, не сошьет ли она мне цыганскую юбку из этих штор с астрами. Я мечтала о том, как буду танцевать по дому, размахивая в воздухе подолом и распространяя запах моря.

Среди меланхолии момента я вдруг заметила океанскую голубизну глобуса в дальнем углу комнаты. Огромный глобус сиял подобно звезде на подставке из вишневого дерева, привлекая меня, будто магнит. В следующий миг я обнаружила себя возле него, касаясь выпуклых янтарных гор.

– Тебе нравится глобус? – спросила мама Карлы, вытряхивая меня из мечты. Она зашла в комнату с тремя стаканами, наполненными вишневым «Кул-эйдом».

– Мне нравятся глобусы и карты. – Я бросилась обратно и уселась на диван.

– Ну-ка, выпей лимонада и покажи, что знаешь. – Она поставила напитки на мраморный столик перед диваном.

Карла вскочила с кресла и за три секунды заглотила свой «Кул-эйд».

– Можи? Правильно? – спросила она Мар-Мар.

– Нет, мам, она Мар-Мар. Она выглядит старше, но на самом деле нет, – сказала Карла.

– Карла все время про вас говорит.

– Спасибо, мэм, – сказала Мар-Мар, беря стакан с подноса.

– Вам, девчонкам, надо бы почаще к нам заглядывать. Карле нравится с вами играть. – Она устроилась в кресле и положила одну ногу на другую, принимаясь болтать остроносыми туфельками в воздухе. – Ну-ка, скажите, откуда вы родом?

Я поставила «Кул-эйд» обратно на поднос и подбежала к глобусу, чтобы провернуть его к Ближнему Востоку. Голубая сфера несколько раз прокрутилась вокруг своей оси, прежде чем я нашла на карте Иран.

– Мы с Мар-Мар родились тут! – Я коснулась выпуклых гор Эльбурс. – У подножия потухшего вулкана под названием Демавенд.

– Ох, – сказала мама Карлы. Она поднялась со своего кресла и подошла ко мне. Чуть наклонилась и всмотрелась в глобус. – Но эта горная гряда в Иране.

– Да, мэм. Мы родились в Тегеране, столице Ирана. Наша страна раньше называлась Персией и мы – персами. Персия была великой империей. Вы что-нибудь слышали о нашей истории?

– Ха! Но я думала, вы, девчонки, из Иордании.

Мар-Мар молча покачала головой. Я вдруг вспомнила все про Иорданию и поняла, какую путаницу навела.

– Да, я имела в виду, в виду, что Персидская империя тянулась в старину до самого Средиземного моря. Она включала и Иорданию тоже, – сказала я. – Ирак и Иордания раньше были частью Персии. – Я скользнула дрожащими пальцами от гор к синему морю.

– Понятно, – сказала она. – Ты много знаешь об истории, так? – Она вернулась к креслу. – Хотите еще лимонада?

– Спасибо, мэм. Можно мы вернемся к велосипедам? – сказала Мар-Мар.

– Да! – закричала Карла. – Я в этот раз выиграю!

Мар-Мар с Карлой выскочили из комнаты. Я на нетвердых ногах последовала за ними, стыдясь разговора, который сама же начала, в ужасе от того, что раскрыла нашу национальность, испуганная папиной реакцией на то, что я нарушила его правило. Волна сожаления накрыла меня, когда я поняла, что поставила под удар себя, Мар-Мар и всю семью.

Мы несколько дней ждали Карлу в четверть шестого. Но она не приходила играть с нами. Мы гадали, не заболела ли она, и я решила однажды проверить, как она, когда мы катались на велосипедах. Мар-Мар осталась сидеть на своем возле крыльца, а я поднялась постучать в их дверь. Через несколько секунд мама Карлы открыла.

– Здравствуйте, мэм, – сказала я. – Карла может выйти поиграть с нами?

– Карлы нет дома. Она уехала с отцом повидаться с бабушкой, – сказала она. В тот день на ней было лимонного цвета кружевное платье с бирюзовым поясом. Она положила ладонь на талию и сказала: – Ее не будет несколько дней. – Она захлопнула дверь, не попрощавшись.

Я пожала плечами, поворачиваясь к Мар-Мар. Едва я залезла на свой велосипед, как она сказала:

– Можи, смотри!

Я проследила за ее взглядом и посмотрела на эркер. Карла выглядывала из-за штор с астрами. Она махала нам и улыбалась. Но вдруг она посмотрела себе за спину и опустила штору.

Через две недели после инцидента в доме Карлы все соседи знали, что мы иранцы. Рядом с кладбищем рос огромный клен, под которым дети собирались после школы. Они обвязали веревкой шину от грузовика и подвесили к ветке клена, чтобы сделать качели. Мы с Мар-Мар иногда ходили туда и качались по очереди с другими детьми. Однажды после грозы мы поехали на велосипедах на самую вершину холма. Велосипеды мы оставили у низкой стены кладбища. Ветер в грозу разбросал лепестки кизила по дорожке, будто белый цветочный ковер. Как всегда, мы поздоровались с другими детьми и присоединились к кружку вокруг качелей. Я заметила, что высокий мальчик, возле которого я стояла, сделал шаг в сторону. Никто нас не поприветствовал.

– Кто последний? – спросила я.

– Ты сегодня качаться не будешь. Ни ты, ни твоя сеструха, – высокий мальчик рявкнул на меня.

– Почему? – спросила Мар-Мар.

– Потому что вы держите наших заложников! – крикнула в ответ девочка на качелях.

Она спрыгнула с шины и протопала по зеленой траве к Мар-Мар. Она уперлась руками в грудь Мар-Мар и сказала:

– Вы разве не иранцы? Мама Карлы нам сказала!

Мар-Мар повалилась на мокрую траву.

Высокий мальчик вцепился в веревку качелей и потянул ее к себе.

– Не будет вашей очереди. Катитесь домой! – прокричал он.

Мы с Мар-Мар пошли обратно к велосипедам, одиноко прислонившимся к стене под кизилом. Я видела, что по щекам Мар-Мар катятся слезы. Она вытерла лицо грязными руками. Теперь под глазами осталась полоска грязи.

– Не плачь, Мар-Мар. – Я попыталась подбодрить ее. – Мы поедем домой и будем играть вдвоем. – Но мое сердце разбивалось от ее слез. Она была самой терпеливой девочкой из всех, что я видела за свою жизнь. Она никогда не плакала, когда мы ссорились или когда мама́н ее отчитывала. Больно было слушать обвинения, когда мы никак не были связаны с заложниками. Я похоронила историю с Глазом Бога глубоко в сердце. Мне хотелось успокоить Мар-Мар, но как я могла утешить ее, когда была глубоко ранена сама?

Больше мы никогда не катались на велосипедах по району.

Обратно к морю

И если бы твое сердце не полюбило меня, и ты бы не поставил меня впереди всех твоих наложниц, я бы не пробыла у тебя и одного часа и бросилась бы в море из этого окна, и пошла бы к моей матери и родным.

«Сказка о Бедр-Басиме и Джаухаре»

Одной майской ночью я проснулась оттого, что Лейла говорила с кем-то шепотом по телефону. Я в темноте потерла глаза, чтобы разглядеть круглые часы на противоположной стене. Маленькая стрелка указывала на три. С кем Лейла разговаривала так поздно ночью? Мар-Мар все еще крепко спала на постели внизу. Едва я поставила ногу на первую ступеньку, чтобы слезть вниз, как дверь спальни открылась, и внутрь проник свет из гостиной. Лейла стояла в дверях.

– Ты не спишь, Можи? – прошептала она.

– Нет, хале, – сказала я. – Кто звонил?

– Звонил баба́, – сказала она, – ваша мать только что родила мальчика. Они оба здоровы, и мальчик крупный.

Я спрыгнула со второй ступеньки и подбежала к ней. Я была так рада, что не знала, что сказать. Мар-Мар резко села в постели, когда я спрыгнула на пол. Она сощурилась, пытаясь что-то увидеть в темноте.

– Что происходит?

– Мар-Мар, – сказала я, – мама́н только что родила маленького мальчика.

Мар-Мар поднялась с кровати и подошла к нам. Она присоединилась ко мне в объятьях Лейлы.

– Мобарак баше[17], – сказала Лейла нам обеим. – Вам будет ужасно весело с новым ребенком.

Весь день в школе я не могла дождаться момента, когда увижу в больнице мама́н и братика. День матери был на подходе, и в школе мы сделали своим мамам открытки. Я гадала, как мама́н чувствует себя после родов. Во время последних месяцев беременности она выглядела уставшей, и ей было тяжело передвигаться. Я надеялась, что она станет подвижной и энергичной матерью, которую я знала.

Поездка из школы в больницу заняла вечность. Я не могла понять, почему баба́ едет так медленно, больше пяти секунд проводя у каждого знака «СТОП». Казалось, будто светофоры горели красным дольше обычного и каждая машина ехала быстрее нас. Я стояла в пространстве между двумя передними сиденьями, не в силах усидеть на заднем.

– Баба́, далеко еще до больницы?

Мар-Мар вскочила с места и втиснулась между мной и папиным сиденьем.

– Баба́, на кого он похож? Наша учительница сказала, что у всех деток милые носики-кнопки.

– Мар-Мар, хотя бы рюкзак свой на сиденье положи. Ты меня раздавишь, как помидор! – закричала я.

– Ты всю дорогу стояла. Я хочу задать баба́ вопрос.

– Я спросила раньше тебя. А ты просто влезла.

– Успокойтесь, девочки. Вы должны сесть. – Баба́ громко рассмеялся. Он завернул на парковку для посетителей у больницы. – Мы почти на месте.

– Баба́, а как мы назовем ребеночка? – спросила Мар-Мар.

– Посмотрим, – сказал баба́.

Он заглушил мотор и отпер двери. Я выпрыгнула из «Шеви», надеясь добраться до мамы раньше Мар-Мар. По пути в лобби я задумалась, как мама́н и баба́ выбрали наши имена. Баба́ занес наши рюкзаки в лифт и сказал:

– Не забудьте помыть руки перед тем, как коснуться ребенка.

Едва двери лифта открылись, мы увидели висящий в деревянной раме на стене рисунок с изображением светловолосой матери с голым новорожденным на руках. Баба́ нажал на кнопку возле зеленых двойных дверей, и мы принялись ждать ответа. Голос пожилой дамы спросил папино имя. Проверив его, дама открыла нам двери. Этаж матери и ребенка пах цветущими розами. Вазы с цветами украшали сестринский пост, и на двери каждой палаты висели букеты – цветы к Дню матери. Баба́ встал у двери в холл и поманил нас. День был таким длинным, что я не могла поверить, что увижу мама́н и ребенка. И вот наконец моя мама, сидящая на кровати и прижимающая к груди ребенка. Завернутый в пушистый плед, маленький человечек сосал ее грудь.

– Курбонетун берам[18], – сказала мама́н, едва увидев нас. В глазах у нее стояли слезы, а уголки губ были подняты в слабой улыбке. – Идите сюда. – Ее черные волосы были растрепаны, но щеки были гладкими и яркими от набранного за беременность веса.

Мы с Мар-Мар наклонились над кроватью, чтобы рассмотреть малыша. Мама́н достала сосок из его рта и подняла его повыше. Глаза были закрыты – он мирно спал.

– Посмотри на его нос, – с восторгом сказала Мар-Мар. – Мама́н, можно его подержать?

– Я первая. Я же старше, – сказала я.

– Помните, что я говорил? – сказал нам баба́.

Мы бросились к ванной, пытаясь обогнать друг друга в гонке к мылу.

– Можи, у старших сестер должно быть терпение! – прокричала Мар-Мар, когда я вырвала мыло у нее из рук.

– А ты должна ждать своей очереди, Мар-Мар! Я на год, три месяца и три дня старше тебя.

Лейла засмеялась.

– Не время ссориться. – Она еще утром пришла помогать мама́н. – Хотите качи? – спросила она.

– Что такое качи? Это вкусно? – спросила Мар-Мар.

– Это специальный десерт для женщин, которые только что родили, – сказала Лейла. – По сути, жидкая халва, сладкая и густая. Азра прислала мне рецепт несколько дней назад.

Я заметила стоящий на подоконнике горшок. Насколько я помнила, Лейла впервые что-то готовила. Мама́н позволила нам обеим немножко подержать ребенка. У него был милейший носик с россыпью крошечных белых точек, а на бровях почти не было волос. Лейла налила нам по мисочке качи. Баба́ взял у Мар-Мар ребенка и поцеловал маленькие ножки.

– Мы назвали его Мохаммед, – тот, кого славят, – сказал баба́.

– Будем звать его Мо, – сказала мама́н следом. – Пусть Аллах будет благословлять его всю жизнь.

Я съела несколько ложек качи, слушая родителей. В голове у меня была такая же сладкая и сложная смесь эмоций, как десерт. Я была вне себя от восторга от появления ребенка, но все же чувствовала себя отстраненной от маленького создания, которое вдруг стало центром вселенной моей семьи. Я еще не чувствовала связей близости, как у меня было с Мар-Мар. Будет ли маленький мальчик мне тем же, кем Мар-Мар? Я покрутила ложку в миске, зачарованная завитушками, оставшимися на поверхности качи. Я не понимала эмоций мамы в тот момент. Почему она заплакала, когда увидела нас с Мар-Мар? Она отдалялась от нас из-за нового ребенка?

Мохаммед, подумала я, какое красивое имя.

В начале июля баба́ отвез нас в парк Гюнтерсвилль неподалеку от берегов реки Теннесси, примерно в часе езды от Хантсвилля. Мы с Мар-Мар радовались поездке, потому что баба́ обещал, что мы сможем поплавать в озере и поиграть на пляже. У меня были приятные воспоминания о Каспийском море на севере Ирана, где мы отдыхали на хорошо оборудованном частном курорте, построенном для высокопоставленных офицеров шаха и их семей. Мы с Мар-Мар любили собирать на пляже ракушки – игра, про которую мы почти забыли. Тысячи маленьких морских созданий жили у берега, где пенистая вода впитывалась в песок. Мы боялись, что эти создания будут ползать по нашим ногам, и потому играли далеко от берега на сухом песке, пока мама́н и баба́ не брали нас на руки и не проносили над пугающим местом, где вода встречалась с песком. Я гадала, как другие дети не боялись этих ползучих маленьких монстров и босиком заходили в воду. Мы качались на поверхности с помощью надувных нарукавников, будто светящиеся поплавки на конце удочки. Мама́н и баба́ хватали нас за ноги и играючи тащили под воду.

– Посмотри, какую блестящую треску я поймала! – говорила мама́н, хватая меня и целуя в щеки.

Но мама́н была безразлична к поездке в Гюнтерсвилль. Она сказала, что лучше останется дома и будет ухаживать за Мо, который был слишком мал, чтобы оценить пляж. Баба́ нахмурился и сказал, что с ребенком все будет хорошо в люльке. Она не спорила с баба́ и собрала наши пляжные полотенца, пока мы прыгали от радости на диване.

В парке дети плавали в сверкающем озере. Хрусталики песка переливались на солнце, будто одноглазый вор тащил за собой мешок с драгоценными камнями, не замечая, как они сыплются наружу. Баба́ нашел пустой стол для пикника с развернутым над ним зонтом и попросил нас разложить там вещи. В тот день мы были одеты в сарафаны на лямках с квадратными подолами, платья, которые мама́н сшила нам из одной ткани. Мамин подол спускался чуть ниже колен, а наши до лодыжек. У нас с Мар-Мар под платьями были купальники, и мы были готовы прыгнуть в воду, как только доберемся до озера.

– Мама́н, ты пойдешь с нами? – спросила Мар-Мар.

Мама́н собрала волосы резинкой и снова надела на голову соломенную шляпу.

– Я буду присматривать за вами отсюда, – сказала она. Она обмахнула лавку кухонным полотенцем и оправила платье, чтобы сесть.

– Но, мама́н, мы хотим играть с тобой, как раньше! – сказала я.

– Кто-то должен присматривать за Мо, – сказала она. Она склонилась, чтобы посмотреть на Мо, спящего в своей люльке. – С вами может пойти баба́.

– Я могу присмотреть за Мо, если хочешь пойти с девочками, – сказал баба́.

– Нет. Я предпочту посидеть тут с ним.

Баба́ не настаивал. Он расстегнул сумку, чтобы достать свои плавки. Я чувствовала гнетущую тишину, повисшую между ними, пока мы готовились к тому, чтобы пойти к озеру.

Мы с Мар-Мар плавали в теплой воде и играли друг с другом, пока баба́ приглядывал за нами со стороны. Несмотря на спокойствие момента, я чувствовала себя не в своей тарелке. Было ли это оттого, что мама́н не присоединилась к нам, как раньше? Или потому, что я была на новом месте, не таком знакомом, как Каспийское море?

Киноварное солнце окрасило верхушки пеканов и красных кленов, когда мы вышли из воды и завернулись в полотенца. Мы уже готовились уезжать, когда Мар-Мар вдруг заметила порез на лодыжке. Это был прямой порез, покрытый песком и водорослями. Она начала плакать, как только увидела кровь. Мама́н изучила рану и достала из сумки пластырь. В закрытом на молнию кармашке сумки у нее всегда были успокаивающие кремы и салфетки. Она села на лавку, устроила Мар-Мар у себя на коленях и сказала:

– Все будет хорошо, Мар-Мар. Не плачь. – Она смахнула песок с ранки чистым полотенчиком и приклеила пластырь. Но Мар-Мар продолжала плакать. – Знаешь, что Азра сделала, когда я поранилась на пляже?

– Что?

– Когда я была маленькой девочкой, у меня был порез на ноге, больше и глубже, чем у тебя, – сказала она. – Азра сломала пополам огурец и потерла половинкой мою рану.

– Огурцом? – сказала я.

– Помогло?

– Да, помогло. Он высосал соль из раны, и ее перестало жечь, – сказала она. – В Иране есть озеро под названием Урмия. Это соленое озеро, вы знали? В нем нельзя утонуть, потому что ты всегда будешь на поверхности соленой воды. Но немногие смеют зайти в него.

– Почему? – спросила Мар-Мар. Она забыла о слезах.

– Если крошечная капля соленой воды попадет в глаза, они будут страшно гореть. И обычно люди из-за этого не заходят в воду. Но у нас было тайное средство от этого.

– Какое средство? – спросила я.

Мама́н посмотрела на алое озеро и улыбнулась. Я впервые увидела слабую улыбку на ее губах с тех пор, как она родила.

– Огурец? – сказала я.

Она кивнула.

– Да, Можи. От горящих глаз у нас был огурец. Мы терли им глаза, едва на лицо попадали брызги. У Азры было тайное средство от всех болячек.

Соломенная шляпа отбрасывала тень на ее глаза. В затухающем свете заката мне не было видно, наполнены ли они слезами. Она высушила уголки глаз предплечьями. В тот миг мне больше всего хотелось разломать огурец и потереть им ее глаза. Никогда в своей жизни я не могла выносить ее печальных глаз.

Мама́н снова начала курить. Однажды, разыскивая соломинку, я нашла пачку «Уинстона» в глубине кухонного ящика. Я чувствовала знакомый запах на ее волосах, но никогда не думала, но она снова примется курить одну за другой до той ночи, когда увидела ее на крыльце. Я проснулась от кошмара и пошла искать ее, но в ее комнате было пусто. Испуганная и дрожащая, я увидела, как тлеющий кончик ее сигареты сверкает на крыльце подобно кошачьему глазу. Она сидела, сгорбившись в кресле-качалке, вдыхая дым в легкие. Днем баба́ повез Лейлу в Бирмингем и еще не вернулся. Ее приняли в Университет Алабамы в Бирмингеме, и ей нужно было переехать до начала занятий.

Я выбежала на крыльцо и сказала:

– Мама́н, мне приснился кошмар!

Она вздрогнула и затушила сигарету о блюдце, которое держала на коленях.

– Ты меня напугала, Можи!

Она поставила блюдце на пол и открыла мне объятья. Мы несколько минут вместе качались взад-вперед в тишине. Я удивилась, что она не стала расспрашивать меня о кошмаре. Обычно она выспрашивала все детали, а потом советовала не обращать на него внимания. Я хотела спросить, почему она оставила Мо в спальне и курила одна в темноте. Но не посмела. Глубоко в душе я знала, что ответ – если я вообще его услышу – мне не понравится. В блюдце я насчитала пять бычков. Я ничего не сказала и позволила ушам наслаждаться мелодичной музыкой ее сердца.

Баба́ приехал домой поздно ночью, вымотанный и невыспавшийся. В поздних подъемах для него не было ничего необычного. Но в то воскресное утро мы покончили с завтраком задолго до того, как он вышел в кухню. Он пожаловался на страшную головную боль и попросил у мамы аспирина. Мама́н мыла в раковине рис на обед, а мы с Мар-Мар раскрашивали раскраску с Чудо-женщиной на полу кухни. Повсюду валялись разноцветные карандаши – и под столом, и под стульями. Одурелый и с полуприкрытыми глазами, по пути к столу баба́ наступил на несколько карандашей, и один из их вонзился ему в большой палец. На пол упала капля крови. Он застонал и пропрыгал к стулу, чтобы изучить свое ранение.

– Вы двое не можете поиграть снаружи? Зачем разбрасываете карандаши по полу? – раздраженно спросил он.

Мама́н схватила бумажное полотенце и дала его баба́. Он вытер кровь и всмотрелся, не осталось ли в пальце грифеля.

– Они не могут пойти играть снаружи. Никто с ними не играет. Они заточены внутри.

Баба́ поднял голову и всмотрелся в мамины глаза.

Она смотрела прямо на него. Ее волосы были растрепаны, правое плечо выглядывало из овального ворота бесформенного платья.

– Мы все заточены, – сказала она.

– Что ты имеешь в виду?

– Именно то, что сказала. Мы здесь в заключении, ровно как те бедные заложники. Заточены в этом доме, в этом удушающем предубеждении, что нас окружает. Если бы не ты, если бы не доверие, которое я питала к тебе и твоим планам, я бы не покинула Иран и на единственный день!

Баба́ замер на стуле, все так же прижимая бумажное полотенце к пальцу ноги. Вода текла в дуршлаг, смывая в сток сломанные рисинки. Я слышала, как они шуршат, уносясь водоворотом в трубу. Мар-Мар подползла ко мне и прижалась к руке. Мы в тишине смотрели на баба́ и мама́н, пораженные, будто в ожидании взрыва.

– Не обвиняй детей в том, что они сидят дома и рисуют на полу! – рявкнула мама́н. – Никого не обвиняй. Худшего времени для того, чтобы приехать в Америку, и придумать нельзя. Это было неправильно, просто неправильно!

Она перегнулась через стол и схватила конверт, который лежал возле хлебной корзинки. Она достала письмо из разорванного конверта, развернула листы бумаги и бросила их перед баба́. Ни разу не взглянув на нас, она достала Мо из люльки и вышла из кухни. Дверь спальни она закрыла за собой с грохотом.

Баба́ взял письмо кровавыми пальцами и пробежался по строкам. Когда он перешел ко второй странице, мы с Мар-Мар собрали карандаши с пола и бросились в убежище нашей спальни, не зная, что будет дальше. Я гадала, какое такое важное сообщение пряталось в том письме, которое мама́н показала баба́.

Баба́ приготовил рис с укропом в рисоварке и на обед покормил нас им с пустым йогуртом. Он впервые нам готовил. Он попросил меня сходить в их спальню и позвать мама́н на обед. Мама́н не ответила, когда я постучала. Я умоляла ее выйти к нам на обед. Я слышала, как плачет в комнате Мо. Через несколько секунд он замолк. Должно быть, мама́н взяла его и приложила к груди – но я не слышала, чтобы она что-то говорила. Мы обедали в полной тишине, когда обычно по выходным на фоне плакал Мо или мама́н разговаривала с Лейлой и баба́. Я постепенно поняла, что никогда не обедала, не ужинала и не завтракала без мамы. Она была постоянно присутствующим столпом моей жизни.

После обеда баба́ пошел отдыхать в пустую комнату Лейлы. Его головная боль только усиливалась, и он попросил нас не шуметь во время игр. Едва он ушел, я прокралась в кухню, чтобы прочитать письмо, которое мама́н показала баба́. Его кровавые отпечатки засохли в уголках страниц. Оно начиналось со слов «Моя дорогая дочь», но почерк был не ака-джуна. Письмо сообщало мама́н о ситуации с нашими жильцами – они отказывались платить аренду. Они пытались собрать с соседей заявления о том, что мы сбежали из страны, чтобы подать их в свежесозданную организацию под названием «Обездоленные» и конфисковать наши квартиры. Ака-джун также упоминал, что его зрение становилось размытым, и ему нужно сделать операцию по удалению «жемчужной воды» в глазах. В конце он упоминал, что Реза записал его письмо и что ему хотелось бы увидеть нас еще один раз.

Я не могла понять, что он имел в виду под «жемчужной водой». Сперва я подумала, что он ссылается на одну из сказок из «Тысяча и одной ночи», что это как-то связано с волшебными силами ифрита, который насыпал яда из ракушки ему в глаза. Но затем я отбросила эту идею, зная, что ака-джун никогда не стал бы говорить о колдовстве – не в настоящей жизни. Я догадалась, что «жемчужная вода» – это какое-то заболевание, которое поразило его глаза.

Мы с Мар-Мар смотрели «Лодку любви» – наш любимый сериал – весь день. «Тихоокеанская принцесса» бороздила океан, а в бальных залах этого роскошного корабля разворачивались истории любви и предательства. «Лодка любви» была нашим побегом от одиноких дней в Америке в славные вечера, когда мы собирались в доме на Солнечной улице. Сериал вплетал истории в другие истории людей с разным жизненным опытом, чуждых друг другу, но вместе покоряющих океан и столкнувшихся на корабле. Я всем своим сердцем желала, чтобы мы могли зайти на борт «Тихоокеанской принцессы» и уплыть обратно в Иран. Мне хотелось спать на террасе, хотелось слушать зачаровывающие сказки ака-джуна, глядя на звезды. Меня охватывало уныние оттого, что что-то плохое творилось с его глазами, и я надеялась всем сердцем, что увижу его снова.

Снаружи почти стемнело, но в гостиной все еще не было следов мамы. Баба́ проснулся после своей сиесты и спросил, не выходила ли она из своей комнаты. Он включил телевизор и переключил канал на новости «Эй-Би-Си». В сумрачной, тусклой тишине комнаты внизу экрана появилась пронзительная голубая надпись: День 267, 27 июля, 1980.

– Некоторые старые друзья оплакивают его кончину, тогда как многие соотечественники ее превозносят. Но здесь, в Соединенных Штатах, сегодняшняя смерть бывшего шаха Ирана в египетской больнице обсуждается в основном в контексте возможного влияния на иранский кризис заложников. – На экране появилось фото шаха Мохаммеда Резы. – Шах скончался утром в Каире в окружении бывшей императрицы, своих четырех детей, других членов семьи, французских и египетских врачей и одного из его американских пресс-секретарей. Пресс-секретарь, Марк Морс, сообщает, что он был в сознании и ясном уме почти до самого конца.

Баба́ стоял примерно в метре от телевизора, когда мы услышали новости. Его поза в тот миг врезалась в память. Если у меня и были сомнения в его верности шаху, тот воскресный вечер все их стер. Он не моргал, вперившись взглядом в экран. Он был так неподвижен, что казалось, будто и вовсе не дышит. Он казался фигурой, выбитой на табличке, неотрывно смотрящей на катастрофу.

Я верю, что есть особые дни в наших жизнях, которые влияют на нашу судьбу более чем какие-либо другие. Воскресенье, 27 июля, 1980, было одним из таких дней для моей семьи и нации, к которой я принадлежала. День, когда пожелания смерти, которые иранцы выкрикивали с крыш и писали на стенах, сбылись. «Марг бар шах» воплотилось наконец, и шах был мертв. Революция вошла в новую фазу с невозможностью привлечь шаха к суду. Шаха нельзя было вернуть для правосудия в обмен на американских заложников. Исламской республике нужно было искать новые слоганы, чтобы двигаться вперед. И новых врагов для борьбы.

Два месяца спустя, когда началась война между Ираном и Ираком, мы вернулись на родину. Баба́ перестал ходить на занятия и бросил университет. Со смертью шаха он потерял надежду на то, что ситуация в Иране вернется в дореволюционное состояние. Я понимала, почему он надеялся, что шах вернется в Иран и снова захватит власть. В конце концов, однажды, в 1953 году, шах уже вернул трон с американской помощью и операцией «Аякс» против демократического правительства Мосаддыка. Так, на 267-й день удержания иранцами американских заложников, воскресным вечером смерти шаха, баба́ принял решение вернуться в Иран. У мамы была послеродовая депрессия, и она больше всего хотела быть рядом с семьей. В Америке она чувствовала себя одиноко. Мы теряли квартиры, наш доход, а еще важнее нашу связь друг с другом. Баба́ поставил себя под угрозу ради своих близких. Он вернулся, чтобы бороться за то, что принадлежало нам, и чтобы сохранить единство нашей маленькой семьи.

И где же, о мать моя, мой отец?

И тогда дети стали смеяться над ним и захлопали в ладоши и сказали: «Его отца не знают! Вставай, уходи от нас, с нами будет играть только тот, кто знает, как зовут его отца». И дети тотчас же разбежались и стали смеяться над Аджибом, и у него стеснилась грудь, и он задохнулся от плача.

«Рассказ о визире Нур ад-Дине и его брате»

Я слышала ритмичное биение пульса в ушах, когда мы приземлились в аэропорту Мехрабад. Было тяжело ждать на месте разрешения сойти с самолета. После почти двух лет разлуки я снова увижу ака-джуна и Азру. Но едва я сошла по лестнице, я заметила разительное отличие во внешнем виде земли и людей вокруг. Мои глаза так привыкли к пронзительной зелени Хантсвилля, что я совершенно забыла серый и глиняный ландшафт своей родины. Мужчины в камуфляжной форме с оружием в руках бродили по залу между гейтами. Женщины, работающие в аэропорту, и почти все встречающие были в хиджабах. Мама́н тоже покрыла волосы небольшим шелковым шарфиком, ее длинные черные пряди спадали с плеч.

К моему крайнему разочарованию, ни ака-джун, ни Азра не приехали в аэропорт. Вместо них нас ждали Саба и Реза. Самый большой сюрприз поджидал, когда мы увидели Сабу среди встречающей толпы. Никто из нас ее сперва не узнал. Она была одета в черную чадру, покрывающую каждый дюйм тела, будто она превратилась в бесформенный черный мешок без рук или ног. Мама́н потрясенно прижала руки к лицу, едва увидев Сабу, гадая, это ли сестра, которую она оставила в Тегеране. Когда она обняла меня этим мешком, мне показалось, будто меня поглотил комок теста. Она обняла мама́н и Мар-Мар, поцеловала Мо, лежащего у мамы на руках, но отказалась пожимать руку баба́. Баба́ удивленно уставился на нее и убрал протянутую ладонь. Реза тоже изменился. Его борода выросла на много дюймов и стала неотъемлемой частью лица. Белая рубашка без ворота спадала поверх брюк, и он загнул вниз пятки своих туфель, чтобы они больше походили на сандалии мулл. Он встретил нас с улыбкой, но не задал ни единого вопроса о жизни в Соединенных Штатах. Ака-джун никогда в своих письмах не писал о Сабе или Резе – только что с ними все в порядке. Я почувствовала ледяную стену, которая отделяла их от нас. Они превратились в чуждых созданий из «Тысяча и одной ночи» за прошедшие два года.

Это была совсем не та встреча, о которой я мечтала по пути домой. Я летела между пушистых облаков, тоскуя по солнечным дням родственной любви, которая освещала дом на Солнечной улице. Я ждала момента, когда смогу обнять ака-джуна и рассказать ему все о нашей жизни в Америке. Я хотела обвить руками шею Азры и наполнить легкие розовыми духами, которые она носила в треугольнике длинной шеи, плеч и краях цветочной чадры. Сладкий запах дома жил в этом треугольнике, отличный от сахарного аромата зефира, к которому я привыкла в Соединенных Штатах. Пронзительная тяжесть сдавила сердце, когда я вошла в мрачный, загрязненный сумрак Тегерана.

Мама́н загоревала по заброшенному саду, едва Реза открыл ворота.

– Он больше не видит, – прошептала она наполненным слезами голосом.

Стоял поздний октябрь, и с лоз в саду ака-джуна облетели листья. Они выглядели скрюченными и недовольными и безжизненно лежали на шпалерах, когда мы проходили под ними. Не было картины более удручающей, чем сад, лишенный заботливых рук своего садовника, который более не беспокоился о судьбе хрупких ветвей в снежном холоде.

Мои глаза наполнились слезами, когда я заметила, что ака-джун не может различить нас с Мар-Мар, когда он поприветствовал нас в гостиной.

– Где же вы были, мои дорогие? – сказал он. Он крепко прижал нас к груди. – Машалла, ты так быстро выросла.

– Ака-джун, Можи у тебя справа, – сказала я.

– Мар-Мар тебя скоро обгонит, а? – Он ущипнул Мар-Мар за щеку.

– Ака-джун, я многое узнала о цветах от своей учительницы, – сказала я. – Ты можешь нам сегодня почитать сказку? – Я тут же поняла, насколько глупый задала вопрос.

Мо лепетал у мама́н на руках. Едва Азра потянулась к нему, его нижняя губа задрожала, и он прижался к мама́н. Азра засмеялась и сказала:

– Я тебе незнакомка, так? – Она в итоге поцеловала его маленькие ножки.

Мама́н передала Мо баба́ и обняла ака-джуна. Я слышала, как она всхлипывает, бормоча ласковые слова его затуманившимся глазам.

– Альхамдулилля, вы все вернулись здоровыми. Он не мог дождаться вас, – сказала Азра, обнимая нас и расцеловывая в щеки.

– Будем надеяться, что вы скоро вернете зрение, – сказал баба́. Они с ака-джуном пожали руки и обнялись.

Мы расселись по полу в гостиной, опираясь на подушки, пока Азра разливала кардамоновый чай из золотого самовара и угощала нас халвой.

– Когда операция на глаза? – спросил баба́, отпивая чай из своего стакана.

– В наши дни тяжело найти глазного врача, – сказал ака-джун. – Многие покидают страну, а те, кто остается, не следуют расписанию. Но, иншалла, через несколько недель.

– Я буду с тобой, ака-джун, – сказала мама́н. – Когда бы это ни случилось.

Мы заняли гостевую спальню с окнами в сад на первом этаже. Комната казалась меньше, чем раньше – возможно, потому, что я стала старше и выше, а может, потому, что один из углов занимала кроватка Мо. Саба закончила старшую школу, но не смогла поступить в университет, потому что через год после установления Исламской республики началась Культурная революция, и все колледжи и университеты были закрыты. Мы с Мар-Мар надеялись чаще видеть Сабу, но ее почти не бывало дома. Она уходила ранним утром и возвращалась поздним вечером, и чаще всего даже не садилась ужинать с семьей. Ака-джун каждый вечер спрашивал про нее, и Азра отвечала одинаково: «Кто знает, где она». К моему удивлению, мы обычно ужинали в тишине, и никто не расспрашивал про отсутствие Сабы. Я догадалась, что перед нашим возвращением в Иран между ака-джуном, Азрой и Сабой, должно быть, произошла серьезная ссора. Она больше не была душевной тетей, которую я знала прежде. Не было ни намека на блестящие юбки или цветные шали с подходящими серьгами, которые покачивались при ходьбе. Теперь, покидая дом, она носила только черную чадру.

Однажды утром Саба забыла запереть свою спальню, уйдя из дома, и мы с Мар-Мар проникли внутрь, как в дни до революции. К нашему удивлению, все изменилось. Нигде не было ни единого фото популярных певцов. Вместо этого она повесила на стену огромный постер со славящими аятоллу Хомейни офицерами ВВС – культовую фотографию сдачи ему шахской армии в феврале 1979-го, на пике революции. В комнате не было и старого граммофона, и мы нигде не могли найти ни единой пластинки, даже в шкафу, где она раньше хранила свои любимые.

Азра проходила мимо и заметила, что мы перебираем бумаги и немногие революционные памфлеты на ее столе.

– Что вы делаете в спальне Сабы? – сказала она. – Она рассердится, если узнает.

– Где граммофон? – спросила я.

– Мы хотели поставить песню Гугуш. Где все пластинки? – сказала Мар-Мар.

Азра зашла в комнату:

– Забудьте! Она сожгла все альбомы в саду.

– Зачем? – в шоке спросили мы. Мы не могли поверить, что она могла так поступить с этими прекрасными конвертами с пластинками.

– Что-то происходит у нее в голове, – сказала Азра. – Ей промыли мозги.

– Промыли мозги? – спросила я.

– Кто-то налил ей в мозги воды? – спросила Мар-Мар.

Азра рассмеялась.

– Помните сказки ака-джуна? Как ифриты в одночасье превращали прекрасных девушек в уродливых старух? Вот что Иранская революция сделала с молодежью в стране. – Она щелкнула пальцами. – Вот так! – Она жестом велела нам выйти и заперла дверь. – Они забыли о прошлом. Стали абсолютно новыми созданиями, чуждыми собственным семьям.

Я посмотрела на Мар-Мар – вдруг она что-то поняла? Она пожала плечами и опустила уголки губ. Я тоже не поняла.

Баба́ вызвали в военный суд через неделю после нашего прибытия в Тегеран. Он получил письмо с датой, когда он должен явиться в суд для дальнейшего расследования. Из-за особых обстоятельств его досрочной отставки и проживания в Соединенных Штатах новые военные власти подозревали в нем роялиста. Его вызвали для предоставления объяснения.

На заре мы с Мар-Мар проснулись от шума в прихожей. Мо спал, но родительский матрас был пуст. Я выглянула в прихожую через приоткрытую дверь. Азра бросила пригоршню семян могильника – благовония, которое она использовала в приветственных и прощальных церемониях, – в маленькую цилиндрическую курильницу. Ароматические семена одно за другим взрывались на пылающих углях, испуская в воздух белый дым. Леденящий ветер завывал под дверью, разнося облако дыма по прихожей. Мама́н стояла возле двери, опершись одной ногой на стену, будто одноногий журавль. Она была одета в сапфировую дашики и в одной руке держала Священный Коран. Ака-джун стоял рядом. Все ждали момента, когда баба́ откроет дверь. Мама́н подняла Коран в воздух, чтобы баба́ мог пройти под ним, прежде чем выйдет из дома.

– Держи выше! – велела Азра. – Он не может пройти, не наклонив голову.

Мама́н без единого комментария подняла Коран выше. Она не проронила ни звука, будто кто-то зашил ей рот. Я никогда не видела ее такой безрадостной, как в то раннее ноябрьское утро. Баба́ прошел под Кораном и протянул руки, чтобы взять у нее Книгу. Несколько секунд они оба держались за уголки Корана, глядя друг другу в глаза.

– Позаботься о детях, – сказал баба́.

Мама́н отпустила Коран и спрятала лицо в ладонях. Ее приглушенный стон просочился сквозь пальцы и эхом разнесся по стенам прихожей. Баба́ передал Коран ака-джуну и притянул мама́н к себе. Он прижал ее к груди и качнулся взад-вперед с ней в объятьях. Она дрожала в рыданиях. Он поцеловал и погладил ее по волосам.

– Что я наделала? – выла мама́н. – Что я наделала?

Азра покачала головой и всхлипнула. Она сделала курильницей круг над головой отца и прошептала прощальную песнь.

– Он вернется, иншалла. Зачем вы так себя ведете? – сказал ака-джун.

Баба́ открыл дверь, попрощался и исчез в сумрачном свете зари. Мама́н прислонилась к стене и сползла на пол.

– Что, если он никогда не вернется? – сказала она. – Что, если его арестуют и никогда не отпустят?

Белый дым заполонил прихожую. Я видела, как тонкое мамино тело трясет от рыданий. Ничто не могло остановить ее слезы, даже успокаивающие слова ака-джуна. Треск семян могильника прерывал мрачную тишину. Мы с Мар-Мар плакали, потому что она плакала, и Мо начал ерзать в своей кроватке. Он проснулся к рассвету, перед папиным исчезновением, в страхе пред зловещей судьбой, которой страшились многие иранцы: ужас ареста загадочной исламской армией.

Я не помню и следа страха на папином лице, когда он уходил. Он был ученым человеком, опытным лидером противопартизанских сил, который провел многие годы службы на границе между Ираном и Ираком. За свою жизнь он сталкивался с более пугающими ситуациями, чем военный суд. Но в те дни никто не знал, что происходило с офицерами, которых вызывали для расследования. У мамы было множество причин для самообвинений, и в то мрачное утро я тоже ее винила. Что, если бы он никогда не вернулся, как мама́н боялась? Не лучше ли было нам остаться в Соединенных Штатах? Выносить одиночество, которое окружало нас в Америке, чем возвращаться на чудовищно изменившуюся родину, негостеприимную, чуждую страну, которая забирала у нас отца?

