Лиса Кросс-Смит

Полураскрытая роза

Для меня, для тебя, pour Paris

Leesa Cross-Smith

HALF-BLOWN ROSE

Copyright © 2022 by Leesa Cross-Smith This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, a division of Hachette Book Group, Inc. New York, NY USA. All rights reserved

© Гохмарк Э., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Часть первая. Винсент & Киллиан

1

ИНТ. МУЗЕЙ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА – ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ

Осень в Париже, «Городе огней». На Винсент шарф – она носит его не снимая, сейчас он дважды обернут вокруг ее шеи.

РАССКАЗЧИК (З. К.)

Лу не спеша складывает вещи: берет со стола простой деревянный карандаш, альбом в черной обложке и хорошо выдавленные тюбики краски с яркими плоскими крышечками. Винсент все смотрит и смотрит на него, пока он не замечает ее взгляд, и тогда она отворачивается. Ее друг Батист, который чуть дальше по коридору преподает историю современного искусства и ведет курс о цвете, сейчас стоит так близко, что она чувствует его дыхание.

– Кофе? – спрашивает он, и Винсент кивает. Ее интересует, смотрит ли еще Лу, но проверить она не решается. Вдруг не смотрит? Она просто умрет на месте в почти пустом классе. – On y va[1]. – С этими словами Батист первым направляется к выходу, зная, что она идет следом. Ей хочется обернуться и еще раз взглянуть на Лу. Сделает она это? Только для того, чтобы быть раздавленной? Нет уж. Комната расплывается у нее перед глазами, она выходит, не сводя глаз с затылка идущего впереди Батиста.

Но тут же останавливается, налетев прямо на него.

– Извини, пожалуйста, – говорит она.

– Лу, брат, ты идешь? – обернувшись, зовет Батист. Винсент продолжает смотреть вперед, на этот раз ее взгляд упирается в блейзер Батиста – из бархата сочного цвета соуса болоньезе, который целый день томится в тиховарке[2] у нее в квартире. Винсент ощущает Лу за спиной, чувствует запах его карандашей.

– Да, иду. – Голос Лу звучит прямо у ее уха, и она откладывает это ощущение куда-то в темный и жаркий уголок памяти.

Теперь они оба рядом. Она не смотрит на Лу, пока они идут по коридору, выходят из здания, переходят оживленную улицу. Краем глаза она видит, как Батист поправляет на плече сумку, непринужденно смеется вместе с приятелем. Они друг друга хорошо знают, но Винсент постоянно забывает откуда. Она слушает, как они отрывочно переговариваются на французском и английском.

– Тихая, как мышка, – говорит ей Батист и, как обычно, забавно хмурит брови.

Они находят столик на улице и располагаются за ним, Винсент смотрит, как Лу заходит в кафе и исчезает в коридоре, ведущем к туалетам.

– Ты знаешь, что здесь он мне не нужен! Зачем ты его позвал? – ворчит она, опускаясь на стул и прикуривая.

– Ой, да ладно, зачем ты так? Лу тебе нравится.

– Ты знаешь, что здесь он мне не нужен, – повторяет Винсент. Она и Батист все время бывают в этом кафе вдвоем, Лу с ними никогда не ходит. – Bonjour. Deux cafés et un café au lait, s’il vous plaît. Merci[3]. – Она быстро делает заказ, обращаясь к сияющей румяной официантке.

Неужели в Париже все женщины без усилий такие красивые, что вообще не увядают? Лишь моргни, вспыхнешь и западешь в душу? Каждый раз, попадая в этот город, первые несколько дней по приезде Винсент с трудом сдерживается, чтобы не глазеть на женщин. Молодые и старые, они почему-то кажутся представителями совсем другого биологического вида. Оказываясь в США, она об этом забывает, но вернувшись, сразу вспоминает.

Сейчас она в Париже уже три месяца.

– Брось. Ты считаешь его аппетитным. И хочешь слопать всего, будто торт. – Батист достает мобильник и набирает сообщение. Тук-тук-тук, быстро-быстро.

– Мне сорок четыре года, – говорит она.

Батист смотрит на нее и молчит.

– Ему двадцать четыре, – продолжает она.

Молчание.

– Я в прямом смысле на двадцать лет старше, – говорит она.

Батист опять что-то настукивает и молчит.

– Он ребенок, – говорит Винсент. – Un bébé! Я ему в матери гожусь.

Батист не произносит ни слова.

– Va te faire foutre![4] – Она курит. – С кем ты переписываешься? – Она передразнивает его: выражение лица, назойливо тукающие пальцы, драгоценный мобильник.

– Мина! – лукаво улыбаясь, отвечает он. Жена.

– Va te faire foutre! – повторяет она. Батист цыкает на нее, чмокает воздух. Они с Батистом всегда так разговаривают. У них день рождения в один день и в один год, и подружились они, как только познакомились, три месяца назад.

Батист родился в семье французов – уроженцев Ганы, вырос в Париже и свободно говорит на тви, французском и английском. Ростом он метр девяносто, худощавый и крепкий, по-королевски красивый, нереально педантичный и небрежно стильный. К своему бархатному блейзеру он надел узкие черные брюки до щиколотки, а на босые ноги – пару белоснежных кроссовок «Стэн Смит» с темно-синими задниками. Его даже иногда останавливают на улице, чтобы сфотографировать для сарториальных[5] аккаунтов в соцсетях или для блогов. С Винсент у него что-то вроде дружеского флирта, и ничего больше. Он дико любит жену, и то, что Винсент к нему чувствует, точно соответствует ее чувствам к брату – слащавое поклонение, сглаживающее любые недостатки.

* * *

Лу появляется за секунду до официантки, принесшей их заказ. Винсент собирается затушить сигарету, но Лу тянет за ней руку. Она передает сигарету через стол и заглядывает в его двадцатичетырехлетние глаза. Он мило улыбается, как будто у нее и в мыслях не было его совершенно не замечать.

– Voilà! Вот ты где! Привет, Винсент, – говорит он, обхватывая губами след от ее помады. Ей кажется, что ее запустили в космос.

Они курят и пьют кофе, но вскоре Батист заявляет, что у него встреча с Миной и придется бросить их одних, на произвол судьбы. Но сначала он, разумеется, допьет кофе.

– Здесь кофе очень хороший, – говорит Батист, причмокивая и обращаясь исключительно к Лу. Винсент пьет свой. Кофе горячий, ветер прохладный, ей хорошо в толстом шарфе цвета васаби, который в прошлом месяце ей привез брат из Амстердама.

– Спасибо за сигарету, – говорит Лу.

– Не стоит благодарности.

Батист наклоняется и целует ее в обе щеки. Лу встает, прощается с ним.

– Понятно, да. Au revoir, Батист. – Винсент театрально машет вслед уходящему Батисту, как будто назавтра не увидит его снова в музее искусств.

– Женщина по имени Винсент, – с придыханием произносит Лу, когда они остаются вдвоем. Лу пахнет летом и чем-то темно-зеленым, напоминающим лес в родном Кентукки. Но откуда? Может, смешал какое-нибудь древесное масло с лимонной водой, брызнул в воздух и прошел сквозь облачко? Вообще, пользуются ли пульверизатором парни лет двадцати с небольшим? Может, он намазал подмышки, где буйная растительность – она мельком видела темные густые кусты, когда была полоса безбожной жары. Против воли она еще вспоминает его белую футболку с кармашком и короткие шорты, золотую цепочку без кулона, что он иногда носит на шее. Его летнюю обувь, Nike Killshot 2s с темно-синими эмблемами. Над ними – кремового цвета шишковатые голеностопы. Как она превращается в наэлектризованную мокрую веревку, когда в классе Лу откидывается на стуле, скрещивает ноги и кладет альбом на колено.

* * *

– Я ненадолго… У меня сегодня гости. Готовлю пасту, – говорит Винсент. До этого момента в девяноста процентах случаев Лу получал лишь фрагментарные толкования о том, кто она. Вот еще. Ничего не поделаешь.

– Батист будет? И Мина?

– Нет… они заняты.

– Я не занят и обожаю пасту, – замечает Лу.

– Ничего особенного. Пасту обожают все.

– Можно мне сегодня поужинать с тобой пастой? – непринужденно спрашивает он, будто эти слова сами по себе способны отпереть дверь ее квартиры. Растрепанная романтичная прическа, волосы закрывают уши; он убирает локоны за одно из них. Куртка расстегнута, и Винсент замечает свободный ворот рубашки – под оранжевыми лучами почти вечернего солнца цепочка сверкает, словно и она наэлектризована.

– Лу…

– Мне пока не верится, что тебя правда зовут Винсент, – говорит он.

Из кафе доносится шум, макушка официантки двигается вверх-вниз, когда она нагибается и выпрямляется, нагибается и выпрямляется. Винсент наблюдает за ней в окно, а сама под столом впивается ногтями правой руки в ладонь левой.

– Ты все время так говоришь. Тогда называй меня мисс Уайльд.

– Какая паста, мисс Уайльд?

Винсент допивает кофе. Официантка спрашивает, хочет ли она повторить, но она отвечает non, merci. Лу говорит oui, merci, соглашаясь на добавку, хотя отпил лишь половину кофе.

– Сначала хотела приготовить соус путтанеска… а теперь, увы, получится его упрощенная версия, – отвечает она, думая только о соусе. Блейзер Батиста цвета болоньезе, ее шарф – васаби. Она смотрит на Лу каким-то ненасытным взглядом.

– А, проститутские спагетти[6], – отвечает он. – Кого ждешь на ужин?

– Ты задаешь много вопросов, – после продолжительной паузы говорит она.

– Это плохо, мисс Уайльд?

– Опять вопрос.

Сигарета и кофе – Винсент прикуривает следующую, кофейная чашка пуста.

– Мне пора, – говорит она, не двигаясь с места.

– У тебя есть муж? Я спрашивал у Батиста, он уклонился от ответа. Обручального кольца ты не носишь, – говорит Лу.

– Так ты задаешь кучу вопросов не только мне, но еще и Батисту.

– Да, о тебе… иногда.

Винсент смотрит на него и одними губами говорит вау.

– Любишь проститутские спагетти? – спрашивает она.

– Я люблю проституток.

– Я тоже люблю проституток, – с вызовом говорит Винсент.

– Муж сегодня будет? Это и его дом?

– Почему ты решил, что у меня есть муж, хотя обручального кольца я не ношу?

– Ну, ты носишь вот это, – говорит он, коснувшись кольца с большим матовым лунным камнем на ее указательном пальце.

– Так. Это кольцо. Но точно не обручальное.

– Но ведь кольцо.

– Надо же, какой проницательный. Слушай, мне действительно пора, – говорит Винсент.

– Слушай, напрашиваться слишком невежливо, да? Я бы хотел в гости.

– Лу…

– J’ai faim![7] Накорми меня, пожалуйста. Я помогу. Ведь на пропитание себе надо заработать! – просит он, сидя по другую сторону и молитвенно сложив руки.

Квартира принадлежит ее родителям. Раньше она, бывая в городе вместе с сестрой и братом, являлась сюда и пользовалась квартирой, когда та была свободна от жильцов. Теперь Винсент сама «жилец», хотя денег родители с нее ни за что не возьмут. Деньги им не нужны, они живут кочуя и чувствуют себя как дома, где бы ни находились. Сейчас они в Риме.

* * *

Гости придут только через час. По пути к ней домой говорит в основном Лу, потом он вместе со своими коричневыми ботинками Chelsea поднимается с ней по лестнице, похожий на взбудораженного щенка, который вот-вот описается. Она представляет, как расскажет о нем сестре и как они будут, фыркая, хохотать над этом мальчиком-щенком. Какое у них совместное любимое занятие? Ржать над мужчинами. Любят похохотать и над Киллианом, если смешно. Винсент думает о Киллиане, открывая дверь квартиры: у них с Лу одни и те же чертовы ботинки Chelsea. У принца Гарри такие же. У принца Гарри и у Лу – цвета арахисовой пасты, у Киллиана – шоколадные. Она, видимо, так проголодалась, что думать может только о еде.

– Я пускаю тебя лишь потому, что не хочу, чтобы ты умер с голоду. Мой долг – накормить человека. Это из Библии… можешь справиться, – говорит она, вешая на крючок рядом с дверью сумку, пальто и шарф. Соус болоньезе готов и получился идеальным – она поняла это по запаху, встретившему их уже в прихожей.

– Вы добрая христианка, мисс Уайльд. – Он снимает куртку и аккуратно складывает ее на диванном подлокотнике.

– Брр. Кончай с «мисс Уайльд». Звучит диковато. Пусть будет Винсент, – предлагает она, входя в кухню с ощущением, что она протекла. Так и месячные на неделю раньше начнутся, а все потому, что здесь, в квартире, Лу со своей мускулистой и темной нежностью – у нее за спиной, в каждом промежуточном пространстве.

Она снимает крышку с тиховарки и деревянной ложкой мешает соус. Пробует. «У-у, вкусно как, – сердито думает она, – все остальное не важно: ни прошлое, ни настоящее, ни будущее, – только один соус», – а винит она в этом свои мозги под влиянием ПМС.

Лу у нее в квартире, они одни. Как это случилось? Она всерьез задумывается, что будто бы совершила виток во времени. Летом примчалась из США во Францию и стремительно перенеслась в другое измерение, где к ней домой с ее согласия приходят какие-то двадцатилетние в полосатых рубашках и задевают ее чувства, демонстрируя буйную молодость, привлекательность и неистово сумбурную сексуальную энергию. У Лу бывают периоды непрестанного и повсеместного движения, будто в комнату ворвался осиный рой. Это уж слишком! Он вообще не останавливается. Может делать сальто назад? Пробежать километр за три с половиной минуты? Скакать на лошади? Выполнять те сложные движения дино[8] в скалолазании, которые так охотно демонстрировал Киллиан, когда их освоил?

Но вместо того чтобы вспоминать о Киллиане, она представляет себе тело Лу, когда он все это выполняет.

Винсент слышит, как скрипит от его шагов пол в гостиной. Кажется, он везде одновременно, но тут он появляется в кухне с ее шарфом, обмотанным вокруг шеи, и взятым с подоконника черепом из желтого стекла.

– Memento mori, – говорит он, легко цокая им по стойке. – Вещь что надо. Как же вкусно здесь пахнет, Винсент.

Он выделяет ее имя, каждый раз произносит его так, будто оно чрезвычайно важно. Еще летом, в первый день на уроке журналирования[9], она представилась и дала студентам первое задание.

Составьте список любимых слов. Не надо усложнять. Например, я очень люблю слово «кисть». В слове «кисть» нет ничего необычного, но для меня оно красивое. Записывайте слова, сколько можете, на любом языке. А если имеется особая причина вашей любви к слову… связанные с ним особые воспоминания – запишите и их. Если слово напоминает вам песню, или цвет, или фильм, или конкретного человека, или конкретный момент, запишите это. Потом мы все это нарисуем.

Помните, вы на занятиях в музее. Вы можете остаться или уйти. Говорить или молчать. Вы все оплатили. Чего вам хочется и чего не хочется – ваше личное дело. Мы с вами тут все взрослые. Удачи!

Она закончила, Лу поднял руку. Когда она кивнула, он произнес ее имя со знаком вопроса.

– Так и есть.

– Как… у Ван Гога.

– Да-да. Точно, как у Ван Гога.

– Вы обучаете искусству, и вас зовут Винсент, в честь Ван Гога.

– Так и есть.

– Винсент… мне нравится это слово, – сказал он.

– Хорошо. Спасибо, – сказала она, к лицу прилила кровь.

– Ваши родители художники?

– Да. Оба.

– Успешные художники?

– Да. Даже очень.

– Как их зовут? – спросил он. Кое-кто из студентов слушал их разговор, остальные уже принялись писать и делать наброски.

– Э-э, их зовут Аврора Томпсон и Соломон Корт… «Солоко» – так подписывает папа свои работы.

– Я о них слышал. Ваша мама засадила себя на зиму в теплицу, а ваш папа работал над неоновыми обложками с граффити для тех групп вроде Funkadelic… Названий я не помню… но сразу узнал имена ваших родителей. Забавно, да? – сказал он.

– Да. Забавно, – в ужасе повторила Винсент.

Кто-то еще из студентов сказал, что тоже слышал о Солоко и что он «сильно напоминает Баския».

При этом ее папа не только оформил неоновые альбомные обложки тех групп, но и был автором песен, сочинившим в середине семидесятых и начале восьмидесятых целую кучу необычных музыкальных хитов. Те песни до сих пор используются в рекламе, фильмах и телевизионных передачах, и огромной долей своего состояния родители обязаны именно этому факту.

– Да. И – бац! – теперь я услышал и о вас… их прекрасной дочери, – сказал он. Его слова вызвали глухой возглас у одного из студентов.

– Да, немало, – сказала она. – А раз уж мы об именах, как ваше?

– Лу. Как волк[10].

– Волк, – перевела она.

– Волк, – повторил он и просунул язык между зубами.

– Это мой шарф, – говорит она ему на своей кухне.

– Он пахнет тобой. Ничего, если я поношу?

– Как бы соусом не закапал…

– Я нравлюсь тебе не настолько, насколько ты нравишься мне…

– Cмотри-ка! Обернись и посмотри вон туда. – Винсент указывает ему за плечо, чтобы посмотрел в окно на мужчину из соседнего здания, на два этажа выше. Тот опять стоит голышом, врубил музыку трайбл и бьет себя по животу. – И так каждую неделю.

Лу оборачивается к окну и смеется. Хлопает по стойке, посуда звенит.

– Кстати, ты мне вполне нравишься, но шарф пачкать соусом я тебе не позволю! Мне его брат подарил.

– Сколько у тебя братьев? – интересуется Лу, продолжая смотреть в окно на барабанящего мужчину. Когда Винсент увидела этого человека в первый раз, ей показалось, что таким образом он удовлетворяет самого себя, так что она, вскрикнув, присела на корточки и боялась опять поднять глаза. Просидела так минут, наверное, пять, а когда осмелилась опять взглянуть, то четко увидела, как обе его руки бьют по груди и животу, не опускаясь ниже. Теперь Винсент стоит рядом с Лу, наблюдает.

– Ах, как я проголодалась, – говорит она, сглатывая слюну при мысли о соусе. Лу, не отрывая взгляда от голого мужчины, берет из вазы на столе клементин[11] и начинает его чистить.

– Une faim de loup, – говорит он. – Проголодалась как волк.

Он прав. Так и есть. Проголодалась как. Изголодалась по.

– У меня старший брат и младшая сестра, – говорит она. Закончив чистить, Лу засовывает в центр клементина большой палец и, вытащив, протягивает фрукт Винсент. Она ест, не поблагодарив.

– Как их зовут?

– Зачем тебе?

– Только затем, что ты мне нравишься.

– Угомонись. Тебе двадцать четыре года.

– Сам знаю, сколько мне лет. Однако спасибо, что и ты не забыла. Merci.

– Их зовут Тео и Моне.

– Твои родители не отступают от темы.

– Нет, не отступают.

– Брат с сестрой тоже художники?

– Разве все мы не художники… в чем-то?

– У меня младшая сестра, – говорит он. – А клементин тебе понравился. Хорошо! Я его сделал для тебя.

– Да ладно. Ты всего лишь почистил его для меня, – возмущается Винсент, как будто он серьезно.

– Ах, тсс, я сделаю тебе клементин когда захочешь, Сент-Винсент Ван Гог. А потом нарисую тебе натюрморт из кожуры, обрамлю полотно и даже приду и сам повешу тебе на стену, – говорит он, сгребая со стойки свернутые кожурки и убирая их в карман.

– Решил их стащить?

– Нет. Ты мне их сама отдала, – говорит он.

Винсент ест, наблюдая за голым мужчиной в окне.

– Ты считаешь его симпатичным? – спрашивает Лу.

– Да нет.

– Хоть немного?

– Возможно… немного… если поближе рассмотреть, – пожав плечами, отвечает она. – Как ему не холодно, ведь он совсем нагишом да с открытым окном?

– Ты любишь мужчин?

– Да, конечно, – говорит она, стараясь унять сердцебиение.

– А этот барабанщик будет среди гостей? Он твой приятель? – Лу кивает на окно.

– Ах да. Конечно. Он мой лучший друг. Сейчас быстренько оденется и явится ко мне на порог. Мы с ним ста-арые приятели, ага.

– Правда? Во сколько же приходит он и все остальные гости?

– Минут через сорок пять, – не глядя на часы, гадает она.

Лу берет с ладони Винсент дольку клементина и съедает. Потом берет из вазы яблоко и откусывает от него. Когда он отдает яблоко Винсент, она тоже откусывает – раз, два – и протягивает обратно ему.

– Минут через тридцать, – говорит она.

Лу чистит банан и отламывает верх. Отдает ей и медленно проталкивает остаток себе в рот.

– Минут через пятнадцать, – говорит она.

Лу отрывает ножку от инжира и прокусывает кожицу. Винсент отбирает у него и съедает сама.

– Минут через пять, – говорит она.

Винсент берет горсть светящегося, как вечерняя заря, винограда, Лу отрывает две виноградины.

– Сейчас придут. Наверное, уже поднимаются, – говорит она с полным ртом.

– Надо кипятить воду для пасты. Пора, – не переставая жевать, говорит он, хотя оба продолжают наблюдать за голым мужчиной в окне.

Винсент знает, что мужчина их не видит, потому что у него всегда закрыты глаза, иногда он, как зачарованный, то запрокидывает голову, то резко наклоняет ее вперед, трясет волосами, как дерево, с которого облетает листва. Исступленные хлопки, как раскаты грома, проносятся в воздухе, взмывают вверх и штурмуют крыши, которые Винсент никогда не разлюбит. Если повезет, ей снится, что она французская кошка, гуляющая по крышам в отблесках света. Париж весь состоит из крыш. Куда ни глянь, обнаружишь много исторического и что-то новое, непременно прекрасное.

– Да-а… знаю, – говорит Винсент, замерев в сладкой боли и, видимо, истекая кровью. Перед ней Лу берет из вазы три граната и жонглирует ими. Вдруг остановившись, он ждет, пока один из них катится по ладони: от липких кончиков пальцев к подергивающемуся запястью.

2

Плейлист Винсент к октябрьскому ужину в Париже

The Reminder by Feist

“La vie en rose” by Louis Armstrong

“You Send Me” by Sam Cooke

“Afternoon in Paris” by John Lewis and Sacha Distel

“Circus” by Mélanie Laurent

“Tightrope (feat. Big Boi)” by Janelle Monáe

“Cloudbusting” by Kate Bush

“Losing You” by Solange

“Hunger” by Florence + the Machine

“Vossi Bop” by Stormzy

“Nikes” by Frank Ocean

К приходу гостей Винсент успевает прикончить бокал красного. За весь день она так и не вспомнила, что ужин они отложили на час позже, чтобы все успели собраться. Она провела наедине с Лу намного больше времени, чем собиралась, но ему пришлось хорошенько потрудиться. После съеденных фруктов голода она вообще не чувствует. Ей даже кажется, что содержимое желудка плещется в нем, как в ванной, чуть ли не переливаясь через край.

Оставив Лу в кухне, она сходила к себе в комнату и переоделась к приходу гостей. Теперь она, босиком и в черном кашемировом комбинезоне, сидит и ковыряет вилкой в салате капрезе, который приготовила утром и оставила мариноваться в холодильнике. За столом она смеется, пьет и общается с гостями. В центре стола – букет с темно-лиловыми японскими анемонами.

Анемоны прислал Киллиан. От него приносят букеты каждую субботу после обеда. Les pivoines, les coquelicots, les lys, lesmarguerites, les orchidées, les jonquilles[12] – в квартире всегда свежие цветы. Когда приходят друзья, соседи снизу, то тоже приносят букет.

Подрагивает пламя свечей, приглушенно играет Файст[13]. Гости наполняют бокалы и хвалят угощение. Кто-то сидит на удобных стульях в гостиной, кто-то – на диване, все едят с тарелок, осторожно держа их на коленях. Гости приходят в кухню за тортом и кофе. Те, кто давно у нее не был, снова отмечают огромные окна и великолепный вид, даже парижане не устают обсуждать цинковые крыши. Они отпускают шутки по поводу того, что скоро всю квартиру займут растения. Лировидный фикус Авроры перевалил за сто восемьдесят сантиметров. Винсент росла в семье, где временами дети называли родителей просто по именам.

Каждую вторую среду новые друзья и des connaissances[14] Винсент устраивают большой совместный ужин. Это непостоянный, изменчивый состав персонажей, и их трапезы длятся столько, сколько нужно, в зависимости от разговора. Très[15] вальяжно, très по-парижски. Когда тепло, они ужинают на воздухе. В прошлом месяце был пикник на траве в Люксембургском саду. Сегодня у нее в квартире собралось тринадцать человек, Лу – злополучный тринадцатый. Покончив с ужином, он носится туда-сюда, общается со всеми ее знакомыми, как будто тоже их знает. Иногда вдруг возникает рядом с Винсент, чтобы сказать, как ему нравятся ее друзья, еще раз отметить, какой вкусный получился соус. Именно Лу проверял пасту на аль денте. Она ему об этом напоминает.

– Погоди-ка. Ты делаешь мне комплимент? Говоришь, что я имел отношение к этому волшебству? – наклонившись к ней, сомневается он.

Винсент почти ничего не знает о том, чем занимается Лу, когда он не в музее искусства. Еще с лета он посещает оба ее курса: и журналирования, и креативности. Спустя несколько недель после начала занятий Батист сообщил ей, что она Лу «нравится», и Винсент поинтересовалась у Батиста, что он имеет в виду. Батист улыбнулся и сказал: «Перестань делать вид, что ты не понимаешь, что я имею в виду, когда говорю, что ты ему нравишься». Винсент тогда спросила, сколько Лу лет, и, услышав ответ Батиста, не стала продолжать разговор.

Каждую среду, четверг и пятницу Лу там, перед ней. А с Батистом он знаком вне музея. Что-то там с дядей Лу или братом то ли кузины Батиста, то ли жены, то ли невестки. Винсент нарочно не запоминает подробности жизни Лу. Она до ужаса боится в него влюбиться. До ужаса боится переспать или завести отношения с таким молодым мужчиной. Она лишь знает, что его зовут Лу Генри и что он принимает участие в исполнении какой-то там электронной музыки. То ли как солист, то ли в составе группы. Quelquefois[16] он приезжает в музей на скейтборде, а после класса, если время совпадает, она видит, как он на этом скейтборде уезжает. А иногда он является одетый как футболист, в донельзя короткие шорты, но она точно не знает, играет ли он в футбол на самом деле. Возможно, он и упоминал об этом, но даже если и так, она наверняка мысленно подальше отогнала эту информацию, как назойливую мошку. Она только знает, что когда Лу надевает спортивную куртку, то застегивает молнию до самого подбородка, и она убеждена, что мужчина, когда так делает, становится на сто процентов более привлекательным. И Киллиан носит куртки именно так, носил их так всегда: и когда они учились в колледже, и даже сейчас.

Если она дает себе волю, то скучает по Киллиану – и осознает, что это правда, потому что весь алкоголь из выпитого вина впитался во фрукты и голова у нее светлая.

Соседи снизу, Лораны, тянут пиво из зеленых стеклянных бутылок и курят на балконе, их сигареты мерцают оранжевым огнем: то тускло, то ярко, то тускло, то ярко. Лораны искренние, веселые, интеллектуальные и хорошо знают ее родителей. Когда наступает ее очередь устраивать ужин, она всегда их приглашает. Лораны ей нравятся. Они белые и придерживаются радикальных взглядов, оба лет семидесяти с лишним, политически и социально сознательны. Познакомились они на марше к Сорбонне во время демонстраций в мае тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, когда мистер Лоран уронил очки, а миссис Лоран подобрала их, чтобы не раздавили в толпе. Им нравится рассказывать, что они полюбили друг друга, когда вместе строили баррикады, – об этом мог бы написать Виктор Гюго. Даже теперь, почти всегда, когда в Париже проходит демонстрация, Лораны надевают свои желтые жилеты и тоже идут, скандируя, с самодельными плакатами и флагами. Каждый раз, когда Винсент спускается к ним на чай, случайный разговор может неожиданно вылиться в более серьезный, – скажем, об истории Парижа или о Шарле де Голле. О маоизме, марксизме, буржуазии. Однажды она встретила Лоранов в лобби, когда они шли на демонстрацию, и мистер Лоран решил, что Винсент должна пойти с ними и подпевать ему – он даже затянул «Слышите, как поет народ?» из Les Misérables[17]. Он сказал, что хоть она и американка, но раз она здесь, значит, vive la France! Он держал ее за руку, и она радостно повторяла за ним.

Квартира находится в первом округе, недалеко от Лувра, где работает мистер Лоран. Именно благодаря его связям Винсент в рекордный срок получила долгосрочную рабочую визу и место в музее искусства.

Помимо журналирования и креативности, Винсент также преподает еще курс, посвященный созданию ювелирных изделий. Сегодня она надела серьги, которые сделала сама, – полумесяцы из терракоты. Такие легкие, что она порой забывает, что надела их, пока кто-нибудь их не похвалит и не спросит, откуда они у нее. У нее на всякий случай в сумочке визитки – всегда.

Go Wilde![18] Крутые украшения ручной работы от женщины по имени Винсент.

– Ну, тебе же нравится приписывать себе заслуги, – сейчас говорит она Лу. – Никакой это не комплимент. Лишь констатация факта. Ты действительно отвечал за кипящую воду. И… кстати, родители дали мне весьма цветистое второе имя, дабы компенсировать имя Винсент – вдруг тебе интересно. Наверное, не очень… однако ты ведь без конца говоришь… о моем имени, – замечает она.

– Уверен, что твое второе имя тоже прекрасно, – говорит Лу.

– Точно. Так и есть, – соглашается она. Ей хочется одновременно, чтобы Лу ушел и чтобы остался с ней на ночь. Ей нравится, как ему все время удается быстро пробиться сквозь ее высокомерный настрой и повернуть беседу в личное, доверительное русло. Не насильственным, неприятным образом, а открыто, будто он член ее семьи или психотерапевт. Прямо как мать может не обращать внимания на капризы ребенка, так как знает, что они лишь временны и входят в мамины обязанности.

Винсент ни разу не видела, чтобы ее настроение влияло на Лу, который был скорее камнем, чем губкой.

– Винсент, красавица, ты куда-то передвинула мусорку для стекла? – Агат, ее подруга, держит пустую винную бутылку и качает ею из стороны в сторону, будто звонит в колокол.

Агат работает куратором в Лувре, вместе с мистером Лораном, но постоянно ходит в музей современного искусства то за одним, то за другим. Кроме того, она скульптор и все время всего касается, смотрит руками. Она не такая, как другие подруги, которые были у Винсент, но речь здесь больше идет об энергетике, и в чем именно отличие, трудно определить. Один из элементов – напор. С близкими подругами там, дома, их дружба развивалась медленно и более органично, она пускала корни и расцветала после того, как они узнавали друг друга и понимали, что у них есть что-то общее. Со своей лучшей подругой Рамоной они были знакомы много лет, еще с колледжа, бок о бок работали на выставках и только потом крепко подружились. Агат же сблизилась с Винсент тесно и сразу, и казалось, будто у Винсент нет права голоса по поводу того, подружатся они или нет, так как Агат все уже решила за обеих. Будто северный и южный магнитные полюса их сердец выстроились в одну линию и попросту схлопнулись, и теперь не разлепишь. «Мы скоро станем близкими подругами», – после первого совместного кофе решительно заявила Агат.

Новая подруга экстравагантна и сексуально изменчива. Единственный вибратор появился у Винсент после того, как у них c Агат зашел разговор о секс-игрушках. Подаренный вибратор был дорогой, современный и необычной формы, и Винсент, когда открыла мягкую темную коробку, не поняла, что это. Подумала, какая-нибудь абстрактная скульптура или новый электронный гаджет, о котором пока не слышали в Штатах.

Винсент обожает Агат, но, чтобы кого-то узнать хотя бы наполовину, ей требуется лет пять, а уж чтобы узнать досконально – наверное, десять, а с Агат она знакома всего три месяца. Но даже много лет спустя, как выяснилось в случае с Киллианом, которого она знала более двадцати пяти лет, человек тем не менее может преподнести вам сюрприз, как хороший, так и плохой.

Все годы, что они знают друг друга, Киллиан с радостью возносит Винсент хвалу за ее тепло и откровенность, но когда она его раздражает, он жалуется на ее замкнутость, говоря, что она мучительница чувств. Что когда ее чувства слишком оголены, она может отдалиться и упрятать их за потайной дверкой. Он говорит, что иногда, даже когда она кажется открытой, она все же неприступна и подает противоречивые знаки. Однажды, когда она надела шелковый кружевной топик под шерстяной кардиган, Киллиан решил, что этим она сообщает ему, что да, ему можно прикоснуться к ней, если удастся совладать с колючестью.

Сейчас, на кухне, Агат в длинной бархатной юбке, похожей на ту, что она подарила Винсент месяцем раньше. Блейзер Батиста, юбка Агат – вечер сегодня в Париже весь бархатный. Юбка лиловая, и цвет такой насыщенный, глубокий, что кажется почти черным, напоминая Винсент открытый космос. Еще на Агат серьги, которые сделала ей Винсент: огромные красные круги, висящие на других, поменьше, будто планеты со спутниками. Ей идет этот ансамбль потусторонности. Вообще Агат свойственно быть грубоватой, но даже когда она ведет себя тихо, Винсент относится к ней с небольшой опаской. Как к управляемому огню.

Винсент открывает дверцу шкафа под мойкой и с возгласом voilà указывает на корзину для перерабатываемого мусора.

– Спасибо. Ты ела торт? А ты, Лу? – интересуется Агат. Сегодня она принесла бисквитный торт, украшенный кленовыми листьями из бордового сливочного крема. Она хлопает Лу по плечу с какой-то дружелюбной агрессивностью, будто затевает игру в салки. Лу, кажется, совершенно не возражает: тоже хлопает ее по плечу, сжимает его.