Баба́ не вернулся домой после обеда, на следующий день или в недели, последовавшие за тем проклятым утром. Мы не получили ни звонка, ни письма с объяснением того, что с ним случилось. Мы даже не знали, куда он отправился. В те дни быстрые суды проводили – втайне от общества – в маленьких подземельях в зданиях, занятых cтражами Исламской hеволюции. Никто не знал точно, кто вел допросы, кто судил или даже как определялось преступление. Никакой свет информации не покидал черной дыры военных судов.

Мама́н страдала и телом, и душой. Она отказывалась от еды и значительно потеряла в весе. Она заперлась в гостевой спальне, курила сигареты одну за другой и игнорировала нас, будто мы и не существовали. Она превратилась в незнакомку. Я не могла поверить, что элегантная дама, которая выпрямляла волосы перед зеркалом и подбирала их кверху жемчужными шпильками, превратилась в неухоженную женщину, которая напоминала злых колдуний из «Тысяча и одной ночи». Она выскакивала из своей темной берлоги, растрепанная и взвинченная, только когда по вечерам домой приходил Реза. Она вырывала ежедневную газету «Кейхан» у него из рук и беспрестанно искала список казненных бывших членов шахской армии. Поначалу мы с Мар-Мар ошарашенно смотрели, как она горюет над кровавыми фото расстрелянных генералов и офицеров. Шли дни, и едва услышав, как Реза звонит в дверь, я стала за руку утаскивать Мар-Мар на двор позади кухни. Я закрывала уши руками. Я не хотела слышать, как мама́н воет над фото в газете. Я не хотела быть частью безжалостного мира, которому нечего было предложить, кроме безжизненных лиц, истекающих кровью из пулевых отверстий. Восьмилетний разум в состоянии осознать смерть. Я понимала бесплодные мамины попытки облегчить боль, что крушила ей грудь. Я бежала от момента, которого все ждали: момента, когда мы услышим о казни отца.

В глубине сердца я не могла поверить, что он мертв. Я сохраняла надежду на его возвращение. Если бы мы остались в Америке, близилось бы Рождество. Мы бы поставили в классе сосенку и украсили ее звездами и блестящими шарами. Возможно, мы бы снова стали делать Глаза Бога, поскольку американские заложники все еще удерживались в посольстве Соединенных Штатов.

В корзинке с пряжей Азры я нашла мотки лазурной и кремовой пряжи, которые остались от папиного свитера. Я коснулась их. Они были такими же мягкими, как и свитер, когда я оказывалась в папиных объятьях. Я схватила их и со всей силой прижала к груди. Как же я хотела обнять его еще раз! Я нашла в саду два прутика и сделала крест, а потом по очереди обвила вокруг веточек лазурную и кремовую нити. Я сделала для папы Глаз Бога и повесила на самую высокую петлю французского окна в гостиной, где спали мы с Мар-Мар. Я смотрела на него каждый раз перед сном. «Боже, – шептала я себе под нос, – если индейцы верили, что Глаз Бога возвращает родных, я тебя прошу, я тебя умоляю, пожалуйста, верни моего баба́».

Убежищем нам с Мар-Мар стала кухня Азры. Мы помогали ей с ингредиентами для блюд, которые она готовила. Мне понравилось делать лапшу для аш-е реште, супа для холодных месяцев из свежих овощей и домашней лапши. Она дала нам два оцинкованных подноса и припорошила наши ладони пшеничной мукой. Она посыпала подносы мукой, а затем вывалила на них два пушистых комка теста, которое подготовила накануне. Мы месили тесто, пока на каждом подносе не остался только тонкий его слой. Мне понравилось играть с тестом. Оно обволакивало и поглощало мою тревогу, когда я погружала пальцы в пластичную массу. Азра похвалила меня за аккуратный, ровный слой. Она показала мне, как заворачивать слой теста с двух сторон, чтобы по центру встретились две трубочки. Острым длинным ножом она нарезала трубочки на тонкие дольки, и пышное тесто превратилось в комок длинной лапши. Мы помогли ей развесить мягкую лапшу на хлопковой веревке, которую она подвесила на заднем дворе.

– Они будут сушиться несколько дней, – сказала она. – Затем мы поломаем сухую лапшу на маленькие кусочки и насыплем в аш.

– Зачем нужно ломать ее? – спросила я.

– Затем, что длинная лапша в бульоне слипается. Так она не сварится толком.

Я держала свой поднос, пока она подбирала с него лапшу и вешала на веревку.

– Говорят, лапша держит наши нити связанными.

– Что это значит? – спросила я.

Она подняла последнюю нить с моего подноса и сказала:

– Это старая поговорка. Когда едим лапшу, мы загадываем желание, чтобы лапша нас связывала.

– Она свяжет нас с баба́? – спросила я.

Она отвернула лицо от лапши и улыбнулась. Она погладила меня по волосам испачканной в муке рукой и прошептала:

– Иншалла.

Затем она взяла пустой поднос с моих протянутых рук и попросила Мар-Мар поднять свой.

– Когда с деревьев слетят листья, я приготовлю аш.

Первый январский снег накрыл голые ветки, когда Азра приготовила свой первый аш. От папы по-прежнему не было никаких вестей. Ни телефонного звонка, ни письма под воротами сада, даже никакого упоминания в газете, которое мама́н выискивала каждый день. Жильцы продолжали жить в наших квартирах, не платя аренду. У мамы не было ни сил, ни интереса на то, чтобы выходить из дома ака-джуна и спорить о праве собственности на недвижимость, которое арендаторы запросили у фонда «Обездоленные».

Белая ледяная пленка покрыла землю в переднем саду в утро операции ака-джуна. Реза вышел, чтобы прогреть «Пежо», в котором собирался отвезти ака-джуна в больницу. Перед тем как снять свою шерстяную шаль с вешалки, ака-джун прошел обратно в холл и постучал в дверь гостевой спальни. Он приколол к волосам куфи и надел поверх своего костюма длинное коричневое пальто. Мы с Мар-Мар стояли рядом с ним, надеясь увидеть мама́н, если она откроет дверь.

– Дохтарам, я еду в больницу, – сказал он, – ты поедешь со мной?

Через несколько секунд мама́н повернула ручку и открыла дверь. Она выглядела ухоженной, но глаза у нее были обведены огромными темными тенями. Она прикрыла волосы синим шелковым шарфиком и надела поверх брюк кожаный плащ.

– Я поеду с тобой, ака-джун, – сказала она.

Она уставилась на нас с Мар-Мар, будто не видела нас годами. Она чуть провела по моим волосами рукой и сказала:

– У тебя волосы отросли, Можи. Надо бы подстричь.

Мар-Мар вцепилась в полу плаща и притянула к себе мама́н. Мама́н наклонилась и обняла ее, и ее длинные черные пряди рассыпались по плечам Мар-Мар из-под синего шарфа. Мои глаза наполнились слезами, и я почувствовала запах сигарет в ее волосах. Она обняла ака-джуна и похлопала его по спине.

– Я ни за что не пущу тебя одного, ака-джун. – Она всхлипнула в его объятьях. – Я не позволю тебе выскользнуть из моих рук, как позволила ему.

– Он вернется, дохтарам. Он не делал ничего, кроме как рисковал собственной жизнью высоко в горах. Его освободят, иншалла.

Мама́н взяла ака-джуна за руку и вывела его в холл. Когда она открыла дверь, внутрь залетели снежинки и тут же растаяли, едва коснувшись плитки.

Через день Реза отвез нас в глазную больницу Фараби навестить ака-джуна. Доктор успешно удалил правый хрусталик, и его перевели в послеоперационное крыло для наблюдения. В двухместной палате ака-джун лежал на постели возле окна, которое смотрело на черные сосны в больничном парке. Его правый глаз был прикрыт белой хлопковой повязкой, и мама́н сидела рядом с ним на неудобном металлическом стуле. Постели двух пациентов друг от друга отделяла простая серая занавесь, и во второй лежал пожилой мужчина примерно такого же возраста, как ака-джун. У него тоже была повязка на глазу, только на левом.

– Наве хайе хошгелам[19], – сказал ака-джун хриплым голосом, едва мы вошли в палату. Мы подбежали к нему и обняли, каждая с разной стороны кровати. На его широкой груди хватало места обеим.

Азра поставила букет роз, которые мы купили у флориста по соседству, на столик на колесиках перед ака-джуном.

– Хуби[20], ака? – спросила она.

Ака-джун наклонился понюхать цветы.

– Ну, ну, – сказал он, – Я в порядке, Азра-джан. Дасте голет дард наконе[21].

Мама́н встала со стула и забрала Мо у Резы. Она предложила свое место Азре и поцеловала Мо в лоб.

– Есть новости? – спросила мама́н Резу. Перед нашим прибытием она положила газету на подоконник.

Реза покачал головой.

– Ака-джун, что они сделали с твоим глазом? – спросила Мар-Мар.

– Из него достали маленький круглый хрусталик, – сказал ака-джун.

– Почему твою болезнь называют жемчужной водой? – спросила я.

Ака-джун улыбнулся.

– Ее так называют, потому что чистый хрусталик в глазу становится белым и мутным, как жемчужина. Поэтому я не мог видеть.

– Ака-джун, ты сможешь снова читать? – спросила Мар-Мар.

– Ака-джун, ты можешь рассказать нам сказку? – сказала я. – Ты давно нам ничего не рассказывал.

– Можи, ты всегда выбираешь самый неподходящий момент. Он болеет, ты что, не видишь? – сказала мама́н.

– Все хорошо, азиз-джан. Я могу рассказать сказку.

Все замолчали, чтобы послушать рассказ ака-джуна. Даже старик, спящий на соседней кровати, прислушался. Он начал рассказ об Аджибе, юном ученом, который загадочно лишился отца. Исчезновение отца преследовало Аджиба все его детство. Дети в школе издевались над ним за то, что он не знал своего отца и называл отцом деда. Дед взял Аджиба в Басру, чтобы разыскать отца.

– В исламском мире Басра была огромным городом. В то время именно туда люди и отправлялись.

– Аджиб нашел своего отца? – спросила Мар-Мар.

– Да, очень сладким способом… с помощью гранатового варенья.

– Гранатового варенья? – переспросила Мар-Мар.

– Они нашли его в Басре? – спросила я.

– Ака-джун, почему бы тебе им потом не рассказать конец? – сказала мама́н.

– Мама́н, но это же самая интересная часть сказки! – сказала я.

Она посмотрела на часы и дала Резе знак, что нам пора домой. Ака-джун замолк. Он явно устал и нуждался в том, чтобы кто-то вступился за него. Азра встала со стула и с трудом подошла к кровати. Она протянула руки и расчесала редкие седые волосы ака-джуна гребнем из слоновой кости. Это был подарок, который ака-джун привез из Мекки, объяснила она мне однажды. На нем было выгравировано изображение мужчины в тюрбане, который расчесывал длинные локоны девушки. Ака-джун не двигался, когда она расчесывала его волосы. Потом он взял ее запястья, поднес ее морщинистые кисти к губам и поцеловал кончики пальцев.

По пути домой я размышляла о сказке про Аджиба. Я была уверена, что ака-джун выбрал ее не случайно. Пытался ли он распалить надежду на возвращение папы в моем сердце? Он это имел в виду под сладким концом – как гранатовое варенье? Как он мог быть уверен?

Причина, по которой мы с Мар-Мар не могли пойти в школу по возвращении из Америки, была в том лишь факте, что у нас не было «внятного» аттестата для школьной администрации. Через несколько дней после прилета мама́н отвела нас в младшую школу неподалеку от дома ака-джуна, узнать, можем ли мы ходить туда на занятия. Они шли уже больше месяца. Директор попросил документы о проживании и сказал мама́н, что мы должны сдать вступительный экзамен к концу первого триместра. Мама́н принесла наши дневники – мой за четвертый и за третий у Мар-Мар, и планировала помогать нам в чтении книг в подготовке к экзамену. Но после исчезновения папы она заперлась в гостевой спальне, и учеба отменилась. Азра говорила нам учиться, но сама помогать не могла, потому что едва умела читать.

Я читала учебники на фарси. Хоть там было много незнакомых слов, я учила их, читая объяснения в серой рамке «словарь» в конце каждого урока. Особенно мне нравилась книга «Религиозные и исламские учения» за истории про пророка. В отличие от выросших в религиозных семьях детей, я никогда не знала историй о пророке до того, как начала читать эту книгу. Мама́н и баба́ никогда не ходили в мечеть на молитву, и за все свое детство я не слышала ни единой проповеди. Истории в этой книге приоткрыли новый мир, который меня заворожил. Они разительно отличались от историй «Тысяча и одной ночи», которые были полны любовных интриг, магии и загадок.

После возвращения ака-джуна из больницы мама́н отвела нас в ближайшую младшую школу на распределительный экзамен. Она каждой из нас дала по простому платку, которые привезла из Америки, и показала нам, как складывать один конец поверх другого и как надевать его на голову. Она завязала тугой узел под моим подбородком и подоткнула волосы надо лбом под платок.

– Что бы ни случилось, следи, чтобы он был у тебя на голове.

В восемь лет я впервые вышла из дома в платке. У нас не было другого выбора, кроме как носить хиджаб, если мы хотели посещать школу. Женщинам на улице грозили неприятности, если они не соблюдали правила ношения хиджаба, даже если они были маленькими девочками вроде нас. Революционеры брызгали кислотой в лицо женщинам, которые не носили платки, или резали кожу на ногах бритвенными лезвиями тем, кто ехал на мотоцикле по улицам. Многих женщин арестовали и пытали в заключении, надевая им на ноги мешки с жуками – по крайней мере, так рассказывали. Исламская республика принуждала к ношению хиджаба, распространяя страх среди женщин и наказывая тех, кто не следовал новому закону. Для меня самой сложной частью было удерживать хиджаб на месте. Когда я двигалась, он скользил по волосам, как саламандра. Всю дорогу до школы мне приходилось поддергивать его вперед. Концы перекосились от постоянного затягивания узла под подбородком. На мне была бордовая форма поверх широких брюк, которые сшила мама́н, и теплое шерстяное пальто.

Мы проходили по тем же улицам, по которым гуляли с Лейлой и Сабой, когда они брали нас в кондитерскую «Пастер». Все казалось другим и одновременно тем же. Я пыталась вспомнить, как было раньше, чтобы понять разницу. Магазины вдоль улиц были те же, стены были исписаны теми же мрачными слоганами, платаны стояли голые, без листьев, а машины вокруг были тех же моделей. Но люди? Их одежда изменилась. Мужчины были обернуты в каменисто-серые пальто, женщины укутаны в кромешно-черные чадры или кирпично-коричневые туники. Еще что-то изменилось в их лицах. Когда ты проходила мимо на улице, ты не видела улыбок, смеха или счастливых глаз.

Мы прошли магазины с военной формой на улице Сепах. Там продавалась лучшая форма во всем Тегеране. Я помнила день, когда ходила в магазин «Парчам» с баба́, когда он хотел заказать новую форму для работы. Портной с круглым животом и усами измерил папины плечи, грудь, талию и бедра зеленым метром и записал цифры в маленькую книжечку, которую носил в кармане. Он пожевал огрызок карандаша и сказал:

– Я сошью форму из лучшего дышащего денима, который есть на рынке, господин.

Мне понравились знаки отличия и медали, которые висели на стенах – их разноцветные ленты, фигурки и формы, вроде держащего в правой лапе меч льва в золотой короне, с поднимающимся позади него солнцем – символ благородства и превосходства шаха.

– Мама́н, это магазин, в который мы однажды ходили с баба́, – сказала я.

Я замялась, когда мы проходили мимо витрины «Парчама», отпустила ее руку и подошла к двери магазина. Мне хотелось посмотреть, на месте ли портной с круглым животом. Мама́н подбежала и отрезала мне путь к стеклянной двери.

– Что ты делаешь? – сказала она. – Мы опаздываем.

Но она не потащила меня за руку на тротуар. Она стояла возле меня в дверях, неотрывно глядя на знаки отличия и форму в стеклянных витринах. Все мечи, львы и короны исчезли. Не было ни намека на символы шахской армии. Мар-Мар прислонила голову к кожаному пальто мама́н, и та погладила ее по белому шарфу, другой рукой прикрывая рот. Наша боль была выгравирована и обрамлена в этот горький миг. О мама́н, где мой баба́? Кто забрал его у нас? Где он потерялся в этой земле?

У младшей школы Хаджар был самый идеально квадратный двор, который только можно представить. На дальнем конце двора, напротив школьных ворот, из цементной стены выступали краны, из которых в длинный узкий желоб стекала вода. В центре был высажен круг платанов, чтобы дети могли сидеть и играть под ними, когда ветви были покрыты листьями. В тот день ручки кранов и край канавки вокруг деревьев уже припорошило снегом. Мы зашли в длинный коридор, по одной стороне которого были выходящие на улицу окна, а по другой – двери в классы. Первой комнатой был офис администрации, разделенный на две части серой стеной. На внутренней части была табличка «Кабинет директора». Нас поприветствовали и предложили стулья, а через несколько минут из кабинета директора вышла заместительница, госпожа Хамид. На ней была длинная темно-синяя туника длиной почти до галош. Черный химар покрывал ее голову и тело до талии. Она с открытым ртом уставилась на мама́н поверх круглых очков, будто это она собиралась сдавать экзамен. В кожаном пальто и с цветочным шелковым шарфиком, свободно завязанным под подбородком, мама́н напоминала фею среди собравшихся в той комнате огненных ангелов.

– Значит, Можи поступает в четвертый класс, а Мар-Мар в третий?

– Да, госпожа, – сказала мама́н.

У госпожи Хамид в руках были две папки с бумагами. Она открыла ту, на которой было мое имя.

– Вы живете на Солнечной улице?

– Да.

– У вас есть с собой документы о проживании?

Мама́н достала из сумочки сложенный лист и передала ей.

– Вот свидетельство, подписанное имамом мечети Фахрие.

Мисс Хамид бросила на бумагу быстрый взгляд и сказала:

– И как давно вы проживаете по этому адресу?

– Я жила там, Аллах, почти всю свою жизнь, до замужества. Но девочки живут со мной и моими родителями по этому адресу с тех пор, как мы вернулись из Америки.

– Ах, понятно. Когда вы вернулись?

– Около трех месяцев назад.

– Что вы там делали? Я вижу, что они ходили там в школу.

– Мой муж учился в Соединенных Штатах.

– Вы живете со своими родителями? Ваш муж все еще в Америке?

– Нет. Но он много путешествует.

– Что ж, подпись имама подтверждает, что вы живете по этому адресу. Это все, что нам нужно.

Крошечные капли пота покрывали широкий лоб мама́н, будто капли конденсата на стакане со льдом. Она достала из кармана пальто вышитый платок и промокнула лицо.

– Вы готовы? – Мисс Хамид посмотрела на нас с Мар-Мар. – Пойдем в библиотеку.

Она закрыла папки и дала нам знак следовать за ней. Мама́н послала нам воздушные поцелуи, когда мы подошли к двери. Прежде чем мы вышли, мисс Хамид обернулась к мама́н и сказала:

– Вы можете забрать их через два часа. И… им нужны темно-синие или черные платки. Цвет, который они носят, для школы не подобает.

Она провела нас в крошечную комнату без окон на втором этаже. Мое внимание привлекли два книжных шкафа со скорбным числом книг. Они были тонкими, и некоторые напоминали скорее брошюрки, чем книги. После яркой библиотеки с тысячами книг, которая была в младшей школе МакДональд, я почувствовала, как сердце сжимается, когда зашла в ту комнату. Я задумалась, какие истории были в тонких книжках этой маленькой библиотеки.

– Мар-Мар, садись здесь, а ты, Можи, здесь. – Она указала на два стальных складных стула со столиками в подлокотниках возле двери у дальнего конца комнаты. – Устраивайтесь, а я принесу экзаменационные листы.

Мы уселись, а она ушла. Худенькое тело Мар-Мар тонуло в свободной тунике и штанах. Ее голова, покрытая белым шарфиком, была похожа на огромную доску, прикрепленную к телу. В этом новом обличье она совсем не походила на мою сестренку.

Мар-Мар повернулась ко мне и прошептала:

– Можи, мне страшно.

– Не бойся, Мар-Мар, – прошептала я в ответ. – Ты справишься, я уверена.

– Но что, если я что-то сделаю не так? Я плохо читаю на фарси.

– Все будет в порядке. Ты хорошо читала дома вчера.

Она кивнула и улыбнулась. Мой уверенный тон ее успокоил, но сама я не была уверена. В тот миг я порадовалась, что Мар-Мар не слышит моего сердцебиения и не чувствует моей нервозности. Она откинулась на спинку стула и уставилась на дверь библиотеки.

Экзамен был не такой ужасный, как мы представляли. Вопросы были в основном из книг, которые мы читали, а части по математике и правописанию были простыми. Через полтора часа заместительница директора попросила нас сдать бумаги. Она упомянула, что для меня будет еще и устный экзамен, но я понятия не имела, о чем она говорила. Что она собиралась спрашивать? Мар-Мар посмотрела на меня и удивленно пожала плечами. Заместительница сложила экзаменационные бланки в наши папки и достала из-под них «Религиозные и исламские учения».

– Тебе скоро будет девять?

– Да, госпожа, – сказала я.

– В чем важность девяти для девочки?

– Что я достаточно взрослая для молитвы?

– Верно, – сказала она. – А теперь не могла бы ты прочитать мне эту историю?

Она открыла книгу на определенной странице и положила ее на столик, приделанный к моему стулу. Я узнала ее, как только увидела рисунок пшеничного поля на странице. После того как я прочитала абзац, она спросила:

– Ты знаешь, что мы имеем в виду, когда говорим, что этот мир как пшеничное поле?

Я знала, что она пытается спросить. Она хотела проверить мои знания о жизни после смерти. Я рассказала о дне воскресения и страшном суде согласно исламскому учению. Она внимательно слушала, пока я не остановилась.

– Кто научил тебя всему этому? – наконец сказала она.

– Я сама прочитала, – сказала я.

Она улыбнулась и погладила меня по голове.

– Ты знаешь исламское учение лучше девочек, которые остались в Иране. – Она ущипнула меня за щеку и сказала – Машалла. Нам нужно будет поговорить на перемене, когда ты начнешь учиться.

Я почувствовала облегчение, когда мы вышли из этой библиотеки. Столько недель прошло после папиного исчезновения, и ее слова впервые утешили меня в горе. Я взяла Мар-Мар за руку, и мы вернулись в кабинет.

В последний день занятий перед весенними каникулами мы с Мар-Мар рано вернулись домой после наших экзаменов. Горничные Азры, которые убирались в доме каждые две недели, выстирали и развесили белье на параллельных веревках в переднем саду и теперь мыли стекла во французских дверях. Мама́н и Азра были в гостиной, каждая с полным подносом чечевицы и гороха, выбирая из крупы камушки. На Новруз в доме ака-джуна ожидались гости.

Мы с Мар-Мар решили поиграть в прятки между развешанным бельем перед обедом. Крошечные вышитые цветы на ткани покачивались, когда мы бегали друг за дружкой между веревок. Сияние белого белья отражалось в плитке и создавало молочный ореол вокруг простыней. Верхняя их часть уже высохла, но с нижнего края еще капала вода. Свежий запах лажварда – специального синего порошка, которым горничные чистили и дезинфицировали белье, – висел в воздухе.

– Не трогайте белые простыни! – прокричала мама́н из гостиной.

– Да, мама́н, не будем! – крикнула в ответ я.

Настала моя очередь закрывать глаза, считать до десяти и искать Мар-Мар где-то в саду. Я высматривала, где мечется ее тень между простынями, зная, что она медленно выбирает место, где прятаться. Но нигде не было движения – только трепетание белья. Я прошла между колонн, заглянула в каждую щелочку в саду, между коротких стволов финика, но не могла найти ее. Я прокричала ее имя, чтобы она услышала.

– Нельзя прятаться в доме. По правилам надо прятаться в саду, – сказала я, оборачиваясь к гостиной.

Молодая горничная, которая почти закончила мыть стекло, глянула на меня и улыбнулась. Я подумала, что Мар-Мар проскользнула в гостиную сквозь приоткрытую дверь. Я сложила руки поверх свежевымытого стекла и вгляделась в комнату. Ее нигде не было видно.

Я побежала обратно к простыням и вдруг заметила высокую тень, упавшую на последнюю колонну. Я посмотрела на плитку – пара потрепанных коричневых туфель касалась друг друга пятками. Они показались мне незнакомыми. Щуплая тень на простыне раздувалась вдвое над поясом. Призрак держал что-то в руках. Кто это был? Каким образом он попал в сад? Я отдернула простыню в сторону, чтобы посмотреть. И прямо перед моими глазами оказался баба́, держащий Мар-Мар на руках. Если бы она не склонила голову ему на плечо, я бы его не узнала. Его виски глубоко запали, да и щек почти не осталось. У него выросла клочковатая борода. Я никогда не видела его с бородой. Я бросилась к нему и коснулась пальцами бедер. Мне нужно было удостовериться, что он настоящий. Он поставил Мар-Мар на плитку и поднял меня в воздух. Я прижала его к груди так крепко, что не могла дышать. Он пах так же землисто, как когда возвращался с заданий у границы. Я скользнула пальцами по его шраму, шраму, который своей круглой границей сдерживал все мои детские воспоминания. Я не могла поверить, что баба́ вернулся.

Он поцеловал мои щеки и прошептал на ухо:

– Ты стала такой красавицей, Можи.

Какое благословение снова видеть его и быть в его объятьях! Я хотела закричать: «Баба́ вернулся!», но мое горло сдавила радость. Так же было и с Мар-Мар, которая молча цеплялась за его ноги. Ореол белых простыней окружал нас подобно раю и скрывал от жестокого мира, который однажды забрал его.

Баба́ взял нас за руки, и мы пошли к дому. Перед тем как повернуть дверную ручку, он прижал указательный палец к губам. Мама́н закончила перебирать чечевицу и шла в кухню с подносом в руках. Она почувствовала наше присутствие и почти на пороге повернула голову. Она подпрыгнула, когда увидела баба́. Поднос упал на пол и с грохотом отскочил от плитки, а чечевица рассыпалась по всему холлу и кухне. Баба́ подскочил к дверям и обнял мама́н, поднял ее с пола и закружил в воздухе. Чечевица хрустела под его туфлями, когда он кружил ее в воздухе. Захлебываясь от счастья, мама́н повторяла:

– Курбонет берам! Хода ра шокр баргяшти[22].

Мы в шоке смотрели на них; мы смотрели на них с восторгом. Азра вышла в холл, когда услышала шум. Она замерла в дверях гостиной, когда увидела баба́. Она прислонилась к косяку и прижала руки к груди.

– Ака! Ака! – закричала она.

Ака-джун открыл дверь своей спальни и вышел. Он, должно быть, не слышал грохота подноса и маминых радостных взвизгов. Но он был чувствителен к голосу Азры, зовущей его по имени. Баба́ отпустил мама́н и подошел к ака-джуну. Они долго обнимались, их плечи дрожали от рыданий. Ака-джун вытер слезы, которые залили его толстые круглые очки. Я никогда прежде не видела, чтобы он плакал.

– Альхамдулилля! – сказал он. – Альхамдулилля.

Баба́ ничего не рассказывал о своем задержании и том, где был, при нас.

– Потом, – сказал он, когда мама́н спросила. Он был слишком истощен, чтобы проходить через муку пересказа в тот момент. Я внимательно всматривалась в него, когда он держал на руках Мо и терся о его мягкие щеки. Я не могла поверить, что он вернулся. Мы как будто очутились в сказках «Тысяча и одной ночи» – слишком вычурных, чтобы быть правдой. Мы с Мар-Мар цеплялись за него, куда бы он ни пошел. Мы не хотели снова его потерять. Позже баба́ рассказал, что его задержали без предъявления каких-либо обвинений, в ожидании и надежде, что появятся какие-то свидетельства во время изучения его послужного списка. Он был среди немногих счастливчиков, которых отпустили через несколько месяцев.

Новруз наступил со всей своей красотой и щедростью. Пшеничные побеги Азры выросли высокими и красивыми для нашего Хафт сина. Ака-джун полностью восстановился после операций на глазах и снова мог четко видеть мир. Как и на каждый Новруз, он купил саженцы и цветы, которые хотел посадить в саду. Саба и Реза вернулись домой раньше и провели время с семьей, помогая с праздничными приготовлениями. Новая жизнь побежала по венам дома на Солнечной улице. Даже в те дни политической неуверенности и неопределенности бессловесная радость нашла путь в наши жизни.

Часть 2

Сказки древних

Отец наш умер и оставил нам много денег. И стали мы делить сокровища, деньги и талисманы и дошли до книг и разделили их, и возникло между нами разногласие из-за книги, называемой «Сказания Древних», которой нет подобия, и нельзя определить ей цены или уравновесить ее драгоценными камнями, так как в ней упомянуты все клады и разрешены все загадки.

«Сказка о Джударе»

Прошло три года с нашего возвращения из Америки, а мы все еще жили с бабушкой и дедушкой на Солнечной улице. Несмотря на официальную жалобу папы в суд, наши жильцы продолжили занимать наши квартиры и не платили за аренду ни единого иранского тумана. Баба́ начал работать на частную телекоммуникационную компанию, которая принадлежала одному из его кузенов. Мама́н стала преподавать – после двух лет неоплачиваемого декрета – в той же средней школе, в которой работала до Исламской революции. Дядя Реза женился на девушке из религиозной семьи и переехал в квартиру неподалеку от стекольной мастерской ака-джуна на Большом базаре Тегерана. У них была маленькая дочка, и они ожидали пополнения через несколько месяцев. Ака-джун редко ходил в мастерскую и бо́льшую часть времени проводил в своем любимом саду, ухаживая за цветами.

В июне 1983 года нам позвонили из младшей школы и сообщили, что я прошла письменный экзамен для поступления в школу Фарзан, единственную старшую школу для одаренных и талантливых девочек в Тегеране. Нам с мама́н нужно было прийти на собеседование в качестве финального этапа поступления.

В день собеседования мама́н сообщила, что ни за что не наденет чадру, даже если это повысит мои шансы.

– Мы такие, какие мы есть. Либо они полюбят меня и в платке и примут тебя, либо ты пойдешь в обычную школу, – сказала она мне в такси по пути в школу. Мы стояли в пробке. Мама́н бросила взгляд на часы и покачала головой. До девяти оставалось немного, а она не хотела, чтобы мы опоздали на собеседование. Она заплатила водителю, и мы вышли посреди площади Ках, недалеко от школы.

Мы промчались по аллее, обрамленной платанами и многоэтажными зданиями. Школа Фарзан была одноэтажным, зажатым высокими домами кирпичным строением в конце этой аллеи. Ряд белых тутовых деревьев затенял окна классов до самого конца школьного двора. Спелые ягоды лежали на земле под деревьями, пятнами расцвечивая бетонный тротуар. Толстая трехцветная кошка лежала на подоконнике последнего окна, дремля в прохладной тени деревьев.

Перед доской объявлений на треножнике собралась толпа учениц и родителей. Родители высматривали номер класса, в котором их дочерям было назначено собеседование. Каждая девочка, чье имя появилось на доске, была предложена директором своей младшей школы на основании оценок за пятый класс, после чего прошла двухступенчатый письменный экзамен. Мама́н увидела мое имя и нашла класс моего собеседования. Вход в школу был в центре двора, от холла расходились в разные стороны длинные коридоры. Судя по указателям на стенах, нам нужен был восточный. Родители и ученицы топтались у лавок перед классами в ожидании своей очереди. Перед нашим классом на лавке сидела одинокая девочка. Когда мы приблизились, она встала и предложила свое место. Мама́н похвалила ее за добрый поступок, но отказалась. Девочка была выше меня и с непривычно бледной для иранки кожей. Карие глаза сразу привлекали внимание к круглому лицу.

– Меня зовут Нуша. А как тебя? – спросила она.

– Я Можи, – сказала я.

– У тебя тоже собеседование с госпожой Таба?

– Кажется. Я должна идти в класс три.

– А из какой ты школы? – спросила Нуша.

– Хаджар. А ты?

– Я из школы Таква. Она в районе Шемиран. Из какого ты района?

– Из центрального Тегерана. Улица Пастер.

– Понятно. У тебя здесь есть школьные подруги? – спросила она.

– Нет, я единственная из нашей школы.

– А у меня есть. Ее зовут Надия. Видишь там? – Она указала на девочку в молочного цвета платке на дальнем конце противоположного коридора.

Из класса вышла женщина в шоколадной тунике и с легким платком на голове. Нуша бросилась к ней, крича:

– Мам, как все прошло?

Женщина шикнула на нее и сказала:

– Кажется, все прошло хорошо.

Она поздоровалась с мама́н и представилась. Я гадала, какие вопросы задавали Нуше и ее маме. Когда я услышала, как в классе зовут меня по имени, я уже была на нервах.

На металлическом столе учительницы на полной скорости крутился вентилятор. Хотя из вентиляции на потолке дул холодный воздух, в классе было жарко и душно. Госпожа Таба веером указала на оливковый стул перед столом и велела мне сесть. Рыжий платок удерживало под подбородком серебряное кольцо. Она так туго затянула его, что мне казалось, будто она в любую минуту может задохнуться. Часто обмахиваясь веером, она открыла желтую папку и пробежала глазами по ее содержимому. Я узнала свой почерк. Я надеялась, что она не заметит, как часто поднимается под туникой моя грудь.

Она уставилась на меня поверх узких очков и сказала:

– Можи? Тебя так зовут дома?

– Да, госпожа, – сказала я.

– Ты изобретательно ответила на вопросы письменного экзамена, – сказала она. Она перешла на страницу, где я нарисовала замысловатые формы из кругов. Она толкнула страницу в мою сторону и указала на определенную форму. – Это занятно. Что это?

– О, это, это небесная планисфера, – сказала я.

– Небесная планисфера? – удивленно переспросила она. – Что это?

– Это такой волшебный глобус. Владелец может навести этот глобус на любую страну на Земле и увидеть города и их жителей в этой сфере.

– О! – сказала она. – И что же ты нарисовала?

– Это озеро Карун в Египте. Неподалеку от Синайской пустыни, и там водится рыба красная, как коралловые рифы.

Ее расширенные зрачки вперились в меня, будто никогда прежде она не слышала таких странных историй.

– И откуда ты взяла такую странную идею? Эту… планисферу?

– Из книги «Тысяча и одна ночь». Дедушка читал мне ее, когда я была маленькой. Теперь я пытаюсь читать ее сама. Она написана очень сложным языком.

– Понятно… Я заметила, что ты назвала эту книгу своей любимой на письменном экзамене. Это объемная книга со множеством историй. Расскажи мне одну.

Я рассказала историю красной рыбы из озера Карун. Мне хотелось впечатлеть ее своими читательскими способностями и любовью к книгам. Я объяснила аллегорию марокканских мавров и их благородных поисков «Сказок древних», книги всех знаний, которая была спрятана в сокровищнице под защитой шифра, известного только той красной рыбе.

Она слушала, открывая и закрывая веер и следя за моими ногтями, когда я размахивала в воздухе руками. Я вознесла благодарность Аллаху, что накануне отмыла и подстригла ногти. Когда я закончила рассказ, она сказала:

– Родители разрешают тебе читать такие книги?

Я промолчала.

– Эта книга начинается с рассказа о незаконных отношениях между королевой и ее рабами.

– Дедушка не спрашивал родителей, когда начал читать мне ее, – сказала я. – Но в ней много рассказов о грандиозных битвах, в которых исламская армия покоряет неверных в разных частях света. Их дедушка мне и рассказывал.

– Понятно! – Она с хлопком закрыла веер и постучала им по столу. – С тобой мы закончили. Почему бы тебе не пригласить свою мать?

– Да, госпожа. – Я сбежала из душной комнаты.

Мама́н посмотрела на меня обеспокоенными глазами.

– Почему ты такая раскрасневшаяся?

Я пожала плечами.

– Мама́н, она хочет поговорить с тобой.

Мама́н вздохнула и зашла в класс. Из другого коридора ко мне прибежала Нуша и схватила за руку.

– Ну, как все прошло? – спросила она. – Она спрашивала тебя о формах, которые ты рисовала?

Я кивнула. В тот момент мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я была уверена, что завалила собеседование. Я много историй слышала о студентах, которым отказали в поступлении в университет из-за провала таких собеседований-допросов. Мне и в голову не приходило, что во мне будут сомневаться за чтение книги. Но я поняла свою грубую ошибку. Как может одиннадцатилетка читать запретную книгу вроде «Тысяча и одной ночи» и все равно быть принятой в школу для одаренных детей, открытую заново после революции с исламской программой?

– А что ты сказала про книги? – спросила Нуша.

– А что сказала ты? – спросила я.

– Сказала, что читала «Сувашун. Персидский реквием».

– О чем она?

– О семье в Ширазе во время Второй мировой войны.

– Она интересная?

– Хочешь прочитать? – сказала она. – Если поступим в эту школу, обещаю принести ее тебе. А ты? Что ты читала?

– А где твоя подруга? Она тоже закончила?

Мама́н вышла из класса, улыбаясь. Я была рада, что она пришла меня спасти, но была озадачена ее улыбкой.

– Как все прошло? – спросила я.

– Все прошло хорошо, – сказала она и подмигнула мне. – Она все время смотрела на ваши ногти?

– Да! – одновременно воскликнули мы с Нушей.

– Я думала, что у меня на ногтях чернила, потому что она не отрывала от них глаз, – сказала Нуша.

– Возмутительно! – сказала мама́н. – Они хотят знать даже, не красим ли мы ногти.

Мы попрощались с Нушей и вышли из здания. На обратном пути пробка рассосалась. Стоял июньский день, и на улицах больше не было толп. Все искали укрытия от жары в прохладных магазинах. В такси мама́н обняла меня и сказала:

– Не переживай, Можи. Я уверена, что все у тебя будет хорошо. В этой школе или любой другой.

Несмотря на сомнения и переживания папы, я начала учебу в школе для девочек Фарзан в сентябре 1983-го. Он опасался, что в школе меня будут учить по новой исламской революционной программе – промоют мозги и отдалят от нашей персидской культуры, – но поскольку Фарзан была самой продвинутой и оборудованной школой в Тегеране, он записал меня в нее, когда я прошла испытания. Мы были первыми шестиклассницами, принятыми после Исламской революции.

Едва я зашла в актовый зал школы, Нуша помахала мне рукой, показывая, что заняла стул рядом с собой. Надия сидела рядом в конце третьего ряда. Зал быстро заполнялся ученицами. Я прошла по среднему ряду, перешагивая через ноги и рюкзаки уже сидящих девочек. Я поздоровалась с Надией и Нушей, радуясь, что сижу так близко к сцене. Как и все остальные ученицы, они были в черных платках и серых туниках. Занавес на сцене был того же фисташково-зеленого цвета, что и бархатистая обивка стульев. Чуть заметный ветерок колыхал занавес с ярким кружком света от прожектора.

Кто-то сказал: «Такбир», и мы в ответ прокричали «Аллаху Акбар». Зал окутала кромешная тишина, когда директриса прошествовала из дверей по центральному проходу. Она поднялась на сцену и прошла к яркому кругу света в центре. Ее фотохромные очки стали зелеными, едва она вступила в этот круг. Ее щеки так сильно выделялись розовым на лице, что я подумала, не нарумянила ли она их. Потом я узнала, что у нее было акне того рода, от которого щеки всегда были румяными и бугристыми. В отличие от всех директрис младших школ, которые носили черное, госпожа Зади была одета в кокосового цвета тунику и черный шелковый химар, который покрывал волосы, шею и плечи.

После долгих колебаний, во время которых она изучала нас со сцены, она наконец взяла микрофон с черной стойки и сказала:

– Добро пожаловать в Фарзан, дорогие ученицы! Мы поздравляем вас с поступлением в эту благородную школу. Скоро вы осознаете, насколько хорошее образование получаете здесь по сравнению с вашими старыми школами. Вы будете гордиться и чувствовать величие своего достижения – быть выбранной из двух тысяч учениц, чтобы иметь честь сидеть на этих стульях. До вас, дорогие ученицы, многие умные дети учились здесь, в этих самых классах, сидели на тех же самых стульях, что и вы. Но не забывайте… – Она замолкла и подтянула свой химар вперед. – Не забывайте, что каждый острый ум нуждается в большой ответственности. Мы страдали от беспечной интеллигенции, которая позабыла о долге перед обществом. Вы здесь благодаря своему интеллекту, своей одаренности. Но не забывайте, что, войдя в двери этой школы, вы принесли клятву верности нашей Исламской республике. Вы стоите на пороге эпохи в истории Ирана. Вы, дорогие ученицы, несете на своих плечах величайшую ответственность – усердно учиться и нести ответственность перед своей страной. И пусть все вы расцветете и добьетесь успеха.

Я озадаченно обернулась к Нуше и Надии, не до конца понимая, что она имеет в виду. В их глазах я увидела такое же замешательство. Мы все почувствовали облегчение, когда она закончила и сошла со сцены. Ее блестящие черные туфли цокали по деревянному полу сцены, когда она оставила нас в недоумении после своей речи.

Нас с Нушей определили в один класс, а Надию в соседний. Едва зайдя в наш класс, мы заметили разительное отличие в числе учениц по сравнению с начальной школой. Там в классах были толпы, и мы привыкли сидеть втроем на одной лавке. Но в школе Фарзан мы наслаждались роскошью индивидуальных стульев и широкого зеленого стола, который делили только с еще одной девочкой. Мы с Нушей сели за стол в первом ряду. Наш класс был в дальнем конце западного коридора, где из последнего окна была видна задняя стена школы.

Нежный ветерок покачивал фисташково-зеленые шторы на окнах. Королева, трехцветная кошка, запрыгнула в класс со стены. Мы громко засмеялись, когда она прошествовала между столов и замяукала, требуя еды. Девочки постарше потом объяснили нам, что таков был ее ритуал – каждое утро проскальзывать сквозь открытое окно и наводить в классе хаос. Старшие девочки заканчивали последний год старшей школы – они были последними ученицами дореволюционной эры. После революции в школу Фарзан не принимали учениц, пока новая администрация не создала процесс отбора. Пока не начался мой учебный год, в школе несколько лет был сокращенный педагогический состав. В тот год в Фарзан поступило сто девочек одиннадцати-двенадцати лет.

– Что она имела в виду, когда сказала, что мы стоим на пороге эпохи? – спросила Нуша во время первой перемены. Нуша, Надия и я сидели на известняковых ступенях во дворе, поедая обед. Я в своей миске смешала рис и горме-сабзи.

– Под эпохой она, наверное, имела в виду Исламскую революцию, – сказала я.

– Да, это я поняла. Но почему она говорила так неуклюже? – спросила Нуша, жуя свой обед. – Она такая страшная. Никто даже не шевелился во время ее речи.

– И в нашем классе тоже, – сказала Надия. Она достала дольки помидора из своего сэндвича. – Ненавижу раздавленный помидор, а мама никогда меня не слушает.

Я была в восторге от встречи с еще одной привередой в еде. Однако, в отличие от меня, она была полненькой, и я не могла понять, как ей удалось добиться таких изгибов, если она была такой же разборчивой, как я.

Я кивнула.

– Кстати, Нуша, ты принесла мне «Сувашун», как обещала? – Я подмигнула.

– Думала, забуду? – сказала она. – Я не знала, приняли ли тебя, но все равно принесла, потому что надеялась, что мы увидимся. Я так люблю эту книгу! Кладу ее рядом с собой перед сном.

– Как же ты мне ее одолжишь, если так любишь, что даже спишь с ней?

– Сама увидишь, – сказала Надия.

Крепость тайн

Говорили, она собрала тысячу летописных книг, относящихся к древним народам, прежним царям и поэтам. Она изучала труды поэтов и знала их наизусть; изучала философию и науки, искусство и достижения; была она приятной и вежливой, мудрой и сообразительной, начитанной и хорошо воспитанной.

«Рассказ о царе Шахрияре и его брате»

Библиотека в школе Фарзан была крепостью тайн. Старшие девочки рассказали нам, что у старой библиотекарши белые волосы были заплетены в косу до самой талии. Они клялись, что коса давала ей волшебное знание о расположении на полках каждой книги. Она знала их наизусть, вплоть до слова в абзаце, и, если девочка давала ей фразу или даже слово из определенной книги, она за один вздох могла найти эту книгу. Однажды беловолосая дама исчезла из школы и больше никогда не вернулась в свою любимую библиотеку. По слухам, она не ушла на пенсию – как уверяла администрация школы, – но была задержана за членство в «Хезбе туде», главной коммунистической партии Ирана. Она растворилась в той же мрачной судьбе, что настигла других борющихся с исламским режимом, и библиотека после ее исчезновения потеряла лоск.

Когда я впервые посетила ее, то, просматривая книги на полке с «Новинками», я услышала позади тихий голос.

– Тебе нужна помощь с поисками?

Я обернулась и впервые увидела Ширин. Она была новым библиотекарем, назначенным школьной администрацией. Она была примерно одного возраста с Лейлой, может, на пару лет младше, похожего роста и телосложения. Каштановые волосы со светлыми прядями были мягкими и прямыми и выглядывали из-под молочного платка. В медовых глазах поблескивали золотые искорки. Этими раскосыми глазами она напомнила мне Бадр аль-Будур, принцессу из сказки про Ала ад-Дина. На лбу у нее было родимое пятно, чуть светлее тона ее кожи, формой напоминавшее мне карту страны. Я не могла определить, какой страны, но мне казалось, что восточной. Нуша потом сказала мне, что это ожог-клеймо, на фарси называемый «даг». Она сказала, что такой остается у людей, которые долгими часами молятся на коленях, упершись лбом о молельную глину. Я отказывалась в это верить, потому что Ширин была совсем молодой, и я не могла представить ее молящейся подобно старику.

– Да, – сказала я, – я ищу стихотворение. – Я прочитала по памяти строки в начале «Тысяча и одной ночи».

– Думаю, я знаю эти стихи, – сказала она. – Они на первых страницах «Альф лейла ва лейла». Посмотрим, осталась ли в нашей библиотеке эта книга.

Я удивилась, что она знает стихи, но промолчала, позволив ей отвести меня к книге. Мы прошли три ряда книжных шкафов, пока не добрались до секции с вывеской «Персидская литература». Слабый затхлый запах ванили и травы наполнил мои легкие, когда мы прошли по ней. Тома поэзии с истрепанными обложками молча окружили нас. Сияние молочного света из круглых подвесных ламп разгоняло тени с полок. Названия были читаемыми и внятными, и я увидела сотни диванов – собраний поэзии.

– Полагаю, ты ищешь это. Это самый популярный перевод «Альф лейла ва лейла» на фарси Абдуль-Латыфа Тасуджи. – Она протянула руку и сняла с верхней полки толстую книгу. У нее была твердая кожаная обложка и бумага более высокого качества, чем у той, что владел ака-джун. Она под мышкой пронесла книгу к своему столу.

– Тебе нравится читать сказки?

– Да. Мне было любопытно, есть ли эта книга в нашей библиотеке.

Ширин с улыбкой кивнула и сказала:

– Ну, похоже, это последняя. Ты знаешь историю «Альф лейла ва лейла»?

– Я знаю сказки из нее. Дедушка раньше читал их мне.

– Как интересно… что ж, ты наверняка знаешь, что автор неизвестен, но истории в ней – смесь персидских, индийских и арабских. Самый старый текст в книге был написан в десятом веке на пехлеви, языке персов до ислама. Тогда книга называлась «Хезар афсане». К сожалению, оригинальный текст на пехлеви был утерян, и единственным доступным переводом после остался «Альф лейла ва лейла» на арабском, который в девятнадцатом веке перевел обратно на современный персидский Тасуджи.

– Ты много читаешь? – спросила я.

Она бросила на меня взгляд, когда укладывала книгу на стол.

– Как тебя зовут, юная госпожа?

– Можи.

– Ответ на твой вопрос, Можи, – да. Я читаю пару часов каждый день. – Она захлопнула книгу и подтолкнула ее ко мне. Длинные тонкие пальцы скользнули по золоченому тиснению названия, когда она убрала руки. Ногти были короткими, и она не носила ни колец, ни браслетов. – Что ж, надеюсь, тебе понравится эта книга. Это свежее начало для первой недели учебы. В этой библиотеке есть тысячи книг, если тебе нравится читать.

–

Через несколько недель, во время которых мы крепко сдружились, Нуша поделилась со мной своими наблюдениями о библиотеке.

– Если внимательно посмотреть на номера на корешках книг в каждом ряду, то поймешь, что многие пропали, – сказала она.

Стоял облачный ноябрьский четверг, и мы обе читали в библиотеке в свободное время. Я не хотела показывать любопытства к тому, что она представляла великим открытием, но через полчаса я поднялась со стула и стала бродить между шкафов. Я не отрывала глаз от номеров. К моему удивлению, она оказалась права. Слишком много было пропусков между серийными номерами на соседних книгах, чтобы это можно было объяснить взявшими их почитать ученицами.

– Ты можешь поверить, что двадцать книг в этом ряду пропали? – прошептала мне на ухо Нуша. Она последовала за мной к шкафам. – Посмотри на эту! Видишь? – Она опустилась на колени на ковер из верблюжьей шерсти. – Кому нужна эта книга?

Я взглянула на название – «Деяния и подвиги красы айяров Самака, том 3».

Она поджала губы и сказала:

– Кто, скажи пожалуйста, кто хотя бы знает об этой книге, чтобы взять ее? Это пятитомник, у моего отца в библиотеке такой есть. Где остальные четыре? Кто-то, должно быть, забыл изъять этот из библиотеки.

Я не знала о существовании этой книги и тем более не знала, о чем она. Много раз за те первые несколько недель учебы Нуша упоминала названия книг, о которых я никогда не слышала. По кусочкам информации, которые вырывались у нее на переменах, я догадалась, что дома у нее огромная библиотека. Она считала, что многие книги были изъяты из библиотеки Фарзан, потому что новая администрация считала их неподобающими для учениц.

– Ну, это всего лишь догадка. Можно просто спросить, – сказала я.

– Ты правда думаешь, что они нам дадут честный ответ?

– Почему нет? Мы можем спросить Ширин. Она книжный червь. Она многое знает о библиотеке.

– Ты что, ей веришь? Она одна из них.

– В каком смысле «она одна из них»?

– Она любимица директрисы. Ты не заметила?

– Нет, я ничего такого не видела. А почему ты думаешь, что она не расскажет нам правду?

– Слушай, Можи, ты слишком уж простодушная в этом вопросе, наивная ты девчонка. Сколько книг ты прочитала за свою жизнь, чтобы понять этих революционеров? Кроме «Тысяча и одной ночи», о которой ты не замолкаешь! – Она ухмыльнулась, упираясь руками в бока. – Которую я, кстати говоря, видела в нашей библиотеке.

– Я читала много книг. Я даже на английском читала, когда была в Америке, – воскликнула я.

– Ага, понятно. А сколько книг у вас в доме? У вас есть дома хотя бы книжная полка?

Я вскочила с ковра. Кроме нас двоих в разделе с художественной литературой и сказками никого не было. Я бросилась из него без единого слова, чувствуя, как полыхают щеки. На выходе я бросила быстрый взгляд на стол библиотекаря, проверить, сидит ли за ним Ширин. К моему разочарованию, я не увидела ее сквозь пелену покрывающих глаза слез. Ее в библиотеке не было.

В автобусе по пути домой другие девчонки галдели. Я не могла сесть на первый ряд за водителем, как делала обычно, потому что мое место было занято девочкой по имени Зара, которая всю дорогу от школы до дома чистила апельсины. Меня выводил из себя тот факт, что она чистила шкурку апельсина черными, чернильными руками, отчего мякоть казалась темной и грязной. Но хуже всего было то, что она предлагала липкие, сочные дольки девочкам в автобусе. Я решила сесть на третий ряд, подальше от нее, и на приличном расстоянии от шумных девчонок, которые собирались на задних сиденьях и трещали всю дорогу до дома. Я скучала по Мар-Мар. Будь она в автобусе, она бы сразу поняла, что что-то со мной не так. Своим вопросом Нуша словно выстрелила и попала мне в самое сердце. Все годы, что я прожила в доме на Солнечной улице, я не задумывалась, почему в таком огромном доме у нас нет библиотеки. Я представила каждый закоулок и щелочку дома бабушки и дедушки – теперь, по большому счету, и нашего дома – и не могла вспомнить ни единой книжной полки, кроме той в комнате Сабы, что была забита исламскими книжками.

Было темно, когда я сошла с автобуса. Я слышала вечерний азан в мечети Фахрие. Мар-Мар открыла дверь, едва я позвонила. Она заметила напряженное выражение у меня на лице, но ничего не сказала. Мама́н в кухне с Азрой обсуждала беременность жены Резы. Мар-Мар прошла за мной в гостиную, в нетерпении желая услышать истории из моей удивительной школы. Ака-джун сидел, опершись на вишневые валики, и читал газету «Кейхан». Я развязала черный платок, сняла тунику и швырнула их в угол. Ака-джун спросил, как прошел мой день в школе, посмотрев на меня поверх страниц.

– Ака-джун, – сказала я, – как так вышло, что в этом доме нет библиотеки?

Ака-джун опустил газету и уставился на меня через толстые стекла очков. С тех пор как он начал носить увеличивающие линзы, его глаза казались в два раза больше.

– Библиотеки? Кто устраивает в доме библиотеку?

– Моя подружка Нуша говорит, что у них в доме есть большая библиотека.

– И что они делают с книгами, когда застигает нужда? Едят их в неурожай? – Он громко рассмеялся.

– Они читают их, ака-джун. Книги – пища для ума, – похвалилась я, будто знала больше всех в доме.

Мар-Мар сощурилась, спрашивая: «И что теперь?» всем своим видом.

– Этот дом украшен цветами. Ты разве не видела их, носясь по округе? – Он погладил кашанский ковер у своих ног.

Я кинула взгляд на тонкий шелковый ковер, который укрывал плитку пола гостиной. Вытканные на нем цветы переплетались друг с другом, создавая извилистый узор в каждом углу комнаты.

– Каждый ковер в этом доме – драгоценность. Мы можем продать их, если застигнет нужда.

– Но, ака-джун, в школе говорят, что знания – наша величайшая драгоценность, ценнее всего на свете!

– Знания ты носишь в себе, а не хранишь в книгах в своей библиотеке, – сказал он. – Знаешь, как называют людей, которые владеют книгами, но не читают их? – Он сложил газету и отложил в сторону. – Таких зовут хамаль-аль-китаб, – те, кто носят книги подобно ослам, но чья голова пуста.

– Но, ака-джун! Когда ты читаешь книги, ты живешь в их мире, ты получаешь знания! Что эти ковры добавляют в нашу жизнь?

Ака-джун вздохнул. Мар-Мар покачала головой, давая знак, что я перешла черту и снова говорила слишком громко.

– Я стекольщик, Можи. Я не ученый. Я когда-либо рассказывал историю мальчика, который чинил разбитое стекло?

– Нет, – сказала Мар-Мар.

Он рассказал нам историю маленького Исмаила, который в восемь лет остался без отца и вынужден был работать, чтобы заработать на жизнь себе и своей матери. Он стал учеником своего дяди, который чинил стекло на старом базаре Тегерана. Он бродил по узким проулкам базара со своим наставником, надеясь увидеть в окнах разбитое стекло. У них был ослик, седельные сумки которого с одной стороны были нагружены простым стеклом, а с другой цветным. Солнечные лучи столпами света падали сквозь круглые прорези в купольной крыше базара, когда они ходили по проулкам. Маленький мальчик влюбился в игру света на цветном стекле. Он бегал за его отблесками на стенах и подпрыгивал, пытаясь поймать цветные лучи, когда ослик шагал по узким проходам. В один прекрасный день его наставника наняли заменить все разбитое цветное стекло в витражах мечети Атик, древней мечети на базаре Тегерана. Они всю зиму провели за работой над створчатыми окнами – снимали деревянные рамы и заменяли разбитое стекло на новое. Мальчик играл с мастикой, разминая и размазывая ее между стеклом и рамой. Он смотрел, как молодые муллы ходят в библиотеку мечети, когда чинил витражные двери. Исмаил гадал, что они читали в библиотеке мечети Атик, поэтому каждый раз, когда его мастер делал перерыв на чай, он крался между книжными шкафами и смотрел на книги.

– Он умел читать? – спросила Мар-Мар.

– Да, в пять лет отец отослал его в мектеб выучиться читать Коран, – ответил ака-джун.

Я слышала от мамы, что ака-джун ходил в мектеб, когда был ребенком. Я знала, что он сам научился фарси по арабскому алфавиту и словам из Корана, но это все, что я знала о его прошлом. Он никогда не рассказывал о своих родителях или детстве. Я бросила взгляд на глубокие шрамы на его руках. Шрамы, которые остались у него за многие годы починки острого разбитого стекла в окнах.

– Он там нашел книгу «Тысяча и одна ночь»? – спросила я.

Ака-джун улыбнулся.

– На полках той библиотеки мальчик нашел удивительную книгу. Он был заворожен первой историей в ней. Он читал медленно и тихо, прячась от глаз наставника, когда бы ни выпал ему шанс. Он читал книгу страница за страницей всю зиму, пока они чинили витражи, стекло за стеклом.

– Как же книга оказалась у него, если она принадлежала библиотеке мечети? – спросила я.

– Однажды мулла библиотеки обнаружил маленького Исмаила сидящим на корточках на полу, водящим маленькими пальчиками по строкам этой странной книги. Мулла забрал книгу у мальчика, но вскоре обнаружил, но она не подходит к коллекции Коранов и священных текстов, что хранились в мечети. Он отдал книгу мальчику, который хранил ее с тех самых пор.

– Но как бы ты узнал истории из нее, если бы не стал владельцем книги?

Он больше меня не слушал. Его взгляд застыл на ковре, на красном цветке, запутавшемся в листьях.

– Он навсегда сохранил истории в своей груди.

Пушистый слой снежинок присыпал карнизы, а оконное стекло, покрытое тонкой пленкой изморози, не позволяло хрупким лучам солнца заглядывать в класс. С тех пор как температура упала, Королевы не было и следа, и я гадала, где она нашла убежище, когда окна закрыли на замок. Мы начали день с урока математики. Наши упражнения становились все труднее и сложнее по сравнению с теми, которые мы проходили в первые недели занятий.

Нуша сказала «салам», едва завидев меня. Я отвернула голову и села на свой стул, будто не слышала ее. Я решила игнорировать ее, когда вернусь в школу. Ей нужно было научиться не хвалиться своей домашней библиотекой. Я знала, что терпеть мое молчание будет для нее абсолютной пыткой. Но когда я доставала свою тетрадь с решениями из рюкзака, к моему удивлению, она сказала:

– Прости меня за поведение в четверг, Можи. Мои слова были грубыми и неправильными.

В голосе у нее были такие искренние грустные ноты, что я не могла сдержать собственную клятву. Я пожала плечами и сказала:

– Ничего, Нуша. Люди живут в разных домах. Не во всех домах есть библиотеки или персидские ковры. И не нужно владеть тысяча и одной книгой, чтобы прочитать их.

– Я знаю. Прости, Можи. Можно я в качестве извинения приглашу тебя к нам домой? Папа сказал, что мы можем все время провести в его библиотеке.

– Мне надо будет спросить разрешения у мамы.

Зашла учительница математики, и все поднялись со стульев. Мне было неловко от мысли о походе в дом Нуши, но предложение заглянуть в их библиотеку казалось соблазнительным. Едва урок закончился, мы снова стали подругами, будто ничего не случилось. Нушу занимала ее теория о намеренном изъятии книг из библиотеки. Она настаивала, что книги должны храниться где-то в школе, потому что у администрации не было времени или денег, чтобы заплатить кому-то, кто избавится от них. Я снова предложила спросить Ширин. Она поколебалась, но не стала сразу отвергать эту идею.

– Ну, – сказала она. – Почему бы тебе не спросить ее в следующий раз?

Каждый раз, когда я заглядывала в библиотеку на перемене, Ширин была занята с ученицей – помогала найти книгу или выписывала ее. Была суббота, первый день недели, и всем было нужно в библиотеку – кто-то вспомнил забытое задание или возвращал просроченную книгу. Я решила не отходить от ее стола и помогать ей с печатями на библиотечных карточках. Были краткие моменты, когда мне казалось, что я могу задать свой вопрос, но я сдерживалась и молчала до последней перемены.

– Уверена, что не хочешь помыть руки перед последним уроком? – Ширин взглянула на кончики моих пальцев. – Ты вся в чернилах.

– Думаю, у меня еще есть время, мисс Ширин. Я могу еще чем-нибудь тебе помочь?

– Ты мне и так очень помогла. – Она кивнула. – Но, если настаиваешь, можешь помочь мне довезти тележку до последнего ряда?

Мы с грохотом повезли ее мимо полок, ряд за рядом. Она была окутана слабой вуалью духов, которые привлекали меня, как попугая банка с фисташками. Они пахли как мед, который Азра на завтрак смешивала с тахини. Мы остановились у последнего ряда в дальнем конце библиотеки. Ширин тянула тележку по проходу, а я толкала. Ее платок соскользнул с головы, и мне было видно, как блестят на свету каштановые пряди ее волос. Она взяла толстый том с верхней полки тележки и, выглядывая точное место для книги, спросила:

– Ты хотела что-то узнать, Можи?

– Ммм, нет, в смысле да, – вырвалось у меня.

– Ты искала какую-то конкретную книгу?

– Да. В смысле я искала «Самак Айяр». Это книга в пяти томах.

– Это книга рассказов внутри рассказов. Довольно захватывающих. Тебя они затянут.

– Но я не могла найти никаких томов, кроме третьего. Мы думаем, в смысле, я думаю, что это странно, что они пропали. Может ли быть такое, что какие-то книги изъяли из библиотеки?

В тот миг Ширин стояла лицом к книжной полке. Я видела, что уголок ее губ дернулся вверх, когда она услышала мою догадку. Я думала, она будет удивлена моим открытием, но она наклонилась, чтобы взять другую книгу с нижней полки тележки, будто ничего не случилось.

– Те тома могли изъять перед тем, как библиотеку открыли заново, а третий оставили по ошибке. – Она подтянула платок, чтобы прикрыть волосы.

Стало ясно, что Ширин знает о пропавших книгах. Я представила, как Нуша хихикает над моим рассказом. «Я разве тебе не говорила, что она одна из них?» – раздался в голове ее голос.

– Но я могу дать тебе эту книгу, если хочешь почитать ее, – сказала она.

Я кивнула, но сердце бешено колотилось. Почему она хотела принести мне эти книги, если они считались неподходящими школьной администрацией?

– Спасибо. А они, эти книги, в смысле, где-то в школе?

Она подмигнула и пошевелила в воздухе пальцами.

– Возможно, – сказала она. – Думаю, где-то в школе.

Поиск спрятанных книг начался на следующий день после моего разговора с Ширин. Мы с Нушей стали думать о местах, которые могли послужить хранилищем для книг. Мы подозревали, что Ширин хотела дать нам подсказку, помахав в воздухе руками. Может, она имела в виду, что они где-то рядом с крышей?

В западном коридоре школы Фарзан классные комнаты были на одной стороне, а библиотека на другой. Восточный коридор был устроен так же, только напротив классов был молельный зал. Обеденные перерывы были для нас лучшей возможностью исследовать каждый уголок школы. Мы с Нушей думали заняться этим одни, но Надия хотела нас сопровождать. Против воли Нуша раскрыла наши подозрения о спрятанных книгах. Надия была восхищена идеей обыска школы. Условием участия Надии в поисках книг, заявила Нуша, была клятва никогда и никому не рассказывать о результатах этих поисков. Она нацарапала клятву на клочке бумаги, подписала ее и отдала Нуше. Мы все договорились встретиться на следующий день в холле через пять минут после начала обеденного перерыва.

Первые два дня поисков были безрезультатными. Мы обыскали все классы и коридор, но не нашли тайной тропы, ведущей к драгоценным книгам. Молельный зал оказался всего лишь просторной комнатой с простыми стенами, в которых даже не были выбиты ниши с полками. Единственным местом, остававшимся под подозрением, в котором мы надеялись найти книги, был актовый зал. Он был отделен от основного здания двором. Двери туда были напротив восточного крыла школы. По новым рыжеватым кирпичам, украшавшим его фасад, было ясно, что зал был построен в дополнение к школе через несколько лет после основного здания. Широкая лестница с низкими ступенями, украшенная мозаичной плиткой, вела на балкон и дальше, на крышу.

На третий день охоты мы собрались у входа в актовый зал и решили подняться по лестнице и поискать на балконе. Когда мы поднялись на уровень балкона, то увидели на лестничной площадке ржавые обогреватели и вентиляторы, запекшиеся банки краски с застывшими в краске кисточками, метлу и сломанные стулья. Плитка там была покрыта мелкой белой пылью, подтверждая, что никто не заглядывал в этот угол какое-то время. Огромная паутина покрывала высокое окно, выходящее на площадку, и в его шелковых сетях запуталось несколько мух и божьих коровок. В воздухе стоял жгучий запах скипидара и толуола, идущий от незакрытых банок с сохнущей краской. В десяти ступеньках над площадкой мы заметили грифельного цвета деревянный люк где-то в полуметре над лестницей.

– Это дверь к спрятанным книгам, готова поспорить, – сказала Нуша.

– Здесь грязно и пыльно, – сказала Надия. – Можем поторопиться?

– Не нужно было настаивать на том, чтобы идти с нами, если так переживаешь о чистоте, – сказала Нуша. – Мы еще даже не открыли дверь!

– А что, если она заперта на замок? – спросила я.

– Нет никакого замка, ты что, не видишь? – сказала Нуша. Она перепрыгнула через последние две ступени и приземлилась у люка. – Нужно только навалиться всем телом.

Люк раздулся и застрял, и она не могла сдвинуть его даже на сантиметр.

– Теперь ваша очередь помогать, девчонки! – прокричала она, толкая дверь бедром. Мы с Надией присоединились к ней и изо всех сил принялись биться о дверь бедрами. Та скрипела под нашей атакой и после двадцати с чем-то ударов сдалась и выплюнула нас на чердак. Внутри было темно и затхло, и мы ничего не видели. Я упала на пол, ладонями вперед. Толстый слой пыли испачкал и руки, и тунику. Я встала и попыталась отряхнуться. Тусклый свет проникал на чердак из узких щелей высоких окон. Когда наши глаза привыкли к темноте, мы увидели сложенные друг на друга на полу сотни книг. Их обложки покрывала пыль, скрывая названия. Мы прошли по чердаку, заваленному холщовыми мешками с книгами. Пустые мешки валялись в углах. Было ясно, что книги сюда принесли без малейшего пиетета и уважения. Мы едва могли разобрать названия в темноте, но наконец-то нашли сокровище.

– Надо завтра принести фонарик, – сказала Нуша.

– Будем приходить сюда каждый обед и изучать книги, – сказала я.

Я была в восторге от нашего триумфа. Все эти книги манили меня. Я хотела взять их и позаботиться – почистить обложки хлопковой тряпочкой и провести пальцами по запретным словам. Я жаждала радостного волнения, которое крылось на страницах этих книг. Мы принялись танцевать вокруг, заглядывая в их тайный мир. Единственным, что по-прежнему меня удивляло, было то, что подсказку дала Ширин. Почему она привела нас на чердак, если следовала той же линии мысли, что директриса и другие учителя?

Следующие недели мы развлекались с сотнями книг на чердаке актового зала. Надия перестала ходить с нами после первых двух недель, потому что не читала с таким энтузиазмом, как мы. Каждый обеденный перерыв мы с Нушей доставали спрятанные под сломанным стулом на лестнице фонарики, наполняли легкие привычным запахом ванили и толуола, который стоял на чердаке, и вгрызались в страницы разных книг. Мы нашли русские романы вроде «Войны и мира», «Анны Карениной» и «Записок из подполья», сложенные в достигающие краев высоких окон стопки, будто мраморные колонны. Книги, о которых я никогда и не слышала, авторы, которых я не знала. Нуша с удовольствием читала лекции о Толстом, Достоевском и Гоголе. Представлять мне мэтров русской литературы доставляло ей величайшее наслаждение. Я была посрамлена ее обширными знаниями. Однажды на том морозном чердаке я спросила:

– А ты читала все эти книги, Нуша? – Я пролистывала первый том «Войны и мира».

– Не все, конечно. И не эту конкретно. Но я слышала о них с самого детства. Мой папа преподавал русскую литературу в Тегеранском университете до революции.

– Если все эти книги есть в вашей библиотеке, зачем тебе искать их?

– Ты разве видела, чтобы я хоть касалась этого твоего русского столба?

– Нет.

– Вот именно. Меня интересуют особые запретные книги, о которых ты даже не подозреваешь!

Она указала на стопки книг, названия которых я не могла понять или даже правильно прочитать имена авторов – книг вроде «Манифеста коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса, на самом деле тоненького буклета, и книги об историческом материализме или прочих в таком же духе. Я всегда полагала, что художественная литература была самой впечатляющей формой письма и никогда не могла и представить, что двенадцатилетняя девочка может интересоваться книгами, которые мне казались невнятной тарабарщиной.

– О чем они? – спросила я.

– Мой брат просил найти и прочитать их.

– А как твой брат узнал об этих книгах? – Я обернулась, указала на русские книги и спросила: – И почему ты слушаешь его и читаешь те вместо этих?

– Можи, ты спросила разрешения своей мамы прийти в наш дом?

– Да. Она сказала, что можно.

– Значит, тогда я и расскажу тебе. Это длинная история. – Она бросила взгляд на свои часы и сказала: – Нужно взять несколько книг и уходить. Обед закончился.

Я по одной тайком вынесла с чердака «Войну и мир», «Анну Каренину» и несколько других романов. Я украла из маминого шкафчика для шитья несколько листов кальки и завернула в нее книги перед выходом с чердака. Книги я спрятала между туникой и подкладкой пуховика и застегнула его до самого подбородка. Мы выглянули с лестницы и удостоверились, что в холле школы никого нет, прежде чем выйти из здания актового зала. Когда мы дошли до класса, то притворились, будто взяли книги в библиотеке. Поскольку они были завернуты в бумагу, никто не подозревал, что мы стащили их с чердака.

Добравшись до дома, я вздохнула с облегчением. Я могла с удовольствием касаться страниц без того, чтобы пальцы синели от жгучего холода чердака. У меня было все время мира, чтобы погрузиться в истории без страха быть пойманной с поличным в стране запретных книг. Анна Аркадьевна заворожила меня. Я влюбилась в ее историю.

Во время общего собрания в декабре госпожа Задие пожаловалась на скорбное количество учениц, которые ходят на полуденную молитву.

– Мы заметили, что вы занимаетесь чем угодно, кроме посещения намаза. Мы не для того удлинили обеденный перерыв, чтобы вы бегали за мячом или непрестанно прыгали через резинку. Было сказано пророком – мир ему, – что лучшее, что может делать мусульманин в течение дня, – это молиться Аллаху. Я вижу, что вы бежите от молельного зала! С сегодняшнего дня мы будем напоминать вам о намазе азаном.

В тот день идти на чердак во время обеденного перерыва было неразумно. Впервые в жизни я решила присоединиться к полуденному собранию и молиться с имамом. Я сказала Нуше, что и она должна пойти. Она сказала мне идти, а она подойдет через несколько минут.

Белые стены в молельном зале призывали всех к молчанию. Арочные окна, выходящие на задний двор, впускали сквозь полупрозрачные шторы слабый свет. Позади имама на ковре скотчем были размечены ряды для учениц. Девочки топтались вдоль линий, пытаясь встать плечом к плечу. Почти все принесли на молитву цветастую чадру. Немногие постарались, чтобы чадра полностью покрывала их волосы. Некоторые положили перед собой кусочек коричневатой глины и упирались в него лбом, когда стояли во время молитвы на коленях. Возле двери была коробка с такими кусочками разной формы. Девочки, у которых не было своего, брали их из коробки. Зайдя в зал, я взяла кусочек в форме сердца и встала на цыпочки, пытаясь выглядеть Нушу в толпе. Я нигде ее не видела. Я подозревала, что она могла из упрямства пойти на чердак в одиночестве, даже в такой опасный день. Я заметила, что возле коробки с глиной стоит Ширин.

– Как у тебя дела, Можи? В последнее время тебя не видно в библиотеке, – радостным тоном сказала она.

– У меня все хорошо, госпожа Ширин. На переменах я занята уроками.

Она кивнула.

– Хочешь встать рядом со мной во время намаза?

– Конечно. С радостью.

Я следом за ней прошла в передний ряд. Едва девочки узнали ее, они расступились, освобождая место. Перед рядами молящихся было особое место под названием михраб. Оно было отведено для имама – чтобы тот стоял на коленях во время намаза и читал проповеди. Михраб был украшен персидским ковром тонкой ручной работы. Ширин встала позади него и пригласила меня встать рядом. Я втиснулась между ней и высокой девочкой, которая поправляла свою чадру.

– У меня нет чадры, – сказала я.

– Не переживай, – сказала Ширин. – У меня тоже. Но ты можешь прикрыть волосы и руки от локтей до запястий, и этого для намаза будет достаточно. – Она подтянула платок вперед, и из-под него выскользнула длинная каштановая коса. – Поможешь мне спрятать волосы под тунику? – У нее не получалось сделать это самостоятельно.

Ее волосы, будто вертлявая форель, пытались выскользнуть из моих рук, когда я пыталась засунуть их обратно под тунику. На тонкой коже ее шеи, прямо под линией роста волос, я увидела тонкий рисунок хной. Сложно было определить, что именно нарисовано, но мне показалось, что это хвост птицы, а ее тело – представилось мне – тянется по ее правому плечу и груди. Я была шокирована этим рисунком на шее Ширин. До этого дня я видела рисунки хной только на руках и ногтях Азры. Мне хна никогда не нравилась, и я не разрешала рисовать ей на моих руках. Но у Ширин был рисунок на шее, подробный – изящная птица, которую кто-то, должно быть, часами рисовал на ее груди.

Мы все стояли плечом к плечу в ожидании появления имама. Госпожа Задие вышла с заднего ряда и прошествовала к михрабу. Ширин отошла и поклонилась, как только заметила ее. В переднем ряду были и другие учителя. Госпожа Задие сказала всем «салам» и встала на молельный коврик, а одна из девочек запела азан. Госпожа Задие достала из коричневой кожаной сумки белую чадру и накинула поверх своего химара. Чадра была зашита спереди и закрывала подбородок. Она заслонила уши ладонями, и громкое «Аллаху Акбар» приглушило перешептывания в зале. Никто не шевелился и не произносил ни единого слова. Единственным голосом, который я слышала, было пение госпожи Задие. Я много раз слышала эти строки из Корана, но не знала, как точно они переводятся на фарси. Я не была уверена, в каком порядке надо становиться на колени, опираться лбом об пол или подниматься, но старалась делать как все. Вот только я сделала одну ошибку. Не зная, куда девать руки, я переплела пальцы. Ширин понадобилось всего несколько мгновений, чтобы вмешаться. Не говоря ни слова, она расцепила мои ладони и вложила свои пальцы в мои. Весь намаз она держала меня за руку. Меня это ошарашило, и я не знала, что делать. Я не посмела выдернуть руку.

Едва читавшая азан девочка объявила конец молитвы, пропев «салам», Ширин позвала меня по имени. Все по-прежнему сидели на ковре, поджав под себя ноги. Она повернулась ко мне лицом и прошептала на ухо:

– Мы не рабыни Аллаха. Мы стоим как любимые перед Возлюбленным. Не сцепляй руки, как делают сунниты.

Я не поняла, что она имеет в виду. Возможно, она хотела научить меня тому, как молятся мусульмане-шииты. Я кивнула и не ответила. Она скользнула рукой под платок и достала заплетенные волосы из-под туники. После молитвы госпожа Задие повернулась и пожала руки учительницам в первом ряду. Мне она тоже пожала руку и сказала:

– Приятно видеть тебя в первом ряду, госпожа Можи. Да примет Аллах твой намаз и молитву.

Я поблагодарила ее и кинула взгляд на Ширин. Та кивнула и улыбнулась в ответ.

Молельный зал заполнила громкая девичья болтовня. Девочки встали со своих мест, сложили чадры и убрали в сумки. Я бросилась к двери, чтобы побыстрее выбраться и найти Нушу.

– Подожди секундочку, прежде чем вернуться в класс, Можи, – позвала меня из-за спины Ширин.

Я остановилась, гадая, что она хочет спросить.

Она понизила голос и спросила:

– И как тебе «Анна Каренина»?

– Ох, я, я не уверена!

– «Он сошел вниз, избегая подолгу смотреть на нее, как на солнце, но он видел ее, как солнце, и не глядя». Удивительно, да? – сказала она.

Я замерла посреди зала, будто ифрит наложил на меня заклятье. Неподвижно и молча я смотрела в ее глаза. Золотистые искорки в ее радужках казались острыми, как никогда.

– Ты должна заглянуть в библиотеку, чтобы мы могли обсудить значение намаза, который ты только что совершила. Стыдно стоять перед Возлюбленным и произносить слова, которых не знаешь. Ты должна выучить, что говорить. – Затем она подмигнула и сказала – Давай, Можи, может, и Анну мы тоже обсудим.

Она отвернулась и вышла за дверь. Я видела, что кончик ее заплетенных в косу волос, выбившихся из-под платка, достигает талии, совсем как у старой библиотекарши школы Фарзан. Неужто душа старой госпожи переселилась в Ширин?

Прославление света

И Шарр-Кан не проснулся, пока его конь не ударил копытом о землю. Только тогда Шарр-Кан пробудился и увидел себя среди деревьев, и месяц взошел над ним и осветил оба края неба. И Шарр-Кан пришел в недоумение, увидав себя в этом месте, и произнес слова, говорящий которые не смутится, то есть: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И пока он пребывал в таком состоянии, страшась диких зверей, вдруг лунный свет распространился над лугом, подобным одному из лугов рая, и он услышал прекрасные речи и громкий шум, и смех, пленяющий умы мужей.

«Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане, и другом сыне Дау-аль Макане, и о случившихся с ними чудесах и диковинах»

Мы отметили Ялда, иранский праздник света, 21 декабря 1983 года, в самую длинную ночь в году. Ака-джун купил на рынке огромный арбуз – он верил, что невозможно сладко провести Ялда без дольки арбуза. Азра надрезала кожистую шкурку трех гранатов, отделила зернышки в форме бриллиантов от тонкой, как бумага, пленки, собрала их в большой пластиковый контейнер, а на церемонию переложила в хрустальную вазу. Баба́ пришел домой с полной корзинкой орехов, которые купил в кондитерской «Пастер». Ранним вечером в наш дом пришел Реза со своей женой, Настаран, и новорожденной дочкой. Настаран была крепкой девушкой из северо-западной части Ирана и всегда носила хиджаб, даже перед членами семьи. В ее присутствии баба́ постучал в дверь гостиной и сказал: «Йа Аллах», прежде чем войти. Она разрешила, спешно подтягивая края чадры к подбородку – жест, который, по моему мнению, привнес формальность в обычно дружескую атмосферу нашей семьи.

Кроваво-красные зернышки граната, свежие кубики арбуза и сладкий аромат покрытых медом грецких орехов укрепил в гостиной чувство праздника. Мама́н зажгла золоченые свечи, раскладывая орехи и фрукты на терме. Мерцающий огонек свечей освещал лица странным образом, делая ресницы длиннее, брови шире, а губы почти незаметными. Саба в ту ночь присоединилась к празднику, но держалась у угла терме, подальше от пиршества.

– Возблагодарим Аллаха за то, что мы вместе, и за Его благословение этому софре, – сказал ака-джун в начале церемонии. – Некоторым семьям во время войны сложно подготовить даже одно блюдо на этой яркой скатерти. – Он положил на свою тарелку несколько кубиков арбуза.

– Особенно когда наши солдаты жертвуют собственной кровью за нашу страну, – сказал Реза. Он положил несколько ложек гранатовых зерен в маленькую чашечку, посыпал их сверху солью и предложил Настаран.

– Есть новости с границы? – спросил баба́ Резу. У того был близкий друг по имени Ахмед, который был важным членом Корпуса стражей Исламской революции. Зачастую у него были более точные данные о битве с иракцами, чем у СМИ.

– Они готовятся к большому наступлению, – сказал Реза.

– Где на границе они планируют наступать? – спросил баба́.

Я слышала энтузиазм в его дрожащем голосе. Каждый раз, когда речь заходила о войне, он включался в разговор и спрашивал о тактике и маневрах, которые применяла армия. Он критиковал неопытных офицеров Корпуса Стражей и печалился о потерянных навсегда солдатах шахской армии. В его глазах играли искорки славного прошлого, времен, когда он стоял во главе батальона на северной границе между Ираном и Ираком, жизни, которую он провел на действительной службе высоко в горах Курдистана.

– Они приглядываются к южной границе, у дороги от Басры к Багдаду, – сказал Реза.

– Ля иляха илля-Ллах, – сказала Азра. – Разве недостаточно они убили нашей молодежи?

Эту арабскую фразу я слышала не единожды, когда члены моей семьи выражали свою глубокую печаль.

– Только Аллах знает, сколько еще невинных мальчиков будет убито в этот раз, – сказал ака-джун.

– Ну, когда эти новоиспеченные офицеры едва знакомы с реальной военной тактикой и организуют вместо обороны мясные штурмы, огромные жертвы неизбежны, – сказал баба́.

– И какой у нас выход, когда имперские силы поддерживают иракцев в этой войне? – сказал Реза. – Отдать нашу землю?