– Как раз собираюсь. – Улыбаясь, он берет вилку и держит ее зубцами вверх.

– Я тоже сейчас попробую. Торт с виду очень аппетитный. Спасибо тебе, подружка, – говорит Винсент Агат и, извинившись, уходит в ванную.

Крови нет. Винсент проверяет уже второй раз за вечер. Сидя на унитазе, она открывает последние сообщения Киллиана. Которые пришли три дня назад. На которые она не ответила.

Я скучаю, Вин.

Позвони, пожалуйста.

Мне все это чертовски

не нравится, и я сделаю все,

что в моей власти, чтобы

все исправить.

Помыв и высушив руки, она выключает свет и в темноте просто стоит. Когда первый запал эмоций внутри затухает, она оживляет телефон, свет экрана теперь падает на ее лицо; она перечитывает сообщения и импульсивно принимает решение впервые за две недели перезвонить мужу. Она подсчитывает часы и выясняет, сколько времени в Кентукки, – она в Париже уже несколько месяцев, но без этого подсчета обойтись не может. Киллиан должен быть у себя в кабинете, сейчас как раз перерыв в занятиях. Она набирает номер, телефон все звонит и звонит. Наконец он отвечает:

– Вин?

– Так. Сегодня званый ужин, Киллиан. Я прячусь в ванной в своей квартире, здесь темно, и я звоню отчужденному мужу, – говорит она недовольным тоном, как будто это он позвонил, причем не вовремя.

– Отчужденному… ужасное слово. Спасибо, удружила, – говорит он со своим чуть заметным ирландским акцентом. Она скучает по его говору. Их семья уехала из Дублина в Калифорнию, когда он был подростком, и в его языке навсегда смешались ирландский и американский английский. Ирглиш – давным-давно они решили так его называть. В его произношении «т» мягче, а «р» тверже, всегда и даже сейчас. Винсент очень нравится слушать, как он говорит, даже когда она им недовольна.

– Слово верное. Означает, что мы больше не близки. Мы же правда лишились близости, согласен? На нескольких уровнях. Ты там, я здесь. Но… что касается слов, у тебя знаний больше, чем у меня… Ты ведь писатель, да? – говорит Винсент. За дверью чокаются гости. Смеется Лу – интересно чему? Она жалеет, что не взяла с собой в ванную бокал вина – даже целую бутылку, – просто не знала, что позвонит Киллиану.

– О'кей, ладно, ты дурачишься по этому поводу, а я серьезно.

– Я тоже серьезно. Ты знаменитый писатель! На прошлой неделе я видела в «Шекспир и Компания»[19] целую стопку твоих книг. Кстати, как оно там? Сделка на фильм еще в силе? – не повышая голоса, спрашивает Винсент. Ее способность в напряженных ситуациях изображать спокойствие сильно раздражает Киллиана, и ему известно, что она это знает.

Киллиан вздыхает.

– Вин…

– Ты говорил с Колмом? – интересуется она о сыне. Она ставит мобильник на громкую связь и в свете фонарика тыкает указательным пальцем в каждый цветочный горшок, проверяя, пора ли поливать. Обнаружив несколько сухих, она вынимает из стакана зубную щетку, кладет ее на стойку, набирает воды и поливает цветы.

– Да, говорил. Утром.

– А с Олив? – приблизив телефон ко рту, спрашивает она и, отведя его подальше, поливает китайское вечнозеленое деревце.

– Да, пару дней назад, сообщениями обменялись. Она уже переживает по поводу выпускных экзаменов, а ведь еще два месяца, но вообще-то в ее случае самое время, – говорит он.

Винсент разговаривает с обоими детьми не реже чем раз в два дня и считает, что это много, принимая во внимание их взрослый возраст. Олив двадцать один, она способная и сосредоточена на своем курсе – подготовке к изучению медицины в альма-матер обоих, Винсент и Киллиана, в штате Теннесси. Колму двадцать четыре, он кинорежиссер, закончил киношколу в Нью-Йорке и до сих пор живет в городе и готовится летом жениться на своей невесте. На свадьбе Колма Винсент и планирует в следующий раз встретиться с Киллианом во плоти; именно это она ему и обещала, когда заявила, что ей нужно отдохнуть, и укатила в Париж.

– Сделка на фильм еще в силе? – опять спрашивает Винсент, проверяя обе драцены. Змеевидные растения, безусловно, ее любимые. Не слишком крикливые и не требуют слишком много внимания, им вполне хватает света от окошка в ванной, а поливать их нужно примерно раз в две недели, только и всего. Она выливает туда остатки воды из кружки, ведь прошло примерно столько времени, и наполняет ее снова, чтобы полить папоротники.

– А куда подевалась Винсент? Salut![20] Может, она на балконе? – Там, за дверью, ее ищут: добрая, но иногда взвинченная женщина из музея искусства, та, что любит посреди предложения переключиться с английского на французский.

Винсент считает, что французский, который она знает, легко запоминается, когда она в Париже, и теряется, как только она опять попадает в Штаты, потому что там она его практически не использует. Когда она здесь, она максимально в него погружается. Язык на мобильнике французский, и даже когда она смотрит кино или сериалы на английском, она включает французские субтитры. Она не перестает удивляться тому, как много различных языков слышит во время прогулок – не только французский и английский. Постоянно мелькают обрывки немецкого и испанского. Азиатские языки и арабский тоже. Винсент нравится подолгу идти погрузившись в себя и не понимать, что говорят вокруг. Ей не приходится напрягать мозги, а таинственные звуки ее успокаивают.

Женщина из музея искусства говорит что-то о les leubles – о мебели. Винсент немного смущается от того, как гости постоянно выражают восторг по поводу квартиры. Принадлежит квартира не ей, обустраивала ее не она, все, что в квартире, покупала тоже не она. Это все Аврора. И комплименты эти не для Винсент. Как будто она их крадет. На самом деле они говорят: «Поздравляем с классной, стильной матерью!»

– Да, сделка на фильм еще в силе, – с болью в голосе говорит Киллиан. – Можно я с тобой об этом поговорю? У тебя есть право слова о том, как представить на экране те или иные события…

– Зачем? Книга твоя.

– Я не хотел причинить тебе боль. Все и случилось из-за того, что я всячески старался этого не сделать.

Его слова настолько бессмысленны, что Винсент не сразу находится с ответом.

– Но все равно сделал, Киллиан. Мы это уже обсуждали. И теперь мы отчужденные, – мгновение спустя медленно говорит она и, вылив последнюю кружку на папоротники, выключает громкую связь и фонарик, возвращает мобильник к уху. Ставит зубную щетку в кружку.

– Винсент, ты здесь? Я ухожу, спасибо, что пригласила меня. Квартира изумительная, – говорит из-за двери женщина из музея искусства. Потом договаривает что-то по-французски.

– Подожди. Я выхожу, – говорит Винсент и включает свет. Она крепко зажмуривает глаза от яркого света, как будто если откроет их, то увидит что-то ужасное. – Киллиан, я тебе потом перезвоню.

– Конечно. Когда? Ты всегда обещаешь, но… не звонишь.

– Завтра. Позвоню завтра.

– Обязательно?

– Хватит, Киллиан.

– Я просто хочу с тобой поговорить. Может, созвонимся по видеосвязи?

– Да. Хорошо. Может быть. Я позвоню. Обязательно, – говорит Винсент и, не попрощавшись, нажимает отбой.

Когда она открывает дверь ванной, женщина из музея целует ее в щеку и еще раз благодарит за ужин. Они не очень близко знакомы, и Винсент это нравится. Никто из гостей не знает, что побудило ее уехать в Париж и что ее обручальное кольцо хранится у нее в сумке, в кармашке на молнии. Она может быть кем хочет. А когда она разговаривает о Киллиане с Лоранами, Батистом или Агат, то использует слово «бывший» – так больше похоже на правду.

За спиной у женщины ей виден Лу. Он на балконе пьет пиво и беседует с Лоранами. Те кивают и улыбаются. Лу красивый и выглядит очень по-европейски в шарфе Винсент, который снова на нем. Сквозь стекло кажется, что он вспыхивает золотым в свете пламени свечи.

Помимо недолговечных школьных романов и парочки увлечений в университете, Винсент никогда всерьез не встречалась с американскими – или какими-нибудь другими – мужчинами, кроме мужа. С Киллианом она вместе с восемнадцати лет, и вообще в постели знала лишь ирландца. А Лу, этот волк, напросившийся в гости и рыскающий по квартире с сигаретой за ухом, этот волк, от которого она всеми силами пытается отбиться, ровесник ее брака. Ровесник их сына.

3

Четвертая книга Киллиана называется «Полураскрытая роза». Он огласил ее название, когда рукопись была уже продана. С двадцати одного года Винсент носила на правом плече татуировку – эту фразу мелким курсивом. Она вычитала ее в «Джейн Эйр», еще учась в старшей школе, и знала, что это станет ее первой и единственной татуировкой. Джейн говорит о Рочестере: «Он сорвал полураскрытую розу, первую из расцветших в этом году, и протянул мне»[21]. Иногда это предложение проносится в голове у Винсент, как молитва – как ностальгия. Эти строчки написала Шарлотта Бронте, но как только Винсент прочла их, они стали принадлежать и ей.

В отличие от своих предыдущих книг, «Полураскрытую розу» Киллиан писал тайком. Когда Винсент спрашивала его, о чем книга, он отвечал, что еще не решил, и что он пока «экспериментирует с формой», и что книга, наверное, в довершение всего будет «обо всем и ни о чем». Даже продав рукопись, он сказал, что не покажет ей из суеверия. Что это может сглазить книгу, принести неудачу. Кому нужен такой риск?

Раньше Киллиан всегда открыто делился с ней своей работой, и эта внезапная перемена выводила Винсент из себя. Весь процесс хранился в такой строжайшей тайне, что даже когда она втихаря прочесала интернет в поисках разгадки, то почти ничего не обнаружила, как будто тайна была частью продвижения книги. Винсент нашла фрагменты отзывов вроде «как бывает со многими великими произведениями, этот роман не поддается определению» и «вам придется прочитать его самим».

За месяц до выхода Киллиану домой принесли коробку напечатанных книг в твердом переплете, и он сразу же отнес их в гараж. А в день публикации Винсент отправилась через мост в независимый книжный магазин, где продавцы бы не узнали в ней сразу жену Киллиана Уайльда, и купила книгу. Она собиралась втихаря прочесть ее и, если он так хотел, сделать вид, что не читала, по крайней мере для него. Она ни друзьям, ни детям, ни родственникам ни за что не сможет сказать, что не читала написанной собственным мужем книги – той, за которую в конце концов он отхватил семизначный куш.

Киллиан рано ушел на работу, а позже в ближайшем независимом книжном магазине устраивали вечер по случаю публикации. Винсент скрепя сердце напекла печенья с полураскрытыми розами, раздраженная тем, что он присвоил себе то, что она любила. При этом она изо всех сил старалась быть преданной женой – ведь Киллиан был выдающимся писателем. Ей очень нравилось, как он пишет, задолго до того, как он заключил первую книжную сделку, к тому же она любила его предыдущие книги – к ним у него не наблюдалось такого странного отношения.

Обложка была серая, оттенка до того бледного, что казалась белой, с коллажем из красных полураспустившихся роз, заполнивших всю нижнюю часть. Шрифт серьезный и минималистичный. Как передняя, так и задняя обложки были испещрены пылкими хвалебными отзывами писателей, которых Киллиан давно уважал и творчеством которых восхищался.

«Резонансно! Не книга, а петарда! Киллиан Уайльд здесь надолго».

«Если вы не читаете Уайльда, теряете драгоценное время».

«Полураскрытая роза» – одна из лучших, наиболее сокровенных книг, которые мне доводилось читать. Я серьезно».

«Пронзительно, увлекательно, неповторимо, потрясающе! Книга задела за живое, и мне не хотелось переворачивать последнюю страницу. Давай еще, Киллиан. Пожалуйста!»

«Назовите это беллетристикой или автофикшен… кому, к черту, какое дело? Киллиан Уайльд со свежестью и очарованием искусно завладевает вниманием литературного мира».

«Нет никакой случайности в том, что Киллиан Уайльд является однофамильцем одного из величайших дублинских писателей. Это такая книга, которой мог бы гордиться даже Оскар (и Джойс[22])».

Сидя в машине, Винсент вертела книгу в руках, сначала терпеливо читая отзывы. Ее переполняла бы искренняя радость за Киллиана, не веди он себя так чертовски странно насчет всего происходящего. А стоило ей прерваться, чтобы забить в поисковую строку слово «автофикшен», у нее внутри похолодело. «Художественное повествование на основе автобиографии». Винсент пробежала глазами имена вроде Рейчел Каск[23] и Карл Уве Кнаусгор[24], но их книг она не читала, а слова «автофикшен» от Киллиана ни разу не слышала.

Винсент похолодела еще больше, открыв последнюю страницу и заметив фото автора на задней обложке – это фото она никогда не видела. И не знала, кто его сделал, и не слышала даже имени фотографа. Сначала она подумала, что Киллиан надел чужой джемпер – и уже мысленно готовилась к новому удару, – но тут же вспомнила: это был связанный косичкой жакет с застежкой-тогл, который она подарила на Рождество два года назад обоим, Киллиану и Колму. Меланжевый, цвета овсянки, толстый и дорогой. Киллиан надел его, не застегивая, на белую футболку с темными джинсами.

На фото он положил локти на письменный стол, стоящий в его университетском кабинете. Он сидел боком, положив голову на сложенные пальцы, и чуть улыбался в камеру. На фото он выглядел хорошо. Волосы короткие по бокам, но длинные и непослушные на макушке, как будто фото было сделано неделю спустя после отличной стрижки. На опрятной бороде седые прочерки цвета дождя. Его очки лежали на стопке бумаг, рядом с ними – книги в твердых переплетах и кремовая скандинавская лампа, которую ему десять лет назад подарила мать по случаю получения должности в университете. Она хвасталась, что долго гонялась за этой лампой и даже «стояла в листе ожидания».

На фото Киллиан выглядел исключительным красавцем, правда, Винсент считала его красивым всегда. Однажды, еще в университете, выпив вина и опьянев – это было редкое проявление незащищенности, которое она себе с тех пор не позволяла, – Винсент высказала смутное подозрение, что некоторые считали, что он красивее, чем она. Ей не забыть выражение его лица, удивленные глаза и смеющийся рот, когда он с тяжелейшим ирландским акцентом, какого ей от него слышать раньше не приходилось, сказал: «Ты сошла с ума? Ничего глупее я в жизни не слышал. Знаешь, ты говоришь совершенно безумные вещи!» Он взял ее лицо в ладони и стал осыпать поцелуями, повторяя, как она красива. Бородой он нежно царапал ей щеки и продолжал звучно расцеловывать. «Смотри, какая ты, Вин. Совершенно безумная женщина неземной красоты», – говорил он.

«В романе “Полураскрытая роза” Киллиан Уайльд переносит нас из престижного района Дублина сначала в Калифорнию, а потом в Теннесси, пока мы, наконец, не оказываемся среди изумрудных холмов Кентукки. Это история ирландского подростка по имени Киан Вудс, который приезжает в Америку, много пишет, учась в университете, и когда молодая темнокожая женщина по имени Пика(ссо) оказывается беременной, женится на ней, пустив под откос свои планы на будущее.

И все это время Киан хранит свою главную тайну:

В Ирландии он оставил девушку с разбитым сердцем, которая когда-то тоже оказалась от него беременна. Это и стало одной из причин, почему их семья уехала из Дублина.

В книге, написанной тщательно, в исповедальной манере с вкраплениями восхитительных пассажей и смешанных метафор, Киллиан Уайльд берется за проблемы юности, брака, страсти, расизма, мужского достоинства, отцовства и прощения, при этом точно отражая историю своей жизни. “Нью-Йорк таймс” называет роман “Полураскрытая роза” свежим голосом в жанре, который теперь называют “автофикшен”, неброским шедевром, сокровищем печатного слова».

Сердце Винсент забилось и затрепетало, как целое гнездо птенцов. Дрожащими руками она открыла страницу с посвящением.

Моей жене и детям. За прощение и любовь. Будем держаться друг друга навеки, да?

Сидя в машине на парковке книжного, она с лету проглотила первые пятьдесят страниц, в ушах у нее звенело, как вдруг звякнул мобильник, извещая о сообщении Киллиана.

ДЖЕКПОТ. Буду на обложке

«Книжного обозрения

«Нью-Йорк таймс»

на следующей неделе. 🙂

Винсент, не ответив, отключила телефон. За несколько часов она продралась через целую книгу, так кипя от ярости, что боялась рассыпаться на миллион чертовых кусочков. Дочитав примерно до половины, она прервалась и поехала в кофейню, где воспользовалась туалетом, в том числе, чтобы ее вырвало. Она прижимала влажную бумажную салфетку к шее до тех пор, пока в дверь не постучали и не спросили, есть ли кто в кабинке. Она купила ледяной воды – есть не могла. Потом отправила Киллиану сообщение, что вечером увидится с ним уже в книжном. И долго просто ехала вся в слезах. Вернувшись домой, она упаковала печенье для мероприятия по случаю публикации.