– Нет. Но народы зачастую побеждают не враги. Их побеждает собственная неспособность придумать способ справиться с критическими ситуациями, отсутствие стратегии успеха. Когда почти все опытные офицеры шахской армии казнены или изгнаны, когда все изобретательные мужчины, которые могли справиться с настоящей войной, убраны с доски, победа врага не кажется такой уж невозможной.

– Но они были предателями, верными шаху и поддерживающими своих имперских хозяев, – сказал Реза.

– Ясно как день, что они не выигрывают эту войну, Реза-джан, – сказал ака-джун. – Даже неискушенному наблюдателю очевидно, что наша армия несет намного бо́льшие потери, чем иракцы.

– Каждый день в СМИ, в каждом проулке этого города, в каждом городе Ирана называют сотни павших солдат. Этих подростков, едва обученных, просто используют в качестве живых щитов. «Армия двадцати миллионов» – так их называет Хомейни! – Баба́ покачал головой в отчаянной ярости.

– Брат нашей директрисы погиб несколько дней назад у Ховейзе, – сказала мама́н. – Она сказала, что его останки привезут с сотнями других жертв для последних почестей и похорон в эту пятницу после молитвы. – Она взялась выковыривать черные семечки из последних кусочков арбуза на подносе.

– Караваны гробов, накрытых флагами. Некоторые из этих гробов пустые, в них только солдатский жетон, – сказала Азра. Она ударила левой ладонью по правой с угрюмым выражением в глазах. – Что чувствуют матери, когда не могут даже попрощаться с телом любимого сына?

– Мясные штурмы или нет, что еще нам остается делать? Сложить руки и отдать свои дома иракцам? – сказал Реза. Он повернулся к баба́, явно желая услышать его предложение.

– Они могли мирно и с уважением закончить эту кровавую войну, когда полтора года назад освободили порт Хорремшехр, – сказал баба́. – Все это просто пропаганда Хомейни, его попытка распространить свою версию ислама. Его претензия на то, чтобы быть единственным исламским лидером в мире!

– Нет! Я с тобой не согласен. Будущее докажет, как ты не прав. Имам Хомейни – лидер, посланный богом, чтобы спасти наши души, а наша война священная, добро против зла, свет против тьмы. – Реза кинул быстрый взгляд на Азру и продолжил: – И если уж мы говорим о нашей стране, я собирался рассказать раньше, но не хотел сообщать новости по телефону. – Он поставил свою чашку с гранатом на терме и огладил бороду ладонью, подворачивая пальцы под подбородком.

– Какие новости? – спросила Азра. Она держала в руке хрустальную чашечку с гранатом, выбирая зернышки ложкой. Теперь ложка замерла в воздухе, на полпути между ее губами и чашечкой.

– Я записался добровольцем на фронт.

Азра уронила и ложку, и чашечку, и гранатовые зерна рассыпались по всей ее цвета слоновой кости дашики, застыв на отделанном кружевом V-образном вырезе, будто рубины. Она прикрыла распахнутый рот ладонями, пытаясь заглушить вырвавшийся против воли стон.

– Ты этого не делал, Реза. Скажи, что не делал! – закричала она.

– Ля иляха илля-Ллах. – Теперь это сказал ака-джун. Он откинулся на вишневый валик и отодвинулся от софре.

– У тебя дочь родилась несколько недель назад. Это самое худшее время идти на войну из возможных, Реза. Как тебе только в голову пришло так поступить со своей семьей? – сказала мама́н. Она повернулась к Настаран, которая спокойно смотрела на мужа. – Настаран, ты что, не протестовала?

– Кто тебя заманил? Кто нашептал тебе эту мысль? Скажи мне, кто? Ахмед? – спросила Азра. Она несколько раз ударила сцепленными руками в грудь.

Реза молчал, пытаясь не подкидывать дров в огонь. Мне показалось, что даже свечи перестали мерцать в этот миг. Лица замерли в изумлении. Мама́н наклонилась к сидящей рядом с ней Азре и принялась собирать гранатовые зернышки с ее дашики. Азра, по-прежнему дрожа, прижимала руки к груди. Мама́н погладила прямые, выкрашенные хной волосы Азры и обняла ее, пытаясь успокоить.

Вскрик Азры разбудил Сами, дочку дяди Резы. Она спала в своей дорожной люльке на протяжении всего вечернего разговора. Настаран поднялась со своего места и прошла к люльке Сами в углу гостиной. Слезы блеснули на ее щеках, когда она на мгновение отпустила края чадры, чтобы взять ребенка. Она спрятала Сами под чадрой и принялась укачивать ее грустной колыбельной. Мне было любопытно видеть ее реакцию на объявление Резы, но она не сказала ни слова. К моему удивлению, она не протестовала против отъезда Резы, как мама́н или Азра. Она вела себя, будто сотни революционных женщин, которых я видела по телевизору – гордящихся идущими на войну мужьями.

Никто больше не тянулся за угощениями на софре после этих новостей. Свечи сгорели, оплавившийся воск притушил фитили. Я теребила уголок терме, не зная, как реагировать на горькую ситуацию. Вышитые цветы казались грубыми и зернистыми, будто пальцы мне кололи шипы. Была ли эта искусно плетенная терме всегда такой грубой на ощупь? Я посмотрела на Мар-Мар. Она сидела передо мной, в молчании наблюдая за сценой. В ее наполненных слезами блестящих глазах я увидела те же чувства, что переживала сама. Мы делили одну печаль, одну пронизанную горем эмоцию, которую не могли передать слова. Будто единственное горькое ядрышко миндаля в корзине орехов, новости Резы отравили сладкий вкус церемонии.

– Когда ты отправляешься? – слова баба́ наконец прервали тишину.

– На следующей неделе, иншалла.

– Где ты будешь базироваться?

– После нескольких недель подготовки в Тегеране нас повезут в Абадан, а куда оттуда, знает один Господь. – Реза повернулся к Азре и сказал: – Ахмед никогда и слова не говорил. Я записался с Амиром. Мы едем вместе.

– Амир? Сын дяди Забиха? – спросила мама́н.

Реза кивнул.

– И как же ты решил пойти с ним? – спросила мама́н.

– Он часто заглядывает в мастерскую. Мы обсуждали парней, которые идут добровольцами на фронт. Он хотел пойти. Он записался, и я решил записаться с ним.

Азра закрыла лицо руками и в отчаянии покачала головой. Амир был сыном ее брата. Он был высоким молодым юношей на пороге двадцатилетия. Я припоминала его с семейных сборищ. Они жили в южной части Тегерана, где Корпус стражей набирал большинство своих солдат. Мальчишек заманивали на службу обещаниями райских наград. Я вспомнила интервью, которые показывали по телевизору. Они говорили, что готовы пить сладкий алый шербет мученичества и лететь на небо, чтобы соединиться с братьями, убитыми на войне.

Саба, которая молчала всю ночь, пододвинулась к Резе и положила ладонь ему на плечо.

– Я так горжусь тобой, Реза.

Ака-джун покачал головой и сказал:

– Почему ты не сказал мне, что записался добровольцем, в последние несколько дней, что мы были в мастерской?

– Я не был уверен, что ты примешь эту новость, – сказал Реза.

– Я бы не стал протестовать, – сказал ака-джун. – Я всегда уважал твой выбор в жизни. Но шокировать свою мать в Ялда – не самое мудрое решение.

– Она бы в любой день не одобрила. – Реза взглянул на Азру, сочувственно наморщив лоб. – Так или иначе, Настаран и девочки могут пожить с вами, пока меня нет? Я не хочу оставлять их одних.

– К чему даже спрашивать, Реза? – тут же ответил ака-джун. – Она может оставаться в нашем доме столько, сколько пожелает.

В ту ночь я беспокойно вертелась в кровати, не в силах уснуть. Я представляла, как пыльные реактивные гранатометы с силой ударяются о плечи солдат после выстрелов. В темноте меня преследовали страшные картины: упавший шлем цвета хаки, разливающаяся из расколотого выстрелом черепа кровь, солдат – дядя Реза, – падающий в окоп. Как мог он оставить своих милых дочерей и записаться на смерть во влажном, грязном окопе? Как баба́ мог быть согласен с Резой в самой противной ситуации борьбы под флагом Исламской республики? Что-то большее, чем их обычные споры, вышло на поверхность этого разговора, и я этого не понимала. Баба́ не поддерживал тиранию исламского режима. Но в своем сердце он даже после тюремного заключения нес любовь к своей стране. Баба́ и Реза оба любили Иран, каждый по-своему, и как бы ни различался их взгляд на Исламскую республику, оба они были готовы защищать свою страну собственными жизнями.

Украденный поцелуй

Они пили и играли друг с другом, пока их щеки не покраснели, а глаза не почернели. И в душе Ганима ибн Айюба появилось желание поцеловать девушку и проспать с нею, и он сказал ей: «О госпожа, разреши мне один поцелуй с твоих уст, – может быть, он охладит огонь моего сердца». – «О Ганим, – сказала она, – потерпи, пока я напьюсь и исчезну из мира, и возьми от меня поцелуй тайно, чтобы я не узнала, что ты поцеловал меня».

«Рассказ о Ганиме ибн Айюбе»

С письменным разрешением от мамы я доехала на школьном автобусе до дома Нуши. Она жила в гористой части Тегерана, где у домов была модная архитектура и западный вид, в отличие от нашего района. Через двадцать минут поездки вверх по нескончаемой грязной аллее автобус остановился перед темно-синими коваными воротами. Едва мы сошли, Нуша позвонила в электрический дверной замок. Их служанка открыла ворота, и мы зашли в отлогий сад, ведущий к мраморной вилле на вершине холма. Солнце уже село, но окна виллы сияли, освещая сад. Ступени, ведущие к вилле, были широкими и низкими, покрытыми льдистым снегом. Когда мы наполовину поднялись по лестнице, служанка открыла дверь.

– Салам, Нуша-ханум, добро пожаловать, – сказала она и простерла руку, приглашая нас внутрь.

Нуша провела меня в библиотеку, которая выходила в холл.

– Не желаешь горячего шоколадного молока, Можи-ханум? – спросила служанка.

– Спасибо, госпожа, – сказала я после паузы. Я не сразу узнала собственное имя. Никто прежде не звал меня «ханум».

– Принеси масло и джем с шоколадным молоком, – бросила Нуша, не глядя на нее. – Необязательно звать ее госпожой, Можи. Она наша служанка. – Она выдвинула деревянный стул из-за маленького круглого стола и предложила мне сесть. Затем она выбежала за дверь, оставив меня в абсолютной тишине среди книг, что достигали потолка.

Библиотеку освещали две лампы с бирюзовыми абажурами. Возле одной в дальнем углу комнаты стоял рояль. Я скинула рюкзак на паркет у входа и принялась разглядывать ковер в библиотеке. Все тонкой работы ковры в нашем доме были вишнево-красными, с маленькими яркими цветами. Ковер, украшавший библиотеку, привлекал взгляд огромными цвета слоновой кости лилиями на небесно-голубом фоне, будто отражение в пруду.

Я подошла к роялю, чтобы рассмотреть его. Эбеновый лак нежно скользнул под пальцами, когда я коснулась гладкой поверхности. В центре над клавишами, прямо под подставкой для нот, золотом было выведено Petrof. На подставке стояла пьеса Римского-Корсакова, дожидаясь, когда ее сыграют. Я задумалась, кто в этом доме играет на пианино. На элегантном каштановом столе стояли фотографии семьи Нуши в рамках. Я узнала на одной из фото Нушу с братом – они стояли, улыбаясь в камеру, брат обнимал ее за шею. На другом фото родители Нуши выглядели роскошно в свадебных нарядах. Возле рамок бюст длиннобородого мужчины смотрел мне прямо в глаза. Я не знала, кто это. Стены покрывали книжные полки – даже нижнюю часть стены под окном, выходящим в сад. Сосновый запах паркета и голубоватый оттенок предметов в комнате ввели меня в состояние благоговейного трепета.

– Тебе нравится наша библиотека? – спросила Нуша.

Я повернула голову к двери.

– Она роскошная. Тебе повезло.

– Это твой любимый писатель. Ты его узнала? – Она указала на бюст. – Толстой.

– Ох! – сказала я. – Он выглядит героически и роскошно.

Служанка вернулась с двумя чашками горячего шоколада и подносом с маленькими бутербродами с маслом. Она поставила их на круглый столик и предложила нам угощаться.

– Моих родителей нет дома. Они только что вернулись из Санкт-Петербурга и отправились сегодня в гости к другу. Но Манух скоро вернется из университета.

– А что он изучает?

– Химическое машиностроение в Университете Шариф. К счастью, он начал учебу после Культурной революции, когда университеты снова открылись.

– Он проходил собеседование?

– Конечно, проходил. Но против него ничего не смогли найти, поэтому его приняли.

Она вернулась к круглому столику. Она поставила горячий шоколад передо мной и сказала:

– Папа опасался, что Мануху откажут из-за него.

– А что делает твой отец, когда не преподает в университете?

– Путешествует! – Она фыркнула. – Но в основном сидит дома в библиотеке.

Она схватила бутерброд и подскочила к одному из шкафов. Она села на пол и вытащила с нижней полки огромную книгу в твердом переплете.

– Иди сюда, я хочу тебе кое-что показать.

Я села на колени рядом с ней и посмотрела на книгу. На блестящей суперобложке девушка в светлом пышном платье брала шелковую шаль с табурета. Нуша перевернула книгу, чтобы я могла увидеть продолжение картинки на задней стороне. Юноша спешно прижимался губами к щеке девушки. Нуша открыла книгу, чтобы показать мне напечатанный на обложке шедевр. Название под картиной было не на английском.

– Le Baiser á la dérobée, – сказала она, – «Украденный поцелуй».

– Ты знаешь французский? – спросила я.

– Картина маслом Жана-Оноре Фрагонара. Не особо… у меня частный учитель. Папа купил эту книгу в Эрмитаже в Санкт-Петербурге. Она о знаменитых картинах этого музея. – Она коснулась гладкого блестящего изображения и сказала: – Посмотри на складки ее шелковой юбки. Можно рассмотреть контуры левой ноги под шелком. Разве не великолепно? Тончайшая игра света и тени.

Мне нечего было сказать. Я понятия не имела, где находится Эрмитаж, как не знала ничего о картинах в этом музее. Гораздо поразительней блестящих складок на юбке девушки было выражение спешки на лице юноши, который целовал ее.

– В этой книге много рисунков с обнаженными людьми. – Нуша подмигнула. Она перевернула страницу, и появилось изображение голого тела лежащей женщины. – «Даная» Рембрандта. Вот, возьми ее. Я их сто раз уже все видела. – Она передала книгу мне.

– Удивительно, – сказала я. – Как твоей отец ввез эту книгу в страну?

– Я знала, что ты спросишь, – сказала она. – Мама оторвала подкладку чемодана, завернула книги в мягкую ткань и разложила их между подкладкой и наружной частью чемодана. Потом она пришила подкладку на место, чтобы нельзя было догадаться, что там что-то лежит.

– Им повезло, что таможенники их не поймали, – сказала я.

– Это точно. А то у них было бы много проблем из-за этих голых красавиц.

Зазвенел дверной звонок, и служанка открыла дверь. Манух вернулся из университета.

– Наслаждайся. Я скоро вернусь, – сказала она.

Мягкость кремовой бумаги и легкая выпуклость букв не давали мне отнять руки от страницы. Я пялилась на ошеломительные изображения в этой книге. Даная на своей элегантной перине казалась поразительной. Она махала кому-то за границами картины. Кого ждала она в своей постели? Чем посыпал ей голову золотой ангел? Что там делал прячущийся за шторой старик? Ее крепкие стоячие груди и темный таинственный треугольник гениталий заворожил меня и одновременно наполнил чувством стыда. Я задержалась на блестящих страницах, внимательно изучая голые тела. Каждое выглядело по-своему загадочно, маня раскрыть страсть, спрятанную в его изгибах и контурах. Бледная светлая кожа этих безупречных героинь ничем не напоминала падших солдат, которых я видела каждый день по телевизору. Окровавленные и обожженные трупы молодых солдат подавались режимом будто чистые и неповрежденные тела. Я задумалась о разительном контрасте между культурой, которая определяла красоту в этих утонченных обнаженных телах, и культурой, которая считала величественным символом истекающего кровью мученика. Я попыталась прочитать описания на французском. К сожалению, я не знала французского и не могла понять ни единого слова. Я завидовала Нуше и всему, чем она владела в этой божественной голубой библиотеке.

Через несколько минут Нуша вернулась с Манухом. В противовес моим представлениям он оказался невысоким молодым человеком с жидкой рыжей козлиной бородкой и тонкими рыжевато-каштановыми волосами, уже редеющими на макушке. Я положила на пол «Картины Эрмитажа» и поднялась, чтобы поприветствовать его.

– Добро пожаловать в наш дом, – сказал Манух. – Нуша рада водить с тобой дружбу.

Он выдвинул стул и дал мне знак садиться. Нуша села рядом, а он обошел стол, чтобы сесть напротив. Я выпрямила спину и положила руки на колени, пытаясь удержаться от того, чтобы не ерзать. Я вспомнила, что не расчесала волосы после того, как сняла платок.

– Как теперь дела в школе? Я слышал, что вы нашли в укромном уголке сокровище. – Манух улыбнулся и подмигнул мне. Он наклонился и положил локти на стол, обнимая их ладонями. – Как я понимаю, ты страстный книголюб, как Нуша. Хорошо, очень хорошо.

– Спасибо, господин, – негромко сказала я.

– Ох, зови меня просто Манухом. Мне нравится, когда меня зовут по имени. Нуша, ты показала ей библиотеку? Книги, которые ты сейчас читаешь?

– Да, но ей больше нравятся художественные книжки. Она обожает «Анну Каренину».

– Это здорово, – сказал он, кивая. – Но, может, ты хочешь поделиться с ней книгами, которые читаешь? Вам, девочкам, важно понимать теории и концепции, превалирующие в этой стране.

Он поднялся со своего места и прошел к окну. Взял стоящий возле окна табурет и подвинул его к книжному шкафу. Затем взял несколько книг с самой высокой полки и принес их на стол.

– Я рад, что вы нашли хорошие переводы книг о коммунизме на фарси в своем секретном хранилище. Теперь перевод на фарси добыть непросто.

Он подвинул в мою сторону пару книг.

– Почему бы тебе не полистать их? Я знаю, что они на русском, но там есть картинки, и даже форма книги говорит о многом. Ты почувствуешь это.

Я кинула взгляд на Нушу, пытаясь оценить ее реакцию. Она слушала Мануха, как послушный ученик слушает своего гуру.

– Это книги о Ленине и большевистской революции. Посмотри. Нуша, почему бы тебе не принести «Манифест коммунистической партии», который ты дочитала пару дней назад? Ей может быть интересно узнать больше о причинах восстания пролетариата против буржуазии и основы коммунистической идеологии.

– Это непростая книга, – сказала Нуша.

– Да, я знаю. Книги о теориях и концепциях не такие привлекательные, как художественная проза, но как можно жить в такую эпоху и не разбираться в мотивах, лежащих в основе нашей революции?

– Эпоха… я помню, что госпожа Задие тоже использовала это слово в своей вступительной речи в начале этого года. Я всегда думала, что наша революция – исламская, – сказала я.

Манух покачал головой.

– Именно поэтому ты и должна узнавать власть пролетариата. Исламисты перехватили усилия тысяч наших искренних товарищей и намеренно назвали восстание простого народа исламским.

– Что значит «пролетариат»? – спросила я.

– Ха, отличный вопрос. Можешь начать с «Манифеста коммунистической партии», а мы потом снова здесь встретимся, когда прочитаешь пару хороших книг.

– Я дам тебе эти книги, но ты должна следить, чтобы их никто не увидел, – сказала Нуша.

– Нуша, почему бы тебе не пригласить Можи в гости через пару недель? Мне нужно уехать на свадьбу друзей.

После ухода Мануха Нуша подняла «Картины Эрмитажа» с пола и передала мне.

– Ее тоже возьми, – сказала она. – Она намного интереснее сухарей, которые предлагает нам читать Манух.

– Он всегда так говорит? – спросила я.

– Как так?

– В смысле, когда говорит, он похож на ученого.

Она рассмеялась.

– Ага, он начитанный и всегда уверен в себе. Он неплохо знает русский, французский и английский. Он похож на папу. Они оба очень напористые.

– Ты правда читаешь это все?

Она кивнула.

– Да. Важно читать и не быть невеждой, как многие другие.

Я ничего не сказала. В голове у меня роились многочисленные новые идеи, которые мне нужно было осмыслить. Я почувствовала покалывание и онемение в руках и заметила, что основания ногтей начали синеть. Меня захлестывали холод, отчуждение и подавленность.

Когда баба́ за мной приехал, снова начал идти снег. Он принес с собой сладкий аромат хлеба сангак, который купил в пекарне по соседству. Я устроилась на заднем сиденье и подняла воротник шерстяного пальто до самого носа. Снежинки засыпали лобовое стекло между быстрыми росчерками дворников. Окна покрывал конденсат, создавая сияющий ореол вокруг блестящих снаружи уличных фонарей.

– Ты хорошо провела время с подругой? – спросил баба́.

Я помнила время, когда ответила бы ему без размышлений, подробно описывая все, что случилось со мной. Но в ту мрачную ночь что-то удержало меня от того, чтобы раскрыть ему свою озадаченность. Я не хотела отвечать на его вопрос простым «да» или «нет», будто я была маленькой девочкой, возвращавшейся с дня рождения. Я никогда не слышала, чтобы мои родные с сочувствием отзывались о «Моджахедин» или «Хезб-е Туде», крупных коммунистических партиях Ирана. Что-то подсказывало, что не стоит раскрывать баба́ деталей моего разговора с Манухом.

– У них огромный дом и элегантная библиотека с кучей книг, – сказала я. – Нуша дала мне красивую книгу о картинах в Эрмитаже. Ты слышал про этот музей, баба́?

– Да, слышал. Цари раньше жили в Зимнем дворце, в котором сейчас находится музей, – сказал он. Он взглянул на меня через зеркало заднего вида и спросил: – Почему она дала тебе такую книгу?

– О, ее родители привезли книгу из Санкт-Петербурга. Мне понравились картины. Она сказала, что я могу взять ее на время и посмотреть на картины. Я могу изучать анатомию. Это полезно для уроков рисования.

– Звучит интересно, – сказал он.

Мы были на улице Вали-Аср, недалеко от дома. Баба́ ехал медленно, потому что талый снег уже замерз на асфальте, и свежий снег скрыл грязный мерзлый лед. Он был сосредоточен на дороге, стараясь не скользить по черному льду.

– Что ж, я рад, что тебе понравилось.

Я тоже была рада – что шел снег и он не мог вытянуть из меня больше. Сильнее, чем когда-либо, мне хотелось остаться одной. В голове у меня были идеи материализма, картина поцелуя на моей щеке и рюкзак с книгами, о которых я никому не могла рассказать.

Тростниковые камышовки Басры

И увидел царя Бедр-Басима, который был в образе птицы с белыми перьями и красным клювом и ногами, и пленял взоры, и ошеломлял ум. И охотник посмотрел на птицу, и она ему понравилась, и он воскликнул про себя: «Поистине эта птица прекрасна, и я не видал птицы, подобной ей по красоте и виду».

«Сказка о Бедр-Басиме и Джаухаре»

Как только дядя Реза уехал на фронт, ака-джун заменил свое старенькое радио новым кассетным плеером с радио «Филипс», которое купил на черном рынке Тегерана. Каждый вечер он поворачивал черную ручку наверху радио, чтобы найти коротковолновую частоту «Би-Би-Си Персия». Он не двигался со своего места, пока не заканчивалась передача новостей. Иногда волна терялась, и вместо этого гостиную наполняла арабская или турецкая музыка. Короткие всплески пения заливали дом, когда ака-джун поворачивал ручку взад-вперед на микроскопический угол, чтобы снова найти британскую волну. Я представляла обнаженную исполнительницу танца живота, когда слышала «йа хабиби» с тягучим арабским акцентом. Турецкие певицы были похожи на иранских до Исламской революции: прекрасные женщины с ярко-красной помадой, золотыми ожерельями и платьями с вырезом. Они стояли перед микрофонными стойками, распевая ностальгические песни о потерянной любви. Баба́ часто присоединялся к ака-джуну, и оба они садились ближе к радио, не отрывая глаз от серебристой крышки кассетного плеера, будто тот собирался объявить конец света. Нельзя было разговаривать, шептать или даже вздыхать, когда они слушали новости. Азре и вовсе не разрешалось заходить в гостиную. Она не могла удержаться от того, чтобы всплеснуть руками и начать плакать, когда слышала число погибших. Она была слишком малодушной, чтобы выносить этот ритуал. Нам с Мар-Мар приходилось учиться в полном молчании, будто джиннам, заточенным в лампе. Раздражающий голос репортера пронзал барабанные перепонки, когда ака-джун делал громче. Он был тугоух и не хотел пропустить ни слова о войне. Они не верили передачам Исламской республики, потому что в них рассказывали только о храбрости иранских солдат и почти не говорили об отступлениях или потерях. Каждый вечер за ритуалом Би-би-си следовал ужин, поданный перед телевизором, потому что в восемь часов передавали вечерние новости. Изображения бегущих солдат в военных касках цвета хаки, мужчин в окопах с тяжелыми РПГ на плечах, мальчишек, улыбающихся в камеру и показывающих пальцами знак победы, наполнили наши вечера.

В феврале 1984-го мы снова услышали по радио внушающий страх марш военной операции. Я ехала домой из школы.

«Уважаемые слушатели, пожалуйста, обратите внимание! Уважаемая нация, рождающая мучеников, пожалуйста, обрати внимание! Через несколько мгновений мы объявим важные новости с фронта». Военный марш заглушил болтовню девчонок в автобусе. Каждый раз, когда наши войска начинали крупное наступление на иракцев, национальное радио передавало марш операции. «Наши отважные герои снова добились эпохальной победы над неверными иракцами. Наши бесстрашные солдаты прошли болота Хавизе во внезапной десантной атаке. Многие неверные иракцы были отправлены в ад. Исламский флаг Ирана снова был поднят над Хур аль-Азим».

Я подумала про дядю Резу. Мы ничего не слышали о нем уже шесть недель и страстно желали знать, где он. Был ли он на фронте, где шла наступательная операция и где в каждом штурме было убито множество солдат? Школьный автобус остановился перед нашим закоулком. Я соскочила со ступенек, скорее стремясь попасть домой после долгой поездки. Хеджле, своего рода декоративная стеклянная палатка, показалась, едва только автобус проехал по улице. С утра ее не было. В Иране, когда погибает неженатый юноша, в честь его смерти зажигается хеджле. В те дни хеджле освещали многие улицы Тегерана в честь молодых солдат, погибших на войне. Я подошла ближе, чтобы узнать, чье фото прикреплено к стеклу. Лампы в форме свечей освещали маленькие кусочки стекла, украшающие поверхность хеджле. За стеклом было фото юноши. Я никогда не видела его и не знала его имени. Соседи, должно быть, узнали о его мученической смерти этим утром. Наш тупик наполнял голос чтеца Корана из двух громкоговорителей, помещенных внутри палатки.

Я увидела почтальона на мотоцикле в конце улицы. Поздно вечером он все еще доставлял почту. Многие ждали писем от родных на поле боя. Я окликнула его, когда заметила, что он направляется к нашему дому. Он заметил, что я размахиваю в воздухе руками, остановил мотоцикл возле хеджле и стал искать что-то в огромной сумке.

– У тебя есть письма для нас, господин почтальон?

– Кажется, есть. – Он посмотрел на фото мертвого юноши. – Да благословит Господь его душу, – сказал он печальным голосом. – Он открывал дверь и забирал почту в доме номер три. Я не видел его несколько недель.

Он передал мне письмо. Оно было от дяди Резы и было отослано на прошлой неделе из Абадана.

Я бросилась в сад, едва Мар-Мар открыла дверь.

– Где Настаран? – спросила я, не здороваясь.

– Салам! Что происходит? – спросила Мар-Мар.

– У меня письмо от дяди Резы, – сказала я, вздергивая в воздух письмо.

– Она наверху, укладывает Сами.

Я взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и крича:

– У меня письмо!

Настаран открыла дверь старой спальни Резы, где жила последние пару недель. Она укачивала Сами.

– От Резы? – спросила она.

Я кивнула и отдала ей письмо. Она схватила его, бросилась в спальню и села на край кровати. Она передала мне Сами и дрожащими руками разорвала конверт. Мама́н и Мар-Мар забежали в комнату. Следом за ними, тяжело дыша, к кровати прошла Азра.

– Что он пишет? – спросила Азра. Она села рядом с Настаран.

Сами у меня на руках начала плакать. Шум разбудил ее. Я пыталась укачивать ее, пока Настаран читала письмо. Из сложенных страниц выпала фотография. Реза начинал свое письмо со слов «Бесме раббе шохада ва седиккин[23]». Я слышала эту фразу в школе, в отношении Всемогущего, Повелителя мучеников. Единственный Господь, в чью честь солдаты жертвовали своими жизнями. Многие воины начинали этой фразой свои завещания. Они придавали чувство конечности тому, что было написано дальше в письме.

«Дорогая Настаран!

Кажется, будто весна пришла сюда, в Хур аль-Азим. По ночам прохладный ветерок приносит болотный запах и влажность на нашу позицию. Прошлой ночью я не мог уснуть. Я вышел обойти лагерь перед утренней молитвой. Розово-оранжевое сияние появилось на горизонте над болотами. Здесь повсюду видны островки камышей. Они дрожат и клонятся под ветром, посылая мягкие волны по зарослям. В глухой тишине утра я услышал песню загадочной птицы – будто юноша играл на старой тростинке. Позже я спросил солдата из этих мест в нашем отряде, и он сказал, что тростниковые камышовки живут на болотах. Он сказал, что услышать их песню большая редкость. В Хавизе местные верят, что тем, кто слышит их песню вместо пронзительных криков летящих белых цапель, улыбнется удача.

Все это время наша дорога была незабываема. Здесь братья помогают друг другу бессчетными способами. Мы с Амиром не чувствуем одиночества или тоски по дому. В ближайшем будущем, возможно, через час после того, как высохнут чернила на этом письме, мы на моторных лодках перейдем Хур. Мы захватим неверных иракцев врасплох и победим их. Никто не должен даже сметь нападать на нашу землю. Да пребудет с нами Аллах в эти трудные времена. Поцелуй за меня Азру и девочек и передай мои наилучшие пожелания ака-джуну и всем остальным.

С любовью, Реза».

На фотографии стояли рядом дядя Реза и Амир, рука Резы лежала на плече Амира. На головах у обоих были шлемы цвета хаки, темно-оливковые дождевики застегнуты под самое горло. Весь задний план занимал сапфировый пруд, и вдалеке из воды поднимались зеленые камыши. Амир улыбался и махал фотографу. У Резы был тот же строгий взгляд, который я всегда отмечала.

Письмо упало Настаран на колени. Она рукавом утерла слезы, которые катились по лицу, и обняла Азру за шею. Та поцеловала ее в щеку. Они сидели на краю кровати в тишине и в шоке. Я единственная в комнате двигалась, пытаясь успокоить ребенка.

Дом на Солнечной улице превратился в поле битвы. Национальное радио передавало новости об операции «Хейбар» с рассвета до заката, и спокойствие, заполняющее углы дома, разбивалось пронзительными звуками военного марша. Когда мы узнали, где находится Реза, война стала казаться ближе, будто она шла в саду ака-джуна. Никогда прежде я не обращала внимания на войну. Война была трагическим злосчастьем, которое обрушилось на мир вдалеке от меня. Но когда я услышала слова Резы, в голове у меня застрял образ его, ведущего моторную лодку в попытке сбежать от пулеметного огня. Я слышала, что иракские вертолеты летели над самой землей и расстреливали иранских солдат, будто косили камыши на болоте. Перед глазами стояла картина, как солдаты падают в окопы, истекая кровью в руках товарищей и шепча прощальные слова. Национальное телевидение не стеснялось показывать ужасы войны, чтобы подначить молодых людей записаться на фронт. Восьмичасовые новости заканчивались одной и той же же печальной народной мелодией, которую я слышала много раз, элегией, которую исполняла солистка с южно-иранским акцентом. Раньше я обращала внимание только на начало песни, потому что она начиналась со странного, очень личного прозвища для маленьких мальчиков. «Мамади, ты не видел», – я знала из песни только эти слова. Но война теперь казалась близкой, и другие строки раскрыли мне свое значение:

Мамади, ты не видел,

Как освободили город.

Кровь твоих товарищей

Наконец принесла плоды.

О, где же генерал-майор Джехан Ара?

О, где же сияющий свет наших глаз?

После твоего ухода поникли цветы,

Засохли пальмы нашего города.

Мамади, ты не видел,

Твои доспехи останутся в наших руках,

Твое имя в нашей памяти.

Битва за болота

И, обнажив меч, бросился на них. И сто всадников бросились вместе с ним, и франки встретили их с сердцами крепче камня, и люди столкнулись с людьми, и храбрецы напали на храбрецов, и завязался тесный бой и жестокая стычка, и велик был ужас, и прекратились слова и разговоры. И они бились и сражались, и разили мечами, пока день не повернул на закат и не приблизилась темная ночь.

«Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане, и другом сыне Дау-аль Макане, и о случившихся с ними чудесах и диковинах»

Мы не получали вестей от Резы до самого Новруза. Близились экзамены второго триместра, и мы с Мар-Мар готовились к ним дома. Однажды утром я читала книгу по географии, когда в холле зазвонил телефон. Мар-Мар взяла трубку, и не представившийся мужчина попросил ака-джуна. Азра выскочила из кухни и забрала телефон у Мар-Мар. Через несколько секунд «да» и «нет» Азра ударила себя в грудь кулаком и согнулась, цепляясь за перила лестницы.

– Он мертв? – завыла она. – Скажи правду, ты пытаешься меня подготовить?

Мы с Мар-Мар с беспокойством и удивлением переглянулись.

– Какая больница? – спросила Азра. – Где он? – Едва повесив трубку, она закричала в сторону второго этажа: – Настаран! Реза ранен. Бачам-о авордан бимарестан![24] Госпиталь Мустафы Хомейни, нужно ехать сейчас же, – сказала она со слезами. Она оттолкнулась дрожащими руками от перил, чтобы выпрямить спину, и, бормоча имя Резы, поплелась в прихожую.

Я бросилась в спальню за спрятанным где-то в шкафу платком. Было слышно, как мама́н обсуждает с Настаран, как добраться до больницы. Мама́н тоже должна была ехать, потому что единственная из женщин умела водить. Они сказали, что мы с Мар-Мар должны остаться, чтобы присматривать за детьми, но я не хотела сидеть дома. Я хотела узнать, что случилось с Резой и как он был ранен. Его отвезли в больницу рядом с моей школой. Мустафа Хомейни был военным госпиталем в Тегеране, хорошо оборудованным для лечения раненых солдат. Я попыталась придумать причину поехать с ними – сказала мама́н, что оставила в ящике в школе заметки по географии и домашнее задание (что было правдой), а они нужны мне для экзаменов. Я сказала, что мне очень повезло, что они ехали в ту сторону, иначе пришлось бы просить баба́ отвезти меня вечером.

Мама́н прищурилась, услышав мой рассказ.

– Тебя могут не пустить в больницу, – сказала она. – Я не знаю, какие у них правила относительно посещения детьми.

– Я больше не ребенок, мама́н, – сказала я. – Мне будет двенадцать через две недели.

– Да, но ты маленькая, – сказала она. – А там не проверяют свидетельство о рождении. Кроме того, я не уверена, что тебе стоит посещать полную раненых солдат больницу.

– Но мама́н, ты же разрешаешь нам смотреть на мертвых и раненых по телевизору!

– Я не управляю новостями и телепередачами. Я не могу возводить экран перед твоими глазами каждый раз, как они показывают сцены битвы. И, конечно, эти мужчины – не твой раненый дядя, лежащий на больничной койке, – сказала она.

Азра уже была в саду и кричала нам поторопиться.

– Обещаю, мама́н, обещаю. Я не буду бояться или падать в обморок. И меня не стошнит. Если меня не пустят, я могу остаться в школе или в машине.

Мама́н покачала головой. Она не хотела продолжать со мной спор.

– Ладно, – наконец сказала она. – Иди надень платок и тунику, пока я прогреваю машину.

По пути в госпиталь Азра, мама́н и Настаран говорили о Резе и переживали о его ранах. Настаран постоянно спрашивала Азру, не припоминала ли она чего-то нового о разговоре по телефону. Конечно, та была в таком расстройстве, что не помнила даже номер его палаты, не то что какие-то подробности о его состоянии. Я представляла Резу лежащим на койке с одной ногой полностью в гипсе, а другой на перевязи. Я представляла, что он будет спать, когда мы зайдем, откроет в восторге глаза и сразу же спросит про Сами.

Приемный покой в больнице был полон цветов. Белые и розовые гладиолусы в плетеных корзинках были выставлены вдоль дымчатой стеклянной стены подобно японским веерам. Красные розы в высоких вазах стояли у подножия спиральной лестницы. Заходящие в госпиталь люди несли корзинки с гвоздиками и хризантемами. Никогда в жизни я не видела прежде столько цветов в одном месте.

Администратор, молоденький солдат, сидящий за круглым стеклянным столом, спросил мама́н, кого мы хотим навестить. Мама́н назвала имя Резы, наклонившись вперед, чтобы заглянуть в толстую регистрационную книгу перед солдатом. Он перелистнул страницы, чтобы найти Резу в алфавитном списке. Рукав цвета хаки скользнул по стеклянной вазе с розами, когда он провел пальцами по строчкам с именами. Я оперлась о стеклянный столик, чтобы вдохнуть аромат цветов.

– Палата номер 204, второй этаж, – сказал он. Он кинул взгляд на меня. – Осторожней, юная госпожа, ты можешь опрокинуть вазу. И тебе нельзя в больницу.

Мама́н нахмурилась оттого, что я оперлась на стол.

– Ей двенадцать лет, господин. Она учится в старшей школе возле госпиталя. Она просто маленького роста, – сказала мама́н.

Он осмотрел меня с ног до головы, изо всех сил стараясь поверить, что мне двенадцать.

– У тебя есть какое-нибудь удостоверение? – спросил он. К счастью, у меня в сумке лежала школьная библиотечная карточка. Я отдала ее. Он принялся изучать мое лицо и фото на карточке.

Азра вмешалась:

– Господин, мы приехали издалека. Я больше не могу здесь стоять. Поднимемся в палату.

Солдат вернул мне библиотечную карточку. Он поднял ладони и сказал:

– Можете подняться по лестнице или воспользоваться лифтом. Палата 204 недалеко.

Я бросилась было к лестнице, но мама́н схватила меня за руку. Она поблагодарила солдата и сказала, что мы ради Азры предпочтем лифт. Затем она сказала мне:

– Ты можешь успокоиться уже и перестать привлекать внимание?

Реза спал, когда мы зашли в палату. К моему удивлению, на его конечностях не было белого гипса. Рот и нос закрывала кислородная маска. Азра подошла к изголовью кровати и взяла лицо Резы в руки. В ее глазах блестели слезы, когда она поцеловала его щеку над маской. От прикосновения ее губ Реза открыл глаза. Через несколько секунд он узнал Азру и попытался сесть. От движения он тут же принялся кашлять.

– Нур-е чешмам, коджа буди?[25] – сказала Азра, плача и качая головой.

Настаран и мама́н приблизились к кровати. Мама́н встала у его ног, а Настаран схватила за руку.

– Хода ра шокр баргяшти[26], – сказала Настаран.

– Что случилось, Реза-джан? Почему ты так много кашляешь?

Азра отдернула руки и отошла, а Реза продолжил кашлять. Он попытался что-то сказать, но кашель обрывал его предложения. В комнату зашла медсестра в белом платке и голубом халате. В руках у нее была чашечка с таблетками и стакан воды. Она поприветствовала нас и попросила Резу снять маску, после чего по одной передала ему таблетки. Он осторожно проглотил их между приступами кашля.

– Старайся не говорить. Твоим легким нужно время, чтобы исцелиться, – сказала она.

– Что не так с его легкими? – испуганно спросила Настаран. – Он был ранен в грудь?

– Нет, у него пневмония. Возможно, доктор объяснит лучше. Ему придется остаться в госпитале на несколько недель, – сказала она.

– Что с ним случилось? – спросила мама́н.

– Давайте я позову доктора, – сказала она. – Он еще здесь.

Реза хватал воздух ртом. Я подошла поближе к постели и встала рядом с мамой. Комнату освещал льющийся сквозь высокие окна солнечный свет. Я была рада снова увидеть дядю. Он присутствовал при каждом важном событии моей жизни, и через него я стала свидетельницей другой версии истории Исламской революции. Его глазами я смотрела на народное восстание и безоглядную веру нации в героя. Было замечательно снова увидеть его живым, несмотря даже на изматывающий кашель. Мне хотелось обнять его, но Азра стояла на пути.

– Как Соми и Сами? – спросил Реза.

Настаран обвила его шею руками. Ее белая чадра закрыла его лицо.

– С ними все хорошо, Реза-джан, все хорошо, – сказала она. – Слава богу, ты вернулся.

Высокий мужчина с клочковатой бородой зашел в палату и представился доктором Шарифи. На нем были синий галстук и чистый белый халат, застегнутый до самого воротника. Настаран встала, натянула чадру на голову и подхватила ее края под подбородком. Мама́н поздоровалась с доктором и протянула ему руку для рукопожатия, но тут же спохватилась и отдернула ее. Она забыла, что мы в военном госпитале. Доктор Шарифи улыбнулся и подмигнул, давая знать, что понял, почему она так сделала. Стильный галстук и приятная улыбка отмечали его принадлежность к той же школе мысли, к какой принадлежали мама́н и баба́. Он повернулся к Резе и спросил:

– Как ты себя чувствуешь, Реза?

– Лучше, – сказал он.

– Что ж, молодой человек, так и должно быть. Твоя семья здесь. Вы все снова вместе.

– Ака-е доктор, бачам хуб мише?[27] – спросила Азра.

– Будем надеяться, госпожа. Он восстанавливается после пневмонии, – сказал он.

– Хода омрет беде. Спасибо за заботу о моем сыне.

– Твоему сыну повезло, ханум. – Он улыбнулся. – Многим мальчикам не улыбнулась такая удача. Они либо утонули, либо сгорели на болотах. Их тела еще не найдены. Но Резу привезли в одну из лучших больниц Тегерана, – сказал он.

Реза откинулся на подушку и уставился на побеги на ветках снаружи. Платаны танцевали на ветру и стучали в окна набухающими почками. Сознание Резы не было с нами в одной комнате. Он был в другом месте, возможно, где-то среди высоких тонких камышей на болотах. Он глубоко вздохнул, но его снова охватил отрывистый кашель.

Я проснулась от резкого скрипа металлического предмета по чему-то. Он доносился из переднего сада. Мамы и папы не было в комнате, но Мар-Мар и Мо все еще спали на своих матрасах. Было раннее утро за несколько дней до Новруза, и школы были закрыты на весенние каникулы. Я отдернула тюль от французского окна, чтобы выглянуть в сад. Стекло обжигало холодом. Я увидела, как молодой человек водит взад-вперед рукой, натачивая огромный нож точильным камнем. На нем были тяжелое пальто и натянутая на уши шерстяная шапка. К виноградной шпалере была привязана овечка.

– Мар-Мар, просыпайся! Ака-джун привел ягненка.

Этим утром дядю Резу должны были отпустить из больницы. Я бросилась на кухню найти мама́н. Все уже проснулись и были заняты. Азра собиралась приготовить аш-е реште, чтобы отметить это. Она сидела на отрезе чистой белой ткани, который расстелила на плитке, разложив вокруг себя пучки свежих петрушки, мяты, укропа и лука. Она разобрала пучок мяты, отрезала грубые стебли и бросила тонкие листья в глубокое сито. Смешанный запах зеленого лука и мяты плавал по кухне. Она любила готовить аш из-за райского запаха, который испускали нарезанные листья. Перед Настаран стоял полный поднос белых бобов. Она по одному подтягивала к себе ряды бобов и отделяла от них крошечные камушки, чтобы Азра не ссыпала их в аш. Мама́н закатала рукава выше локтя и растирала маленькие шарики сухой молочной сыворотки в неглубокой керамической мисочке с водой.

– Доброе утро, – сказала я. – Я могу помочь?

– Салам, азизам, конечно, можешь, – сказала мама́н. – Мой руки и приходи помогать.

Мама́н разрешила мне взяться за свою работу после того, как я закатала рукава. Я растирала маленькие шарики кашка в керамической миске. Они уменьшались и постепенно растворялись в воде, превращаясь в густой сливочный соус. Мама́н использовала его для заправки аша.

Ака-джун принес из подвала огромные оцинкованные подносы для церемонии жертвоприношения. Он поклялся забить барана и раздать мясо бедным. Я уже видела, как потрошат и снимают шкуру с овцы. Каждый год на ˁИд Курбон – праздник жертвоприношения – Ака-джун покупал барана и раздавал мясо, как делали паломники в Мекке. Он и сам был паломником, трижды совершив хадж в Мекку. Меня поражало, с каким умением мясник дул в ногу овцы после того, как перерезал ей горло и отрубал голову, отделяя кожу от пленки под ней. Он вешал тушу на огромный крюк под шпалерой и сдирал кожу с шеи, обнажая красное мясо под пушистым белым жиром, когда сдирал шкуру. Затем он передавал сырое мясо ака-джуну, чтобы он нарезал его и разделил на равные порции на оцинкованных подносах. За исключением едкого запаха сырой ягнятины, который цеплялся за ножи и подносы, церемония мне нравилась. Вся семья вместе трудилась, чтобы подготовить свежее мясо для бедных. Все взрослые были счастливы и в приподнятом настроении и разрешали нам качаться под виноградными шпалерами или играть в прятки в саду. День, когда Резу выписали, был таким же прекрасным и зеленым, как те праздники в прошлом.

Баба́ поехал за Резой на золотом «Шевроле» ака-джуна. Мы услышали рычание мотора, когда баба́ завернул в наш тихий закоулок. Мы с Мар-Мар наперегонки бросились к воротам, выкрикивая имя Резы и пытаясь обогнать друг друга. Ака-джун вышел за нами следом и попросил вытащить барана наружу. Мы открыли ворота пошире для мясника с бараном.

Баба́ склонился возле пассажирского сиденья, чтобы помочь Резе выбраться из машины. Он схватился за папино плечо и оперся о дверь, чтобы подняться с сиденья. Встав, он зажмурился от боли.

– Ты в порядке? – спросил баба́.

Дядя Реза глубоко вздохнул и закашлялся. Чтобы дойти до дома, ему пришлось обнять баба́ за шею. Я никогда не видела их так близко друг к другу, будто туман несогласия между ними развеял весенний солнечный свет. Азра появилась с курильницей с тлеющими на углях семенами могильника. Свежий аромат могильника разнесся по воздуху, когда она приблизилась к Резе. Ака-джун взял лицо Резы в ладони и поцеловал его в лоб. Азра пронесла курильницу вокруг Резы, бормоча молитвы.

– Нур-е чешмам хош амади[28], – сказала она. Она привлекла Резу к груди, одной рукой гладя его шею, а другую отведя в сторону, подальше от его волос.

Настаран держала Сами одной рукой, другой придерживала чадру под подбородком. Соми цеплялась за чадру матери. Реза подошел к Настаран и обнял ее, одной щекой касаясь мягкой щеки Сами, а другую потер о щеку Настаран поверх белой чадры. Настаран рыдала как никогда прежде. Соми прыгала на месте, требуя, чтобы ее взяли на руки. Я была в восторге от того, что снова вижу дядю Резу. Я смотрела на него сквозь пелену слез, не зная, когда настанет моя очередь обнять его.

Мясник вывел барана на веревке и пригнул его шею к земле возле того места, где стоял Реза. Его нож был острым после долгой заточки ранним утром. Он поставил ногу на плечо барана и вытянул его шею так далеко, как только мог. Он перерезал ему шею одним движением, и кровь фонтаном брызнула из шеи животного. Внезапный поток крови залил землю. Баран забился в конвульсиях, и с каждым ударом кровь выплескивалась из вен. Мясник отпустил голову барана и выпрямил спину, когда тот замер. Все молчали, наблюдая за смертью животного. Реза переступил через лужу крови, которая уже начала сворачиваться по краям.

Ака-джун поднял руки к небу.

– Йа Аллах, – сказал он, – да примешь ты эту жертву. Да примешь ты разлитую кровь как наш искренний дар. Да принесешь ты здоровье и счастье всем, кто живет в этом доме, Амин, йа Рабба-ль-алямин.

Он провел ладонями по лицу.

После обеда мы собрались в гостиной отпраздновать возвращение Резы. Чайные листья и семена кардамона заваривались в фарфоровом чайнике на золотом самоваре Азры. Она сидела рядом с ним и разливала всем чай.

– Бехдоне[29] полезны от кашля, – сказала Азра Резе. Она налила кипящую воду в высокий стакан, до середины наполненный семенами айвы. Из семян получился желейный сок, который загустил воду, когда Азра перемешала получившуюся смесь. Она поставила стакан на маленький поднос и попросила меня передать его Резе. Он вытянул ноги на матрасе, который мама́н ему расстелила, откинулся на валики и взял с подноса стакан.

– Реза-джан, расскажи нам, что случилось, – сказал баба́. Поднимавшийся от чая пар размыл папино лицо, когда он отпил из горячего стакана.

Я, как и баба́, горела желанием услышать рассказ Резы. Мне хотелось знать, как он выжил на поле боя.

Реза ложечкой отогнал черные семена и отхлебнул айвового сиропа. Затем он сказал:

– Мы около часа шли на моторной лодке, когда услышали над головой вертолет. Мы нацелились на него пулеметом, едва он подошел ближе, но по нам открыли огонь, повредив нашу лодку и убив мальчишку-пулеметчика. Я прыгнул в болото до того, как лодка взорвалась. – Он передал мне сок и вздохнул. – Я греб изо всех сил, что были в мышцах. Держался ближе к камышу, прятал голову под водой каждый раз, когда слышал над головой вертолет.

– Как долго ты пробыл в воде? – спросил баба́.

– Валлахи, я не помню. Может, день. В болоте плавали мертвые тела. Сотни, изрешеченные пулями, полусожженные. Иногда я даже не мог разобрать их лиц, – сказал Реза дрожащим голосом. Он прочистил горло и прикрыл веки кончиками пальцев, пытаясь спрятать слезы. – Никому не пожелаю оказаться в таком аду.

Я кинула взгляд на слушающих Резу мама́н и Азру. Азра качала головой в такт срывающемуся голосу Резы и бездумно постукивала рукой по ноге, скорбя о каждом солдате, убитом на тех болотах. Мама́н закрыла рот рукой, а ее глаза наполнились слезами.

– Вертолеты с пулеметчиками все время возвращались, фотографируя плавающие тела. Они открыли еще один залп огня, чтобы добить выживших. – Он выпрямил спину и попытался подогнуть под себя ноги. Кашель вернулся, когда он продолжил рассказывать. – Я вымок насквозь, дрожал от холода и плыл по болоту, сам не знаю куда. Я провел ночь в воде, среди камыша. Рано утром я почувствовал тяжесть в груди. Я не мог дышать, будто кто-то залил мне в горло кислоту.

Ака-джун поскреб лысину под куфи. Складки на его лбу казались еще глубже, когда он слушал внушающую ужас историю Резы.

– Ля иляха илля-Ллах, – сказал он, качая головой.

Настаран беззвучно плакала под чадрой. Я видела, как вздрагивает ее тело. Единственным, кто казался безучастным, был баба́. Он внимательно слушал Резу, время от времени поглядывая на сад. Возможно, он мысленно оценивал ситуацию.

Реза закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Я не помню, как долго боролся за воздух. Потом я потерял сознание. Все, что могу сказать, так то, что видел размытые силуэты мужчин в черных защитных очках и тяжелых масках, когда они вытаскивали меня. С полуприкрытыми глазами я слышал, как они кричат: «Снимите его рубашки, снимите его рубашки!» Они сорвали с меня форму, стащили ботинки и носки и голого завернули в одеяло. – Он замолчал и покачал головой. – На несколько секунд я решил было, что умер и это были ангелы, готовившие меня к следующей жизни. – Горькая улыбка изогнула его губы.

– Где все это время был Амир? – спросил баба́.

Реза замолчал, когда баба́ упомянул Амира. Единственным нарушающим тишину звуком было тихое бульканье кипящей в самоваре воды.

Наконец он сказал:

– Он был в другой лодке, где-то в десяти метрах перед нами. Я потерял их из виду, когда прыгнул в воду. Не знаю, что с ним стало.

– Я звонила Забиху каждый день после твоего возвращения, – сказала Азра. – Новостей нет.

Реза выглянул из окна и сказал:

– Думаю, в нашей лодке я был единственным выжившим.

Дядя Забих позвонил на одиннадцатый день Новруза, за три дня до начала учебы. Мы с Мар-Мар делали домашнюю работу, которую нам задали на каникулы. Мы не слышали разговора ака-джуна с дядей Забихом, но по плачу, разнесшемуся по всему дому, поняли, что случилось что-то ужасное. Мы с Мар-Мар бросились в гостиную. Азра и мама́н хлопали себя по рукам и били в грудь, скорбя по Амиру. Глубоко в душе мы знали, что это неизбежно. Отсутствие новостей означало, что Амир либо мертв, либо в иракском плену.

Дядя Забих сообщил ака-джуну, что похороны Амира пройдут на Бехешт-е Захра – самом большом кладбище Тегерана – утром на тринадцатый день Новруза. Я впервые в жизни собиралась идти на похороны. К моему удивлению, мама́н не велела нам остаться дома. Все члены нашей семьи пошли на похороны в тот день, даже Реза, который едва оправился от болезни. Тот факт, что прежде я не сталкивалась со смертью в семье, разжег мое любопытство. Никогда прежде я не ступала на Бехешт-е Захра и даже не представляла, каково это – хоронить тело. По слухам, Фонд мучеников – новая организация, основанная после Исламской революции, – занимался церемонией погребения каждого мученика и брал на себя часть затрат, чтобы помочь семьям.

Когда в день похорон мы приблизились к кладбищу, пустота бесплодной земли вызвала у меня мурашки. От холода перед лицом образовалось облачко тумана, едва я выбралась из маминого «Жука». В южной части Тегерана не было и намека на весну.

– Не вздумайте расстегивать куртки, – сказала нам мама́н. Она припарковалась рядом с похоронным домом, где тела обмывали и закутывали в саваны. Могилы тянулись во все стороны, куда бы я ни посмотрела, бесконечные и бессчетные. Нигде не было ни единого стоячего памятника. Плоские могильные плиты покрывали голую пустыню, будто огромное черно-серое лоскутное одеяло. То тут, то там рядом с могилами стояли или сидели мужчины и женщины, плача и касаясь плит кончиками пальцев. Между могил бегали дети, не замечая мертвых. По телевизору показывали алюминиевые стойки, тюльпаны, розы и развевающиеся над могилами мучеников флаги. Должно быть, их хоронили где-то еще, в месте, не похожем на бесплодную пустыню перед моими глазами.

Мы прошли к похоронному дому. Мама́н вела под руку Азру, мы с Мар-Мар и Сабой шли следом. Впервые в жизни я видела мама́н в черной чадре. Она выглядела совершенно непохоже на себя – безжизненной и тусклой.

– Мама́н, почему мы идем в похоронный дом? – спросила я. – Ты разве не говорила, что мучеников не обмывают?

– Да. Но гроб с телом все равно хранят там, – сказала она.

Гроб с телом, сказала она, и я задумалась, как Амир выглядит. Был ли он разорван на кусочки? Нам его покажут, как показывали видео по телевизору? Посмею ли я заглянуть в гроб?

В похоронном доме были отдельные секции для мертвых мужчин и женщин. Людям противоположного пола в определенную секцию заходить было запрещено. Нам пришлось ждать снаружи, пока баба́, Реза и ака-джун зашли внутрь с дядей Забихом и другими его сыновьями. Сестры Амира стонали и посыпали головы землей. Они выглядели совершенно одинаково с белой пудрой, покрывающей черную чадру. Увидев их, Азра разразилась рыданиями. Они обнялись, склонили головы друг другу на плечо и принялись плакать – громко и неумолимо, будто их горе никогда не закончится. То, что мать Амира умерла несколькими годами ранее, делало ситуацию только хуже. Его сестры все время звали ее по имени, причитая, какое это благословение, что она не дожила до этого дня – дня, когда тело ее сына было пронзено и распластано. Меня их слова и кромешная печаль удручили. Было любопытно посмотреть на процессию, но в то же время их тоска захватила и меня. Мир казался в этот миг темным. Почему мы должны были проходить через это?

Я услышала, как мужчины группой выходят из похоронного дома, раз за разом повторяя «Ля иляха илля-Ллах». Они были одеты в черные рубашки, у некоторых на шеях были повязаны куфии. Первыми вышли три брата Амира, а следом три его кузена – все они несли гроб на плечах. Ака-джун и дядя Забих шли за ними в первом ряду с другими старшими мужчинами. Дядя Забих казался сломленным и шаркал тяжелой поступью. Следом, мрачно и с трудом, шел Реза. Баба́ выделялся из толпы своей белой рубашкой. Он был среди тех немногих, кто никогда на похороны не надевал черное. Сестры Амира принялись голосить, едва увидев гроб. Я видела, как женщины голосят на свадьбах, прилепляя язык к нёбу и продолжительно крича. Их крик напомнил мне о том, как мы провожаем молодых на родине – мы горюем об их неслучившейся свадьбе.

Флаг Ирана покрывал весь гроб. Ярко-зеленая и огненно-красная полосы тянулись вдоль широкой полосы белого шелка в центре, где золотой нитью было вышито имя Аллаха. Оно занимало место, где были Лев и Солнце на старой эмблеме персидских шахов. Золотая бахрома на флаге касалась краев гроба. Двое коренастых мужчин, которых я прежде не видела, вели процессию. На лбу у них были зеленые повязки с надписью «Йа Хусейн» – именем третьего имама в шиитских верованиях. Когда толпа направилась к могиле, они принялись выкрикивать: «Ин голе пар пар маст. Хедие бе рахбар маст. Вот наш цветок, лишившийся лепестков. – Вот подарок нашему вождю».

Мы долго шли следом за мужчинами. Новые ботинки на танкетке до немоты сдавили пальцы ног. Мужчины дважды опускали гроб на землю, чтобы передохнуть и сменить плечи. Мы прошли несколько кварталов могил, отмеченных деревянными знаками. Через полчаса мы достигли квартала, который я много раз видела по телевизору: квартала мучеников. В противовес тому, что нам показывали, я увидела сидящих у могил матерей, рыдающих над возлюбленными сыновьями. Несколько мужчин сидели на коленях на земле, нашептывая прощальные слова потерянным детям, другие плескали водой из ведерок, чтобы омыть плиты от грязи. Я увидела место отчаяния, совсем не похожее на разрекламированное славное кладбище. На фоне не играла патриотическая музыка. Слышно было лишь меланхоличное чтение Корана.

Я почувствовала, как сжимается живот, когда «Ля иляха илля-Ллах» стало громче. Мы приближались к могиле Амира. В третий и последний раз они поставили гроб на землю возле узкой глубокой ямы. Холмик, насыпанный возле могилы, еще был влажным и незабываемо пах свежевскопанной землей. Коренастые мужчины сдернули флаг, чтобы открыть гроб и дать сестрам Амира взглянуть на него в последний раз. Их крики пронзали небо. Они собрали все силы на последнее прощание.

– Не смотрите, когда покажут тело, – сказала мама́н нам с Мар-Мар, когда мы шли к могиле. Но я окинула взглядом сидящих женщин, цепляющихся за края гроба. Амир не был омыт розовой водой или обернут в белый хлопок. Он все еще был одет в зеленый шлем и ботинки, ту же форму цвета хаки, что я видела на фото. Его лицо не было обезображено, но над правой бровью было маленькое пулевое отверстие, и узкий потек крови прилип ко лбу. Когда его тело достали из гроба, чтобы похоронить, шлем соскользнул на лоб, и я увидела его затылок. Его череп был разломан, и сгустки крови покрывали белые комочки мозга.

Никто из братьев Амира не смог заставить себя спуститься в могилу. Есть в исламе такой ритуал, когда близкий родственник погибшего спускается в могилу и читает последнюю молитву, одновременно тряся труп. Один из мужчин с повязкой спрыгнул в нее, пропел молитву и положил тяжелый плоский камень на голову Амира. Он действовал быстро, прекрасно зная, что говорить и что делать. Потом я узнала от папы, что это были члены Фонда мучеников, выученные проводить похоронные церемонии. Он столько раз прокричал, что Амир был подарком имаму Хомейни, что старшая сестра Амира не вынесла этого.

– То ро бе Хода бас кон![30] Хватит! – прокричала она ему, захлебываясь слезами.

Понемногу тело Амира скрылось под комьями сброшенной в могилу земли. Дядя Забих сел рядом с Азрой, склонив голову ей на плечо. Ее седые волосы выглядывали из-под черной чадры. Она многие недели не красила волосы хной и не замечала, что чадра практически свалилась с головы. Дядя Забих дрожал, раз за разом зовя Амира по имени. В солнечном свете на его щеках сверкали слезы. Возможно, он надеялся, что сын услышит его и ответит. Но Амир был мертвенно молчалив среди стенающих женщин и застывших мужчин, не отрывающих глаз от его быстро заполнявшейся могилы.

Я все размышляю, не следовало ли мне послушаться мама́н и не заглядывать в гроб. Почему она привела меня в то ужасное место, если не хотела, чтобы я видела? Сейчас я прихожу только к одному выводу: она хотела, чтобы я осознала истинную природу лжи, которой по ложечке кормил нас исламский режим в СМИ. Она хотела, чтобы я увидела, каким мрачным и тусклым было на самом деле это обоготворенное кладбище, несмотря на попытки революционеров возвеличить в стране культ мученичества.

Меня физически тошнило после того, как я увидела разломанный череп Амира. Я отступила от могилы и отошла от толпы, чтобы глотнуть свежего воздуха. Алюминиевые памятники мучеников окружали меня. С каждого смотрела фотография молодого человека в рамке. На вид всем им было около двадцати. У некоторых на лицах не было и намека на щетину. Даты рождения не сильно отличались от моей. Амиру было семнадцать, старше меня всего на пять лет. Болезненная реальность мучила меня в тот момент. Будь я мальчиком, я могла бы быть на его месте, мертвая в семнадцать, лишившаяся единственного шанса пожить и познать мир. Как могли эти мученики согласиться на такое предложение? Как могли они быть уверены, что после смерти гурии будут ублажать их перед ликом Аллаха? Как могли они поверить в такие идеалы и расстаться с жизнями? Там, в квартале мучеников, я поняла, что значит пожертвовать собой ради обоготворенной идеи.

В центре квартала мучеников я увидела кровавый фонтан. Красная вода лилась широким потоком, булькая на круглых ступенях. Я не знала, установили ли его, чтобы символизировать всю кровь, пролитую ради Исламской республики. Везде были фотографии аятоллы Хомейни, установленные на стойки или приделанные на алюминиевые памятники рядом с фотографиями мучеников. Кем был этот Хомейни, что в подарок ему лилось столько крови?

Загадка Ширин

Она взяла в руку нож, на котором были написаны еврейские имена, и начертила им круг посреди залы, и в нем написала имена и заклинания, и поколдовала, и прочла слова понятные и слова непонятные.

«Рассказ второго календера»

– Сегодня мы приступаем к пятому постулату Евклида, известному также как аксиома параллельности, – сказала госпожа Борхани и провела прямую линию по зеленой доске перед классом. После обеда по четвергам у нас была геометрия. Шелковица на школьном дворе поспела, и ее липкий нектар размазался по карнизам окон. Королева, лежащая в тени, лизала спелую черную ягоду, раздавленную перед ее усами, и слушала монотонный голос учительницы, рассказывающей про Евклида. Следуя ее примеру, все мы в полудреме слушали рассказ о параллельных прямых, пока они тянулись в бесконечность.

Госпожа Борхани поправила очки испачканными мелом пальцами, оставив белую отметину на кончике носа.

– Теперь я хочу, чтобы вы доказали, что через точку, не лежащую на данной прямой, можно провести одну и только одну прямую, параллельную данной, – сказала она. – Нуша, можешь повторить то, что я только что сказала?

Нуша вздрогнула, услышав свое имя. Она выпрямилась на стуле и на одном дыхании повторила слова госпожи Борхани.

– Хорошо. Я дам вам десять минут на доказательство.

Госпожа Борхани отряхнула следы мела со своей темно-синей туники и прошла обратно к своему столу. Пять минут спустя кто-то постучал в дверь класса.

– Войдите, – громко сказала госпожа Борхани.

Зашла девочка из другого класса и передала ей белый конверт. Она прошептала что-то на ухо госпоже Борхани и вышла из класса.

Мы с открытыми ртами наблюдали, как она открывает конверт.

– Смотрите в свои тетрадки, – сказала она. – У вас осталась одна минута.

Дочитав записку в конверте, она тут же кинула на меня взгляд. Нахмурившись, она сказала:

– Можи и Нуша, вас вызывают в кабинет госпожи Задие!

В груди оборвалось сердце. Я посмотрела на Нушу, гадая, чувствует ли она то же. Я боялась, что персонал школы заметил, как мы крались на чердак. Я не ходила туда так часто, как прежде, но Нуша постоянно звала меня туда во время полуденной молитвы, а я изо всех сил старалась время от времени показываться в молельном зале. Мы обе встали и поспешили к двери, пока остальные девочки смотрели на нас с открытыми ртами. Мы быстро прошли по коридору и вышли из основного здания школы. Административное здание находилось на противоположной стороне двора, сбоку от актового зала. В первой комнате этого здания был кабинет госпожи Задие.

– Готова поспорить, что они узнали о наших походах на чердак, – сказала я. Руки у меня дрожали от страха.

– Держи себя в руках, Можи, – прошептала Нуша. – Мы пока не знаем.

Госпожа Мирза, высокая и грузная заместительница директрисы, прикалывала объявление на доску, когда мы зашли в здание. Заметив нас, она покачала головой и крикнула:

– Стойте здесь! Я сообщу госпоже Задие, что вы пришли. Можи, ты зайдешь первая! – Она постучала и зашла в кабинет госпожи Задие.

У меня кружилась голова, к горлу подступала тошнота, и мне хотелось сесть, но в приемной не было лавки. Что-то ужасное случилось, иначе нас не сняли бы с урока математики. Я попыталась было подойти к стене, чтобы опереться на нее до того, как ноги перестанут держать меня, но они уже не слушались.

– Нуша, я знала, что это произойдет. Нам нужно было прекратить походы на чердак после начала полуденных молитв, – прошептала я. Но прежде чем Нуша смогла мне ответить, дверь госпожи Задие открылась, и госпожа Мирза дала мне знак зайти. Она оставила меня в кабинете и захлопнула за собой дверь.

– Салам, госпожа Задие, – сказал я робким голосом.

Госпожа Задие сидела за столом и писала письмо автоматической ручкой. Она не ответила на мое приветствие и не перестала писать. Складки ее блестящего черного химара дрожали, когда она скользила рукой по бумаге. Большой портрет Хомейни в рамке висел над ее стулом. Он неотрывно смотрел на меня пронзительными черными глазами из-под нахмуренных густых бровей, будто я была пропитана грехом. Я натянула платок почти до самых глаз, пытаясь спрятать все кудрявые непослушные волосы на лбу. Я стояла у двери, неподвижно и молча, чувствуя, как спотыкается сердце на каждом быстром ударе.

– Госпожа Можи, – сказала госпожа Задие. Она подняла голову от бумаги, положила ручку на огромный дубовый стол и впервые посмотрела на меня. – Ты порушила все расчеты, которые я сделала насчет тебя. Я никогда не ожидала подобного бесстыдного непослушания от одной из самых уважаемых учениц нашей школы. – Она оперлась локтями о стол, наклонилась вперед и проревела: – Как смеешь ты тайком ходить в запрещенные места в священное время молитвы?

Она уставилась на меня сквозь темные квадратные очки. Ее щеки горели красным сильнее, чем когда-либо. Я опустила глаза на пол, выложенный мраморной мозаикой. Я не смела смотреть ей в глаза. Мне хотелось съежиться и просочиться в щели между плитками под ногами. По щекам потекли слезы, но я не смела стереть их с лица.

– Как давно ты туда ходишь? – спросила она.

Я ничего не ответила.

– Отвечай! – рявкнула она.

– Я… я… я… всего несколько недель перед Новрузом, госпожа.

– Какие книги ты там читала?

– Романы. Анну, в смысле русские, русские романы, – сказала я.

– Анну? Какую Анну?

– «Анну Каренину» Толстого.

– Ты понимаешь, что если бы мы считали эти книги подходящими для вас, то оставили бы их в библиотеке? «Анну Каренину»? Вместо того чтобы читать исламских мудрецов? Читать романы во время молитвы?

– Мне ужасно жаль, госпожа Задие. Я… я больше не буду туда ходить.

Она глубоко вздохнула и откинулась на спинку кожаного стула. Какое-то время она молчала. Чем дольше она молчала, тем больше я осознавала, что наказание будет серьезным.

– Что ж, – наконец сказала она, – сожаления недостаточно. Я позвонила твоему отцу, и он уже едет в школу. Нам нужно тщательно расследовать этот вопрос, а ты должна быть наказана за свое плохое поведение.

Кто-то постучал в дверь.

– Войди, – сказала она.

Голова Ширин появилась у косяка.

– Госпожа Ширин, заходи.

Ширин кинула на меня взгляд и зашла. На лице у нее была странная улыбка, давшая мне знать, что она в курсе происходящего в комнате.

– Госпожа Мирза сказала, что ты хочешь видеть меня.

– Да, верно. Пожалуйста, садись. – Она указала на чайный столик и четыре низких стульчика в центре своего кабинета. – Я хотела спросить, раз ты много раз хвалила Можи, была ли ты в курсе, что она пропускает полуденные молитвы и читает запрещенные книги на чердаке актового зала.

Ширин с удобством устроилась на низком стульчике и расправила руками складки шоколадной туники.

– Можи никогда не говорила мне, что ходит на чердак, – сказала она. Она повернулась ко мне и оглядела с головы до ног. – Но я была в курсе ее растущего интереса к романам и художественной литературе.

– Как интересно, и как же ты узнала о ее интересе? – спросила госпожа Задие.

– Мы говорили о русских романах, в частности об «Анне Карениной», поскольку ее интересует Толстой, – сказала она, улыбаясь мне. Она обернулась к госпоже Задие. – Я понимаю, что она сделала ужасную ошибку, но, к ее чести, должна сказать, Можи часто посещает полуденную молитву. Ты помнишь день, когда она стояла в первом ряду рядом со мной?

Госпожа Задие кивнула.

– Я виню во всем ее истовое любопытство и страстную любовь к чтению. Я определенно могу направить ее энтузиазм и помочь ей больше не делать подобных страшных ошибок.

– Уверена, что можешь. Потому-то я и хотела узнать твое мнение. Любопытство – мощная сила и опасная к тому же, если не направлять ее в добродетельную сторону.

– Я верю, что она осознает тяжесть своего проступка. Так, Можи? – спросила Ширин. Когда госпоже Задие не было видно ее лицо, она подмигнула мне со слабой улыбкой.

– Да. Осознаю, госпожа Ширин, – сказала я сквозь слезы.

– Что ж, госпожа Можи, следующую неделю тебе нельзя приходить в школу, – сказала госпожа Задие. Она обернулась к Ширин и сказала: – Я даю ей второй шанс, раз ты ей веришь. Если бы не ты, госпожа Ширин, я бы отдала ее табель отцу, чтобы тот перевел ее в другую школу. – Она перевела взгляд на меня и сказала: – Свободна.

Я вышла из кабинета госпожи Задие, обливаясь потом и слезами. Нижнее белье прилипло к влажной коже, а края платка были пропитаны смесью слез и соплей. Я вздохнула с облегчением. Допрос был закончен, и, слава богу, меня не выгнали из школы. Наказание оказалось не таким страшным, как я представляла.

Нуша все еще стояла возле доски объявлений в приемной. Она перевела на меня взгляд широких, беспокойных глаз.

– Они догадались? – пробормотала она тихим голосом.

Я кивнула и встала рядом с доской возле нее, не зная, что делать дальше. Я гадала, кто заметил, как мы ходим на чердак, и пожаловался школьному персоналу. Ширин вышла из кабинета госпожи Задие вскоре после меня.

– Твоя очередь, – сказала Ширин Нуше.

Нуша последний раз посмотрела на меня перед тем, как зайти. Храбрость, которую я видела в ее глазах, вдруг исчезла, и она поникла. Я не знала, какая судьба ждала ее в кабинете госпожи Задие. Уж никак не лучше моей.

Едва Нуша исчезла, Ширин посмотрела на меня и сказала:

– Нам надо будет поговорить, когда ты вернешься в школу, Можи. Зайди ко мне в библиотеку в следующую субботу.

– Да, госпожа Ширин, – прошептала я.

Последний узел на ее косе мотался из стороны в сторону, когда она выходила из административного здания. Что привело меня в замешательство и мучило в тот миг, так это ее поведение. Была ли она тем, кто сдал нас госпоже Задие? Это все был ее план по тому, как поймать нас с Нушей в ловушку? Без сомнений, она была в курсе наших походов на чердак, но почему не призналась в этом? Почему подмигнула мне, когда не видела госпожа Задие? Я ни единого слова ей не говорила о своем интересе к Толстому. Откуда она узнала, что я люблю Анну Аркадьевну Каренину?

По пути домой у меня чудовищно разболелась голова. Даже тихий смех девчонок на задних сиденьях раздражал и усиливал бьющий в голове набат. Зара первой заметила, какое бледное у меня лицо.

– Ты что, увидела в кабинете госпожи Задие призрака? – Она разразилась каркающим смехом. Она видела, как я выхожу из административного здания. У нее в тот день последним уроком была физкультура, и они играли в баскетбол во дворе. – Почему ты пошла к ней вместо уроков? Тебя за что-то наказали? – спросила она.

– Я себя плохо чувствовала. У меня ужасно болит голова, и мне не хочется сейчас разговаривать.

Уголки ее широких губ неверяще подернулись, показывая кусочки апельсина, застрявшие между зубов.

– Угрюмая Можи! Угрюмая Можи! – пропела она и ушла на задние сиденья.

Казалось, будто это была самая длинная поездка в моей двенадцатилетней жизни. Я не знала, как рассказать мама́н и баба́. Что они сделают со мной, когда узнают? Тоже накажут? Баба́, конечно, уже обо всем рассказала госпожа Задие, и когда я вернусь, его дома не будет. Как мне исправить ситуацию? Какое придумать объяснение, чтобы они поверили?

Я ожидала, что дверь мне откроет Мар-Мар, но, к моему удивлению, у ворот показалась мама́н. У нее в глазах была тревога, показывая, что она переживала из-за случившегося в школе. Не ответив на мой «салам», она сказала:

– Позвонил баба́ и велел мне провести тебя прямо в нашу комнату. Ты должна сидеть там, пока он не вернется домой. – Она сощурилась. – Какое безобразие ты натворила в школе?

Мне хотелось, чтобы в нашей комнате, как обычно, делала на корточках домашнюю работу Мар-Мар. Я могла найти утешение в ее объятьях и рассказать ей все до того, как начнется второй за этот день допрос. К сожалению, Мар-Мар и Мо были в гостиной вместе с ака-джуном и Азрой. Мама́н закрыла за мной дверь и оставила в тишине нашей спальни. Каждый полученный мной сигнал давал знать о близящейся буре. На что мне надеяться? Я сняла платок и тунику, села у французских окон и выглянула в сад. Смоквы на старом дереве еще не поспели, но воробьи чирикали то тут, то там, поклевывая зеленые плоды на самых высоких ветках. Голова не проходила. Я приоткрыла дверь, надеясь, что залетит сквозняк и сдует боль.

Через час, тянувшийся, казалось, целый день, прозвенел звонок, и у ворот появился баба́. Я попыталась по жестам у ворот распознать его настроение, но не могла рассмотреть контуры губ и морщинки у глаз. В сумраке сложно было разобрать злость в его осанке. Через несколько минут мама́н и баба́ зашли в комнату. На лице у баба́ было строгое выражение, а плечи были отведены назад, будто он готовился к битве один на один. Мама́н выглядела раздосадованной, и морщинки на лбу проявлялись сильнее, чем прежде.

Я тут же встала.

– Салам, баба́, – сказала я.

Он покачал головой, но не ответил.

– Закрой дверь. Я не хочу, чтобы кто-то слышал наш разговор.

Я закрыла французское окно и встала возле него. Мама́н и баба́ сели на матрас, лежащий у стены.

– Подойди и сядь здесь, – велел баба́.

Я упала на колени перед ними, ничего не слыша за пульсацией раздувшихся вен в ушах.

– Мне так стыдно за случившееся, баба́. Обещаю, что не буду больше нарушать школьных правил, – сказала я.

– Я сейчас волнуюсь не за школьные правила, – сказал баба́. – Мне нужно знать, что ты читала последние месяцы.

– Ты приносила книги домой? – спросила мама́н.

– Если приносила, сходи за ними. Мы должны все их посмотреть.

Я спрятала книги возле варений и солений Азры в кладовой второго этажа, которая вела на крышу. Я думала, что никто не пойдет туда и не будет шарить по полкам между старых журналов и брошюр, среди вишневых джемов и гранатовых соусов. Я поплелась наверх, надеясь, что смогу перепрятать книги, которые взяла у Нуши, но мама́н пошла за мной, следя за каждым моим шагом. Она покачала головой, когда увидела гору книг в кладовке.

– Все это время и ты не сказала нам ни слова о книгах?

Я была почти в слезах. Мама́н помогла мне снести книги вниз, в нашу комнату. Баба́ просмотрел их страницу за страницей, удлиняя пытку чтением пометок, которые я нацарапала на полях, и предложений, которые подчеркнула. Растущее напряжение раздавливало меня, будто белые простыни, которые мама́н гладила горячим утюгом. Слова любви между Анной и графом Вронским, которые отзывались в сердце, раздались в ушах визгом, когда баба́ прочитал их вслух. Не помню более постыдного момента во всей своей жизни, чем тот вечер. Они раскапывали мои скрытые сокровища одно за другим, пытая меня стыдом обнаженных эмоций. Я хотела, чтобы под ногами разверзлась черная бездна и поглотила все мое существо, спасая от позора, душащего прямо на глазах родителей. Как могли баба́ и мама́н так со мной поступить? Как могли они позволить себе вытащить наружу самые мои тайные чувства, читая мои пометки?

Мама́н в молчании не отрывала от меня глаз, пока баба́ перекладывал книги. Красная обложка «Манифеста коммунистической партии» появилась в стопке.

– Что это? – баба́ повысил голос. – Это ты тоже нашла на школьном чердаке?

Мама́н закрыла рот ладонями, удерживая себя от комментариев или крика.

– Отвечай мне! – проревел баба́.

Я закрыла лицо руками и заныла. Я больше не могла сидеть ровно. Я села на корточки и спрятала лицо в коленях.

– Мне так жаль, баба́! – провыла я.

– Можи, где ты ее взяла?

– Она была… была… на чердаке. Я… я… я не брала ее, – пробормотала я.

– Я не слышу.

Мама́н подошла, подняла мне голову и выпрямила спину.

– Как эта книга оказалась здесь? – спросил баба́.

– Сначала ее взяла Нуша, но потом дала мне с другими книгами из своей библиотеки.

– Ты осознаешь последствия, если бы тебя застали за чтением этого? Тебя могли бы арестовать! – прокричал баба́. – Ты живешь в какой-то другой стране? Ты такая наивная или специально ведешь себя так, будто не понимаешь ситуацию, в которой мы живем? – Баба́ стукнул себя по лбу. – Можи, ох, Можи, чем ты занималась все это время?

Я заглотила воздух между всхлипами, чувствуя, как кружится голова. Мама́н погладила меня по спине, пытаясь успокоить. Я едва могла разглядеть баба́ сквозь пелену слез, которые застилали глаза. Хоть у меня и было чувство, что те книги могли быть опасны, я никогда не задумывалась о масштабе опасности, которая могла грозить мне и моей семье.

– Мы стараемся держать тебя подальше от ядовитых идей исламистов. Но не передавать собственными руками коммунистам. Ты читаешь «Манифест коммунистической партии», не сказав нам ни единого слова?

– Баба́-джан, я не знала, что меня могут арестовать за эти книги.

– Еще лучше! Подростков казнят за единственную страницу из этой книги. Ты разве не знала? Ты не слушаешь, когда мы разговариваем?

– Ты давала эти книги Мар-Мар? – спросила мама́н.

– Только некоторые пьесы Чехова. – Я показала им книгу в стопке.

– В твоей школе знают, что ты унесла книги домой? – спросила мама́н.

– Нет, я так не думаю. Меня наказали за то, что я ходила на чердак и пропускала полуденную молитву, – сказала я.

– Мне глубоко плевать, что ты не ходила на полуденную молитву. Я сказал госпоже Задие, что они не могут заставлять тебя молиться. Но меня волнует, что ты читаешь и с кем общаешься. С сегодняшнего дня ты больше ни шагу не ступишь в дом Нуши. Я договорюсь с ее семьей, чтобы они забрали книги. И ты впредь должна будешь показывать мне или матери, что читаешь.

Я замерла на месте. Ноги начало колоть под тяжестью моего тела.

– Баба́, но Нуша – моя лучшая подруга. – Я надеялась, что он хотя бы ослабит наказание.