Вечером в книжном магазине Винсент, играя роль любящей и участливой жены, сидела и слушала, как Киллиан читал отрывки из романа. В основном – о друзьях детства и жизни в Дублине. Отрывки оказались подозрительно нейтральными, и лишь когда они вернулись домой, Винсент рассказала ему, что успела прочесть весь роман. Ее обескураживало то, что он до сих пор ничего ей не рассказал о том, что написал в книге. Кто был этот человек?

Когда они заговорили об этом, она так бурно рыдала от злости, что у нее распухло горло. Она спросила Киллиана, были ли еще неожиданности, о которых он решил не упоминать. Он сказал, что нет. Она спросила, изменял ли он ей когда-нибудь, и он ответил: «Боже мой, конечно, нет! Я боялся, что ты так подумаешь». На что она сказала: «Ах, значит, ты боялся, что я что-то подумаю? Потому что мне кажется, ты вообще ничего не боялся, когда это писал».

Причин ссориться было предостаточно. Она их все даже не помнила.

Она спросила его, чего он ожидал. Что, как он думал, случится после того, как она прочтет роман, и он ничего не ответил.

У него потекли слезы, слезы стыда и раскаяния, и он признался, где был вымысел, а где – нет, а также рассказал все, что знал об оставшейся в Ирландии девушке. В книге Киан раздумывает, не написать ли ей, но решает этого не делать. Киллиан сказал ей, что эта часть была правдой. Он ей не писал и до сих пор не знал наверняка, был ли у него еще ребенок. Винсент спросила почему. Почему он не вознамерился точно узнать, есть ли у него еще один чертов ребенок? Киллиан сказал, что настраивается на это… постепенно. Он рассказал ей, что девушка была нигерийкой и росла в приемной семье у белых родителей.

Когда Киллиан неохотно признался, что еще и продал права на фильм по «Полураскрытой розе», Винсент просто попросила его замолчать и больше вопросов не задавала. Просто была не состоянии больше ничего слушать.

Спал Киллиан на диване.

На следующее утро он уехал: начиналась первая часть его турне в поддержку книги, а Винсент позвонила родителям, чтобы удостовериться, что квартира в Париже свободна.

Плейлист Винсент для путешествия | Самолет | Луисвилл – Париж

“I Need a Forest Fire” by James Blake (feat. Bon Iver)

“Only Love” by Ben Howard

“C’est si bon” by Eartha Kitt

“Heaven’s My Home” by Sam & Ruby

“I Say a Little Prayer” by Aretha Franklin

“Feathered Indians” by Tyler Childers

“Living in Twilight” by the Weepies

“Keep It Loose, Keep It Tight” by Amos Lee

“Higher Love (Steve Winwood Cover)” by James Vincent McMorrow

“White Lies” by Paolo Nutini

“Moon River” by Frank Ocean

“Like a Star” by Corinne Bailey Rae

“Little Sparrow” by Leyla McCalla

“Am I Wrong” by Nico & Vinz

“Beacon Hill” by Damien Jurado

“Lion’s Mane” by Iron & Wine

“Cranes in the Sky” by Solange

“Greetings in Braille” by the Elected

“Heartbeats” by José González

“Re: Stacks” by Bon Iver

Две недели спустя, сидя в самолете, летящем во Францию, Винсент пыталась спать и читать. Она пробовала слушать музыку и закачанные заранее французские подкасты. Она начала и не досмотрела три фильма и две телевизионные программы, больше всего времени уделив просмотру телесериала «Жвачка», потому что лицо главной героини ее успокаивало. Голос пилота успокаивал тоже. Негромкий щелчок системы объявлений и его собирательное «мы», пожелания всем расслабиться и насладиться полетом. Для нее было обычным делом, летя куда-нибудь, влюбляться в голоса пилотов. Ей нравилось, как они обнадеживали, как были где-то там, отдельно от всех остальных, занимались своим делом, заботились о том, чтобы пассажиры чувствовали себя в безопасности. Ей самой ничего не надо было делать, ни о чем не надо было беспокоиться. Только сидеть на месте и не мешать другим делать все, что нужно. Она изо всех сил старалась держаться за эту мысль, что надо все выбросить из головы, пока мозг ее мариновался в мутном сосуде, полном горечи гнева и обиды.

Прокручивая все в голове, она неожиданно чувствовала и легкие уколы вины.

Да, все было неожиданно и обескураживающе, но в то же время волнующе. Возможно, из-за того, что она летела в любимый город Земли, но…

Ей так легко оказалось уйти.

Гости, обняв и расцеловав Винсент, ушли. Высоко в небе сияет луна. Винсент на балконе, взгляд устремлен в небо. Немного пьяный Лу, вытянув длинные ноги и скрестив лодыжки, сидит в кресле рядом с ней. Прохладно, как и положено осенним вечером, Винсент закуталась в одеяло. Лу по-прежнему в ее шарфе, его куртка запахнута, но не застегнута.

– Ты так и не сказала мне свое второе имя, – говорит он.

– Рафаэла.

– Ух ты, красивое.

Она соглашается. И интересуется его вторым именем – Мишель. Говорит, что ей нравится, и информацию не отгоняет. Хочет запомнить, не исключено, что навсегда.

– Похоже, твой приятель так и не смог прийти, – говорит Лу, кивая на окно голого барабанщика.

– Да… ну, он ведь занят. В следующий раз обязательно явится, – говорит Винсент, неожиданно рассмеявшись. Понимает, что шутка скорее глупая, чем смешная. Она больше ничего не ела, даже не попробовала торт Агат, и сейчас она снова с бокалом вина. Она чувствует, как он радостно приветствует предыдущие бокалы.

Лу лезет в карман и демонстрирует ей кожуру клементина, которую туда положил. Засовывает кожурки обратно и говорит, что хранит их, как сувенир этого вечера. По-французски «сувенир» значит «память». Винсент все это кажется крайне романтичным, она закатывает глаза, и тогда он улыбается все шире, и это дьявольщина какая-то, а не улыбка. Как она может вообще существовать на этом лице? Винсент чувствует, что бессильна и все это чересчур.

– La lune est si belle ce soir[25], – медленно произносит он.

– Да, действительно, – откликается Винсент. – Завтра полнолуние. У меня на телефоне забавное приложение, которое посылает мне уведомления, когда полнолуние или новолуние. Сегодня я ничего не получила – значит, завтра.

– Насколько ты знаешь французский?

– Тебя это беспокоит? Поэтому ты со мной и говоришь так медленно? Не парься. Мне языка хватает. Ну, на самом деле и хватает, и не хватает. Но я узнаю все больше и больше с каждым днем. Очень многие в музее, да и студенты мои – все говорят по-английски, и, честно говоря, это вызывает у меня чувство вины, – продолжает Винсент, умышленно подпуская его ближе.

Вино помогает приоткрыть крышку, сдерживающую ее чувства, даже те, которые она испытывает к Лу. Он понравился ей с самой первой минуты: черная футболка и те самые шорты, та самая улыбка, те глаза, тот нос, те волосы – и в то же время… Это может ничего не значить. Люди постоянно знакомятся с людьми, и те им нравятся.

Летя в Париж, она дала себе обещание сделать все возможное, чтобы не стеснять своей свободы и давать чувствам и желаниям полный ход – пусть выплескиваются как им заблагорассудится. И сильно их не подавлять. Если захочется съесть круассан или pain au chocolat[26], ешь пожалуйста. Если устала, спи. Если слышишь что-то глупое или забавное, смейся. Если вдруг захочется выйти из квартиры и взглянуть, как искрится в темноте Эйфелева башня, выходи, и не надо никому об этом докладывать. Ни о ком не надо заботиться, ни за кем не надо смотреть. Жить в Париже и просто быть Винсент – не Винсент-женой, не Винсент-мамой, не Винсент-дочерью, не Винсент-сестрой – тогда открывается возможность убрать лишнее и вникнуть в суть.

* * *

– Я действительно временами говорю по-французски медленно специально для тебя. И это себе во вред, ведь мне так нравится выражение твоего лица, когда ты не понимаешь, что говорят. Твой курносый носик… он морщится, – глядя на нее, говорит он. – Но скажи, почему у тебя возникает чувство вины, если кто-то умеет говорить по-английски?

Он выпускает колечко дыма в сторону луны, а она смотрит на его удивительные ресницы.

– Неважно, – говорит она.

– Нет, пожалуйста, скажи. Я хочу знать.

Дело не в том, что кто-то говорит по-английски, а в том, что они решают не говорить со мной по-французски. Из-за этого я ощущаю себя ленивой или как будто мне здесь не место. Как будто я этого места еще не заслужила. И мне следует знать… больше. Винсент спрашивает себя, стоит ли быть с ним откровенной. Сколько разговоров с Киллианом она хотела бы прокрутить назад. Не из-за чувств, которые она испытывала во время этих разговоров, а из-за того, что просто они того не стоили. В итоге они ни на что не повлияли. Всей этой зря потраченной энергией можно было бы обеспечить целое государство.

Сегодня она поведала достаточно.

– Ладно, не бери в голову. Я имела в виду не это. Трудно объяснить. Правда, неважно, – говорит она. – Итак… ты из Парижа? Здесь родился? Вырос?

Винсент понятия не имеет, который час. Спрашивает его в том числе об этом, он отвечает, что почти час ночи. Она протягивает руку за остатком его сигареты, он отдает ей недокуренную. Все равно же из ее пачки, так что он лишь возвращает то, что по закону принадлежит ей.

– Родился в Лондоне, там вырос. В Париже тоже, конечно. Жил и там, и здесь. Мы часто ездили в Испанию… Италию… Штаты. В общем, повсюду. Мать – оперная певица. Отец – пианист. У меня двойное гражданство, французское и английское. Мама из Парижа, отец из Лондона. Я из семьи хиппи и в то же время скитальцев. Образованных и процветающих эстетов, понимаешь? Ты ведь из семьи художников, так что понимаешь. – Теперь, когда Лу сказал, что вырос в Лондоне, она осознает, что с самого начала слышала это в его акценте.

Винсент представляет, как, наверное, красива его mére[27], оперная певица. Лу красив, как бывает красива женщина, что не отнимает у него мужественности, как будто лицо вылеплено любящим человеком, который так по нему скучал, что, когда творил, переборщил в плане романтической идеализации.

– Да, понимаю. Когда я росла, мы некоторое время жили в Кентукки и Теннесси, – говорит она, припоминая, как Лу, напустив американского акцента, произнес «жареная курочка из Кентукки», когда они впервые обсуждали, откуда она родом. Все таким образом реагируют на Кентукки, к тому же меньше чем в квартале от ее квартиры действительно находится «KFC». – Но родители всегда жили и живут как хиппи и скитальцы. Они определенно образованные и процветающие эстеты. И меня в том же духе воспитали. Вот ты говоришь, что я из семьи художников, а ведь ты и сам художник, – говорит она.

На занятиях Лу один из тех, кто часто устремляет задумчивый взгляд в одну точку, витает в облаках, думает и, кажется, не торопится браться за дело. Но когда бы Винсент ни решила пройтись по классу и заглянуть в альбомы студентов, страницы его альбома всегда полны цвета и глубины. Даже его ранние карандашные наброски будто бы сейчас спрыгнут с листа и оживут. Этим Лу напоминает ей отца и брата – у них тяжелый труд выглядит легким.

– Записался я на курс из-за Батиста. А на занятия хожу из-за тебя.

– Поясни-ка, что ты хочешь этим сказать, – глядя прямо на него, требует Винсент, а на город опускается нежный покров ночи. На столе между ними вот-вот потухнет свеча. Она гасит сигарету и допивает вино. Сейчас на балконе в Париже она всем довольна, чуть пьяна и топчется на грани близости с сыном скитальцев. Ну-ка, посмотрим, насколько ты честен на самом деле.

– Сегодня это значит… Я вроде как пьян. Не возражаешь, если я посплю на диване?

Пол-очка. Он взял и заработал пол-очка за честность.

Лу заснул на диване прямо в одежде, накрывшись одним из связанных из остатков пряжи одеял Авроры. Переодевшись в футболку и трикотажные шорты, почистив зубы и вымыв лицо, Винсент идет в спальню и пишет сообщение Олив, представляя себе ее ужинающую где-то с друзьями или, скажем, сидящую в кафе с тыквенным напитком и потрепанной книгой.

Ой, привет, у меня

в квартире парень почти

твоего возраста. Вы с ним

могли бы дружить!

Или даже встречаться!

Папа сказал, что говорил

с тобой несколько дней

назад. Хорошо.

Как ты чувствуешь себя

по этому поводу?

Киллиан в своей книге не написал ни одного плохого слова ни об одном из детей, хотя главный герой и переживал, что в обществе к ним потенциально отнесутся плохо как к межрасовым. Колм, прочитав книгу и услышав объяснения Киллиана, расстроился и даже разозлился, но Колм – натура пытливая и ко всему подступается как к проблеме, которую следует решить. Ему обязательно нужно было выяснить, что правда, а что – вымысел, и узнать вседопоследнеймелочи. Он принялся писать и звонить отцу больше, чем раньше, в надежде заполнить все пробелы. Они вели всякие разговоры, в которые Винсент не посвящали, что ее вполне устраивало. И Киллиан, и Колм выдавали ей обработанные версии, так чтобы фрагменты их дискуссий складывались для нее с разных углов в нечеткую картинку. Киллиан и Колм были оба вызывающе эрудированными, и время, проведенное с ними в одном помещении, пока они спорили, могло выжать из Винсент все соки и вызвать желание отсыпаться целую неделю. Она была благодарна сыну за то, что упорствовал, защищая ее и их семью, когда сама делать это была не в силах.

А вот Олив на книгу и тайны Киллиана среагировала иначе, более сурово. Она находилась в Теннесси и почти целый месяц после случившегося отказывалась отвечать на звонки и сообщения отца. Винсент чувствовала удовлетворение, зная, что ее дети, каждый по-своему, по этому вопросу были «на ее стороне». У Киллиана не было шансов. И хотя это до определенной степени разрывало ей сердце, она не только ценила твердость характера Олив, но и принимала причины ее отказа говорить с отцом. Их дочь твердо верила, что Киллиану нужно разобраться с масштабами содеянного, так что это нормально, что ему не удастся поболтать с ней по FaceTime, когда она идет на занятия, и если ему вздумается обсудить последний альбом группы «Bon Iver» или эпизод «Dateline», придется дождаться, когда она будет к этому готова.

Киллиан и Олив были раньше так близки, что Винсент даже немного ревновала, отчего чувствовала себя странно и неудобно. Олив чуть ли не кокетничала с папой, что немного напоминало, как вела себя со своим отцом Винсент. По ее наблюдениям, у большинства пап отношения с дочерями были сложные, а привязанность казалась либо пылкой, либо никакой, – вариантов, расположенных где-то между двумя крайностями, практически не существовало. Отношения Киллиана с Олив, безусловно, входили в категорию пылких, однако Винсент уж точно не радовало чувство некоторого самодовольства по поводу того, что из-за его тайн они дали трещину. Она признавалась себе в этом, и да, чувство было, но… Оно ее не радовало! И настоящим облегчением было услышать от Киллиана о его недавнем разговоре с Олив.

Дочь отвечает.

Нормально. Я так занята

в последнее время,

что переживать сейчас нет

времени.

Понимаешь… чтобы

злиться на кого-то,

требуются большие усилия.

В словах Олив Винсент слышит себя: «Чтобы злиться на кого-то, требуются большие усилия». То же самое Винсент сказала Киллиану, когда он спросил, злится она на него еще или нет. Они говорили о разнице между «обидеться» и «разозлиться». Обижаться было не так мучительно, как злиться. В состоянии обиды она могла продолжать жить дальше. А злость, как она тогда сказала ему, была не тем состоянием, в котором она могла добровольно пребывать длительное время; она впускала злость внутрь и проживала ее, но старалась как можно скорее дать ей пройти сквозь себя. Как привидение проходит сквозь стену.

Винсент встает с кровати и идет еще раз взглянуть на Лу в свете соляной лампы. Он лежит на диване навзничь, одну руку закинул за голову, другая лежит на животе. Интересно, что все это теперь значит. Что-то для них отомкнулось? И утром им будет дико неудобно? А что, если разбудить его и попросить, чтобы поцеловал? Позвать с собой в постель? Будет ли он и там столь же напористым или у нее на глазах начнет постепенно меняться, как цвет кольца – определителя настроения? Неужели ей и в самом деле так хочется узнать, каков Лу в постели?

Ее «да» и «нет» спутались, как цепочки.

До сегодняшнего дня она не ходила с Лу на кофе и он никогда не был у нее дома, а теперь, вот, спит на диване – на том самом, что родители много лет назад приобрели в бутике на берегу Сены. Это был первый купленный в эту квартиру реальный предмет мебели, и Аврора послала дочери селфи улыбающейся себя на фоне дивана.

При воспоминании о фото у Винсент неизвестно почему наворачиваются слезы – поскорей бы эта почти полная луна уже делала свое дело и Винсент, сбросив эндометрий, могла бы вернуть способность мыслить здраво.

Она идет к себе и снова пишет Олив.

Так и есть. Ты правильно

распределяешь усилия,

МОЕ ЛУЧЕЗАРНОЕ ДИТЯ.

Люблю тебя безмерно.

Пошла спать. До скорого. X

Она пишет Колму:

Люблю тебя! Расскажи

мне все, и поскорее, мой

сладкий! x

Ясным светлым утром Винсент просыпается: ее желание исполнилось – все в крови. Между ног, на простыне, липко и красно. Она сбрасывает с себя все, снимает постельное белье и заворачивает одежду в простыни – стирать. Кровь течет по ноге. Большая капля аккуратно шлепается на пол, у Винсент все плывет перед глазами, мысли путаются, она смотрит на кровь, размышляет о том, как это – быть женщиной, чувствовать, как все истекаешь и истекаешь кровью, ощущать спазмы и страдать по воле Божьей. Ей вспоминается близость с Киллианом однажды, когда ни он, ни она не знали, что у нее начались месячные. Каким красным был кончик его пальца, когда он вынул его. Как он улыбнулся и сказал: «Ух какие вы, женщины… Можете делать это, когда вам заблагорассудится?»

Она поднимает глаза: Лу идет по коридору и трет лицо.

Лу.

Она оставила дверь спальни открытой, а Лу здесь, в квартире. Лу здесь, потому что ночевал на диване.

– Лу!

– Ах, черт возьми, Винсент, прости! Погоди… ты в порядке? У тебя кровь? – говорит он и глухо шлепает ладонью по глазам.

4

Когда Киан впервые увидел Пику, стояла осень, но было не по сезону холодно. В тот семестр в кампусе, в помещении главной библиотеки, открыли новую кофейню. Киан работал там с самого открытия. Кроме того, у него уже была работа в Писательском центре, где он занимался со студентами и помогал им редактировать курсовые.

Он понимал, как глупо и делано было считать, что в Пику он влюбился с первого взгляда, но ему казалось, будто случилось именно так. Она уже в третий раз произносила свое имя по буквам перед библиотекарем, пытавшимся войти в ее аккаунт.

– Меня зовут Пикассо. Как художника. П-И-К-А-С-С-О. А фамилия Тейлор-Клайн. Т-Е-Й-Л-О-Р-К-Л-А-Й-Н. – Киан чуть было не зааплодировал ее терпению. До этого он стоял по другую сторону кофеварки эспрессо, но теперь нарочно перешел к стойке с салфетками и добавками и принялся протирать ее, чтобы получше рассмотреть эту девушку по имени Пикассо, от которой уже был в восторге. Он пока даже лица ее как следует не видел.

Библиотекарь медленно произносил имя по буквам, набирая его на клавиатуре, а Пика стояла и улыбалась. Заметив Киана, она улыбнулась и ему. Йонические бледно-лиловые серьги качнулись от быстрого поворота головы. Недолго думая, Киан помахал ей рукой, перед этим вдруг почувствовав себя идиотом. Он будто бросил тело на произвол судьбы, а сам парил где-то над, как бы говоря: «пока… теперь уж ты сам, приятель». И тогда ему удалось увидеть ее миловидное лицо во всей красе. По крайней мере, она запомнит его – полного кретина за прилавком, который помахал ей неподвижной рукой. Просто подержал ее поднятой, замерев слишком уж надолго.

Закончив дела с библиотекарем, Пика пошла в кофейню и встала в очередь. Когда подошел ее черед и он попросил назвать имя, чтобы записать на стаканчике, она сказала «Пика» и проговорила по буквам.

Приготовив заказ, он громко произнес ее имя. Отдавая ей стаканчик, он сообщил, что его зовут Киан, хотя она не спрашивала. Да и зачем ей спрашивать? Почему он вдруг забыл, как ведут себя нормальные люди?

– Привет, Киан, – сказала она.

Так. Не похожа ли она на Шалин? То, как Пика произнесла его имя, определенно напоминало о ней.

Когда Пика ушла, он отправился в туалет и изнутри прислонился лбом к прохладной двери, думая о Шалин и о том, какая она была теперь, чем занималась. В порядке ли она? Думала ли когда-нибудь о нем? Киан сидел в кабинке слишком долго, захваченный в вихрь памяти о Дублине и всего того, от чего убежал, когда семья переехала в Калифорнию.

И о Пике – о ней он тоже думал.

Вопрос: Сколько времени пройдет, прежде чем он ее снова увидит?

Ответ: Два часа.

Киан закончил рабочую смену и собирался на лекцию по поэтическому искусству. На выходе из библиотеки он столкнулся с Пикой, которая входила внутрь.

– Кстати, кофе мокко был отменный. Мне бы еще один, но на этот раз уж точно без кофеина, – сказала она. И, сам не понимая, каким образом, Киан обнаружил, что они отошли в сторону, чтобы не мешать потоку прохожих. Всего одна реплика, и оба подсознательно решили, что хотят уединиться и продолжать беседу. Не влюбилась ли и она в него с первого взгляда? Мозг выдавал невероятные мысли, и Киан старался не показывать вида, но вдруг? Вдруг она почувствовала что-то, что исходило от него помимо его воли? Беззвучный сигнал, доступный лишь одной Пике? Дверь рядом с ними открывалась и закрывалась, запуская внутрь резкий холодный ветер, но под шапкой, шарфом и пальто Киан начал потеть.

– Прекрасно. Рад, что тебе понравилось, – с трудом проговорил он. Голова кружилась, и его бросило в холодный пот от того, как сильно Пика напоминала Шалин. Хотя в то же время она была другой настолько, чтобы не напоминать ему Шалин, – и от этого парадокса покалывало, как от приступа тревоги.

– Ты из Ирландии, – сказала Пика.

– Тебя зовут Пикассо, – сказал он. – Я случайно услышал… там, за стойкой.

– Мне нравится, как мы выдаем друг другу факты. Лишь чистую правду, да? Без чепухи.

– Без чепухи. Совсем.

– Обещаешь? Давай никогда не кормить друг друга чепухой, – смеясь, предложила Пика. Она сказала это так, будто они давно близко знали друг друга, знали так, что никому больше не понять, и где-то в тайниках собственных душ, которые они создали сами, между ними забилось новое, третье сердце.

Это новое сердце билось так сильно, так громко и уверенно, что Киан спросил, не хочет ли она встретиться с ним после его пары по поэзии, и тогда он приготовит ей кофе мокко без кофеина. Она сказала «да».

Не прошло и месяца, как Винсент прилетела в Париж, когда Киллиан прислал сообщение с просьбой о видеозвонке. Она поинтересовалась, зачем он хочет созвониться. К тому времени она ограничила общение с ним до одного раза в неделю, да и сводилось оно в основном к текстовым сообщениям, лишь время от времени уступая редкому телефонному звонку. Согласиться на видеозвонок было бы огромным шагом.

Потому что я хочу с тобой

кое о чем поговорить.

Что-то тебе сообщить.

Что-то, чего не хочешь

написать сообщением?

Ага.

Почему не хочешь?

Потому что хочу, чтобы ты

видела мое лицо.

Не потому, что ты хочешь

видеть мое лицо, а чтобы

Я видела ТВОЕ?

И то и другое, Вин.

И то и другое.

Ну пожалуйста?

Хорошо… подожди.

Она надела летящий халат с пионами, сходила в ванную взглянуть на себя и взбить волосы. Вжала указательный палец в баночку с вишневым блеском для губ на стойке и нанесла его на губы. Почему бы не предстать перед ним очаровательной и красногубой, если Киллиан видит ее впервые после того, как она его покинула?

Она зажгла свечи, налила в бокал вина и уютно устроилась на диване с ноутбуком.

Когда Киллиан появился на экране, она поняла, что он плакал. Увидев его лицо, она и без этого бы вздрогнула, но то, что он плакал, легло тяжким грузом поверх всех тех эмоций, которые она уже переживала. Винсент возмутило, что он поставил ее в такое положение. Она отправилась в Париж специально, чтобы уехать от него, уехать от необходимости заботиться о других. Ей было хорошо одной. Libre[28]. По утрам она плавает, после обеда бродит по городу, по вечерам открывает окна и готовит ужин. Изображает спокойствие, пока не обретет его. Она не хотела отступать, не хотела разбираться с виной Киллиана. И не позволит ему передать ей эту вину, как простуду. Нет уж.

– Вот и я, – сказала она, глотнула вина и поставила бокал на пол. Она ничего не станет говорить о слезах – пусть он сам поднимает эту тему.

– Привет, Вин. Я рад тебя видеть, – сказал он. Увидеть его и услышать его голос… как будто глубоко внутри у нее спрятаны «китайские колокольчики» и туда ворвался легкий ветер.

– Привет, Киллиан. Ты хотел о чем-то поговорить? – сдержанно спросила Винсент.

На Киллиане был купленный ею джемпер цвета немытой моркови. И еще очки.

– Разве у вас не жарко? Почему ты в шерстяном джемпере? – спросила она.

– Здесь было холодно.

– На какой отметке стоит термостат? Убавь кондиционер.

– Обычно это делаешь ты.

– Так. Но меня там нет. Я здесь, – сказала она. Они молчали и просто смотрели друг на друга, пока Киллиан не прочистил горло.

– Я хотел сообщить тебе, что получил мейл от Шивон. От той девочки из старшей школы. Шалин… из книги, – пояснил он, как будто Винсент могла вообще забыть, какое у нее было красивое имя и кем она ему приходилась. Он снял очки и принялся тереть оба глаза сразу одной рукой. Все тер и тер.

– Понятно. И что? Она действительно от тебя забеременела, когда вы были подростками?

– Да, – признался он, не переставая тереть глаза.

– И… родила она ребенка, черт возьми, или нет? – продолжала допытываться Винсент. К этому моменту она была скорее зла, чем раздражена. Скорее зла, чем расстроена. Скорее зла, чем встревожена. У нее перед глазами разворачивалась вся эта история, которую он еще не успел рассказать, как будто в ней дремал провидческий дар, который вдруг пробудился. – Она родила ребенка, и они где-то там живут на свете, а ты мне ничего об этом не рассказывал. Зато написал про это книгу. Целую книгу! – сказала Винсент и сделала два больших глотка вина. Потом взяла с ковра пачку сигарет и закурила. Она никогда не курила в квартире, только на балконе, но она только что узнала, что у ее мужа, с которым она прожила двадцать четыре года, есть тайное дитя любви. Здесь ничего не поделаешь – придется хотя бы одну сигарету выкурить в квартире. Все нормально. Окна открыты.

– Вин, мне было пятнадцать. Ей было пятнадцать. У нее родился ребенок… мальчик, которого назвали Талли. Через неделю ему исполнится тридцать один. Он хочет со мной познакомиться… в Ирландии, когда я буду там в следующем месяце. Я… черт возьми… прости меня, Вин. Я полностью все угробил. Абсолютно все… их… тебя… нас. Это я виноват. – Он надел было очки, но тут же опять их снял.

Он плакал, а ведь не был любителем лить слезы. Винсент жалела, что не может хоть как-то быть ему настоящим другом, раздвоиться самой, чтобы одна половинка была ему тем, в ком он нуждался. Где-то в глубине души она за него переживала. Отец оторвал его от дома, когда он был подростком, и Винсент с ужасом представляла себе Киллиана – грустного, одинокого тинейджера. Она всегда жалела, что в то время они не знали друг друга и не были друзьями.

И даже теперь Друг Винсент утешала бы его, всю ночь не спала, слушала бы и говорила, сказала бы ему взять ноутбук в постель, и ее лицо в голубом сиянии экрана светилось бы нежностью и умиротворением. Но Отчужденная Жена Винсент на экране компьютера не могла проявить к нему ни особой ласки, ни снисхождения. Она даже еще не начала осознавать происшедшего. Всего месяц прошел, как вышла книга! И она чувствовала себя как человек, только что сошедший с карусели в парке развлечений: у нее легкое головокружение, все вокруг плывет и она ошарашенно стоит на месте.

– У тебя в Ирландии тридцатилетний сын. Его зовут Талли. Ты говорил с ним? – спросила Винсент механически, будто читая подсунутые кем-то за кадром вопросы. Она курила, в Париже это ей очень нравилось.

– Ты куришь, – мягко заметил Киллиан и шмыгнул носом.

– Ты говорил с ним, Киллиан?

– Пока нет. Она прислала фотографии.

– Перешли мне. Да, я курю, и да, пришли мне фотографии своего тайного сына.

– Столько всего произошло, а я не…

– Так ты пересылаешь их? – перебила она, уже заглядывая в мобильник.

– Да, сейчас перешлю, – сказал Киллиан и кивнул. Он опустил глаза в мобильник, Винсент оставалось лицезреть его макушку.

Молча она смотрела на фото на экране телефона. Талли – сын Киллиана, анализа ДНК не требуется. Всего четыре фотографии: две младенческие, одна подростковая и одна недавняя. Как будто смотришь на старые фотографии Киллиана. Винсент заплакала и глубоко вздохнула.

– У него твоя улыбка. Он твоя копия. Он похож на Колма, – сказала она сквозь слезы. У Киллиана, Колма и Талли были одинаковые ясные глаза и нос. Если бы Винсент вдруг столкнулась с Талли на улице, то подумала бы, что он похож на ее сына и на ее мужа. Захотела бы спросить его фамилию – вдруг тоже Уайльд? – таким сильным было сходство. – У тебя есть еще один сын, который похож на тебя, как две капли воды. И теперь он взрослый, – сказала Винсент, как будто произнесенные вслух слова помогали ей как-то с этим справиться. Мозг был не в состоянии сосредоточиться на какой-то одной эмоции. И внутри у нее бушевал их целый вихрь, даже ураган. Она затушила сигарету и встала, чтобы подойти к окну и распахнуть его пошире. Она немного высунулась в окно и так и стояла, глотая воздух, как воду.

– Вин. Вин, куда ты делась? – донесся из спикеров ноутбука голос Киллиана. – Ты хоть из комнаты не вышла?

– Нет, – сказала она, продолжая плакать, высунувшись в окно. Она сосредоточилась на женщине, которая шла по тротуару, держа мобильник у рта, и громко, капризным тоном говорила по-французски – наверное, переживала собственный кризис отношений.

– Я собираюсь встретиться с ним, когда буду в Дублине, – сказал он.

– И с ней? – обернувшись в комнату, спросила Винсент.

– Не знаю. Тебя бы это встревожило?

– Не понимаю, какое это имеет значение.

– Большое.

– Меня это не волнует… зато волнует, что ты поступаешь правильно. И это не комплимент. Я сейчас вообще не настроена делать себе комплименты, но будет правильно… встретиться с ним. Поздновато, конечно, но ты должен это сделать. Он твой сын, – вернувшись на диван, сказала она. Пожав плечами и покачав головой, она вытерла слезы.

Некоторое время они молчали.

– Из-за меня мы оказались в труднейшем положении, – сказал Киллиан. Он больше не плакал; он был вымотанный и красивый. Винсент пыталась отбросить свои переживания, чтобы почувствовать к нему нежность, потому что именно это ему было нужно. Хотя и ей было нужно именно это. Понимал ли он?

– Я все угробил, и я обязан попытаться все наладить, – сказал он.

– Какая у него фамилия? У Талли?

– Хоук.

– У Шивон такая же?

– Да, – сказал Киллиан.

Винсент хотела узнать больше. Киллиан рассказал ей, что, когда Талли был маленький, Шивон вышла замуж, и они оба взяли фамилию ее мужа. Она и сейчас была замужем за ним, и у них была дочь. Шивон сказала Киллиану, что ее муж был и всегда будет отцом Талли.

– В меня ты влюбился лишь потому, что я напоминала тебе ее, – сказала Винсент. Фото Шивон она не видела, но в книге он об этом прямо так и написал. Винсент и Киллиан очень долго были вместе, и она понимала, что все гораздо сложнее, но сам факт беспокоил ее, и она чувствовала, что неоригинальна.

– Это неправда, – покачав головой, сказал Киллиан.

– Ты написал об этом в книге… а не я.

– Ты же знаешь, я не это имел в виду. Конечно, не все в книге стопроцентная правда, и ты это понимаешь.

– Киллиан, я ничего не понимаю.

– Я люблю тебя за то, что ты – это ты. И точка.

– Она к тебе настроена враждебно? Я бы тебя ненавидела, – сказала Винсент.

Вдали послышалась сирена «скорой», и Винсент перекрестилась, как делала всегда, когда слышала или видела машины «скорой помощи». Еще она так делала, когда видела, что везут покойника. Это у нее было от Авроры, передавалось по женской линии их семьи. Винсент воспитали полукатолик и нерегулярный баптист.