– Какая подруга сознательно подвергнет тебя опасности? – он покачал головой. – Все ясно?

– Да, господин, – сказала я.

– Свободна. Иди умойся и смой сопли с лица.

Посмотрев в зеркало, висящее над раковиной, я увидела стоящую позади Мар-Мар. Я оставила дверь в ванную приоткрытой, и она зашла, когда заметила, что я умываюсь.

– Что случилось, Можи? – прошептала она. Она обняла меня за шею руками и прижала к груди. – Почему ты плачешь?

Я закрутила кран и обняла ее в ответ. В этот миг объятия Мар-Мар были для меня важнее всего на свете. В кольце ее рук я почувствовала облегчение. На глаза снова навернулись слезы.

– Они узнали, что я ходила на чердак. Я неделю не могу посещать школу.

Она отвела волосы от моих глаз и сжала ладони своими. Она покачала головой и закусила губу, когда увидела мои распухшие веки.

– Что тебе сказали баба́ и мама́н?

– Теперь они хотят видеть каждую книгу, которую я читаю.

– Почему? Они считают, что нам нельзя читать эти книги?

– Мар-Мар, – сказала я, – баба́ считает, что в этой стопке книги, от которых у меня могли быть проблемы.

– Это какие?

– Баба́ сказал, что за их чтение убивают, – прошептала я.

– Правда? – Мар-Мар пожала плечами и повысила голос: – За книжки могут убить?

– Шшш, – сказала я, – те я тебе не показывала. Их я одолжила у Нуши.

Мар-Мар кивнула.

– И о чем они?

Я увидела в зеркале, что мама́н поглядывает на нас. Я отпустила руку Мар-Мар.

– Ужин готов! – крикнула мама́н из холла. – Можи и Мар-Мар, выходите из ванной.

– Я тебе потом расскажу, Мар-Мар, – сказала я срывающимся голосом. – Иди ужинать. Я не голодная.

Мама́н не настаивала на том, чтобы я ужинала вместе со всеми. Звон тарелок и запах чечевичного супа добирался до нашей комнаты, но я совсем не чувствовала голода. Я расстелила матрас и легла пораньше, пытаясь отстраниться от событий дня. Но произошедшее невозможно было забыть. Каждое слово, сказанное госпожой Задие или баба́, эхом отзывалось во мне, будто я застряла в Пещере чудес, – слова бились о стены и летели обратно ко мне. Что, если баба́ не преувеличивал? Неужели меня могли арестовать за чтение «Манифеста коммунистической партии»? Наш дом был недалеко от кабинета премьер-министра на улице Пастер. На каждом углу стоял патруль стражей Исламской революции. Что, если они остановили бы меня и досмотрели рюкзак? Как я могла доказать, что всего лишь читала, но не верила в коммунистические идеи? Они были жестокими и никому не давали шанса защитить себя. Тогда меня бы казнили расстрелом – как людей, о которых я читала в газете? Какой же беспечной и наивной я была, считая, что могу читать ради своего удовольствия и никто меня не поймает. Что стало бы с моей семьей? Баба́ арестовали снова? А Мар-Мар? Ее тоже стали бы допрашивать? Я прижала пальцы к глазам в темноте, и перед веками заплясали искорки. Как я могла не подумать о семье?

На неделе наказания Нуша и Манух приехали забрать книги. Я была ошарашена противоположными чувствами, которые испытывала к ней. Я была рада снова увидеть ее, зная, что она единственная на всем свете душа, которая разделяла мою агонию, но меня также беспокоил тот факт, что она поставила меня под угрозу, дав опасные книги. Она была в сером платке и темной тунике, а кожа во флуоресцентном свете над шпалерами с виноградом казалась желтушной. Сияющая девочка, которую я помнила с первого дня школы, полностью исчезла. Манух тоже выглядел усталым, совершенно не походя на горящего энтузиазмом молодого человека, которого я увидела в той голубой библиотеке.

– Пожалуйста, заходите на чай. Я заварила его прямо перед вашим приходом, – сказала мама́н.

– Благодарю за щедрое предложение, госпожа. У меня очень много дел перед годовыми экзаменами, – ответил Манух.

– Как у тебя дела? – спросила я.

– Все хорошо, – ответила Нуша.

На фоне я слышала, как мама́н разговаривает с Манухом о его учебе в Университете Шарифа.

– Тебе тоже надо неделю сидеть дома? – прошептала я.

Нуша покачала головой.

– Я не вернусь в школу, Можи.

В глубине души я уже знала ее ответ, но пыталась обмануть себя и игнорировать факты, надеясь, что наказание у нее будет таким же, как мое. Ее ситуация была хуже моей. Она не ходила на полуденную молитву и не имела сильных сторонников вроде Ширин.

– Меня отчислили из школы. – Она пожала плечами и оперлась о столб шпалеры. Нам обеим было тяжело слышать это слово. Мы знали, какую отметину оно несет с собой. – Баба́ думает, что не стоило меня изначально отправлять туда, – сказала она. – Это неподходящая для меня образовательная среда.

Я хотела поднять тему опасности, в которую она поставила мою жизнь, таская с собой те книги, но заколебалась после ее слов. Нуша и ее семья сами были в курсе ситуации. Какой был смысл в том, чтобы обличать ее в тот момент?

– Мне так жаль слышать это, Нуша, – сказала я. – Что ты будешь делать?

– Учебный год почти закончился, Можи. Нечего и надеяться, что меня возьмут куда-то еще. Родители и не хотят посылать меня в другую школу.

– В каком смысле?

– Они думают о том, чтобы на следующий год послать меня учиться за границу. Куда-нибудь в Европу, возможно, в Париж, – сказала она.

– О, у вас там родственники? Ты одна поедешь? – от удивления я нахмурила лоб.

Она покачала головой:

– В школу-интернат, наверное.

На мгновение я представила себя на ее месте. Мысль о том, чтобы уехать из Ирана в другую страну в полном одиночестве, пугала меня до смерти. Я бы и дня не протянула без родителей и Мар-Мар.

– Ты не боишься ехать одна?

Она опустила голову и принялась водить кроссовкой по щели между плитками.

– Баба́ говорит, в этой стране оставаться страшнее. – Она подняла на меня наполненные слезами глаза: – Что еще мне делать?

Сердце пронзила боль. Ее отсутствие в школе стало еще одним ударом по моей и так кровоточащей ране.

– Хочешь принести мои книжки? – наконец спросила Нуша.

Я побежала в нашу комнату за книгами. Собирая их по одной, я вспоминала все то время, что мы проводили в школе, сидя за одной партой, обсуждая книги и крошечные обыденные вещи, которые сплетали нас вместе. Я уже скучала по ее живому настрою и упрямому характеру, по чудесам, которые мы находили, исследуя новые горизонты в спрятанных книгах.

Когда я вернулась, Манух и мама́н уже завершили свою беседу. Они ждали меня под шпалерой.

– Не теряй контакта с Нушей. Ей нравится ваша дружба, – сказал мне Манух.

– Я буду писать тебе, когда все устроится, – сказала Нуша. На губах у нее появилась слабая улыбка. Она села на колени и расстегнула рюкзак, который поставила на плитку. Сперва она сложила в него книги поменьше, затем расстегнула его шире, чтобы втиснуть «Картины Эрмитажа». Правый верхний угол блестящей обложки был чуть надорван.

– Прости, что она выглядит хуже, чем когда ты мне ее одолжила, – сказала я. – Я нечаянно порвала обложку ногтем.

Она внимательно рассмотрела обложку под флуоресцентной лампой. Она перелистнула страницы и пробежалась пальцами по картинам.

– Почему бы тебе не оставить ее себе? – она протянула мне книгу. – Это будет мой подарок!

Я не могла поверить, что она отдает мне книгу. Я обернулась к мама́н – не против ли она, что я приму такой дорогой подарок. К моему огромному удивлению, она кивнула и сказала:

– Ты такая добрая, Нуша-джан. Можи будет счастлива получить эту книгу.

Я поблагодарила ее и взяла из ее рук книгу. Я встала на колени рядом и обняла ее, стиснув «Картины Эрмитажа» нашими телами. Мне не хотелось ее отпускать, – она была моей лучшей подругой. Нуша и Манух попрощались и исчезли в серебристом свете фонаря, который освещал Солнечную улицу.

Я часто размышляла о том, что случилось с Нушей. Смогла ли она уехать из страны? Она никогда мне не писала.

После той ночи я ее больше не видела.

Первым, что я заметила в классе субботним утром, был пустой оливковый стул Нуши. Теперь вся парта была моей. Никто не спихивал свои книги на мою половину, чтобы освободить себе место. Никто не говорил «салам» неунывающим голосом, спрашивая: «Что ты читала на выходных?» Мне пустое место бросалось в глаза сильнее, чем кому-либо, и ее отсутствие ранило сердце.

– Можи, ты где была на прошлой неделе? – крикнула высокая девочка с задней парты.

Я не знала, как быстро разошлись слухи обо мне с Нушей.

– Приболела немного, – крикнула я в ответ.

– И чем это ты таким заболела? Поносом? – съязвила посреди шумного класса другая.

– Где твоя вторая половинка? Тоже болеет?

Я пожала плечами, делая вид, что ничего не знаю.

Мы начали урок с математики. Госпожа Борхани повторила пятый постулат Евклида и второй раз доказала его. Как в повторяющемся кошмаре, я снова оказалась в мире параллельных прямых. Неделя пыток втиснулась между бесконечных линий. Каждую минуту этого урока я мечтала о том, чтобы прозвенел звонок и началась перемена. Больше всего на свете я хотела увидеть Ширин.

За неделю, когда меня не было, лампу над столом Ширин сменили. В новом свете отметина на ее лбу казалась более привлекательной. Она была в жемчужно-белой тунике и лазурном платке с океанским узором. Волны на ее платке касались каштановых прядей в волосах, когда она наклоняла голову, чтобы нацарапать даты на библиотечных карточках. Она заметила меня, едва я вошла в библиотеку. Я не знала, чего от нее ожидать, но была рада увидеть ее сияющее лицо. Она поглядывала на меня, заполняя карточки и отвечая на вопросы, выжидая, когда настанет нужный момент, чтобы приблизиться ко мне.

Ширин обернулась к ученице, которой помогала.

– Почему бы тебе не поискать в «Эко-системе» под буквой «И» «Иран», а я пока помогу другой ученице?

– Да, госпожа, – сказала девочка.

Ширин поднялась со своего места и дала мне знак идти за ней из библиотеки. Я почувствовала, как живот ухнул вниз. Куда она меня вела? Идти за ней было страшно, но я не могла остановиться – вокруг шеи будто обернулся невидимый поводок. Она прошла по коридору без единого слова. Вокруг спешили девочки, слева и справа толкая меня плечами, пока я плелась за ней. Она остановилась перед молельным залом, пошарила по карманам и вытащила брелок с ключами, чтобы отпереть дверь.

– Чем ты занималась дома на неделе? – спросила она, проворачивая ключ и со щелчком отпирая запор.

– Я… я… помогала дедушке собирать кислые вишни. Моя бабушка варит варенье в мае.

– Ты помогала ей варить варенье?

– Да. Вынимала из вишен косточки.

Она прошла к михрабу и разгладила складки своей туники, садясь на колени на коврике для молитвы.

– Ты любишь варенье? – Она улыбнулась, расслабила узел платка под подбородком и сняла его с головы. Я впервые увидела ее волосы целиком, когда она потянула длинную косу вперед и уложила на груди. Она провела пальцами по каштановым прядям на макушке.

– Я люблю варенье из кислых вишен, – сказала я. – А инжирное ужасное – в нем куча мелких зернышек.

Она побарабанила пальцами по коврику для молитвы.

– Садись.

Я села на колени перед ней. Высокие окна молельного зала были у нее за спиной, и молочный свет, просачивающийся сквозь полупрозрачные шторы, резко очерчивал ее силуэт. Она казалась туманной, изогнутой и тонкой. Молельный зал казался больше, чем в другие дни. Никто не пел молитвы и не хихикал над шутками перед началом полуденной службы. Странная тишина усиливала тревожность моих мыслей.

– Что сказали твои родители? – прошептала она тихим голосом.

Я заколебалась с ответом. Я не хотела описывать стыдный момент с баба́ и мама́н.

– Они наказали тебя?

Я кивнула.

– Они удивились, когда увидели книги?

– Да. Они были оба в шоке. Мама́н все спрашивала, как я стащила книги из школы.

– Они и об Анне узнали?

– Да. Баба́ вслух зачитал мои пометки… госпожа Ширин… – я постаралась найти смелость задать вопрос, который долго меня мучил. – Могу я кое-что спросить?

– Давай, – сказала она.

– Как ты узнала, что мне нравится «Анна Каренина»?

Она рассмеялась.

– Думаешь, это про тебя понять сложно?

– Но я никогда не обсуждала с тобой эту книгу или другие русские романы, которые читала.

Она вздохнула.

– Твой баба́ рассердился, когда увидел твои пометки?

– Он был в бешенстве. – Я опустила голову и уставилась на плетеные цветы на молельном коврике. Я была уверена, что она все знает. Должно быть, она ходила на чердак после нас и заметила пропавшие книги. Интересно, она специально сложила те романы возле люка, чтобы их взяли первыми? Она тогда помахала пальцами в воздухе, чтобы навести меня на чердак и заманить к чтению этих книг?

– Можи, очень тяжело вынести момент, когда родители узнают о твоем тайном мире. Мне знакомы эти стыд и тревога. Но я рада, что госпожа Задие не заметила пропажи некоторых книг, иначе тебе бы не разрешили вернуться в школу.

– Я не хотела, чтобы отец читал строки, которые я пометила. Я не хотела, чтобы кто-то читал мои комментарии.

– Я знаю, Можи, – сказала она. – Я знаю. – Я не могла различить выражение на ее лице, но голос у нее был такой же спокойный и ясный, как всегда.

– Мне было стыдно. – Я разрыдалась. Я попыталась вытереть слезы кончиками платка.

Она отняла мои руки от лица и погладила уголки глаз.

– Дорогая моя Можи, – прошептала она, промакивая слезы с кожи. Ее ледяные пальцы успокоили мои горящие щеки. Она обняла меня и погладила по волосам, которые выскользнули из-под платка. Я закрыла глаза и вслушалась в музыку ее жизни, в тихий присвист воздуха, входящего и выходящего из ее легких. Ее дыхание успокоило меня. Я чувствовала затягивающий аромат духов с миррой у основания ее шеи, где мне были видны перья ее татуировки. Она пахла сладко, как жимолость, которая росла в саду ака-джуна весной.

Она долго прижимала меня к груди, дольше, чем длился любой намаз, который я шептала в том молельном зале. Ее объятья схватили меня и вытащили из горя. Они успокоили мое больное сердце подобно густому темному меду, который Азра наносила на наши раны, который сначала колко жег, а потом исцелял пострадавшую кожу. Часть меня хотела найти убежище на ее груди и обнимать ее вечно. Но другая часть опасалась этой хитрой девушки с татуировкой, которая, возможно, с самого начала планировала заманить меня в западню, только чтобы исцелить. Она вела меня по мутной тропинке, с изгибами и поворотами которой я была не знакома. Я не видела, куда она держала путь, но была очарована ее утешительными словами и ее манящей загадкой.

Путь на гору Каф

Знай, что господин наш Сулейман поручил мне этот дворец и научил меня речи птиц. Он сделал меня властным над всеми птицами, которые есть в мире, и каждый год птицы прилетают к этому дворцу, и мы производим им смотр, а потом они улетают.

«Рассказ о Джаншахе»

В сентябре 1984-го, через неделю после начала учебного года, учительница персидской литературы провела урок во дворе, под шелковицами. Госпожа Талеби была низкой и всегда носила в школу туфли на ортопедической платформе. Она была единственной учительницей, кто носил эти туфли по рецепту, потому что в то время в Иране – пять лет после Исламской революции – женщины могли только мечтать о том, чтобы носить какие угодно каблуки на людях.

Она попросила нас написать несколько строк о запомнившемся нам событии.

– Пишите четко и с подробностями, – сказала она, и ее пухлые щеки стали заметнее с улыбкой. Я начеркала несколько слов, вертевшихся на уме. Моя история была о похоронах Амира и о кровавом фонтане, который я увидела в центре квартала мучеников на Бехешт-е Захра.

Я не успела закончить, как начался дождь, и девочки начали хихикать над тем, что они промокли под шелковицами. Хоть я и была последней, кто положил ручку, я подняла руку, чтобы поделиться своим сочинением с классом. Госпожа Талеби оборвала болтовню и попросила меня прочитать его перед тем, как мы вернемся под крышу. Девочки молчали, пока я читала, и суматоха возвращения в класс остановилась. Госпожа Талеби подошла ко мне и забрала сочинение. Капли дождя, упавшие с листьев шелковицы, оставили влажные следы на бумаге, размыв буквы тут и там. Она кинула взгляд на мое сочинение и сказала:

– Подойди ко мне после урока.

После трагической истории со спрятанными книгами административное здание вызывало у меня ужас. С момента, как госпожа Талеби закончила говорить, я начала волноваться, что написала что-то не то. Я ругала себя за то, что предложила прочитать его вслух, когда все хотели бежать обратно в класс. Сердце принялось колотиться, когда я приблизилась к административному зданию на противоположной стороне двора. Я встала рядом с учительницей, надеясь, что госпожа Талеби увидит меня, как только закончит беседу с другой учительницей.

– Заходи, Можи, – сказала она, как только заметила, что я стою у двери. – Мы обсуждали тебя.

Я протопала через учительскую, не отрывая глаз от плитки. Учительницы со стаканами чая сидели за большим круглым столом в центре комнаты. Некоторые сидели в креслах у стен. Мне хотелось, чтобы госпожа Талеби была ближе к двери и не кричала мое имя на всю учительскую. Она велела мне сесть рядом с собой на свободный стул.

– Госпожа Ширин на днях подошла ко мне и спросила мою рекомендацию на проект Рассветной церемонии.

Я молча стояла перед ней, не находя смелости сесть на учительский стул.

– Ты хорошо пишешь, Можи, – сказала она. – Мы все в группе персидской литературы обратили на это внимание. Госпожа Ширин хочет поставить спектакль, и она попросила порекомендовать кого-нибудь, кто напишет сценарий. Ты пришла мне на ум, и сегодня, услышав, что ты написала за ограниченное время, я готова предложить твою кандидатуру с уверенностью. – Она поднялась, чтобы взять стакан чая с большого подноса, который только что принесла смотрительница школы. Ее высокие каблуки цокали, когда она шла к центру учительской. Она вернулась со стаканом, от которого шел пар, и спросила: – Тебе нравится эта идея?

– Ох, я была бы счастлива помочь, но я в жизни не писала пьес.

– Думаешь, мы ждем, что ты с колыбели будешь писательницей? – она расхохоталась, и чай в ее стакане накренился, едва не разлившись по тунике. – Не волнуйся, мы поможем. – Она отхлебнула и сказала: – Помнишь книгу стихов Аттара под названием «Беседа птиц»? Не смей говорить, что не помнишь, я много раз говорила о ней на уроках истории персидской литературы. – Она затряслась от смеха.

– Да, госпожа Талеби, конечно, помню.

– Она хочет поставить пьесу на основе этой истории. Так что тебе нужно прочитать книгу, если она решит, что писать будешь ты.

– Я не читала Аттара, – сказала я.

– Знаю. Не думаю, что ты сама сможешь прочитать эту книгу. – Она с шумом допила чай и сказала: – Начинай читать, но пока пропусти пролог и эпилог.

Морось, начавшаяся во время урока литературы, превратилась в ливень. Ветер остервенело гонял золотые и янтарные листья шелковицы вокруг деревьев и сгонял в кучи у ржавой кирпичной стены. Я была заворожена волнующими новостями госпожи Талеби. Уверенность учительницы литературы во мне воодушевляла. Как упавшие листья, я хотела кружиться под дождем, танцевать среди потоков воды, пока не упаду, вымоченная насквозь, под шелковицами. Меня выбрали написать пьесу вместе с Ширин! В новом учебном году она оставила свою должность в библиотеке, чтобы стать советницей по развитию и курировать внеклассные занятия. Работать с ней над сценарием казалось сном.

Через неделю после беседы с госпожой Талеби Ширин представила идею пьесы нашему классу. Она пересказала сюжет как путешествие тысячи птиц к горе Каф, дабы найти Симурга, легендарного царя птиц.

– Из тысячи птиц, что пустились в путешествие, только тридцать достигли горы Каф, и только вместе они смогли найти Симурга.

Всех заинтересовала возможность играть в пьесе. Надия подняла руку в полнейшем восторге и спросила:

– А вы уже думали о наших костюмах? – Среди нас она была модницей и всегда носила стильные платья на частные праздники. Это мы знали благодаря фотографиям, которые она тайком приносила в школу.

– Конечно! – сказала Ширин. – Для такой огромной постановки нам потребуются привлекательный макияж и блестящие платья для актрис. Такие же очаровательные, как у птиц в природе.

– Мы можем принести косметику в школу? – ошарашенно открыла рот Надия. После Исламской революции косметика стала огромным табу. Использование макияжа считалось соблазном, поэтому девушкам было запрещено носить его на людях. Школьная администрация не раз говорила нам, что красить лицо и появляться так на людях было для мусульманской женщины постыдным и отвратительным. Они говорили, что благочестивая девушка должна пользоваться косметикой только дома, для мужа. Ученицам нельзя было приносить косметику в школу, а уж тем более краситься.

Ширин рассмеялась.

– Я знаю, что вам всем интересна косметика, – сказала она. – Вы можете принести тени «Ревлон» своих мам и их помады «Ланком» – с моего разрешения и только для подготовки к спектаклю.

Девчонки заверещали от восторга, некоторые даже удивленно фыркнули.

– Это не значит, что с завтрашнего дня вы можете носить их в сумке. – Она снова засмеялась. – А то я глазом моргнуть не успею, как вы будете уверять госпожу Мирзу или госпожу Задие, что я разрешила краситься в школе.

– А что насчет костюмов? – сказала Зара. – Мы можем принести ночные рубашки с вырезом в школу? – Она обернулась к классу и подмигнула.

Девчонки разразились хохотом.

– Куда ты носишь такое платье, Зара? – спросила Ширин.

– Никуда, госпожа Ширин. Я видела их в кино.

– И где же ты видела такие фильмы, Зара?

– Ну, в смысле, я слышала от мамы, что она видела их в кинотеатрах до революции.

Ширин несколько мгновений молчала. Девочки тоже затихли, не зная, как она отреагирует. Во время каникул администрация школы ввела более строгие правила ношения хиджаба. Теперь вместо платков, которые мы расслабленно завязывали под подбородком, мы должны были носить химары, которые покрывали плечи и верхнюю часть тела.

– Послушайте, девочки! – сказала она. – Этот спектакль не про костюмы и косметику, хотя я знаю, что вам всем очень нравится эта его часть. История о птицах – аллегория, и я хочу, чтобы вы погрузились в ее значение, готовясь к постановке.

– Как вам пришла в голову мысль об этом сюжете? – спросила с последнего ряда Манди. Она была высокой костлявой девочкой, популярной в школе. В прошлом году она получила высокие оценки по всем предметам.

– Ага! Я знала, что вы девочки умные и зададите этот вопрос. Вы вскоре поймете, как именно этот сюжет относится к ситуации, в которой вы живете. Сейчас же я рекомендую вам купить «Беседу птиц» – книгу поэзии Аттара – или взять ее в школьной или городской библиотеке рядом с вашим домом, и начать ее читать. У многих из вас она даже может найтись дома.

– Книга стихов? – удивленно переспросила Зара.

Ширин сощурилась, будто вопрос поставил ее в тупик.

– Мне казалось, госпожа Талеби уже познакомила вас с Аттаром и его работами. Разве нет?

– Да, госпожа Ширин, – сказала Манди, – Зара забыла. Ей не нравятся стихи. Ей нравится кино.

Зара, сидящая на среднем ряду, обернулась и прожгла Манди взглядом. Манди проигнорировала ее – она не отрывала глаз от Ширин.

– Стихи тяжело читать, госпожа Ширин, – сказала Зара.

– Я прекрасно понимаю. Поэтому я и хочу, чтобы вы начали читать книгу и изо всех сил старались. Вы прочтете и заучите сценарий пьесы, который мы поручили написать Можи.

– Почему выбрали ее? – спросила Манди.

– Учителя персидской литературы приняли решение. Она хорошо пишет. Вы не согласны?

– Согласны, госпожа Ширин, – сказали девочки.

Я покраснела. Я избегала внимания других учениц. Похвала в классе доставляла мне неловкость. Я опустила голову и уставилась на свои туфли, пытаясь ускользнуть от их тяжелых взглядов. Я чувствовала тяжесть на плечах, не зная, как буду писать пьесу. Меня охватывало замешательство, когда я гадала, стоило ли принимать предложение. Впервые в жизни передо мной ставилась серьезная задача, и я не была уверена, что справлюсь с ней. В вопросе Манди была какая-то странность, которая меня обеспокоила. Я старалась не заработать себе репутацию любимицы учительниц или советницы по развитию. Большинству девочек не нравилась близость со школьной администрацией, и хоть мне и нравилась Ширин, я не хотела, чтобы одноклассницы связывали меня с ней.

Погода оставалась приятной, поэтому я могла расстелить на террасе соломенный коврик, вынести графин с ледяной водой, наполненный дольками огурца, и читать под черными соснами. Я начала «Беседу птиц» на первом появлении величественной птицы Симурга безлунной ночью. Дело было в Китае, писал Аттар, когда перо Симурга пало с небес, и слухи о его славе разошлись среди людей. С тех пор каждый человек носил изображение этого пера в своем сердце, надеясь увидеть Симурга хоть раз в жизни. Так начались его поиски, и люди разыскивали его во всех странах Земли. Как могло единственное перо принести в мир столько хаоса? Как могла вся красота исходить из единого павшего пера Симурга? Я читала «Беседу птиц» в тот день и много дней позже. Я читала так долго, что все кубики льда в графине таяли, и крошечные капельки воды покрывали стекло и как лупой увеличивали плавающие в воде дольки огурца. Расшифровать скрытое значение строф птичьего языка было непросто.

Хотя госпожа Талеби помогала с ответами на мои вопросы, содержание книги было далеко за пределами моего неопытного понимания исламского мистицизма. Я гадала, почему Ширин выбрала эту историю для постановки в школе. Чем больше я погружалась в оправдания, которые придумывали птицы, чтобы отказаться от путешествия на гору Каф, тем больше меня удивляли их капризные объяснения. Удод, лидер птиц, рассказывал истории из человеческих жизней, чтобы убедить птиц пуститься в путь. Люди в этих историях реагировали глупым образом на жизненные обстоятельства. Удоду не удавалось убедить меня – и как же он мог удовлетворить и побудить птиц? Перечитав эту книгу в третий раз, я начала чувствовать ужас, который тревожил птиц. Я постепенно впитала страшную атмосферу горы Каф – обиталища Симурга.

По средам, когда у нас было свободное время перед окончанием учебного дня, я ходила в кабинет Ширин вычитывать и редактировать сцены, которые написала на неделе. Персонаж удода вызывал у меня сложности. Каждый раз, когда я приходила в ее кабинет, она ставила стул возле своего стола и предлагала его мне. Я читала реплики удода, а она качала головой и просила меня переписать их.

Однажды меня это настолько вывело из себя, что я бросила карандаш на бумагу и скрестила руки на груди.

– Госпожа Ширин, я не понимаю, почему тебе не нравятся реплики, которые я написала удоду. Что не так с его ответами?

Она откинулась на спинку стула и какое-то время изучала меня.

– Я боюсь, ты не поняла принципы лидерства удода.

– Я трижды перечитала книгу. Я не вкладываю в его клюв слов, которых нет в книге.

– Я знаю. Но чего-то в его диалоге не хватает. Тебе нужно что-то, что отобразит суть его роли в путешествии.

Я вздохнула и уставилась на строки на бумаге.

– Я жалею, что взялась за написание этой пьесы.

– Можи! – сказала Ширин раздраженным голосом. – Ты меня разочаровываешь. Я думала, что тебе хватит упорства отточить любое данное тебе задание. Я ошибалась?

– Нет. Но я честно не понимаю, что ты хочешь увидеть в удоде.

Ширин снова покачала головой.

– Это уже другой разговор! Мы можем поговорить об удоде, если тебе это кажется необходимым, но искать отговорки посреди задания – вот этого я от тебя не ожидала.

Настольная лампа создала на столе золотистый круг света. Тень от моего карандаша скрывала половину имен птиц на каждой второй строке. Я схватила карандаш, и тень пропала.

– Перечитай строфы, в которых Аттар говорит об удоде. – Она наклонилась вперед и взяла «Беседу птиц», лежащую у локтя. Ее платок был сдвинут на затылок, и мне снова были видны каштановые отблески в ее волосах. Эти каштановые пряди поблескивали под светом лампы, когда она перелистывала страницы в книге. Она приклеила дюжины маленьких закладок на разные страницы, чтобы пометить их, и мелким почерком исписала поля. Она нашла страницу, где птица спрашивала удода, почему он был избранным. Основным возражением было то, что лидерство было даровано удоду, несмотря на то, что создан он был так же, как прочие птицы.

– «Отчего мы осадок, а тебе выпало быть чистейшим вином?»

– Но я думала… – сказала я, обрывая ее чтение, – я думала, удода птицы выбрали за способности. На него не указывали высшие силы. В книге ведь целая глава посвящена процессу выборов.

– Верно. Именно это я и хотела тебе сказать. – Она поднялась со своего места и пробежалась глазами по книжной полке у окна. Книги там были тщательно отсортированы, начиная с толстых книг в твердых блестящих переплетах и кончая тонкими в мягких обложках. У некоторых даже были названия на английском. Я всегда гадала, насколько хорошо она знает английский. У большинства книг сверху торчали маленькие кусочки бумаги, будто плоские птицы сидели на кривом проводе. Она опустилась на колени перед нижней полкой, достала пару книг, а затем затолкала их обратно.

– Раньше была тут, – сказала она, качая головой. – А теперь не могу найти.

– Что ты ищешь, госпожа Ширин?

– Я хотела показать тебе изображение удода в одной из моих книг. – Она вдруг хлопнула себя по голове обеими руками. – Ага, теперь вспомнила, я унесла эту книгу домой. – Она вернулась на место и сказала: – В той каллиграмме – это, по сути, каллиграфия в форме птицы – имя Аллаха, слово Бисмилля, написано на клюве удода. Это отсылка к строкам об удоде в Коране. В истории царя Соломона в Коране удод – посланник царя. Ты, конечно, видела связь между удодом и царем Соломоном в стихах.

– Да, так его зовут в книге Аттара, «птица Соломона». Но какое отношение эта каллиграмма имеет к…

– В некоторых случаях, Можи, изображение стоит тысячи слов. Божественность, моя дорогая, – это вещь, дарованная некоторым, а не заслуженная людскими усилиями.

– Что ты имеешь в виду, госпожа Ширин?

– Я имею в виду, что птицы действительно выбрали своего лидера в сюжете, но они не могли выбрать никого иного. Божественность пала на удода в день его рождения. Птицы всего лишь своими действиями открыли его истинную сущность.

На лице у меня, наверное, было от ее объяснения страшное замешательство.

– Понимаю, что тебя это удивляет, – сказала она, – но в твоих строках не хватает именно этого. Процесс выборов в исламской теократии совершенно отличается от выборных процессов в западных обществах. Мы голосуем, только чтобы обнаружить, кого уже избрал Аллах.

– Так кто тогда выбирает лидера? Мы или Аллах? Я запуталась.

– Мы и не мы. Аллах обнаруживает Свой выбор через нас. Удод в рассказе Аттара избранный, идеальная и беспорочная птица, способная привести стаю к Симургу. Птицы всего лишь приоткрывают предназначенную ему роль.

В тот миг она открыла мне целый новый мир. Я задумалась: неужто все, что я узнала о ценности человеческих усилий в стремлении к идеалу, было неправильным?

– Ты поэтому сказала, что эта история никогда прежде не была так значима для нашего общества, как сегодня?

Она улыбнулась.

– Правильно, Можи. Ты совершенно правильно поняла. Мы птицы, а имам Хомейни – наш удод в поисках Аллаха.

Я какое-то время молчала, глядя на золотые искорки в ее глазах. Хомейни снова настиг меня в ее кабинете. Я никогда не чувствовала особой близости с людьми, которые так сильно его любили. Я считала, что есть какое-то безумие в их эмоциональном восприятии и цепочке их мыслей, в том, что из любви к нему они готовы были пожертвовать своими жизнями. Но в тот миг я вдруг поняла, почему миллионы иранцев превозносили этого святого мужа, этого аятоллу. Он был величайшим лидером, которому было суждено вести их в поисках Аллаха. И разве «аятолла» не значит «знамение Аллаха»?

Я так сильно запаздывала с пьесой, что Ширин пригласила меня к себе домой дописать сценарий вместе с ней в пятницу. Я только однажды в пятом классе была у учительницы на дне рождения ее дочери – моей одноклассницы, – а кроме того, ни разу не переступала порог учительского дома. Мама́н была в курсе процесса написания пьесы, поэтому разрешила мне пойти домой к Ширин. К моему удивлению, мама́н предложила подвезти меня до квартиры Ширин, хотя она была в западной части Тегерана. Она жила в Экбатане – одном из тогда только выстроенных новых жилых кварталов.

Мы приехали ранним утром. Мама́н оставила «Жука» на парковке перед зданием и нажала на звонок возле номера квартиры Ширин. Ширин ответила и открыла нам дверь в подъезд. Поднимаясь на лифте на этаж Ширин, я чувствовала, как бьется в ушах сердце. Я старалась держать себя в руках, чтобы мама́н не заметила моей тревоги. Но как я могла быть спокойной, когда вот-вот увижу Ширин в ее доме?

Мама́н постучала в дверной молоток, и через несколько секунд на пороге появилась Ширин. На ней было снежно-белое платье с цветами и никакого платка. Мама́н никогда прежде не видела ее и знала о ней только из моих беспорядочных рассказов о школе. Она была дружелюбной и любезной и пригласила мама́н на стакан чая, и та с готовностью приняла приглашение. Я была уверена, что она хотела осмотреть дом и живущих в нем людей, чтобы удостовериться, что я там буду в безопасности.

Мы остались в гостиной, пока Ширин пошла в кухню приготовить чай. На стене висели в рамках фотографии двух солдат. Один казался младше другого, но между ними было заметное сходство. У обоих были темные глаза и кустистые бороды – одна седая, а другая черная, как горячий гудрон. Я обратила внимание на шевроны на нагрудных карманах формы у обоих мужчин.

Мама́н показала на фото и спросила приглушенным голосом:

– Члены ее семьи в Революционной страже?

Я не знала.

Ширин вернулась с двумя фарфоровыми чашками и полной кубиков сахара мисочкой на подносе. Я кинула на нее взгляд, когда она склонилась, протягивая нам поднос. Яркая голубизна роз на ее платье сочеталась с овальными серьгами с цирконием. Талия на платье была туго затянута, а подол пышной юбки касался голой кожи над лодыжками.

– Спасибо, что привезли Можи. Я уверена, что это поможет ей завершить пьесу. – Она поставила пустой чайный поднос на деревянный кофейный столик и села перед мама́н.

– Не за что, госпожа Ширин. Я надеюсь, с пьесой все пройдет гладко.

– Надеюсь. Девочки полны энтузиазма. Они не могут дождаться дня, когда мы начнем репетировать.

Мама́н допила чай и поставила пустую чашку на блюдце на столике. Она начала теребить края шелкового платка, который положила на колени.

– Надеюсь, мы не побеспокоили вашу семью так рано утром.

– Ох, совсем нет, – сказала Ширин. – Дома, кроме меня, никого нет. Мама ездит на Бехешт-е Захра каждую пятницу. Она хочет поговорить со своими мучеником-мужем и сыном.

– Мне ужасно жаль, госпожа Ширин, – сказала мама́н глухим голосом.

– Спасибо. – Она кинула взгляд на фото своего отца и сказала: – Он погиб два года назад в Курдистане. Брата обезглавили месяц спустя, тоже в Курдистане. – Она закусила губу, сжимая руками голубые розы на своем платье.

– Как ужасно! – сказала мама́н. Ее приоткрытый рот и взгляд, застывший на фото, показывали ее крайнее удивление. – Мне так ужасно жаль слышать это. Это, должно быть, очень тяжело для вас и вашей матери.

Уголок губ Ширин поднялся в горькой улыбке. Она повернула глаза к окну и посмотрела на облетевшие платаны снаружи.

– Мама очень по ним скучает. Она проводит с ними каждую пятницу. Так она справляется с их отсутствием.

– Так тяжело, так грустно. – Мама́н покачала головой.

Я никогда не слышала, чтобы Ширин говорила о своей семье, и была шокирована, узнав, что она потеряла отца и брата. Она никогда не упоминала об их мученичестве. За прошедшие два года на каждой из проведенных нами церемоний по поводу войны между Ираном и Ираком она хранила молчание, и ни единая слеза не наполняла ее глаз. Я не знала, как она могла быть такой стойкой перед лицом такой ужасной катастрофы.

– Не хотите еще чая? – спросила Ширин, меняя тему.

– Ох, конечно. Спасибо, – ответила мама́н. Я чувствовала, что ее терзает желание улучить момент, чтобы поговорить со мной. Едва Ширин вышла, мама́н поднялась с дивана и подошла ко мне. – Какая ужасная история! – прошептала она. – Ты об этом знала?

Я покачала головой.

– Скорее всего, их убили курды-сепаратисты, которые там партизанят. Они, должно быть, были верными членами Корпуса стражей Исламской революции. – Она спрятала лицо в ладонях и громко вздохнула. – Я не хочу, чтобы ты приходила сюда снова, – сказала она приглушенным тоном.

Я кивнула и ничего не сказала. Мои зубы были стиснуты. Мы услышали, как стучат по паркетному полу деревянные сандалии Ширин – она возвращалась в гостиную. Мама́н бросилась к своему месту и схватила платок. У Ширин на подносе стояли новые чашки с чаем.

– Госпожа Ширин, мне нужно забрать сестру Можи с занятий по волейболу. Боюсь, я не могу остаться на еще одну чашку чая. – Она завязала платок вокруг шеи и взяла сумочку с дивана.

Ширин поставила поднос на кофейный столик.

– Баше, ничего страшного. Спасибо, что привезли сегодня Можи.

Мама́н поспешила пожать Ширин руку и поцеловала меня в лоб, прежде чем уйти.

– Позвони мне, как только закончишь!

Я ни слова не сказала с тех пор, как переступила порог дома Ширин. Даже после чая горло у меня было пересохшим. Я прижала ладони к бедрам, чтобы унять их дрожь. Я поднялась с дивана, едва Ширин вернулась в гостиную, проводив мама́н. Она жестом велела мне сесть. Тишина в комнате была удушающей. Мне было слышно, как машины паркуются снаружи и глушат моторы. Я не знала, что ей сказать. Какие соболезнования мог произнести мой рот? Хотела ли она вообще, чтобы я говорила о рамках на стене? А что насчет предупреждения мама́н? Почему она не хотела, чтобы я снова приходила к Ширин?

– Ты закончила последнюю сцену? – сказала Ширин, вырывая меня из цепочки мыслей и возвращая в гостиную.

Я кивнула.

– Тогда пойдем в мою комнату и начнем.

Я последовала за ней по темному коридору, который привел в ее спальню. Коридор не был украшен, и было так темно, что я не видела, каким цветом были выкрашены стены. Мы прошли мимо ванной и спальни. Через приоткрытую дверь спальни я увидела фото молодой пары в свадебных нарядах, висящее возле овального зеркала. Кровать была застелена темно-фиолетовым покрывалом. Ее мать, должно быть, рано встала, чтобы заправить кровать и прибраться в комнате перед уходом. Когда мы дошли до конца коридора и Ширин повернула ручку, чтобы открыть дверь в свою комнату, ее залил яркий свет.

Я никогда не смогла бы представить вещей, которые увидела в той комнате. Каждый сантиметр стен украшала искусная персидская каллиграфия. Птицы разных форм сидели на крошечных веточках мандаринов, и каждая состояла из изгибов букв персидского алфавита, которые обнимались с участием и заботой. Птицы были нарисованы тонкими линиями ручки и чернил всевозможных оттенков синего. Без сомнений, Ширин сотни часов провела, изображая этих птичек из букв на своих насестах. На ковре были вытканы изображения птиц и цветов, и книги лежали поверх него, будто чаши с амброзией для небесных птиц. «Беседа птиц» свила гнездо повыше, на покрывале на ее кровати глубокого синего и кремового цвета.

Ширин выдвинула из-за стола стул и отодвинула коллекцию чернильных ручек, чтобы расчистить место. Угол стола занимала стопка трафаретов для каллиграфии, а вдоль края, почти касаясь стены, выстроились в ряд баночки с чернилами. От лазурита до лажварда и египетской сини, ее комната была наполнена оттенками синего. Почему я никогда не обращала внимания на то, сколько в ней этого цвета? Острый запах хны и коричневого сахара поднимались из керамической миски, закрытой пищевой пленкой. Паста выглядела свежей, будто ее замешали ранним утром.