– Что, сирена? Мне не слышно, – спросил Киллиан, знавший, что происходит, когда она так крестится. Винсент кивнула. Киллиан ее прекрасно знал, и это раздражало. Как бывает у многих пар, которые долго живут вместе, иногда он знал, что она думает, и мог угадать, как она отреагирует на те или иные вещи. Потому-то ей и было так обидно, что он держал в секрете книгу, держал в секрете все остальное. Потому что точно знал, что это сделает ей больно. Он даже не мог оправдаться незнанием. – Шивон сказала, что уже давно меня простила. Талли все знает. Что мы были молодые и бестолковые и что уехать меня заставили родители. Сказала, что много раз наводила обо мне справки, но ни разу не вышла на связь. Честное слово. Это я не держал от тебя в секрете, – сказал он, как будто гордился, что сделал хоть что-то одно правильно.

– Ты должен ей кучу денег, – сказала Винсент.

Киллиан продолжал рассказывать: Шивон сказала, что, пока она была подростком, ей и Талли посылали деньги его родители. Что отец Киллиана по секрету договорился с родителями Шивон и дал им денег, чтобы все держалось в тайне от Киллиана. Поговорив по телефону с Шивон, Киллиан тут же расспросил мать, и та наконец во всем призналась. Рассказала, что они посылали Шивон и Талли деньги, пока Талли не исполнилось восемнадцать. Ложь наслаивалась на ложь, тайна на тайну, и получался замысловатый лабиринт.

Узнав, что родители Киллиана держали ребенка от него в тайне, Винсент ощутила внутри некую пустоту. Она догадывалась, что если бы отец Киллиана не умер, не успев познакомиться с ней, то, наверное, не захотел бы, чтобы она была с его сыном. Так же, как не хотел, чтобы с ним была Шивон. Ни просвета, ни отголоска. Она воспринимала что могла.

– Что, если бы какой-нибудь парень так поступил с Олив? У тебя тоже есть дочь, Киллиан, – сказала Винсент.

– Я знаю. И сказать мне нечего, кроме того, что, разумеется, это бы меня убило, ты знаешь.

– Огромная часть твоей жизни состоит из лжи, – сказала она, осоловев от слез. Утром ей нужно вести занятия, а глаза почти не открываются.

– Вин, прости меня за все. Я буду яростно бороться. Я буду бороться за нашу семью, – глядя на нее и прижимая руку к груди, сказал Киллиан.

– Поговорим через неделю. Детям ты сам должен рассказать. У Колма и Олив есть сводный брат, о котором они не слыхали, – сказала она на всякий случай, если нужно было еще раз пояснить весомость происходящего. – Что ты за мужчина? Какой мужчина так поступает?

Ответить она ему не дала. Просто закрыла ноутбук, забралась в постель и горько рыдала, пока не провалилась в спокойный глубокий сон.

Проснувшись утром, перед тем как отправиться в музей, Винсент сначала отправила сообщение брату, сестрам и родителям в семейный чат, выдав сокращенную версию событий и пообещав рассказать все позже, а потом забила в Гугл «Шивон Хоук». Целый час она листала страничку Шивон в соцсетях, смотрела фотографии ее, мужа и Талли. У Шивон был добрый взгляд, они с Винсент были слегка похожи, особенно когда она прищуривалась. Видимо, еще и поэтому так похожи были Талли и Колм – их матери могли быть родными или двоюродными сестрами. Просматривая ее страничку, Винсент не могла не отнестись с симпатией к Шивон, к ее интересам и постам. Им нравились одни и те же адаптации книг в кинофильмы и рецепты курицы в сливочном соусе. Она прошлась по ее друзьям и родным. Побродила по сайту больницы, где был портрет Шивон и где она значилась педиатрической медсестрой.

Затем она справилась о Талли Хоуке и обнаружила его канал в YouTube. Он был исполнителем и автором песен и обновлял канал примерно раз в неделю. Винсент посмотрела последнее видео, совершенно сбитая с толку тем, как внешне и голосом он напоминал Киллиана и Колма. Одну из его песен она включила на повтор и слушала, собираясь на работу. Песня была отличная. Медленная и спокойная, называлась «Вернись ко мне». Винсент подумала было, не оставить ли комментарий, но не могла заставить себя это сделать. Зато она щелкнула по кнопке «палец вверх», а песня целый день крутилась у нее в голове.

– Я могу что-то сделать? Я могу помочь тебе… чем-то? – не убирая закрывающей глаза ладони, спрашивает из коридора Лу.

– У меня немного кружится голова. Это месячные… Вчера не поела как следует. Ты накормил меня всеми этими… фруктами, – отвечает она, держа окровавленные простыни перед собой и едва ли беспокоясь о том, что стоит перед ним голая ниже пояса, капая кровью на пол. Она лезет в шкаф за трусами и натягивает на себя пару, при этом чуть не упав. Берет еще одни трусы с собой в ванную. Не полагается ли ей при этом хоть немного смущаться? Разве это не унизительно? Или Киллиан умудрился высосать из нее все смущение до последней капли и теперь она «едет на пустом баке»? Родные и друзья узнали тайну Киллиана одновременно с ней. Разве можно смутить ее еще больше? Может, ей вообще больше никогда не суждено смущаться, словно это чувство теперь отмерло и ощутить его она больше не в состоянии, что бы там ни случилось.

Заменит ли его что-нибудь еще?

Сейчас она чувствует лишь голод, спазмы и острое желание пописать.

– Я отнесу это стираться, но сначала мне очень нужно в туалет, – говорит она, обернувшись окровавленными простынями так, чтобы закрыться и спереди, и сзади. Из-за этого выходить из комнаты приходится мелкими шажками.

После ванной, помывшись и подложив прокладку, она снова оборачивается в простыню и выходит к Лу в коридор. Она не замечает, что теряет сознание и падает, но Лу ловит ее, и она сквозь хлопок чувствует тепло его ладоней.

Он зовет ее по имени и касается ее лица. Помогает ей дойти до дивана. Освобождает ее от скомканной окровавленной ткани и укрывает одеялом Авроры. Лу исчезает в коридоре и возвращается… когда? Винсент на минуту заснула и проснулась. Теперь Лу стоит над ней. В кухне шумит электрический чайник.

– Грелка и чай? С тостом? Сестре помогает. У нее эндометриоз, – говорит Лу.

– Сожалею. Мне повезло, что у меня его нет. Так плохо только в первый день. В обморок обычно не падаю… если со мной случилось именно это. Даже не знаю, – говорит она.

– Да я тебе жизнь спас. Сказал же, что заработаю себе на пропитание, – улыбаясь, говорит Лу.

– Да что ты? Ненормальный… и спасибо. Вот что я хотела сказать. Спасибо, – говорит она.

– Что бы ты без меня делала?

– Хмм, а тебе что, с утра никуда не надо? – полушутя интересуется она. Но… Она даже не знает, где он живет, – вдруг ему некуда идти?

– Позвонишь на работу? Перенесешь занятия?

– Придется. Как же иначе? – говорит она.

Не спрашивая, Лу уходит в ее спальню и приносит мобильник, протягивает ей.

– Тогда нет. Мне сегодня никуда не надо. Какой чай тебе сделать, Винсент? – спрашивает Лу, пока она сначала пишет сообщение женщине, что работает в музее, потом Батисту о том, что сегодня ее на работе не будет.

– С корицей, – превозмогая острый спазм в животе, говорит она. Соглашается на предложенный Лу тост и просит еще принести три таблетки ибупрофена, указав, что они лежат в шкафчике в ванной, и продолжает подробно объяснять, чтобы наконец дождаться подтверждения находки в виде гремящего пузырька. Он протягивает ей лекарство вместе со стаканом воды, а когда все готово, приносит грелку, чайник и тост. Из музея приходит сообщение с пожеланием Винсент скорейшего выздоровления. В пятницу, чтобы восполнить пропущенный день, они поставят ей сдвоенный урок.

Лу устраивается на полу напротив, ест тост. Он приготовил четыре ломтика и две чашки чая.

– Я тебе не говорил, что состою в музыкальной группе? Просто для удовольствия. Из любви к искусству. Все заработанное концертами и мерчем мы жертвуем бедным. У нас нет альбомов и всего такого, а играем мы, э-э-э… электронную музыку, на грани с трип-хопом, такой ло-фай техно. Иногда с вокалом. В этом отношении мы колеблемся. В группе одна девушка… – Он замолкает и, похоже, фразу договаривать не собирается.

– На что вы жертвуете деньги?

– Почти все идет организациям, помогающим бездомным… и на еду голодающим.

– Надо же, мне нравится. Это… потрясающе, честное слово. Как вы называетесь?

– «Anchois», – отвечает он.

– Анчоус? – переводит Винсент. Лу кивает. – Ты на чем-то играешь? Или поешь?

– Иногда пою, но в основном исполняю музыку на драм-машинах и синтезаторах. На электронных звуковых коробках. – Руками он сначала демонстрирует, какие они бывают маленькие, потом разводит руки в стороны, чтобы показать, что бывают и большие. – В группе я и мои друзья, Аполлон и Ноэми. Иногда еще Эмилиано с Сэмом. Аполлон – мой сосед по квартире.

Винсент успокаивается. У него есть жилье, где-то, с кем-то.

– Похоже, у тебя много друзей, – с невозмутимым выражением говорит она. Жует тост, пьет чай.

– А мне понравились твои вчерашние приятели, – заявляет он и предлагает привести кое-кого из них в следующую пятницу послушать «Анчоус» в клубе «Ле Маре», расположенном недалеко от его квартиры в третьем округе, на улице Аркебузиров.

Парижане обожают cвои quartiers[29], а Винсент любит пройтись пешком до Ле Маре, съесть там фалафель и выпить чего-нибудь холодного, побродить и не торопясь вернуться домой. В Париже ей больше всего нравится ходить пешком. Она много раз ходила по улице, на которой живет Лу, даже не подозревая, что он, возможно, где-то там, неподалеку, курит, разговаривает, рисует, ест, читает или спит.

Сообщение от Батиста:

Надеюсь, ты скоро

почувствуешь себя лучше!

Да, и еще: ты призналась Лу

в любви?

Или он тебе? И больна ты

ЛЮБОВЬЮ… угадал?

Не томи, расскажи, Видабс!

От Винсент Уайльд сначала к Ви Дабл-ю, потом к Видабс. Ее приятно удивляет, как настойчив Батист, играя в прозвища.

– Одну минутку. Прости. Тут твой дружок Батист меня донимает, – отвечая на сообщение, говорит Винсент.

Хочешь, чтобы я с тобой

вообще разговаривать

перестала?

На экране сразу возникают три точки: Батист печатает ответ.

Ни за что. Дай знать,

если тебе что-нибудь

понадобится.

Дам. Merci.

Кофе завтра после занятий,

ça te dit?

В первый же день, лишь познакомившись, Батист научил ее говорить «ça te dit?» вместо «хочешь?».

Oh oui, mon pote[30]. X

Глядя в свой мобильник, Лу терпеливо ждет, когда она закончит.

– Ты знаешь, что мы кузены? Ну, вообще-то не с ним, а с Миной… со стороны моего папы, – говорит Лу. – Наши бабушки были сестрами, – добавляет он, разветвляя генеалогическое дерево. Винсент почти уверена, что Батист говорил ей об этом дважды, но эта информация относится как раз к той категории, которую она нарочно не запоминает.

Из-за спазмов и общей боли от месячных у нее в голове туман. Когда головокружение утихнет, она примет душ – обычно это помогает. А пока она просто громко мычит от болезненных ощущений, и Лу спрашивает, как она.

– Все в порядке. Расскажи-ка мне про свою анчоусовую группу, если уж ты хочешь, чтобы я пришла вас всех послушать, – просит она.

Лу смеется и повторяет ее «вас всех», гнусавя по-ковбойски. Винсент по мере сил смеется. Пока они доедают тосты, он рассказывает. Они продолжают разговаривать и пить чай. Она обещает, что постарается прийти на концерт «Анчоуса», возможно, приведет с собой Агат. Просит его написать подробно, когда и где он состоится. И уже думает о том, что наденет: черные кружева под мшисто-зеленой шерстью.

Винсент интересуется, есть ли у Лу работа, и он говорит, что работает то диджеем, то барменом в фирме банкетного обслуживания, которой владеет семья его соседа по комнате, – они обслуживают пышные корпоративные мероприятия, свадьбы и даже дни рождения, но занятость у него неполная.

– Бабушка с дедушкой оставили мне денег, на которые я мог бы окончить университет, но я вместо этого… пользуюсь ими для свободы, – подняв бровь, говорит он и улыбается с совершенно диким, злодейским оскалом.

Ближе к обеду Лу говорит, что уходит, и Винсент, к собственному удивлению, немного разочарована.

– Не хочу тебе надоедать ни на волосок, – говорит он, убирая прядь волос за ухо. Такого рода стихийные шутки она обычно замечает, но сейчас слишком устала. Хочется спать. Она ложится на диван и, прижав к себе грелку в мохнатом чехле, сворачивается калачиком.

– Я вытер пол у тебя в спальне, простыни в сушилке. А пока я был в ванной, заказал тебе у Лили два вида обжаренного риса – с курицей и с креветками. Еще и китайских роллов. Вспомнил, что ты один раз в перерыве между занятиями что-то ела оттуда. Они будут через пять минут. Я подумал, что тебе не захочется мяса сразу после вчерашнего болоньезе… поэтому выбрал курицу и креветки. Не знаю почему, просто так решил, – говорит он, хотя она уже дремлет. – Я дождусь и получу еду, увидимся завтра на занятиях? Хоть что-то для тебя могу сделать… ты меня накормила и приютила на ночь… – продолжает он.

– Ну, ты видел кровь от месячных и мою вагину, так что мы квиты… – вставляет Винсент в полусне. – Шучу, – говорит она, хотя это не так. – Merci. Merci beaucoup, jeune homme[31]. – Она проваливается в сон.

Выныривая из мглы сна и ныряя обратно, она слышит, как Лу перебрасывается парой слов с доставщиком еды, чувствует их улыбки в словах merci и merci beaucoup. Как сначала хрустит, а потом затихает на кухонной стойке бумага и пластик. Как Лу нежно касается ее макушки. Как он шепчет: «Au revoir[32], Винсент Рафаэла». Как, закрываясь, мягко щелкает дверь квартиры.

5

Поспав и приняв душ, Винсент с грелкой и коробочкой обжаренного риса с креветками устраивается на диване. Как обещала, звонит Киллиану. Он отвечает сразу, благодарит за звонок (настолько чрезмерно, что она перебивает его) и говорит, что скучает по ней. Она не обращает на это внимания. Они просто говорят о детях. Винсент рассказывает что-то безобидное о своих уроках и о погоде. Киллиан минуты две говорит о пертурбациях в университете. Винсент лежит головой на подлокотнике и, закрыв глаза, внимательно слушает. Даже сквозь раздражение ей милее сосредоточиться на низком приятном голосе Киллиана, чем на пульсирующей во всем теле боли.

– Ох, Винсент, я так по тебе скучаю, просто схожу с ума. Честно… без тебя я теряю голову, – говорит он.

– Хорошо, – мягко отвечает она.

– Не знаю, как реагировать… на это твое «хорошо». Мне больше не подобраться поближе к твоей душе? Ты это твердо решила?

– Подумай, Киллиан, о чем ты меня просишь.

– Я думаю об этом… Только об этом.

– Ты просишь меня позволения подобраться поближе к моей душе. Но если бы тебя не было у моей души… не было бы в моей душе, я бы не обиделась, так ведь? Я бы уже развелась с тобой или спала бы с другим. Я бы… нашла кого-нибудь, – плотно закрыв глаза, говорит Винсент. В колеблющейся черноте с неприятной настойчивостью мерцает красивое лицо Лу. Серьезно? Телефона Лу у нее нет, а если бы и был, что бы она сделала, послала ему сообщение? Какое именно? Сама мысль об этом кажется бестолковой. Винсент сжимает переносицу.

– Ты ни с кем не встречаешься? Совсем нет? Давай друг с другом играть в открытую.

– А надо ли? Надо ли друг с другом в открытую, Киллиан? Потому что я согласна, что нам следует играть в открытую. И всегда так считала! А до тебя это дошло только сейчас?

– Вин… прости, – говорит Киллиан.

Винсент жалеет, что не ведет счет извинениям Киллиана. А то пришлось бы исписывать в тетради галочками страницу за страницей.

– Ни с кем я не встречаюсь, ни с кем не сплю, – говорит она.

В ее воображении цепочка на шее Лу посверкивает в луче света. Там же его короткие шорты, надетые во время жары: бледно-персиковые, с какой-то светоотражающей полосой, вспышка чуждого сияния там, высоко на бедре. Она помнит, что смотрела не отрываясь на эту яркую приманку, будто рыба под гипнозом.

– Я люблю тебя. Люблю детей. Вы все в моем сердце. И вот что, Киллиан, не забудь, что мы договорились: чтобы никаких сюрпризов мне здесь, в Париже, не надо сюда являться. Мне нужно пространство, – заключает она.

Киллиан говорит, что помнит и понимает. Снова извиняется. (Ну правда. Надо было вести счет. К этому моменту извинений уже штук двести, не меньше.) Они еще болтают, и, прежде чем отключиться, он говорит ей, что любит.

Пика?

Она ему нравилась.

Очень нравилась.