– Садись здесь, Можи. Надеюсь, запах хны тебя не беспокоит. – Она взяла керамическую миску со стола и поставила на прикроватную тумбочку.

– Совсем нет, – сказала я, – я к нему привыкла. Моя бабушка красит волосы смесью хны и кофейного порошка. Мне нравится запах кофе в ее смеси.

Она села на покрывало, положила у стены подушку и устроила голову на ней.

– Я вся внимание.

Я вслух зачитала последний акт. Каждое произнесенное слово уносило из груди часть тревожности, и я снова чувствовала покой. Мы работали все утро и пару часов после обеда. Она считала, что я хорошо отобразила единение тридцати птиц, чтобы стать в конце своего путешествия, в финальной сцене, Симургом.

– Мне нравится, как ты сделала удода передней частью Симурга. Ох, я вспомнила… – Она спрыгнула с кровати и взяла с пола книгу. – Я хотела показать тебе на днях.

Книга была об исламском искусстве каллиграфии. Она положила книгу на стол и пролистнула страницы в поисках изображения. На странице цвета соломы был силуэт птицы, нарисованный черными и золотыми чернилами. Небольшая корона из перьев указывала, что эта птица – удод. Отвернув голову назад, он смотрел на свое большое черное крыло. На крыле в трех разных направлениях росли три кедра – символ обиталища удода. Крошечные золотые завитки украшали тело и длинную изогнутую шею, и слово «Рахман» – «милосердный» – тянулось от спины до самого глаза. Перья хвоста величаво раскидывались во всех направлениях, и слово «Бисмилля» – как и говорила мне Ширин в школе – было написано на его клюве черными чернилами.

– Здорово, – сказала я.

Она кивнула и подошла ближе к столу. Она нагнулась надо мной, чтобы дотянуться до стопки трафаретов в углу. Синие розы на ее платье коснулись моей щеки. Из стопки она достала копию изображения удода, которое только что показала мне. Она вырезала изогнутый алфавит на теле птицы. Я вспомнила татуировку загадочной птицы на ее шее.

– Я научилась этому искусству от теть по отцу в годы, когда мы жили с ними в Абадане. – Она вздохнула и скользнула длинными пальцами по внутренним изгибам трафарета. – Они рисовали цветочные узоры на моих руках. Но я оживляю свою каллиграфию и рисую птиц. Меня успокаивает, когда я воплощаю в жизнь стихи, придавая им форму птиц. Они становятся хорошими татуировками.

– А какая птица на твоей шее?

– О, в смысле та, которая была у меня в том году?

Я кивнула.

– Это был Симург. Мама помогла мне нанести его на грудь. Она знает, как я люблю своих птиц. – Она несколько мгновений неотрывно смотрела на мою шею и грудь, на глаз прикидывая размеры. – Этот узор удода новый. Хочешь, я нарисую его на твоей груди?

Я была поражена предложением Ширин. Чтобы школьная советница нарисовала татуировку на моей груди – такого результата похода к ней домой я никогда не могла представить. В двенадцать я еще даже не проколола уши. Как на моем теле могла появиться татуировка? Я никогда еще даже не пробовала красить кончики ногтей бабушкиной хной – как я могла позволить Ширин нарисовать птицу на моей груди?

– Не стоит, – сказала я. – Спасибо!

– Это временно. Она смоется через пару недель.

Она потянулась к моим пальцам и нежно перевернула мою руку, чтобы взглянуть на ладонь. Пронзительное, щекочущее чувство пробежало по нервам, когда она провела кончиками пальцев по линиям на моей ладони. Она обнажила мое предплечье другой рукой и похлопала голую кожу.

– У тебя красивый тон кожи, Можи, – сказала она. – На такой хна станет привлекательного каштанового цвета. Влажная прохлада, когда она сохнет, очень расслабляет.

Я не знала, как ответить на ее предложение. Что, если мама́н увидит татуировку на моей коже? Что, если перышко покажется под расстегнутой пуговицей моей блузки?

Ширин почувствовала мое сомнение. Она отняла свои руки и отошла, чтобы вновь разложить трафареты на своем столе. Она закрыла книгу каллиграфии и прижала ее к груди.

– Тебе нужно сделать первый шаг, Можи, – сказала она. – Дорога к горе Каф трудна и полна препятствий. Помнишь первую из семи долин на пути к Симургу?

Мои глаза не отрывались от ряда синих чернил. Я помнила: Долина Поиска. Все началось с распутного желания. Она стояла у моего плеча, будто посланный Богом ангел с прижатой к груди книгой, и ожидала, когда я начну поиск. Я подняла подбородок и взглянула в ее глаза. Какая тайна лежала в золотых искорках, что я никогда не могла ей отказать? Я кивнула и сдалась в полном молчании.

Она схватила миску с хной с прикроватной тумбочки и оставила на ее месте книгу по каллиграфии. Из шкафа она достала деревянную коробку с принадлежностями для татуировки хной. Она развернула хлопковый фартук, сверху донизу покрытый янтарными пятнами, и завязала его у шеи и талии. Сильными отмеренными движениями она замешала хну в гладкую пасту и перелила ее в плотный пластиковый пакет с обрезанным уголком.

– Не спустишь кофту, пока я намочу полотенце?

Самым трудным было обнажиться перед ней. Я расстегнула верхние пуговки на блузке, вытащила руки из рукавов и спустила ее до самой груди, удерживая ткань на месте прижатыми к бокам руками. Кроме тех раз, когда мама́н отмывала мою кожу в ванной, я никогда никому не показывала столько кожи – и уж точно не после возвращения в Иран. Я никогда не могла понять, как переступила через стыд в спальне Ширин и позволила ей смотреть на мою голую кожу. Она собрала мои кудри в пучок на макушке, чтобы пряди не падали на грудь.

– Готова? – прошептала она мне на ухо.

Я кивнула. Я чувствовала ее ледяные пальцы через трафарет, когда она прижала ладонь к моей груди, чтобы удержать бумагу на месте. Я не знаю, чувствовала ли она биение моего сердца. Каждую минуту я ждала, что она скажет:

– Что не так, птичка? Успокойся.

Но она ничего не говорила и наносила хну в полнейшем молчании. Я боролась со стыдом, и мои соски затвердели, когда ее ладони и запястья касались моей груди. К моему крайнему удивлению, я не хотела, чтобы она прекращала. Мне нравились эти легкие случайные касания. Несмотря на ее слова, я не чувствовала холода, когда хна засыхала. Везде, где она наносила пасту, кожа горела, будто она прижигала ее утюгом.

Через полчаса она дала мне зеркальце, чтобы изучить птицу. Части тела удода проявлялись одно за другим, когда она смывала засохшие кусочки хны влажным полотенцем. Он отважно и бойко сидел на моей груди. Слово «Бисмилля» на его клюве было нанесено прямо над моим сердцем. Я была готова ступить в Долину Поиска. Я была отмечена, чтобы стать солдатом Аллаха.

Наши одежды из перьев

И когда Джаншах узнал, что вышел приказ строить дворец, он велел строителям принести столб из белого мрамора и просверлить его, и выдолбить, и придать ему вид сундука. И они это сделали, и тогда Джаншах взял одежду Ситт Шамсы, в которой она летала, и положил ее в этот столб, а столб зарыл в фундамент дворца и велел строителям построить на них своды, на которых стоял дворец.

«Рассказ о Джаншахе»

По пути домой я старалась не привлекать внимание сидящей за рулем мамы. Время от времени я наклоняла голову и заглядывала под блузку. Мне хотелось удостовериться, что птица все еще сидит на моей груди. Мне были видны только ее зад и хвост. Чтобы увидеть клюв, мне надо было вернуться домой и пойти в ванную комнату. В доме на Солнечной улице множество зеркал разных геометрических форм украшали стены, но зеркало в полный рост было в гардеробной возле ванны.

Когда мы припарковались в саду, я сказала мама́н, что хочу принять ванну. Никогда до той пятницы я не размышляла о логистике этого мероприятия. Помню, что тогда я мылась в душе дважды в неделю – в пятницу и когда-нибудь на неделе, иногда с Мар-Мар, иногда одна и изредка с мамой. Принятие ванны было в жизни персидской женщины строгим, болезненным ритуалом, который мы должны были освоить, прежде чем она разрешила бы нам принимать ванну самостоятельно. Она не считала нас достаточно чистыми, пока темно-серые катышки мертвой кожи не росли в размере по мере того, как она скребла нас грубой вязаной мочалкой, измазанной белыми шариками сефидаба. Потом она вымачивала нас в ванне, полной воды с крахмалом, чтобы успокоить ободранную кожу. Она много раз наблюдала, как я принимаю ванну, прежде чем признать мое мытье достаточным, чтобы разрешить мне делать это без надзора.

Я заперла дверь в гардеробную и открыла кран в ванне. Я не хотела, чтобы кто-то подозревал, что я стою перед зеркалом, пялясь на собственное тело. Мама́н всегда наполняла ванну водой настолько горячей, что толстый слой водяного пара затуманивал зеркало. Или, возможно, я никогда не уделяла особого внимания своему отражению, когда раздевалась.

В гардеробной было зверски холодно, и снимать блузку не хотелось. Горячая вода лилась на фарфоровую плитку пола и утекала в слив, а пар разносил едкий запах оливкового масла Азры. Мои пальцы дрожали, когда я неловко попыталась снять блузку. Это заняло слишком много времени, учитывая, как я спешила. Удод торжественно сиял, когда я стянула белье. Ширин нарисовала птицу идеально. Каждое перо было отделено от других тонкими рыжими линиями. Он смотрел на меня с гордостью настоящей красивой птицы в глазах. Так я и стояла, полностью обнаженная, перед зеркалом, изучая облик своего тела, ранее неизвестный мне. У меня была светящаяся кожа и почти ни намека на изгибы. Кожа рук потрескалась от кусачего сухого холода. Талия была такой узкой, что выглядела непропорциональной на фоне бедер, но икры были лишены соблазнительной полноты ног большинства девушек.

Я скользнула пальцами по клюву птицы, на рисование которого Ширин потратила больше всего времени. Это был кусочек кожи, который все еще хранил лихорадочную память о ее прикосновении. Я представила, как ее руки оглаживают мою кожу, сжимают грудь. Линии перьев тянулись ниже, между грудей. Я погладила удода и провела кончиками пальцев по самому длинному перу, а затем ниже, между грудей и к пупку. Казалось, будто тысяча рецепторов пряталась в треугольнике кожи под пупком и между ног. Я коснулась этого треугольника. Пар заполнил гардеробную и затуманил вид моего голого тела. Я не хотела, чтобы растущее с каждым прикосновением удовольствие кончалось. Я едва могла дышать. С закрытыми глазами, я ничего не хотела видеть. Если бы только этот миг длился вечно. Я села на холодную встроенную лавку, слабая и размякшая, не понимая, что случилось со мной. Сколько прошло времени? Кто-то догадался, что что-то не так с мытьем, которое будто заняло вечность? Я бросилась в ванну и позволила горячей приятной воде пропитать мои волосы и кожу. Она ласкала мое тело и роскошную птицу, которая теперь слилась с кожей.

Репетиции пьесы проходили на сцене актового зала. Дважды в неделю на последнем уроке мы собирались там, и девочки зачитывали и пытались заучить свои реплики. Ширин распределила роли на основании внешности учениц, их способности читать стихи и актерском таланте. Ближе к дате спектакля мы оставались после школы, чтобы репетировать еще больше. Манди была удодом, Надия попугаем, а Зара ястребом. Я была интровертом и боялась играть и привлекать к себе внимание. Ширин знала это и не просила меня участвовать. Вместо этого я помогала девочкам, зачитывая сценарий и стихи, которые им было трудно выучить.

Однажды в январе, за несколько дней до спектакля, Ширин попросила девочек надеть костюмы, которые они принесли в школу для репетиции. В гримерке за сценой бок о бок стояли два ростовых зеркала в металлических рамах. Они ржаво скрипели, когда девчонки разглядывали себя, поворачивая зеркала на петлях. Колонки разных размеров, змеистые черные провода, аэрозольные баллончики с краской и коробки с декоративной газетой лежали в углах гримерки. Рюкзаки и коробки с костюмами валялись по всему мозаичному полу, будто экскаватор разрыл комнату в поисках закопанных сокровищ. Все верещали от радости и дрожали от восторга, что могли снять платки и похвастаться волосами. Было странно видеть чужие волосы, а уж тем более тела, не скрытые до бесформенности туниками. Меня удивило, насколько выше и сильнее меня выросли одноклассницы. Когда они разделись, я заметила, что у многих грудь поддерживали бюстгалтеры большего размера, чем можно было представить под просторными туниками. Я радовалась, что не надо раздеваться перед подругами – в основном потому, что не хотела показывать удода, устроившегося на груди. По сравнению с роскошными, покрытыми листьями стеблями тел моих одноклассниц я напоминала голую ветку. Надия очень любила волосы и исступленно завизжала, едва Зара сняла свой химар и расстегнула погнувшуюся заколку, рассыпая черные, как вороново крыло, волосы по плечам.

– Ты выглядишь просто великолепно! – сказала Надия.

– Ох, спасибо, Надия. Сестра выпрямила мне волосы вчера вечером. Я надеялась, что они останутся гладкими до сегодняшнего дня. У тебя волосы тоже красивые.

Надия пальцами расчесала темно-каштановые волосы, пытаясь распутать пряди.

– Мне приходится мазаться миндальным маслом после душа, иначе расчесать их невозможно.

Манди расстегнула последнюю пуговку туники и сказала:

– Представьте клювы на наших лицах. Не могу дождаться, чтобы посмотреть, какие мы будем в них смешные. – Она посмотрела на себя в зеркало, сложив ладони вокруг носа и рта.

– Глаза у тебя будут сиять как звезды, без сомнений, – сказала Надия.

– Можи, ты видела каллиграфию госпожи Ширин на моем клюве? – Манди отошла от зеркала и наклонилась, чтобы открыть коробку с костюмом, которую поставила возле своего рюкзака.

– Нет, но я уверена, что она написала «Бисмилля» самым изысканным образом, – сказала я.

– Откуда ты знаешь? – спросила Зара.

– Она же приклеилась к Ширин. Должно быть, видела в ее кабинете, – сказала Надия. – Они как сиамские близнецы.

– Да, я так и подумала, что поэтому Ширин и хотела, чтобы она написала сценарий, – сказала Зара.

– Но меня предложила госпожа Талеби, – сказала я. – Ты что, не помнишь?

Зара пожала плечами и продолжила расчесывать волосы, будто и не слышала меня.

Манди выпрямилась и развернула папиросную бумагу, в которую был уложен клюв. Черная каллиграфия показалась на ржаво-коричневой бумаге клюва. Она натянула на затылок резинку, прикрепленную к нему, и пристроила клюв на лицо. Он сдавил ее щеки, сделав их круглее. «Бисмилля» на клюве было написано крупно и легко читалось. Она продекламировала несколько строф Аттара, громко и четко.

– Отлично, Манди, – сказала я. – Ты такая уверенная, так хорошо подготовилась;

– Да, Ширин знала, кого выбрать лидером, – сказала Зара. – Но я не дам удоду спуску.

– Ты получишь ответ на каждый заданный вопрос, – сказала Манди.

Надия уже сняла майку на тонких бретельках. Светлая кожа ее тела сияла под ярким освещением гримерки. Она натянула изумрудно-зеленое платье в пол на талию и попросила Зару застегнуть его на спине. Платье обтягивало тело, особенно в груди. Украшенное блестками кружево на груди и верхней части спины засверкало, когда она закрутилась перед зеркалом.

– О-ля-ля, – сказала Зара с сильным французским акцентом. – Мальчики с ума будут сходить по такой груди.

– Ты перестанешь вообще? – крикнула Надия.

– Подруга! Я тебе комплименты делаю!

– Мне не нравятся такие комплименты. Это грубо. Мне это не нравится, – сказала Надия. – Это выражение нехватки женской деликатности.

– Ладно, дохтар-джан. Прости!

– Думаешь, я такая как ты, все время с мальчиками гуляю? Меняю ухажеров дважды в год? – продолжила наседать на Зару Надия.

– А ты настоящая змея, скрывающаяся под мягкой кожей. Мне жаль твоего парня!

– А у меня его нет. И, кстати говоря, что случилось с тощим мальчишкой, с которым ты ела мороженое на той неделе?

– Да кто в наше время посмеет завести парня? – влезла Манди.

– Ты Мехрана имеешь в виду?

– Какая разница, как его зовут.

– Нас поймал на площади Таджриш Исламский комитет, – в голос рассмеялась Зара.

– Что? – вскричала Манди.

– Моя мать и его отец пришли в штаб-квартиру Комитета и поклялись, что мы двоюродные брат и сестра. С них взяли письменную клятву, и нас отпустили.

– Ты не боишься, что стражи Комитета могут причинить тебе вред? – спросила Манди.

– Я же не мышка, как некоторые, – сказала она, подмигивая Манди. – И я всегда осторожна. Тот раз был случайностью.

– Я не трусиха, если ты на меня намекаешь, – сказала Надия. – Я веду себя как настоящая госпожа, а не предлагаю себя каждому глупому мальчишке. И я не хочу, чтобы меня выгнали из школы.

– Зара, она права. Вы же знаете, почему Мина на самом деле сменила школу? – сказала Манди.

– Да, – хором ответили Надия и Зара.

– Нет, – сказала я.

– Она ездила с нами в автобусе и живет по соседству, – сказала Манди. – Госпожа Задие видела, как она гуляет с мальчиком по улице Вали-Аср после школы.

– Она глупо поступила, гуляя с парнем рядом со школой, – сказала Зара.

– Я видела, как она пишет на руке номер телефона парня в школьном автобусе. Я ей сказала, что опасно носить с собой его номер. Она заплатила за свою беспечность, – сказала Манди.

– Тогда тебе бы лучше поостеречься, когда пойдешь есть мороженое с друзьями, – сказала Надия Заре. – Повезло, что ты живешь далеко от школы.

– А ты что, Можи? Ты как-нибудь развлекаешься, кроме как написанием сценариев и чтением «Беседы птиц»? – спросила Зара.

– Бога ради, Зара, оставь ее в покое, – сказала Надия.

– Никак, – сказала я. – У меня нет знакомых мальчиков.

– Она мелкая, – сказала Надия. Она подошла ко мне и ущипнула за щеку. – Но я уверена, что она вырастет в элегантную госпожу. Не втягивайте ее в свои дела с мальчишками.

– Добрый вечер, девочки, – сказала Ширин, заходя в гримерку.

Мы все оглянулись к двери, удивленные ее внезапным появлением. Мы переглянулись, гадая, как давно она слушала нашу беседу.

– Вы готовы? – спросила она.

– Да, госпожа Ширин. Мы примеряем костюмы, – сказала Зара.

– Ты выглядишь ошеломительно, Надия. – Ширин осмотрела ее костюм. – Тебе нужно будет накрасить лицо блестками в день спектакля. Попугай должен быть идеален в своей красоте.

– Спасибо, госпожа Ширин.

– Где ваши клювы? Вы должны надеть их, чтобы я послушала, как вы читаете стихи с ними на лице.

Она указала на клюв Манди и сказала:

– Читается легко и смотрится на тебе элегантно. – Она повернулась ко мне и спросила: – Сценарий у тебя?

Я принесла копии сценария из коробки, которую поставила у двери, и раздала девочкам. Когда они начали читать стихи, в голове у меня пронеслась цепочка вопросов, один за другим. Я знала стихи наизусть, построчно, но меня раздражала поразительная пропасть, которую я ощущала между собой и друзьями. Нас всех выбрали, чтобы мы расцвели в школе Фарзан, но что отделяло меня от мира, на который они ссылались в своих разговорах? Было ли дело в том, что я запаздывала к переходному возрасту и женские гормоны еще не начали работу над моими мозгами, как успели потрудиться над их? Где были интерес, стремление, любопытство к соединению или соблазн потянуться к противоположному полу?

Я с открытым ртом смотрела, как девочки-птицы кружатся вокруг меня, вышагивая с одной стороны сцены к другой, размахивая хвостами и щебеча от счастья, снова и снова взывая к Симургу. Мне было любопытно, погрузились ли они в мистическое значение этих стихов. Знали ли они, что это была лишь красивая фальшивка, чтобы схватить и заточить их? Заставить их ступить в Долину Поиска? Я гадала, ступили ли они на эту тропу. Опустили ли они кончики клювов в море самоугождения и желания, как я?

Я наблюдала за тем, как Ширин ходит по сцене между девочек, повторяя строфы, воплощая путешествие в жизнь. Она сняла химар, и ее длинная коса моталась из стороны в сторону, когда она шагала взад-вперед, поправляя положение птиц в каждом акте. Конечно, я не единожды видела ее, когда она говорила со мной или читала нам речь, но наблюдать за тем, как она грациозно двигается на сцене, ее живость и ее искусную подвижность – это наполняло мое сердце счастьем. Возможно, именно из-за этого изысканного, загадочного создания, которое прорыло сотни незаметных нор в моем сердце, я не обращала внимания на мальчиков? Не из-за Ширин ли я закрыла ставни перед сияющей радостью девичества?

Я не была уверена, что именно случилось со мной в гардеробной, но обсуждать это не могла ни с кем – даже с Мар-Мар. Я стыдилась, и произошедшее казалось мне слишком личным и определенно интимным. В двенадцать лет у меня еще не началась менструация, но мама́н уже кратко рассказала нам о ежемесячных кровотечениях, поскольку у Мар-Мар они начались несколькими месяцами ранее. Хоть она и была на год младше, она уже обогнала меня в росте. Я предполагала, что это сластолюбивое поведение каким-то образом было связано с происходящими со мной изменениями, но не знала, имели ли они отношение к началу месячных и наносила ли я какой-то вред своему телу. Я решила поискать в школьной библиотеке, хотя найти там ответы не представлялось реалистичным. Я была уверена, что за вычетом научных книг из нее убрали все подходящее.

Однажды днем, когда в библиотеке почти никого не было, я решила поискать книги о сексуальных изменениях в человеческом теле на соответствующей полке. Я нашла несколько книг по физиологии и пролистала страницы, на которых говорилось о репродуктивной системе человека. Кроме информации о гормональных изменениях и ежемесячных женских циклах я не нашла ничего о сексуальности или сексуальном желании. Разочаровавшись в научной секции, я пошла к Книгам Разъяснения – Рисаля – в дальней части библиотеки. Эти книги об исламских ритуалах в повседневной жизни были написаны высокопоставленными духовными лицами. Во время обеденных разговоров с одноклассницами я слышала, что в них были странные и ироничные вопросы и ответы. Некоторые девочки постарше шутили о проблемах в них и громко смеялись, пересказывая описанные в них ситуации. Я избегала этих обсуждений, но всегда гадала, насколько прямолинейными были эти ритуалы. Сексуальность была частью жизни, и я подумала, что смогу найти в них информацию.

Среди в основном объемных томов, наполнявших нашу библиотеку, тоненькие Рисаля просто умоляли взять их в руки. С блестящими и чистыми обложками, страницами, которые никто не загибал и не складывал, они кричали о своем одиночестве на полках. Почти никто не брал их. Авторами были духовные лица со сложными арабскими именами, в правильности произношения которых я даже не была уверена. Имя Хомейни среди них звучало знакомо. Его Рисаля была доступна во многих экземплярах, так что я схватила одну и бросилась в темный угол, чтобы поискать нужные разделы, которые хотела прочесть.

На каждое человеческое действие в книге Хомейни было указание. От того, как нужно умываться перед молитвой, до того, как хоронить мертвых – на все был свой ритуал. Были в той книге разделы о финансах, путешествиях, кормлении грудью, сексе с женщинами, мужчинами и даже с животными. Страница за страницей я ошарашенно находила описание самого абсурдного человеческого поведения с наказом, что делать в таком случае. Я пробежалась по разделу с сексуальными разъяснениями, пытаясь найти что-то о том, как трогать себя. «Мастурбация» – вот как он это называл. Наказы были в основном написаны для мужчин, и только немногие относились к женщинам. Было подробное объяснение о том, как омывать тело и смывать истому. Но что встряхнуло меня в том углу, так это фраза, которую он написал о мастурбации. «Грех» – вот какое слово использовал Хомейни. «Тот, кто ублажает себя и ищет удовлетворения в собственном теле, совершает страшный грех». Я была поражена, прочитав его слова о том, что Аллах ненавидит тех, кто совершает подобный грех, и как далеко такие люди становятся от Него. Разве не было сексуальное желание естественной реакцией в наших телах? Разве нам не полагалось вырасти во взрослых людей, способных размножаться? Почему грех? «Грех такой тяжкий, чтобы спровоцировать ненависть Аллаха»? В какой-то момент я потеряла способность выносить его слова. Они были слишком резкими и слишком гневными, как изображение его, которое я всегда видела – готового наказать или убить любого, кого он посчитал грешником перед ликом Аллаха. Я закрыла книгу и поставила на место среди других Рисаля. Баба́ и мама́н никогда не верили этому человеку относительно ведения политики Ирана. Почему я должна была верить его словам в отношении того, что мне казалось естественным? А что Ширин? Как я могла подойти к ней с таким личным вопросом? Неужели она думала так же, как и аятолла?

В течение января мы слушали, как завывает в небе Тегерана воздушная тревога. То, что ближайшая иракская граница была примерно в восьмистах километрах от Тегерана, не позволяло иракским «МиГам» легко заходить в иранское воздушное пространство, оставаясь незамеченными для радаров. Было несколько авиаударов, но кроме новостей по национальному радио и телевидению и караванов мучеников, тянущихся к границе города, мы были достаточно ограждены от войны. Сирены дали нам знать, что Саддам Хуссейн расширил зону военных действий и включил в план битвы иранские города. Воздушные силы Ирака провели ряд воздушных налетов на Тегеран и другие крупные города в отместку за иранское наступление в Басре.

Вернувшись однажды из школы, я увидела плотные черные одеяла, закрывающие изнутри французские окна. Зайдя в дом, я позвала мама́н и Мар-Мар, но никто не ответил. Со второго этажа донесся стук молотка. Мама́н, Мар-Мар и Саба были в нашей спальне, занавешивая окна одеялами. Саба стояла на трехступенчатом стульчике, и изо рта у нее торчали два длинных гвоздя. В одной руке у нее был молоток, в другой край шерстяного одеяла. Она уже вбила несколько гвоздей в одеяло и теперь дырявила стену, чтобы повесить его перед окном.

– Ты слышала сирены в школе? – спросила Мар-Мар раньше остальных, в возбуждении от новостей.

– Ага. Мы каждый раз прятались под лавки.

– Мы тоже. Наш школьный ассистент сказала, что, если воздушные рейды продолжатся, школы могут закрыть. Она велела нам каждое утро перед школой слушать радио.

– И нам. Что вы делаете?

– Мы занавесили все окна внизу и почти все комнаты наверху.

– Мар-Мар, подашь мне еще парочку гвоздей? – сказала Саба. Она почти дошла до другого края окна.

– Нас попросили закрыть окна, чтобы свет внутри не выдал наше положение иракским истребителям, – сказала мама́н.

– Два стража революции после обеда позвонили в дверь, – сказала Мар-Мар. – У них на плечах были автоматы. Они хотели поговорить с мужчинами в доме.

Саба сошла со стульчика и кинула взгляд на окно. Шерстяное одеяло Азры в красно-синюю полоску было продырявлено в нескольких местах и висело в воздухе. Я задумалась, что Азра думает о том, что ее нежные одеяла вот так разорвали.

– Нам хватит одеял, чтоб укрыться ночью?

Саба громко рассмеялась.

– У Азры полная пещера одеял и перин.

– Вы так быстро занавесили почти все окна, – сказала я.

– Ну, когда на пороге появляются автоматчики, не время мешкать, – сказала мама́н.

Чтобы стражи революции заявились в дом и приказали закрыть окна – такое могло произойти только в домах на Солнечной улице. После того как наш сосед, принц Голям Реза, покинул страну, дворец заняла администрация премьер-министра. Меры безопасности вокруг нашего дома стали строже, и люди больше не могли ходить по Солнечной улице или другим улицам района так свободно, как прежде. Мы все были вынуждены обзавестись удостоверяющими личность карточками с адресом, чтобы стражи революции, занятые безопасностью премьер-министра, могли нас пустить. Много раз наши гости звонили по телефону и просили баба́ или ака-джуна подойти к КПП, чтобы подтвердить их личность и сопроводить на Солнечную улицу.

В ту же ночь мы во второй раз услышали сирену воздушной тревоги. Мы уже закончили ужинать в гостиной, когда программа после восьмичасовых новостей вдруг оборвалась и на экране показалась красная плашка. Мужской голос настойчиво предупредил о том, что через несколько минут начнется авианалет и что мы должны оставить рабочее место и проследовать в убежище. Саба и мама́н в мгновение ока выключили в доме свет. Мы все отошли подальше от окон и собрались под центральной лестницей в кромешной темноте.

Баба́ держал Мо на руках. Мо боялся темноты и начал плакать. Баба́ похлопал его по спине и попытался успокоить.

– Ты молодой мужчина, Мо. Скоро тебе придется защищать сестер, – сказал он.

Мама́н взяла Азру за руку и подвела к лестнице. Та не могла спешить.

– Йа Аллах, йа Аллах, – шептала Азра себе под нос. Она переступала с ноги на ногу, пытаясь успокоиться. Ака-джун принес с собой ручное радио. Он на малой громкости настроился на национальное радио, чтобы услышать сигнал белой сирены, обозначающий конец рейда.

Мы молча стояли, вслушиваясь в приглушенные звуки, доносящиеся с неба. Мы слышали, как приближаются «МиГи». Через пару минут на землю стали падать бомбы, одна за другой. Один взрыв был таким громким и близким, что нас встряхнуло под лестницей. Дом вздрогнул, и несколько окон разбило ударной волной.

– Йа Аллах, помоги нам! Йа Аллах, спаси нас! – прокричал в темноте ака-джун. Мы все без слов прижались друг к другу. Ака-джун схватил меня за руку, Мар-Мар вцепилась в блузку Сабы, а мама́н крепко взяла Азру одной рукой и ножку Мо другой. В то мгновение в голове пронеслись все воспоминания, которые были у меня связаны с этим квадратиком холла. Ночь, когда Реза смотрел на луну из окошка лестницы, день, когда баба́ кружил мама́н в воздухе, когда его отпустили, звонок, который сообщил Азре о ранении Резы, – все горькие и сладкие моменты, которым я была свидетельницей в этом уголке нашего дома. Мои глаза наполнились слезами. Нас сблизили бедствия, падающие с неба. Я не могла поверить, что это был конец – мой и моей семьи, что мы умрем в авианалете на Солнечную улицу. Я любила свою семью до мозга костей и не желала им ни единой царапины. Но в ту ночь нам повезло, и когда раздался звук белой сирены, он был музыкой для наших ушей.

Я проснулась рано, в кромешной темноте одеяльных занавесей. Мне не хватало вида на сад – ранним утром я обычно сидела у окна и слушала перешептывание ходящих по карнизу голубей и дальнее карканье ворон. Я отдергивала шторы, чтобы увидеть припорошивший вечнозеленые иголочки сосен снег. Выматывающая война между нами и иракцами глубже зашла в нашу жизнь, вторгшись в спальни и вытянув из нас радость.

Потом мы услышали о домах, превращенных в развалины, и о числе гражданских, погибших при налете. У нас в домах не было настоящих убежищ, и никто не знал, когда истребители снова полетят над Тегераном, где будут сыпаться бомбы. Наш дом легко мог оказаться следующим. Но на удивление мы с Мар-Мар не боялись налетов. Возможно, мы были слишком малы, чтобы осознать масштаб происходящего, или, возможно, мы выросли в состоянии постоянного кризиса, привыкнув к ежедневным опасностям. Для выживания мы обзавелись навыком игнорирования угрозы.

Рассветные празднования установления Исламской Республики продолжились в школах Тегерана, несмотря на иракские авианалеты. Спектакль «Беседа птиц» считался вершиной ученических трудов и был назначен на последний день десятидневной церемонии. Матерей пригласили посмотреть на спектакль в актовом зале. Мама́н не хотела приходить, потому что считала, что подобное бедствие для нашей страны мы должны оплакивать, а не праздновать, но, увидев, как я без устали трудилась над написанием сценария, она не стала сразу же отказываться.

– Почему они не пригласили твоего отца? – спросила она, получив пригласительное письмо из школы.

– Потому что девочки будут выступать в костюмах и без хиджабов.

Она удивленно кивнула и сказала:

– Возможно… тогда я приду.

Матери заходили в актовый зал по одной, и я встала на цыпочки, выглядывая мама́н в толпе. Я заняла соседнее место для нее, потому что не играла на сцене, а моя работа за кулисами была завершена. Она зашла, одетая в тунику слоновой кости и с наброшенной на волосы сапфировой шалью. Я была счастлива увидеть ее в зале.

По счастью, красная сирена воздушного налета не прервала спектакль, поэтому не пришлось посреди представления уходить из зала. Несколько раз я замечала, как мама́н поворачивается и всматривается в меня. Я тихим голосом повторяла все предложения, которые говорили птицы. Она смотрела на меня с восхищением и удивлением, будто видела собственную дочь в новом свете. Я не знала, может ли она поверить, что ее любопытная маленькая девочка превратилась в усердную девушку, которая трудилась изо всех сил, чтобы постичь мистические слова Аттара о путешествии птиц к горе Каф. Я не знала, может ли она представить, какие долины ее дочь прошла как путница на этом пути.

Представление закончилось на высокой ноте. Птицы прижались друг к другу, вместе сформировав на сцене великолепного Симурга. Они прочитали последние строфы «Беседы птиц», прославляя свое единство в становлении царем птиц. Матери невольно разразились аплодисментами, которые вскоре преобразились, под руководством школьного персонала, в литанию «Аллаху Акбар». Они, должно быть, были очень возбуждены и почти позабыли, что теперь, в Исламской Республике, аплодировать было должно таким образом. Никакого хлопанья в ладоши, никаких криков, только слава Аллаху.

Мама́н притянула меня к себе и расцеловала в щеки, едва опустился занавес. Она обняла меня и сказала:

– Азизам, афарин[31]. Я так горжусь тобой, моя дорогая Можи.

Хоть меня и терзала тревожность, ее восхищение и любовь сняли толстую кожуру беспокойства с моего сердца. Ее объятья всегда разрешали мои внутренние конфликты и напряжение. Я набралась смелости спросить, не хочет ли она повидаться с Ширин.

– Конечно, азизам, – сказала она. – Она тебе очень помогла.

Мы прошли несколько рядов, чтобы приблизиться к сцене, где Ширин беседовала с парой девочек. Мама́н встала в проходе возле первого ряда, ожидая, когда я приведу Ширин. Девочки визжали от радости, и сквозь их визг Ширин не могла услышать меня. Я зашла на сцену и пошла в ее сторону.

– Госпожа Ширин, – крикнула я, – моя мама́н хочет встретиться с тобой, если ты свободна.

Она обернулась и заметила меня. Я показала на прислонившуюся к сиденью в первом ряду мама́н.

– С удовольствием. Я подойду к ней, – сказала она.

Она обняла нескольких девочек на сцене, а затем сошла по ступенькам к мама́н. Она пожала ей руку, а после нескольких слов благодарности сказала:

– У вас талантливая и трудолюбивая дочь.

– Спасибо, госпожа Ширин. Я видела ее усердие в чтении и понимании текста. Ей это далось нелегко.

– Конечно. Нам очень нравится ее поведение в школе. Вы вырастили достойную дочь.

Я надеялась, что между слов похвалы Ширин упомянет что-нибудь о внеурочных делах. В школе собирались заклеить скотчем все окна, чтобы стекло не разбилось в случае авианалета. Я хотела остаться помочь, потому что только так могла надеяться остаться наедине с Ширин, но она ничего не сказала о том, чтобы я осталась.

Я влезла в их беседу:

– Ты будешь заклеивать окна этим вечером, госпожа Ширин?

– Да. – Ширин с удивлением взглянула на меня.

– Можно мне остаться? – Я посмотрела на мама́н. – Я могу помочь пару часов после обеда, а домой приехать на городском автобусе до темноты.

Мама́н не была в настроении отказывать, и я подозревала, что после такой похвалы никто из них не будет спорить с моей просьбой.

– Конечно. Но разве тут нужна помощь учениц?

– Мы всегда ценим, когда школьницы помогают, – сказала Ширин. – Но ты разве не хочешь поехать домой с матерью и провести остаток дня с семьей?

– Мне нравится помогать нашей школе, – сказала я.

Мама́н улыбнулась.

– Что ж, если тебе нравится помогать, конечно, ты можешь остаться. Но постарайся вернуться домой до сумерек.

На каждом новом рулоне скотча я отлепляла практически невидимый конец ленты ногтем большого пальца и передавала рулон Ширин или госпоже Мирзе, которые забрались на табуреты, поставленные у окон. Кроме меня осталось несколько других школьниц. Одна их них подавала ножницы учительницам, когда я подавала скотч. С верхнего правого угла к противоположному левому Ширин разворачивала скотч и приклеивала широкую полосу по диагонали каждого оконного стекла. Комнату наполняли постоянный треск скотча и редкие шлепки падающих на пол пустых рулонов. Никто ничего особо не говорил, разве что повторно радовался успеху спектакля. Я теряла надежду. Я не могла улучить минутку наедине с Ширин, а даже если бы и улучила, она была сосредоточена исключительно на заклеивании окон. Никогда прежде она не была так безразлична ко мне. Она даже не встречалась со мной взглядом, и это выбивало меня из колеи сильнее всего.

Когда мы закончили заклеивать окна в последнем классе, небо затянуло тучами и начало темнеть, а мне так и не удалось поговорить с Ширин. Я убивала время, пока не ушли все остальные школьницы. Мне повезло, что никто из них не жил рядом с моим домом, а то они бы предложили вместе поехать на автобусе. Я уже убрала ножницы в ящик со школьной канцелярией, когда Ширин спросила:

– Ты разве не хочешь пойти домой?

В прошлом году, если я болталась неподалеку, она бы подошла ко мне и спросила, не хочу ли я чем-то поделиться. Почему она больше не спрашивала? Неужели дома у нее я сделала что-то не то, отчего она больше не хотела со мной общаться? После той ноябрьской пятницы у нее дома я страстно хотела увидеться с ней наедине. Я много раз ходила к ней в кабинет, но она всегда была занята с другими школьницами либо отсутствовала.

– Мне надо поговорить с тобой, госпожа Ширин.

– Но твоя мать ждет тебя дома до темноты.

– Я знаю. Но мне очень важно поговорить с тобой. В смысле, я пыталась увидеться с тобой какое-то время. Ты была занята.

– Ладно. Давай позвоним твоей матери, и я предупрежу, что привезу тебя домой этим вечером.

Она предложила пойти в чайную рядом со школой. Она сказала, что там есть что-то, что она хотела бы показать мне, и я тут же согласилась. Я впервые шла с кем-то в чайную, и ее предложение превосходило все мои надежды. Выпить чая с моей любимой Ширин было похоже на мечту.

Чайная Ках была в центре Палестинской улицы в нескольких кварталах от школы. Революционеры сменили название улицы Ках на Палестинскую – из солидарности с народом Палестины в их конфликте с Израилем, но хозяин чайной настоял на том, чтобы оставить старое название. Я видела рекламу новых напитков, написанную на дымчатом стекле витрины, когда ездила на городском автобусе домой, но никогда не была внутри. Первой мое внимание привлекла яркая фреска напротив входа. Ширин провела меня к маленькому столику рядом с этой картиной, и когда мы сели, я смогла разглядеть ее получше. На ней привлекательный юноша с едва наметившейся бородой прятался за кустами, подглядывая за тремя прекрасными девушками, купающимися в бирюзовом море. На песке лежали три кучи перьев. Сначала я подумала, что кто-то ощипал птиц и оставил перья на пляже.

– Я хотела показать тебе эту картину, – сказала Ширин. – Ты помнишь рассказ о Джаншахе и Шамсе из «Тысяча и одной ночи»? Это сцена оттуда. – Она быстро взглянула на прилавок, где лежала пахлава разных видов, и сказала: – Владелец этой чайной любит рассказы оттуда и время от времени меняет картину на стене.

Обрывочные образы из этого рассказа всплыли в голове. Я вдруг вспомнила, что эти кучи на песке были перьевыми одеждами трех дев, которые спустились с неба, чтобы поплавать в бирюзово-голубом море. Джаншах – тот самый юноша за кустами – влюбился в Шамсу, самую юную из них, с идеальным круглым лицом и длинными черными волосами.

Официант, высокий юноша с турецким акцентом, принес нам меню с напитками и поприветствовал Ширин.