Долго-долго он не решался ей об этом сказать.

Она приходила покупать кофе, они болтали и флиртовали. Иногда Киан встречал ее в компании друзей: скейтбордистов в худи, девушек с розовыми волосами с факультета искусств, парней с толстыми черными кольцами в ушах. Однажды вечером он увидел, как она вместе с девушками из его группы писательского мастерства мелом напротив здания гуманитарных наук пишет: ДРУЗЬЯ, НЕ ПУСКАЙТЕ ДРУЗЕЙ В СТУДЕНЧЕСКОЕ БРАТСТВО.

– Киан, иди к нам! – жестом подзывая его, крикнула Пика. Ему понравилось, как легко она узнала его в темноте. Он и его сосед по комнате подошли к Пике с подругами. – Это мой друг Киан-ирландец. Он сказал, что мне можно его так называть, так что не переживайте, – улыбнувшись, сказала Пика, пока он всех приветствовал. В ответ девушки подняли измазанные мелом ладошки.

После этого Киан пригласил ее выпить, но оказалось, что ей еще нет двадцати одного, и он, прихватив фальшивое удостоверение личности, пошел и купил пива, и все завалились к нему в квартиру, вылезли в окно на крышу и пили под луной.

Так и продолжалось.

Пика появлялась в кампусе, Пика подзывала его жестом, Пика знакомила его с множеством людей – шли месяцы, и эти знакомства становились все круче. Она всегда была ласкова и дружелюбна, и он знал, что нравился ей, но не знал, было это чувство влюбленностью или нет. У нее был такой характер, что казалось, будто она интересовалась человеком, даже когда ничего такого не было. Так она умела смотреть в глаза, слушать и задавать нужные вопросы, и еще она много смеялась. Она открывала душу, потом открывала душу еще больше. Вот какой была Пика – распустившаяся роза. Было приятно греться в лучах ее света. И окружающим это нравилось, и они будто бы тоже проявляли к ней интерес, даже девушки. Может, она тайно испытывала чувства и к другим. Киан уже очень давно ни с кем не встречался. Зато он работал и писал, как раз заканчивал один сборник рассказов и приступал к другому.

В начале отношений между Кианом и Пикой, начиная с той не по сезону холодной осени до первого весеннего тепла, пока они просто дружили, пока все было так просто, он больше молчал, а говорила в основном она. Рассказывала о семье, о братьях с сестрами. Но не говорила, что ее родители были знаменитыми художниками, пока однажды они, гуляя, не услышали доносившуюся из колонок в четырехугольном дворе песню. Они выходили из кампуса, направляясь каждый к своей парковке, каждый к своей машине.

– Обожаю эту песню. Она совершенно не стареет, – глядя на нее, сказал Киан. В тот день на ней была длинная оранжевая юбка с цветочным узором и тонкая белая рубашка, завязанная узлом на животе. Всегдашние качающиеся серьги – она говорила, что делает их сама.

Одно из университетских обществ, расположившись на солнце, отмечало окончание семестра. Немного раньше времени – еще оставалось две полные недели занятий и неделя итоговых экзаменов. Кампус университета Теннесси был одновременно лесистым и урбанистическим, насыщенно зеленым и серебристо-серым. Небо в тот день было суровым – таким безжалостным и прекрасным, что Киан немного заволновался, как если бы вдруг это был последний день его жизни. Он слышал, что их называли «днями синей птицы» – дни, когда небо безоблачное и ослепительно-голубое, обычно после снегопада. Весна уже вступила в свои права, и снег не шел почти два месяца, но день все равно был как будто «день синей птицы», такие дни были идеальными, а что-то слишком идеальное казалось наивысшей точкой.

– Да… на самом деле хук песни написал мой папа… с друзьями… Он их написал целую кучу. Понимаю, это звучит странно. И я не вру. Можешь сам справиться, если хочешь. Его зовут Франклин Клайн. Известен как Инклайн. Он и обложку к альбому нарисовал… Мои родители художники, – добавила она.

– Твой папа написал хук этой песни?! – Киан резко остановился. Эта информация, такая прикольная и неожиданная, вернула ему надежду.

– Ага. Целую кучу. Без дураков. Чистая правда, – сказала Пика. На ней были темные очки, но Киан хотел видеть ее глаза и сказал ей об этом. Она подняла очки на лоб, и они так и стояли, а громкая музыка билась о стволы деревьев. Жестокое небо, послеобеденное время. Ее ясные карие глаза излучали тепло, как имбирный пряник.

– Потрясающе… никогда такого не слышал. Ух… это может прозвучать нелепо, но, по-моему, я просто боготворю твоего папу, – прикладывая руку к груди, признался он. И почему бы тут же не добавить: «И знаешь, Пикассо, по-моему, я боготворю ТЕБЯ. Видишь ли, ты взяла и не оставила мне другого выбора».

– Ах, я ему обязательно передам, поверь мне. Ему понравится, – сказала она и потрясла головой, убирая локоны с лица. Казалось, она немного стеснялась, когда говорила о папе. Возможно, дело было в деньгах. Киан задумался о том, насколько богаты ее родители.

Пика любила спорить, но при этом была так эрудированна и привлекательна, что Киан не возражал. Она была умнее и наблюдательнее его, но он был не из тех мужчин, кто мог бы ей в этом признаться. Она любила обсуждать политику, проявления несправедливости, поэзию, искусство и религию и могла вписаться в любую компанию в любое время. Были ли они у него на крыше или в библиотеке, на прогулке или в ресторане, Пике всегда было комфортно, она всегда была неизменно притягательна.

Узнав ее поближе, он в некотором роде отлепил ее от Шалин. Возможно, Пика уже и так больше не напоминала ему о ней. Его родители оставили Дублин и все остальное в прошлом, чтобы начать с чистого листа. Возможно, все это было фантазией.

Похоже на это.

Так ведь?

Отключившись после разговора с Киллианом, Винсент заглядывает в сообщения.

Первое – от Рамоны: привет с сердечками. Винсент отвечает тем же, и они подтверждают назначенный на субботу видеозвонок.

Второе – от Колма: особых новостей нет, он и его невеста, Николь, в субботу утром едут на сбор яблок. Винсент посылает ему эмодзи с яблоком, просит как-нибудь позвонить и передает привет Николь.

Третье – с незнакомого номера.

Как рис, вкусный? Тебе

лучше?

Винсент совершенно не беспокоит и даже не удивляет, что Батист дал Лу ее номер. Нечего сопротивляться. Теперь это кажется неизбежным, как будто приняла снотворное и вот сон подходит… наваливается усталость… ты перестаешь сдерживаться.

Еще даже не попробовала.

Как раз собираюсь. Чувствую

себя о'кей. Спасибо.

У тебя великолепная

квартира.

Скажи, а?

Ничего, что Батист дал мне

твой номер?

Наверное, меня должно это

беспокоить, да? Вторжение

в личное пространство

и все такое.

Просто я подумал, раз уж

я спал у тебя на диване…

Ты хочешь сказать… раз уж

ты видел мою вагину…

Вообще-то я ее не видел!

(хотелось бы добавить

«к сожалению»…

но не знаю, насколько

это уместно. Лица твоего

я не вижу, поэтому

не уверен.)

Лу, ты… однозначно видел

мою вагину. НЕ ВРИ.

О, к сожалению… нет.

C’est la vérité[33].

У Винсент опять начинает кружиться голова, теперь от разговора. Она откладывает телефон и ест рис – любимой столовой ложкой, набирая с верхом.

Ну ладно. Неважно.

И, кстати, рис

восхитительный. Merci.

Хорошо. Надеюсь,

тебе станет еще лучше,

и с нетерпением жду

завтрашней встречи.

Вот как?

Так точно.

A demain[34], Лу.

A demain, Винсент. Х

Она открывает телефонную книгу и в графе «имя» вводит «ВОЛК». Добавляет эмодзи с волком и большой красный ИКС. Включает телевизор, но не смотрит его. Вместо этого она слушает, как «о, к сожалению… нет» сначала стучит в мозгу, а потом резко набирает скорость и проносится через все ее тело, как будто могло бы вышибить его сквозь высокопрочные оконные стекла прямо на затененный листвой тротуар.

Винсент не прочь побыть одна. Конечно, она скучает по детям и Рамоне, по брату и сестре, родителям и даже иногда по Киллиану, но ей не одиноко. В музее она постоянно среди людей, а телефон то и дело гудит, доставляя сообщения от тех, кого она любит.

И это не от одиночества она с ноутбуком на коленях сочиняет мейл сыну Киллиана, Талли. А скорее под воздействием неизъяснимого чувства, в котором не пытается до конца разобраться. Чувства тяжелого, яркого и неприятного.

По словам Киллиана, он и Талли связываются где-то раз в неделю, то через сообщения, то по почте. Иногда говорят по телефону. Встречались они лишь однажды, когда Киллиан был в Дублине во время турне в поддержку книги, но поговаривали о том, чтобы вскоре встретиться снова. Координаты Талли есть на его сайте, рядом с его черно-белым фото на берегу моря с гитарой.

Кому: TullyHawke@gmail.com

От кого: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

Тема: Привет, Талли. Меня зовут Винсент, и я жена Киллиана Уайльда.

Дорогой Талли!

Меня зовут Винсент Уайльд. В конце девяностых я вышла замуж за твоего биологического отца, но только недавно узнала о твоей маме и о тебе.

Сначала хочу сказать две вещи:

1. Я очень сожалею о том, что Киллиан все эти годы пренебрегал тобой и твоей мамой.

2. Я каждый день слушаю твою музыку с тех пор, как пару месяцев назад обнаружила твой сайт.

Наверное, надо сказать еще одну вещь:

Я нервничаю, набирая это письмо! Ты мне ничего не должен! Это Киллиан много задолжал тебе и маме!

Мы во всем этом не виноваты, но вот, пожалуйста.

Наверное, Киллиан уже тебе сказал, как ты похож на нашего сына, Колма. Может, даже показал фотографии.

Из твоих песен я чаще всего слушаю «Вернись ко мне». Какая хорошая песня. Напоминает Эллиотта Смита[35], которого я очень люблю. Эта песня как биение сердца… без которого нельзя… будто, если у тебя его нет или ты к нему не прислушаешься, случится непоправимое. Мой папа автор песен и музыкант… Меня почему-то всегда окружают музыканты. Поздравляю тебя – с прекрасной музыкой и, кажется, очень хорошей жизнью. 😊

Мы с Киллианом сейчас отчуждены друг от друга. Он терпеть не может этого слова, но по-другому и не скажешь!

Сейчас я живу одна в Париже. Причина, заставившая меня сюда прилететь, не очень-то приятная, но жить здесь мне вполне нравится. Я веду занятия по созданию ювелирных изделий и креативности в музее современного искусства.

Пишу я все это на мягком диване, рядом на столе недоеденная коробка обжаренного риса с креветками. Здесь прохладно, как и положено в конце октября, у меня чуть приоткрыто окно. Я только что заварила свежий чай с корицей.

Понимаю, что слишком разболталась и, наверное, выгляжу странно, но ЕСЛИ хочешь, я бы с удовольствием узнала о тебе побольше! Вполне понятно, если ты не захочешь слишком много рассказывать чужому человеку, но можешь просто писать о своей музыке или о том, что у тебя за окном! Можешь рассказывать о Дублине или о других местах, где побывал! Вскоре после свадьбы мы с Киллианом съездили в Ирландию. Я бы хотела когда-нибудь поехать туда еще раз. Иногда мне вдруг хочется поехать во все места одновременно. Как в том высказывании Сьюзен Зонтаг: «Я была не везде, но это входит в мои планы». Точно про меня.

Талли, я от всей души сочувствую тебе и маме. Правда. Как ты думаешь, она не будет возражать, если я ей напишу? Я решила, что лучше сначала у тебя спросить, ведь Киллиан сказал, что вы с ним регулярно общаетесь.

Всегда твоя,

Винсент Уайльд

PS: Я женщина! Поняла, что не написала этого в самом начале. Я женщина по имени Винсент, в честь Ван Гога. Киллиан называет меня Вин. Ты можешь называть как захочешь.

На следующее утро Винсент лучше, но она все равно напивается ибупрофена и горячего чая, а потом отправляется в музей. Облачное небо будто испещрено плоской кистью, серыми и бежевыми мазками. Она садится на скамейку перед входом и, проверяя почту, прячет подбородок в шарф. Мейл от Талли. При виде его имени Винсент покрывается гусиной кожей.

Кому: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

От кого: TullyHawke@gmail.com

Тема: RE: Привет, Талли. Меня зовут Винсент, и я жена Киллиана Уайльда.

Привет, Винсент!

Честно говоря, твой PS: «Я женщина!» стал ярким лучом радости среди мрачного дня. Под этим я подразумеваю буквальный мрак… в смысле здешней погоды… а не у меня в душе. Сегодня утром в Дублине за окном холодно и дождливо.

Люблю Париж осенний. Люблю Париж в любое время. Именно так поет Коул Портер. 😊 Когда я был маленький, мама все время слушала эту песню в исполнении Эллы Фитцджеральд. Эллу она обожает. Уверен, Эллу обожают все, иначе я не смогу спать по ночам.

Дико[36] видеть твое имя у себя в почтовом ящике, но за последние несколько месяцев в моей жизни случилось много всякой дичи.

Да и у тебя тоже, как я понимаю… из того, что мне рассказали Киллиан и мама.

Спасибо за добрые слова о моей музыке. «Вернись ко мне» была моей второй песней. Сравнение с Эллиоттом Смитом для меня БОЛЬШОЙ комплимент. Он у меня один из любимых. Три года назад, когда песня появилась, ее здесь порядочно крутили. YouTube помогает, да и сайты потокового вещания тоже… но у меня есть другая работа. Держу вместе с сестрой и двоюродным братом магазинчик гитар.

Вот что я сказал Киллиану – и это правда: я рос, не думая, что в моей жизни чего-то не хватает. Лет до семи считал отчима своим биологическим отцом, а когда узнал, что это не так, ничего не изменилось. Он меня официально усыновил, когда мне было четыре года, и вырастил как собственного ребенка. Я всегда считал /называл его отцом… наверное, Киллиан тебе все это уже рассказал? Ты написала «отчуждены», хотя это может означать разное… смотря по обстоятельствам.

Еще раз спасибо, что написала мне и что слушаешь мою музыку. И обязательно, если хочешь, напиши еще про песни и музыку своего папы.

Я хочу как-нибудь познакомиться с Колмом и с Олив тоже. С тобой. Со всеми… если такое возможно? Дикие времена, что и говорить.

Я спросил маму, и она сказала, что ты можешь выйти с ней на связь, прислать мейл. Она просила поблагодарить тебя, что ты сначала спросила на это разрешения. Ее адрес: SiobhanSunshineHawke@gmail.com. Она классная, скоро сама увидишь.

Будь здорова,

Талли

PS: Кстати, я, без сомнения, мужчина. Ну, чтобы у нас по этому поводу была полнейшая ясность. ☺

6

Составьте список цветов, которые вы увидели сегодня утром дома и по пути в музей. Какие цвета повторялись чаще всего? Какие чувства они у вас вызывали?

Сегодня на занятия пришли одиннадцать женщин и четверо мужчин. Возраст разный: от двадцати с небольшим до семидесяти пяти. Женщина, которая старше всех, сообщила Винсент свой возраст в самый первый день. «J’ai soixante-quinze ans»[37], – сказала она, взяв руку Винсент и прикрыв ее своей. Ее зовут Альма, в честь небольшой реки, несущей воды к синему устью и впадающей в Черное море.

Уроки креативности сосредоточены на цвете и наблюдениях, журналирования – на памяти и онтологии. Кто-то из студентов читает вслух свои записи о цвете, остальные кивают и улыбаются, говорят «о, мне нравится», и «вау», и «как красиво». Эти занятия как островки спокойствия и умиротворения в жизни Винсент, что бы там в ней ни происходило. Она даже представить себе не может, что бы делала, если бы не удалось на занятиях создать нужную атмосферу. Прыгнула бы на первый рейс и улетела куда-нибудь еще? Начала бы плакать без остановки? Летом ее психика каким-то сверхъестественным образом окрепла, хотя сама она считала, что это не совсем ее заслуга, но это не спасало он возможности чуть что – сломаться в любой момент. Перемещение из Кентукки в Париж прошло необычайно плавно, и за это она была признательна.

Она ощущает, как ибупрофен и чай медленно делают свое дело и переносить боль становится легче. Почти все участники занятия сидят с опущенными головами, усердно пишут, иногда останавливаются, поднимают взгляд и думают, потом снова пишут. Винсент наблюдает за Лу – тот грызет кончик ручки и смотрит в стену. Потом поворачивается к ней – пока никто не видит, они обмениваются улыбками.

Казалось, она, затаив дыхание, ждала, пока он со своим скейтбордом в последний момент не вошел в аудиторию. И тогда он подмигнул ей. Подмигнул! А она по нему скучала (??), хотя еще и сутки не прошли с того времени, когда они виделись в последний раз. Она вспоминала, как он стоял у нее в коридоре. Вспоминала себя в спальне, голую ниже пояса. Как он коснулся ее макушки и назвал Винсент Рафаэлой, произнеся это с так полюбившимся ей теперь акцентом – акцентом «Лу».