– Как дела, госпожа Ширин? Как поживает господин? – Ширин ответила уважительно и заказала мятный чай из меню.

– Хочешь попробовать мятного чая? – спросила она.

– Конечно. Я попробую то же, что выберете вы, госпожа Ширин.

– Два мятных чая с леденцами, пожалуйста. – Она вернула меню официанту, наклонилась вперед и устроила локти на столе, обняв собственные предплечья. Она посмотрела мне в глаза впервые за этот день и сказала: – Ты помнишь, что упоминала «Тысяча и одну ночь» на своем вступительном экзамене?

– Да, конечно. Я была зачарована теми историями.

– На приемной комиссии госпожа Таба советовала не брать тебя и настаивала, что родители плохо за тобой следили, раз позволяли читать запрещенную книгу с непристойным, взрослым содержимым. Я поспорила – против мнения всех остальных, – что тебя стоит принять за любопытство и честность в признании, что ты читала эту книгу.

Я ясно помнила приемное собеседование и сомнения, которые я почувствовала в словах и тоне собеседующей меня учительницы. Ширин вела к чему-то, что я понимала с трудом.

– Я тебя внимательно слушаю, Можи. Что ты хотела спросить, моя дорогая? – сказала она мягким голосом.

Я собрала все свои силы и посмотрела прямо ей в глаза. Золотые искорки в ее радужке беспокоили меня больше, чем когда-либо. Я хотела спросить о Долине Поиска и о грехах, которые могла совершить путница. Хотела спросить о грехе, который мог, по словам аятоллы, спровоцировать ненависть Аллаха. Но я не знала, как рассказать ей о моем опыте в гардеробной, и мне не хотелось открывать это. Поэтому я передумала и вцепилась в тему, которую она подняла.

– Почему, госпожа Ширин? Почему ты боролась за то, чтобы меня взяли в школу, хотя и не знала меня?

Официант принес мятный чай в двух больших стаканах. Он поставил мисочку с подкрашенным шафраном леденцовым сахаром в центр стола между нами. Ширин взяла два неровных кусочка и бросила в свой стакан. Кусочек побольше раскололся на маленькие, достигнув дна.

– Почему ты помогла мне остаться в школе, когда меня едва не отчислили?

Ширин кивнула и помешала ложечкой в стакане, не отрывая взгляда от растворяющихся в мятном чае леденцов.

– Ты помнишь историю Джаншаха? Как он прошел тысячу миль по землям демонов в поисках Шамсы? Ты знаешь, сколько лет он потратил, чтобы найти ее?

Я не помнила.

– Семь лет. Семь безрадостных лет. – Она отпила чай. – Знаешь почему?

Я промолчала. К чаю я не притронулась.

– Джаншах увидел в Шамсе дар. Он увидел золотое солнце в ее сердце. Ты видишь сияющий ореол, который художник изобразил вокруг Шамсы?

Я уставилась на лицо девушки. Ширин была права. В отличие от двух других, у нее было лицо невинного ребенка с носом-кнопкой и округлым подбородком, и тонкие золотые стрелки расходились от ее головы.

Ширин сделала последний глоток чая и отодвинула стакан. На дне осталось несколько крошечных обломков сахара.

– Помнишь, как Джаншах поймал Шамсу?

Я кинула взгляд на картину, надеясь увидеть там ответ.

– Он украл одежду из перьев Шамсы, чтобы она не смогла улететь к своей семье?

– В точку, Можи! На многие годы он заточил ее одежды внутри мраморного столба во дворце, который построил ей. Их плотская любовь длилась, пока она не почувствовала запах своих одежд и не обнаружила место, где они спрятаны. Как только она добыла их, то сразу же полетела в свое царство, а Джаншах, в муках от пропажи своей возлюбленной, искал ее семь лет. – Она откинулась на спинку стула и продолжила: – Видишь ли, дорогая Можи, мы все похожи на Шамсу. Мы в силках собственных грехов. Пока не найдем наши спрятанные одежды из перьев, мы в плену чар и удовольствий наших тел. Мы должны пытаться найти их и полететь к нашему истинному дому. – Она подалась вперед, протянула руку через стол и погладила меня по голове. – И чтобы ответить на твой вопрос, да, я билась за тебя, потому что в тебе тоже сияет солнце, моя дорогая Можи.

Мы вдруг услышали красную сирену, сигнализирующую о начале авианалета. Официант включил радио на прилавке.

– Ты должен был заклеить сегодня окна! – закричал на него управляющий. – Если это стекло разобьется, потому что рядом упала бомба, нас всех разорвет на кусочки!

Мы слетели со стульев и спрятались под прилавком. Управляющий и официант сели на колени рядом с нами в тесноте. Ширин обвила меня руками и крепко прижала к груди, своим телом закрывая от витрины. Ее длинная каштановая коса прижалась к моей груди, творя свою магию и сближая нас в самый неожиданный момент. И снова я вдохнула окружавший ее слабый аромат мирра. Сотни воспоминаний были связаны с этим запахом, мгновений, которые я прожила рядом с этой загадочной девушкой с татуировкой, которая захватила мое сердце. В темноте под прилавком я ощущала только теплое тело моей возлюбленной Ширин. Мне хотелось, чтобы авианалет длился вечно.

И что могло заставить меня захотеть искать свою одежду из перьев?

Любовная лихорадка

Явилась в саду она в зеленых одеждах мне,

Застежки все развязав и волосы распустив.

Спросил я: «Как звать тебя?» Сказала она: «Я та, что сердце влюбленного как будто углем прижгла».

«Рассказ о Джаншахе»

Бо́льшую часть 22 бахмана – День победы Исламской революции – я провела, размышляя о беседе с Ширин в чайной. Спектакль был отыгран, а домашней работы нам на праздник не задали. Положив перед собой открытый учебник по персидской поэзии, я плыла по ее словам и швартовалась у скрытых островов значения нашего разговора. Определенно, в сказанном ею было больше, чем казалось. Я закрыла глаза в восторге, заново представляя и фантазируя о минутах, которые мы провели под прилавком в чайной. Меня пронизывала сладость ситуации. Я не хотела вставать с матраса, даже когда мама́н позвала обедать. Я не испытывала голода. Азра приготовила аш-е реште – любимый суп всей семьи, – а Реза с семьей пришел в гости. Мар-Мар кричала, мама́н постоянно что-то велела сделать, и у меня не оставалось выбора, кроме как спуститься к обеду.

Национальное телевидение показывало волны демонстрантов, скандирующих «Смерть Америке» и восславляющих Исламскую Республику. Комментатор без умолку твердил о храбрости людей, которые вышли на демонстрацию, несмотря на жестокие нападения Саддама Хуссейна на наши города. «Вся нация объединилась против трусливой марионетки США, неверного Саддама Хуссейна».

Саба рано утром ушла на демонстрацию. Меня удивило, что Реза остался дома и сам на церемонию не пошел. После возвращения с фронта он редко спорил с баба́ по поводу Исламской Республики. Он был отчаянным сторонником Хомейни, и его присутствие на семейном обеде в такой исторический день было для нас всех сюрпризом.

Азра подала аш под обсуждение авианалетов Саддама на Тегеран. Реза рассказал о разрушениях, которые видел в районе рядом с базаром – дома в руинах и гражданские, которых голыми руками вытаскивают из груд белой пыли и разбитых кирпичей. Я с безразличием слушала, когда он описывал вой сирен скорой помощи и как спасательные команды бегали вокруг уничтоженных зданий. Я потеряла чувствительность к новостям о человеческих страданиях после стольких лет жизни в кризисе. Как вся молодежь страны, которая испытала ужас кровавой революции и бич продолжительной войны, каждый день в Исламской Республике я была свидетельницей катастрофы. Я эмоционально отстранилась от семейных бесед, будто была в трансе, – слышала ужасные новости, но не осознавала стоящую за ними боль. Я возилась с лапшой в тарелке, делая из нее водовороты вместо того, чтобы есть. Я не могла съесть ни единой ложки.

Мама́н единственная заметила, что я не ем. Она сощурилась и указала подбородком на мой суп.

– Ты не притронулась к своему ашу, Можи.

– Тебе разве не нравится аш? – спросила Азра. Она поставила свою тарелку на софре и потянулась за солью. – Может, посолить?

– Очень вкусно, Азра-джан, я просто не голодная.

Мама́н удивленно нахмурилась.

– Ты ни ложки не съела, – сказала она. – Откуда тебе знать, что он вкусный?

– Я себя не очень хорошо чувствую, мама́н. Может, заболеваю, – сказала я в надежде, что меня оставят в покое.

– Видишь, какая она маленькая и иссохшая? – Азра покачала головой. Она ущипнула меня за руку, чтобы показать всем, что жира на мне совсем нет. – Тебе надо отвести ее к врачу.

– Врачи не могут заставить детей есть, Азра-джан. – Мама́н подалась вперед и протянула руку к моему лицу. Она коснулась пальцами моего лба. – Жара у тебя нет.

– Она плохо растет. Что-то с ней не так, – сказала Азра.

Баба́ уставился на меня и поднял черные брови. Небольшая складка пролегла вокруг его губ.

– Можи, ты себя хорошо чувствуешь?

Я опустила глаза и вцепилась в край софре. Мне хотелось, чтобы они перестали меня обсуждать. Быть центром внимания всей семьи было неловко.

– Я в порядке, баба́-джан, – сказала я. Я взяла ложку и через силу съела ее. Лапша белыми червяками скользнула по горлу. Я выхлебала бульон из миски, надеясь, что он смоет мерзость, которую чувствовала в горле. Но желудок не собирался терпеть аш. Через несколько минут после того, как я поставила на место миску, я бросилась в туалет, и меня стошнило съеденным. Всем стало ясно, что я больна.

Я провела почти весь остаток дня на своем матрасе – самом для меня желанном месте на земле. Мама́н и баба́ зашли в комнату после обеда. Баба́ сел рядом, взял меня за руку и прижал указательный палец к запястью, чтобы отмерить пульс. Он всмотрелся в мои глаза и губы и спросил, не ела ли я накануне ничего подозрительного. Мама́н считала, что я переволновалась из-за спектакля и нуждалась в отдыхе. Но баба́ не поддержал ее идею и беспокоился, что причиной моего нездоровья может быть нечто большее, чем стресс.

– Возможно, твоя мать права, – сказал он.

Мар-Мар часто заглядывала ко мне, пока я весь вечер лежала и пялилась в потолок. Она принесла стакан мятного чая на маленьком серебряном подносе. Поднос она поставила у матраса, а потом помешала ложечкой в чае, чтобы растворить сахар.

– Азра говорит, что он успокаивает желудок, – сказала она. – Она добавила в него расколотый сахар. У тебя болит внизу живота или спина?

– Ни то, ни другое, – ответила я.

Мар-Мар скользнула ближе к матрасу и погладила меня по волосам.

– Почему тебе плохо, Можи? – тихонько спросила она. Я знала, что она не поверила в больной живот. Она чувствовала, что меня тревожит нечто большее.

Мой подбородок задрожал. Я не могла спрятать свои чувства от нее.

– Что не так, Можи, расскажи мне, – она наклонилась ко мне и поцеловала в щеку.

На глаза набежали слезы. Я попыталась проглотить их и шмыгнула носом.

– Не знаю, Мар-Мар. Я плохо себя чувствую.

Она кивнула и промокнула слезы, которые собрались в уголках глаз.

– Мама́н хочет отвести тебя завтра к врачу.

– Я не могу с ней пойти. У меня уроки по алгебре и тригонометрии. Мне надо идти в школу.

Она в отчаянии покачала головой.

Я села на матрасе и отпила чая. Вкус мятного чая и кускового сахара был навечно связан с Ширин. Я поставила стакан обратно на серебряный поднос. Как я могла рассказать Мар-Мар о месяцах, в которые боролась с любовью к Ширин? Как я могла раскрыть ей тайную татуировку, гардеробную, жажду ее прикосновения и ее объятий, историю за одеждами из перьев? Я не могла сделать больше одного глотка.

Экзамены второго триместра начались в марте, через несколько недель после спектакля. Я скучала по возможности каждый день видеть Ширин, потому что во время сессии мы ходили в школу только в дни экзаменов. Перед экзаменами у меня образовалась болезненная привычка бродить возле ее кабинета и подглядывать в дверь, когда она говорила с другими девочками. После каждого экзамена, только сдав учителю бумаги, я спешила в административное здание в поисках Ширин. Но дверь ее кабинета всегда была закрыта. Я несколько раз стучала, но никто не отвечал. Я беспокоилась, не заболела ли она вдруг, но не смела спросить госпожу Мирзу или других учителей из боязни, что моя страстная любовь к ней станет ясна, просочившись сквозь слова. Расстроенная ее отсутствием, я шла домой и молилась о том, чтобы увидеть ее в день следующего экзамена, но каждый раз меня постигало разочарование оттого, что ее дверь оставалась закрытой. Меня преследовали разные ужасные сценарии, но я успокаивала себя мыслями, что, если бы с Ширин случилось что-то плохое, персонал школы объявил бы об этом по время утреннего собрания.

Аппетит так и не вернулся. Еду, которую мама́н собирала мне с собой в школу, я раздавала другим девочкам, которые всегда казались голодными. Проходили дни, а я обходилась одним только пакетиком яблочного сока, и то только чтобы не потерять сознание во время экзамена. Вид, запах, даже мысль о еде вызывали у меня тошноту. После ужина, когда мне через силу приходилось есть на глазах семьи, я кралась в туалет на втором этаже, где меня тошнило. Скулы становились все заметнее, миллиметр за миллиметром, по мере того как я отказывалась есть. Темные волосы на коже сменили желтые, тонкие и хрупкие.

После последнего экзамена я пошла к кабинету Ширин со слабой надеждой увидеть ее перед весенними каникулами и отдать поздравительную открытку на Новруз, которую написала ей. Я обнаружила дверь приоткрытой, а свет включенным. Сердце заколотилось в груди, и я не могла сглотнуть, когда заглянула в дверь. В кабинете никого не было. Я проскользнула внутрь и глубоко вздохнула, пытаясь проглотить запах ее духов с миррой, который все еще витал в воздухе. Я зашла за стол, открыла «Атлас мира», лежащий на его поверхности, и пробежалась пальцами по бирюзовым морям и ржавым горам, нарисованным на картах. Она тоже должна была скользить пальцами по холмам и долинам этой книги. Все, чего она касалась, возбуждало мои нейроны и освежало воспоминания о ней. Ее имя на фарси означало «сладкая». Она была сладчайшим событием моей жизни – моим искуплением, моей любовью. Она показала мне дорогу, которой должна идти путница, чтобы достичь горы Каф. Она научила меня, как искупить потерянную душу. Я так по ней скучала.

– Что ты тут делаешь, Можи? – спросила госпожа Мирза. Она стояла в дверях, уперев руки в бока.

Я вскочила со стула.

– Салам, госпожа Мирза. Я… я… я пришла увидеть госпожу Ширин.

– Ясное дело! Почему ты сидишь за ее столом? Ее здесь сегодня нет.

– Я зашла узнать, нельзя ли мне одолжить ее «Книгу каллиграфии» на весенние каникулы.

– Что ж. Она не вернется до Новруза. Она поехала в Германию со своим му… – Она прочистила горло. – Зачем тебе нужна эта книга?

– Я хотела попрактиковаться в рисовании каллиграмм из этой книги, – сказала я срывающимся голосом.

– Хорошо. Почему бы тебе не взять ее и не поспешить, пока не уехал твой автобус? Я уверена, она была бы не против одолжить тебе эту книгу. Я скажу ей, когда она вернется.

– Да, госпожа, – сказала я. Я подскочила к книжному шкафу, взяла книгу с самой нижней полки и сбежала из кабинета так быстро, как только могла.

Я убивала время, пока со школьной улицы не исчезли все автобусы. Я весь день бродила вокруг школы, не в силах переварить услышанное. Какой я была слепой, что не могла это предвидеть. Я ходила вокруг чайной Ках и много раз отмеряла шагами Палестинскую улицу. Я торчала у чайной, пялясь на дымчатое стекло, отчаянно пытаясь разглядеть фреску на внутренней стене. Беседа между Ширин и официантом в чайной, когда мы были там, словно дала мне пощечину. Он спросил о ее господине. Мне не пришло тогда в голову, что речь идет о ее женихе. Я и не подумала, что ее отец и брат оба погибли, и в ее жизни не могло быть господина, кроме как будущего мужа. Какой же я была глупой, раз не заметила знаков – ее отстраненности, когда мы заклеивали окна, ее разговоров о наших желаниях и наших грехах, о спрятанных одеждах из перьев, все детали истории Джаншаха и Шамсы, истории о пропавшей любви, об агонии Джаншаха, семь лет разыскивавшего возлюбленную. Как я умудрилась не предвидеть наступление этого дня?

Домой я пришла поздно. Я заметила, что мебель из гостиной вынесли в холл. Мы начали весеннюю уборку несколькими днями ранее, и теперь бархатные валики, телевизор и стойка под ним, все кофейные столики и вазы, украшавшие углы гостиной, были выставлены вдоль стены. Мар-Мар пылесосила ковры гостиной, но она выключила пылесос, едва завидев меня. Мама́н стояла на табурете с перекинутым через локоть влажным чистым тюлем и надевала на карниз крючки. Она повернула голову к двери и спросила:

– Ты где была? – Она замерла там, где стояла, на табуретке. – Ты разве не должна была вернуться сегодня пораньше?

– Я не справилась с экзаменом по тригонометрии, – сказала я.

– Ладно. Но где ты была все это время? Я позвонила в школу, но никто не ответил. Школа сегодня закрылась рано.

– Я ходила вокруг школы и думала, что мне нужно сделать в последнем триместре, – сказала я.

Она надела последний крючок на карниз и отпустила белоснежный тюль перед закрывающим окно одеялом. Она знала, что я вру. Материнский инстинкт подсказал ей, что со мной что-то не так.

– Нужно будет поговорить, когда вернется твой отец. Ты не можешь просто опоздать на два часа и заявить, что бродила вокруг школы, размышляя об экзамене.

Влажный тюль распространил свежий запах отбеливателя по комнате. Мар-Мар бросила на меня сочувственный взгляд и снова принялась пылесосить. Она тоже мне не поверила, но я знала, что ей меня жаль. Я избегала встречаться взглядом с мама́н. Дальше объяснять было бесполезно. Во мне не осталось сил на споры. Я даже не боялась ее угрозы. Как могли баба́ и мама́н сделать ситуацию еще хуже?

Как и в день, когда я вернулась из дома Ширин, я отправилась в гардеробную, сняла одежду и уставилась на отражение своего обнаженного тела в зеркале. За исключением нескольких тонких перышек у самой груди, татуировка удода исчезла. Но память о ее прикосновении оставалась в тускнеющих линиях хны, терзая меня. Я чувствовала боль ее отсутствия в каждом изгибе оставшегося хвоста. На глаза набежали слезы, заливая последний кусочек соломоновой птицы, хранителя моей тайной любви к Ширин. Я включила кран с горячей водой и позволила пару затуманить ванную комнату. С полки я взяла грубую мочалку, которой мама́н оттирала с нас омертвевшую кожу, и намочила ее в раковине с горячей водой. Я терла между грудей и сдирала кожу, на которой так долго гнездился удод. Я сдирала кусок, который хранил память о ее прикосновении. Крошечные капельки крови проступали по мере того, как я терзала колючей мочалкой кожу, и она горела, будто я прижигала ее раскаленной кочергой. Но, едва увидев на груди кровь, я почувствовала облегчение. Теплые слезы побежали по лицу и потерялись среди покрывающих щеки капель пара.

Я проснулась в своей кровати в полночь. Рядом мерно дышала крепко спящая Мар-Мар. Я не знала, когда она поднялась в комнату. Она, должно быть, думала, что меня разморило после ванны, и не стала будить меня к ужину. Меня мучила жажда, в горле пересохло. Я не могла припомнить, когда в последний раз что-то ела или пила. Хотелось в туалет, поэтому я оперлась рукой о стену и попыталась встать. Но едва я поднялась и сделала пару шагов, как голова закружилась. Я выкрикнула имя Мар-Мар прямо перед тем, как упасть.

То, что случилось потом, я помню урывками. Я слышала, как мама́н стонет и зовет меня по имени, но не могла открыть глаза и сказать что-нибудь. Я совсем не могла пошевелиться. Я только слышала далекую мелодию, грустный мотив, который кто-то напевал на ухо. Я чувствовала, как баба́ поднимает меня с матраса и несет вниз. Хоть я и не могла ответить, я чувствовала положение собственного тела в пространстве. Я понятия не имела, сколько прошло времени, но потом я почувствовала у лица вспышки света и разлепила глаза. Вспышки были уличными лампами, проносящимися снаружи, и я вдруг поняла, что никогда не видела улиц Тегерана из такой позы. Мама́н уложила мою голову себе на колени на заднем сиденье «Жука» и гладила меня по голове. Я чувствовала прикосновение ее губ к щекам.

– Вход в приемное отделение в проулке, не на главной улице! – услышала я, как она кричит баба́.

– Я знаю, азизам. Успокойся! – ответил он.

В приемном покое я открывала глаза каждый раз, когда в меня втыкали иглу. Они с трудом находили вены из-за крайнего обезвоживания. Яркий свет и белые халаты тревожили меня, я не могла найти ни сил, ни желания отвечать на вопросы врача. Я знала, кто я. Я знала, что живу в доме на Солнечной улице. Я знала, что потеряла свою любимую Ширин. Любая боль от вонзающихся в руку игл не могла сравниться с болью от потери, что терзала мое сердце. Их безнадежные попытки не могли затушить полыхающее пламя, что жгло все мое существо. Жар ее любви иссушил меня до костей, и даже если бы в мои вены влили океаны воды, мне не было бы достаточно.

Нить жизни

Кто заботами подавлен,

Тем скажи: «Не вечно горе!

Как кончается веселье,

Так проходят и заботы».

«Рассказ о царе Шахрияре и его брате»

Весь Новруз я провела в больнице Сасан. Врачи считали, что я недоедаю и нуждаюсь в поддержке. Мой небольшой рост, аменорея – так они назвали отсутствие месячных – и тот факт, что я была отличницей, заставил их думать, что у меня какое-то расстройство пищевого поведения. Я не принимала всерьез эти слова. Я точно знала, почему больна, но не могла никому назвать причину. Я считала, что врачи просто не могут понять, что девушка может испытывать такое отвращение к еде. За время, проведенное в больнице, в меня влили много пакетов жидкостей, а мама́н с баба́ приходили навестить каждый день. Мар-Мар пришла с ними однажды и принесла с собой лучик света. Мама́н всегда готовила для меня домашнюю еду, потому что ни один иранец не верит, что больничная еда подходит больным, особенно если основная причина для нахождения в больнице – отвращение к еде. Я помню, как часами пялилась на тарелку, полную шафранового риса, говяжьего рагу и фасоли. Мне по-прежнему не хотелось есть.

– Это же горме-сабзи, твое любимое блюдо. Почему ты не ешь, Можи? – все спрашивала мама́н.

Родители увядали день ото дня. Я могла прочитать тревогу на их лицах. Каждое утро, увидев врача, мама́н умоляла отпустить меня домой. Она верила, что сможет лучше заботиться обо мне дома. Я тоже хотела домой. Кто захочет торчать в больнице, когда дома все наслаждались Новрузом? Каждую минуту, что я лежала на больничной койке, я думала о Ширин, но не было никакой надежды услышать от нее весточку. Нас разделяло молчаливое, кромешно-черное море. Не было судна, на котором я могла отправиться к ней навстречу, а если бы и было, я не знала направления.

Наконец мама́н убедила врачей выписать меня на день рождения. Никогда прежде я так не радовалась тому, что родилась на персидский Новый год. Я всегда ныла и говорила мама́н, что никто не ценит моего дня рождения, потому что все заняты празднованием Новруза, но на заре тринадцатого дня рождения я забрала свои слова обратно. Мама́н сказала, что они подготовили для меня главную комнату для гостей – ее мы использовали редко, только на Новруз и религиозные праздники.

Мар-Мар открыла ворота, едва баба́ повернул на Солнечную улицу. Она ждала меня, вслушиваясь в шум мотора каждой завернувшей в наш тупичок машины. Едва баба́ припарковался, она подбежала к двери машины и дернула за ручку. Она обняла меня до того, как я выбралась из «Жука», и мое лицо и плечи утонули в ее мягких черных волосах. Я скучала по ямочкам от улыбки на ее щеках.

– Хош омади[32], – прошептала она мне на ухо.

Мо тоже запрыгнул на заднее сиденье, и на пару они опрокинули меня на спину. Мама́н появилась в воротах с курильницей в руках. Белый дым тянулся за ней подобно пушистому облаку, пока она шла к машине. Мама́н обняла нас троих. Она кружила курильницей над нашими головами, и резкий запах семян могильника навевал приятные воспоминания о прошлом – о молитвах и мольбах, которые мы возносили небесам, когда любимый человек уходил из дома или возвращался. Я никогда не думала, что стану объектом одного из воззваний, что поднимались к небу.

– Дядя Реза здесь вместе со своими девочками, – сказала Мар-Мар. – Сами и Соми не могут дождаться торта.

Одеяла пропали из окон всех комнат. Иракцы прекратили авианалеты перед Новрузом. В гостиной, как прежде, подобно первому снегу сверкал тюль. Ака-джун купил в гостиную новый кремово-бирюзовый ковер в огурцах, и его светло-голубые отблески создавали в комнате атмосферу спокойствия. Они с Азрой наслаждались льющимся сквозь тюль солнечным светом. Я бросилась к ним и обняла прежде, чем они попытались встать. Азра подкрасилась, и запах смеси хны и кофе все еще пропитывал волосы. Ака-джун прикрепил серебристую куфи к своим редким седым волосам. Он погладил меня по голове, прижал к груди и сказал:

– Нур-е чешмам, коджа буди? У твоей матери глаза не высыхали, пока ты лежала в больнице.

– Ранг-о рут баз шоде, дохтар[33], – сказала Азра, касаясь кожи на моих щеках.

Сами и Соми вбежали в комнату вслед за Мар-Мар. Они были одеты в одинаковые красные бархатные сарафаны поверх белых рубашек с длинными рукавами. Они обе бросились ко мне и вцепились в тунику, которую я еще не сняла.

– С днем рожденья, тетя Можи. Тебе теперь тринадцать? – спросила Соми.

– Азра, мама́н спрашивает, где чайник для трав? – спросила Мар-Мар.

– В кладовой на втором этаже, – ответила Азра.

Я прошла из гостиной в кухню. Мама́н очистила два корня имбиря и нарезала его на тонкие дольки. Она готовилась положить их в кастрюльку на плите, когда я зашла.

– Что ты готовишь, мама́н? – спросила я.

– Имбирный чай, – сказала она. – Он поможет твоему аппетиту.

– Но я никогда его не пробовала, а мне не нравятся травяные чаи, – сказала я.

– Знаю. Я добавлю в него лаймовый сок и мед. Получится кисло-сладкий вкус, как ты любишь. – Она ссыпала тонкие дольки имбирного корня с разделочной доски в воду. Голубое пламя под кастрюлькой полыхнуло желтым, когда с доски разлетелись крошечные капли воды.

Мар-Мар вернулась в кухню с чайником. Я вспомнила тот раз, когда Азра приготовила в нем чай из огуречной травы для Резы. Мар-Мар сняла крышку и достала хлопковое ситечко, которое окрасилось в фиолетово-синий где-то посередине. Мар-Мар понюхала его и сообщила:

– Мерзким чаем из огуречника больше не пахнет.

Мама́н рассмеялась.

– Ситечко больше не нужно, Мар-Мар. Оставь его, просто сполосни чайник.

Вода в кастрюльке закипела. Я никогда прежде не нюхала вареный имбирь, но запах был приятный. Мама́н убавила газ и оставила воду медленно кипеть. Я всмотрелась в нее, пока она деревянной лопаточкой мешала отвар. Над верхней губой собрались мелкие капельки пота, а под глазами у нее были темные круги.

– Спасибо, что делаешь это для меня, мама́н, – сказала я.

Она отвела глаза от кипящей кастрюльки и посмотрела на меня.

– Баба́ объехал множество магазинов, чтобы найти свежий имбирь. Пей. Он тебе полезен.

Поздним вечером мы все собрались в гостевой комнате. Решетчатая дверь в нее круглый год оставалась закрытой, поэтому для всех внуков ака-джуна она была загадкой. Мо и наши двоюродные сестры заходили в нее, только когда Азра отпирала ее на Новруз. Они подглядывали за гостями, которые приходили к ака-джуну, из четырех окон, выходящих на передний сад. История повторялась – мы с Мар-Мар в детстве тоже следили за тем, как гости проходят через сад и идут в ту комнату. Особо элегантной ее делали две картины из кусочков зеркала, которые висели на стенах друг напротив друга. Мне нравилось стоять перед зеркалами и пытаться пересчитать бесконечные разбитые отражения себя.

Мама́н поставила пластинку с песней «С днем рождения» на граммофоне, который Саба вынесла из своей комнаты после революции. Я не знала, как мама́н нашла эту пластинку. Граммофон работал лучше кассетного плеера «Филипс» в гостиной. Дети танцевали под радостный ритм песни. Настаран в тот день была одела в светло-голубую чадру и не держала ее края крепко под подбородком, а Реза, ко всеобщему удивлению, сбрил бороду. Ни Реза, ни Саба не возражали, что мама́н поставила дореволюционную музыку. Баба́ вынес торт на круглом серебряном поносе, держа его аккуратно и стараясь не уронить свечи. Дети завизжали, увидев наверху красное желе с вишнями и ярко и ровно горящие тринадцать свечек. Все присоединились к песне и захлопали, чтобы подбодрить меня затушить их. Вместе с детьми мы затушили их одним длинным выдохом.

Я не помню, что подарили мне на день рождения остальные, но я помню, как ака-джун зашел в гостевую комнату в своем фисташковом халате с подарком в руках. У него была привычка приносить золотой браслет или небольшую цепочку из ящика с драгоценностями, хранящегося в шкафу его спальни. Он никогда не заворачивал подарки и не прятал в подарочные коробки, но в ту ночь он пришел с терме, которую я тут же узнала, стоило увидеть ее у него под мышкой. Он сел рядом со мной на диван и положил ее на свои колени. Когда он развернул терме, появилась старая, толстая прямоугольная книга с коричневой кожаной обложкой. Хотя ее края были мягкими, переплет оставался крепким. На обложке не было названия, и привлекательный профиль Шахразады тоже пропал. Это была та же литографически отпечатанная книга, которую он читал мне, хоть и с новой обложкой. Страницы были желтыми и зачастую с загнутыми уголками, и пахли розовой водой, как книги, хранящиеся в старых мечетях.

– Помнишь дни, когда я читал ее тебе? – спросил он.

Как могла я не помнить? Как могла я не помнить те кровавые дни революции, когда он читал мне эту книгу? Завернутая в терме, там лежала каждая история, которую я помнила из «Тысяча и одной ночи». Он пролистнул страницы, и события моего непростого прошлого все всплыли в голове. Каждый фрагмент тех страшных дней был приклеен к страницам книги. Он нашел ту, которую искал, и передал книгу мне.

– Ты можешь разобрать такой почерк?

Читать старый текст в рукописном шрифте было трудно, но я не хотела отказывать ему. Дрожащим голосом я прочитала:

– «Во имя Аллаха, о батюшка, сколько будет продолжаться эта бойня женщин? Сказать ли мне, что я придумала, дабы спасти обе стороны от уничтожения?» «Говори же, о дочь моя», – сказал он, и Шахразада воскликнула: «Заклинаю тебя Аллахом, о батюшка, выдай меня за этого царя, и тогда я либо останусь жить, либо буду выкупом за дочерей мусульман и спасу их от царя».

– Теперь эта книга принадлежит тебе, Можи, – сказал ака-джун. Он похлопал меня по спине и поцеловал в лоб. – Расти большой, дочка, я всегда хотел передать эту книгу тебе.

Послесловие

Каждую ночь Шахразада придумывала новую вдохновляющую историю, чтобы продлить свою жизнь еще на день. Каждую ночь она плела увлекательную новую нить, только чтобы увидеть из своего окна новый рассвет. Ночь за ночью, месяц за месяцем, год за годом я с затаенным дыханием ждала, гадая, как закончится история одной женщины, пытающейся изменить свою судьбу. Какой ей нужно было стать заклинательницей снов или властительницей магии, чтобы пережить свою чудовищную ситуацию? Я гадала, удастся ли ей вытянуть нить своей жизни. Я гадала, сможет ли она выжить.

Прошли десятилетия с той ночи, когда я получила в подарок «Тысяча и одну ночь». Моего ака-джуна давно нет, как и Азры, как и дома на Солнечной улице. Исламское правительство конфисковало дом моих бабушки и дедушки из-за близости к штаб-квартире премьер-министра, и улица теперь закрыта от публики по причинам безопасности. Ширин после своего тринадцатого дня рождения я больше никогда не видела. Она ушла из школы, чтобы начать новую жизнь с мужем в Германии. Годы спустя, выпустившись из старшей школы, я слышала от друзей, что она вернулась в Иран с двумя сыновьями после того, как ее муж закончил учебу. Она открыла моим глазам огромный новый мир и в раннем возрасте познакомила меня с принципами исламского мистицизма, но любовь к ней на многие годы травмировала меня. Я боялась снова влюбиться, думая, что утону в темной бездне невзаимности, что мучила меня. Я боялась снова потерять близкого из-за того, как она растворилась из моей жизни, будто снежок в старой угольной печи.

Я никогда не плавала на маленьких корабликах и не путешествовала по гравийным дорогам, как ака-джун, добираясь до Мекки, Багдада, Каира и других древних городов Ближнего Востока, но я взяла с собой книгу ака-джуна в путешествие из родной страны в Америку. Он был опытным путешественником, которого мне повезло знать как дедушку – заботливым садовником, который посадил семена рассказчицы в мой разум, читая мне «Тысячу и одну ночь». Я по-прежнему храню его книгу в старом кожаном переплете на особом месте в моей библиотеке. Каждый раз, когда меня одолевают воспоминания о родине, я снимаю книгу с полки, прижимаю к груди и позволяю сладкому аромату розовой воды, пропитавшей старые страницы, наполнить легкие. Я касаюсь бумаги цвета соломы и глажу загнутые уголки, которых когда-то касался ака-джун. Я закрываю глаза и представляю нас в его широком саду, на диване, где мы когда-то сидели – я, в обнимку с перьевой подушкой, и он, со своими редкими седыми волосами и белой блестящей куфи, читает мне истории о любви и предательстве прекрасных женщин и могучих царей. Я выдергиваю перо из подушки и сжигаю до стержня.

Знаю, знаю, ака-джун! Ты всегда говорил мне не ощипывать моего верного компаньона, но кто же может удержаться от соблазна вызвать волшебного ифрита? Я больше их не боюсь, но по-прежнему очарована удивительными сказками, которые о них рассказывают. Если бы такие создания существовали, а я могла их призывать по своему желанию, я бы дождалась, милый ака-джун, чтобы догорел огонек на последней бородке пера, и появилась страшащая фигура ифрита. Почувствовав рядом тяжесть его присутствия, я бы принялась рассматривать изображения, которые появляются на его животе. Ифрит бы начал двигаться, и его пылающая магма расплавила бы плитку в саду. В силуэтах на его пылающей груди я заметила бы себя в виде женщины средних лет, идущей с маленьким мальчиком по шаткому узкому мосту над кипящей магмой. Мы пересекаем его с востока на запад, а под мышкой я несу книгу. В спешке книга падает. По счастью, деревянные плашки моста крепки, и книга застревает между ними. Я останавливаюсь, достаю книгу и смахиваю сажу, прилипшую к обложке. Я прижимаю книгу к груди одной рукой, а другой тяну руку мальчика, когда мы спешим добраться до края живота создания. Там, на каменистой печени чудовища, мы сидим бок о бок, болтая ногами над бездной, пока оранжевая магма шипит и бурлит, стремясь нас поглотить. Но когда я открываю книгу, яростный вой пламени затихает, и сцену заполняет мягкий звук моего голоса. В саду снова становится тихо, и сверкающий Млечный Путь сияет в небе над нами. Я читаю историю тысяча первой ночи, когда Шахразада завершает рассказ царя Маруфа. Она говорит Шахрияру:

«О царь времени, это твои сыновья, и я желаю от тебя, чтобы ты освободил меня от убиения ради этих детей. Если ты меня убьешь, эти дети останутся без матери и не найдут женщины, которая хорошо их воспитает!»

Шахрияр прижимает детей к груди и исполняет ее желание. Он говорит в слезах:

«Да благословит Аллах тебя, твоего отца, твою мать, твой корень и твою ветвь. Призываю Аллаха в свидетели, что я освободил тебя от всего, что может тебе повредить».

Я закрываю книгу и кидаю косой взгляд на мальчика. Он смотрит на меня широко открытыми глазами, горя вопросом:

– Мамочка, что спасло Шахразаду от смерти? Истории или дети?

Я глажу его кудрявые черные волосы. Мы вместе читали эти рассказы на протяжении почти четырех лет с того времени, когда он прятал голову под подушкой, услышав об ифрите. Теперь ему достаточно лет, чтобы восхититься красотой человеческого воображения.

– А ты что думаешь, дорогой?

– Истории.

Примечания

1

Здесь и далее цитаты из «Тысяча и одной ночи» в переводе М. Салье. – Примечания переводчика, если не указано иное.

2

Организация моджахедов иранского народа (Моджахедин-е Хальк) была создана в 1965 году студентами Тегеранского университета, недовольными шахским режимом. Выступала за создание в Иране социалистической республики, построение бесклассового общества, лишенного любых форм диктатуры и эксплуатации. – Прим. ред.

3

Народная партия Ирана (Хезб-е Туде-йе Иран; сокращенно Туде́) – марксистско-ленинская партия, действующая в Иране с 1941 года. Является преемницей Иранской коммунистической партии. – Прим. ред.

4

Куда? (перс.).

5

Смерть шаху! Долой шаха! (перс.)

6

Хлеб с сыром (перс.). – Прим. ред.

7

Входи! (перс.)

8

Хорошо, ясно (перс.) – вежливая форма согласия по отношению к старшим по званию, должности, родителям. – Прим. ред.

9

Ей-богу, мы сейчас оглохнем (перс.). – Прим. ред.

10

Тетя (перс.).

11

Выражение буквально переводится как «да не заболят твои руки и пальцы», употребляется, когда хотят выразить благодарность за работу. – Прим. ред.

12

Хватит спорить (перс.). – Прим. ред.

13

Выражение благодарности, которое обычно используется пожилыми людьми, чтобы поблагодарить более молодых, буквально означает «я желаю тебе состариться», то есть прожить долгую жизнь (перс.). – Прим. ред.

14

Еще одно выражение, означающее пожелание долгих лет жизни, здесь также может значить «благослови тебя бог». – Прим. ред.

15

Быть одной тяжело, дочь (перс.). – Прим. ред.

16

Es tut mir leid. – Мне жаль (нем.). – Прим. ред.

17

Поздравляю (перс.).

18

Дословно «пусть меня принесут в жертву ради тебя» или «я умру за тебя». Ее говорят по-настоящему дорогим людям, подчеркивая, насколько они важны для говорящего. – Прим. ред.

19

Вот мои красавицы внучки (перс.).

20

Как твои дела? (перс.)

21

Еще один способ выражения благодарности, буквально значит «да не заболят твои цветочные руки». В Иране популярным комплиментом считается, когда кого-то называют цветком: «хейли голи!» означает «ты прекрасна», но переводится буквально как «ты такой цветочек!» В случае с выражением выше имеется в виду «твои руки так прекрасны, как цветок». – Прим. ред.

22

Слава Богу, ты вернулся (перс.).

23

Во имя Господа мучеников и говорящих правду. – Прим. ред.

24

Мой ребенок в больнице (перс.).

25

Где же ты был, свет очей моих? (перс.)

26

Слава богу, ты вернулся. (перс.).

27

Доктор, мой ребенок будет в порядке? (перс.)

28

Добро пожаловать, свет глаз моих (перс.).

29

Семена айвы (перс.). – Прим. ред.

30

Бога ради, прекратите! (перс.)

31

Молодец, браво (перс.).

32

Добро пожаловать (перс.).

33

Твое лицо снова сияет, дочка (перс.).

Content

Можган Газирад
Дом на солнечной улице

Часть 1

Виноград на куфи

Ифрит из кривой вазы

Бадр аль-Будур

Шах на лошади

Статуя шаха

Женщина-воительница

Заря революции

На крыльях Руха

О бронзе и меди

Глаз Бога

Обратно к морю

И где же, о мать моя, мой отец?

Часть 2

Сказки древних

Крепость тайн

Прославление света

Украденный поцелуй

Тростниковые камышовки Басры

Битва за болота

Загадка Ширин

Путь на гору Каф

Наши одежды из перьев

Любовная лихорадка

Нить жизни

Послесловие

Примечания