Серый и экрю: небо

Серый: тротуар

Оранжевый: дутая курточка на мальчике

Желтый: лимоны на кухонной стойке

Белый и синий: Nike Лу

Черный: джинсы Лу

Черный: куртка Лу

Зеленый: дека скейтборда Лу

Кремовый: колеса скейтборда Лу

Белый: мой мобильник

Черный: текст в ответе Талли

Красный: кровь у меня между ног (и еще кровь, которая вчера струилась у меня по бедрам и которую видел Лу)

Сидя за письменным столиком, Винсент через какое-то время спрашивает, не желает ли кто-нибудь зачитать свои цвета и наблюдения. Мужчина средних лет замечает, что его жена три дня подряд надевала белые пижамные брюки и голубую рубашку, а сегодня утром была в белой рубашке и голубых брюках. Винсент нравится этот мужчина. Он белый, американец по имени Джонатан; еще три месяца назад он и его жена жили в Киото. Девушка, которая редко делится своими записями, говорит о фиолетовых сливах, лежащих в вазе возле раковины у нее на кухне, и вынимает из сумки клементин, демонстрируя оранжевый цвет. Ее зовут Бунми, она родилась в Париже. Винсент ее обожает. У Бунми всегда глаза подведены стрелками, а носит она либо комбинезоны, либо вышитые юбки. Однажды явилась на занятия в желтых ковбойских сапогах. Другая женщина говорит, что гуляла в l’heure bleue, в синий час.

Задание к следующему занятию: составить новый список наблюдений, теперь сосредоточившись на одном-единственном цвете – зеленом.

Студенты один за другим выходят, Лу останавливается у стола Винсент. То, что с ней происходит, смешно и нелепо. Поразительна двойственность ее чувств: жажда одновременно получить его внимание и пренебречь им.

– Bonjour, Винсент, – говорит он, как раз когда в аудиторию входит Батист. Она быстро отвечает на bonjour Лу и переводит взгляд на Батиста.

– Лу, брат, Видабс, – с улыбкой приветствует их вошедший.

– Ба-твоюмать-тист, – отвечает Лу. Мужчины замысловатым образом пожимают друг другу руки – такое усложненное рукопожатие Винсент до этого видела только один раз. Как часто мужчины ведут себя друг с другом как подростки.

– Ты уходишь? – спрашивает Батист у Лу.

– Ouais[38], – вздернув подбородок, отвечает Лу.

В руках у него скейтборд. На сутулом плече рюкзак. Винсент интересно, что еще там лежит, помимо красок и кистей, ручек и карандашей, альбома. Он молчал, когда остальные говорили о цветах. Морская полоска у нее на блузке, la marinière?[39] Синяя, как голубика. Ее джинсы цвета штормового моря. Помада, от которой губы становятся как от вишневого леденца. Интересно, эти наблюдения попали в его журнал?

– Тогда ладно. À bientôt[40], – говорит Батист.

– À bientôt, – потрепав его по плечу, отвечает Лу и заглядывает в глаза Винсент.

– Хороших выходных, Винсент. Кстати, чудесно выглядишь. Рад, что тебе лучше, – обращаясь к ней, говорит он и поднимает руку в знак прощания. Выходит.

– Спасибо, – говорит Винсент, хотя точно не знает, слышит он или нет.

Они с Батистом в перерыве между занятиями идут в кафе через дорогу. Они говорят о политике и о марше протеста Black Lives Matter[41], назначенном на вечер воскресенья. Лораны ей уже о нем рассказывали. Она представила, как те, вернувшись со службы в церкви, надевают свои жилеты.

– Я пойду. А ты? А Агат? – спрашивает Винсент и откусывает большой кусок от своего pain au chocolat.

Скрестив длинные ноги, Батист пьет кофе. Сквозь тучи упрямо пробивается мягкий солнечный свет. Батист кивает и говорит, что и Мина, и Агат тоже собираются на марш. Он объясняет Винсент, где они встретятся в воскресенье, и напоминает, чтобы взяла с собой бутылку с водой – в прошлый раз она забыла.

– Да, кстати… Лу рассказал мне, что спал у тебя на диване, – поставив чашку на стол и подавшись вперед, говорит Батист.

– Вау. Какой самоконтроль: молчать целых пятнадцать минут и потом выдать такое!

– Merci, – смеясь, говорит он.

– И когда же он тебе это рассказал? – отщипывая от булочки кусочки, интересуется Винсент.

– Вчера.

– А почему сегодня ты его не пригласил с нами в кафе? – спрашивает она, а сама размышляет, где сейчас Лу, что делает. Футбол? Что-то связанное с музыкой? Наверное, что-то светское, где он смеется и убирает волосы от лица.

Моторчик тихонько жужжит у нее между ног.

Батист с чашкой кофе откидывается назад. В кафе людно, на улице тоже. Занятые на вид прохожие целеустремленно идут мимо, а посетители кафе сидят в прохладе и почти не двигаются.

– В среду ты «обиделась на меня» за то, что пригласил. – С чашкой в руке Батист как может изображает в воздухе кавычки. – А теперь ты «обижаешься» за то, что не пригласил, – заключает он, снова закавычивая слова пальцами.

– У него какое-то… дело? – спрашивает Винсент. «По-моему, он видел мою вагину», – этого она вслух не говорит.

– Он помогает Ноэми что-то перевезти. Ты знакома с Ноэми?

– С девушкой из их группы? А ты говорил мне, что он играет в группе? А что он кузен Мины, говорил? Я думала, он твой кузен. – Винсент продолжает есть булочку, пить кофе. Батист вынимает из кармана пачку сигарет и предлагает ей, прикуривая перед тем, как прикурить свою.

– Я однозначно говорил тебе, что он кузен Мины. Просто ты… ты витаешь в облаках… Я что-то говорю, а ты в это время устремляешь взгляд вдаль… потом, уже после, улавливаешь, что я сказал. Где-то там у тебя все и хранится, – коснувшись своего затылка, говорит Батист. На нем снова тот бархатный блейзер, и все, что он только что сказал, правда на сто процентов.

Неужели в чем-то ее так легко раскусить?

– Да, он спал у меня на диване. И приготовил мне чай, так что тебе покажется, что мы практически женаты, – говорит Винсент.

– Тебе Ноэми понравится. Она интересная. – Он продолжает курить, приглядываясь к идущему мимо мужчине. Батист поднимает руку, приветствуя его, и тот машет в ответ.

Они допивают кофе и докуривают сигареты, потом вместе идут к музею. Батист что-то говорит, но Винсент опять витает в облаках, размышляя, знает ли Батист ее так хорошо, как думает. Еще она размышляет, насколько интересной Ноэми считает Лу, и песня Талли по-прежнему крутится у нее в голове.

Кому: SiobhanSunshineHawke@gmail.com

От кого: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

Тема: Милая Шивон

Привет. Это Винсент. Спасибо, что передали через

Талли, что я могу вам написать. Было бы вполне понятно, если бы вы не захотели, чтобы я вам писала! Все это более чем странно, и, как ни старайся, легко начать разговор не получится! Приступлю сразу к сути.

Узнав про вас, я ушла от Киллиана. Не знаю, что ждет нас с ним в будущем. Талли, конечно, все вам рассказал.

Вы и Талли заслужили и заслуживаете намного большего.

Я писала Талли, как он похож на моего сына, Колма.

Ну и… в книге вы прочитали о том, насколько Киллиан считает похожими нас с вами. Так или иначе, думаю, что вы красивая – то есть, а как же иначе!

Из того, что мне удалось узнать самой, у вас хорошая, счастливая жизнь!

Даже не могу точно сказать, что побудило меня написать… и вы, разумеется, не обязаны отвечать мне… но где-то глубоко внутри меня будет мучить чувство упущенной возможности как-то заделать эту трещину.

К тому же нас кое-что роднит: обе чернокожие, замужем за белыми ирландцами и имеем с ними детей, хотя я и американка… Я готова спорить, что у нас много общего. Я уже это чувствую, хотя мы ни разу не разговаривали.

Я писала Талли, что мечтаю, чтобы мы все однажды встретились, я искренне этого хочу. Мне очень нравится его музыка! Слушаю ее каждый день. Такая спокойная и красивая.

Я рада, что, прочитав книгу, вы написали Киллиану.

Думаю, вам это далось тяжело, и уверена, что он тоже этому рад.

Пожалуйста, знайте: из Парижа я шлю вам любовь, и ничего больше.

Всегда ваша,

Винсент

Кому: TullyHawke@gmail.com

От кого: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

Тема: Зеленый

Талли!

Спасибо, что прислал адрес мамы. Я ей написала!

Наши семьи связаны навсегда… независимо от того, что мы решим с этим делать. Пожалуйста, в следующий раз напиши мне, как зовут сестру! И еще расскажи про гитарный магазин! Как уютно звучит… гитарный магазинчик в Дублине. Мне нравится представлять Дублин в дождливый день… все такое серое и зеленое.

Я написала «зеленый» в теме письма, потому что на занятиях по креативности, которые я веду, зеленый – цвет недели. Каждую неделю мы изучаем один цвет.

И под «изучаем» я подразумеваю… «наблюдаем». Обсуждаем все зеленое, что встретилось нам, зеленое из воспоминаний. Мои занятия по журналированию сосредоточены именно на воспоминаниях и в каком-то смысле – на распределении воспоминаний по категориям. Одно из моих любимых заданий – это попросить всех по таймеру за десять минут записать все воспоминания, которые придут в голову. Воспоминания могут быть как незначительными, так и чрезвычайно важными. Цель проста: записывать и записывать, не оценивая и не редактируя… и на все обращать внимание. Никаких запретов. Для некоторых это может стать волнительным опытом.

Сама я, выполняя в этот раз задание по зеленым воспоминаниям, написала о выцветшей зеленой футболке, которую носил Киллиан, когда мы единственный раз вдвоем ездили в Дублин. (Как странно и грустно осознавать, что мы ВСЕ находились в одном и том же городе в одно и то же время!) Зеленой была и вывеска паба, под которой мы проходили, когда шли поесть жареной рыбы с картошкой фри. А еще у меня есть любимый зеленый джемпер… пару лет назад лучшая подруга связала мне его на Рождество.

Напиши мне о своих встречах с зеленым! Я, уж так и быть, буду держать тебя в курсе того, какие еще цвета мы изучаем, если захочешь поучаствовать. Я вообще никогда не устаю от этого, и мне не надоедает слушать ответы других. Все они такие разнообразные и интересные. Какой на самом деле чудесный способ узнать кого-то… слушая их цветовые связи и воспоминания.

Моего папу зовут Соломон Корт. Солоко. Он художник и еще в конце семидесятых – начале восьмидесятых написал кучу песен. Много психоделического фанка.

Я прикреплю несколько ссылок в конце письма!

Здесь, в Париже, я тоже подружилась с одним музыкантом. Электронная музыка.

Кстати, слушаю все три твоих альбома! Купила их вместо того, чтобы слушать в потоковом режиме! Они звучат, пока я делаю серьги. Это моя другая работа.

Ты подписал контракт со студией инди? А сейчас ты работаешь над новым альбомом?

Рада, что мы стали общаться. Рада, что смогла написать твоей маме. Рада, что знаю: ты мужчина, так что не перепутаешь! 😊

Всегда твоя,

Винсент

Неделю спустя Винсент – в шерсти и кружевах – и Агат направляются в Ле Маре на концерт «Анчоуса». Винсент не виделась с Агат с самого марша протеста «BLM», а Лу не видела с того дня, когда они попрощались около музея. Все это время она много работала – обжигала керамические заготовки и создавала украшения, непрестанно слушая песни Талли, Трейси Чепмен и Пола Саймона и доканывая свои уши двадцатичасовой аудиокнигой по истории Парижа. Отдыхала она, свернувшись калачиком с романами Колетт[42] и заваривая неисчислимые порции чая. Она запекала помидоры и готовила скромные ужины, слушая французскую музыку с ее хрипотцой и придыханиями трубы. Она читала дневники Сьюзен Зонтаг, подчеркивая и выделяя места, над которыми задумывалась. Она спала под негромко воспроизводимые у нее в спальне французские фильмы, считая, что это помогает ей лучше впитывать язык. Она ответила на все три сообщения Киллиана и поговорила с обоими детьми. Когда она слышала, что голый барабанящий сосед принимается за свое, то избегала смотреть на него в упор.

К тому же она регулярно посылала мейлы Талли, о чем не рассказывала Киллиану. Она и Талли говорят о музыке и о Париже. О музыке и об Ирландии. Талли пришел в восторг и благоговение, узнав, что Солоко – это ее папа. Винсент рассказывает о Колме и Олив. Талли не задает много вопросов о Киллиане, зато рассказывает об отчиме, Феликсе, и о маме. Его сестру зовут Бланед. У него есть девушка по имени Имер, и о ней он тоже рассказывает. Даже прислал Винсент их фото с прошлого лета, когда они были в Вене. Винсент снова радуется, что была права, считая, что Талли окажется таким же добрым, веселым и открытым, как Колм.

Агат сногсшибательна чисто по-французски – в равных долях уверенная в себе, как богиня, и непринужденная в поведении. Винсент она напоминает героиню картины Климта «Юдифь и голова Олоферна». Агат такая же темноволосая и непокорная. Тот факт, что Агат всегда встречается по крайней мере с двумя людьми одновременно, приводит Винсент в восхищение. Развязывает руки. Частично (в большой степени) Винсент весьма замужем, и часть (большая часть) ее сердца заперта в той клетке. Но у нее также есть часть (маленькая часть), которая из клетки вырвалась. И, пока они шагают к Ле Маре, эта часть бьется в ней, шуршит в прядях ее волос. Из-за этого шороха Винсент спотыкается в своих ботильонах и неожиданно натыкается на Агат, обе смеются.

– У тебя что, ноги дрожат после Gideon 7000? – поддерживая Винсент за плечо, интересуется Агат.

– Что ты? Нет, дорогая! Я им даже не пользовалась, – отвечает Винсент. Вибратор, который ей подарила Агат, по-прежнему располагается в заднем углу верхнего ящика у нее в спальне, в своей бархатной коробке.

– Ну какой тогда смысл дарить тебе рейтинговый, дорогой и просто замечательный вибратор, если ты не собираешься им воспользоваться, чтобы потом дрожали ноги? – говорит Агат и добавляет что-то по-французски. Винсент понимает не все.

– Что я у тебя вызываю?

– Отвращение, – поясняет Агат и указывает пальцем с ярко-красным ноготком вправо. Туда они и поворачивают. – Ты бы не возбуждалась так сильно от Лу Генри, если бы позволила Gideon 7000 выполнить свою работу, – продолжает она. Обе отходят на шаг в сторону, пропуская вперед людей, идущих быстрым шагом. Агат касается серьги Винсент – черного лютика размером с бутылочную пробку. Заправляет за ухо прядь ее волос.

– Возбуждалась от Лу Генри, – повторяет Винсент: ей немного досадно, но приятно ощущать эти слова на языке, приятно слышать, как их отголоски тают на бодрящем ветру вечернего Парижа. Зря она на следующий день после вечеринки с ужином рассказала Агат, что запуталась в своих чувствах к Лу; теперь, о чем бы ни шла речь, Агат заводит разговор о нем.

– Ты ему сегодня обязательно понравишься. Выглядишь очень мило, – резко выпаливает Агат, как будто не может сдержаться.

– И ты. – Они часто говорят это друг другу.

Агат указывает на здание через дорогу, куда они направляются.

– Вечерние развлечения для всех! – говорит она, беря Винсент за руку.

За пару часов до этого Лу прислал ей сообщение – первое с того дня, когда он ночевал у нее на диване.

Ты придешь?

Да.

C’est bon bon bon[43].

Она прикрыла глаза, все вокруг как будто поплыло.

В клубе не протолкнуться, но в снопах света Винсент легко замечает Батиста, чья голова возвышается над толпой. Днем они вместе сидели во дворике музея и ели ланч, смеялись и разговаривали. Она машет, он улыбается и идет навстречу. Его жена Мина рядом, пьет что-то прозрачное – долька лайма подпрыгивает среди кубиков льда.

Мина – эко-богослов. Винсент о такой профессии не слышала, пока не познакомилась с Миной и не услышала впервые это слово из ее уст.

– Это значит, что она любит Бога и природу и ненавидит капитализм… и что мы не заводим детей, – пояснил тогда Батист, а Мина согласно покивала.

Она работает в Саду растений и имеет степень доктора ботаники. Как и Батист, Мина человек большой эрудиции и не стесняется это демонстрировать. Временами она бывает замкнутой, но если сказали что-то, что ей не нравится или с чем она не согласна, – она не сможет промолчать и заведется минут на десять, не дав больше никому вставить ни слова.

Винсент уверена, что Мина ее не очень жалует, но понимает: будь она на ее месте, ответила бы тем же. Вероятно, Мина озабочена тем, сколько времени Винсент и Батист проводят вместе в музее, их встречами на кофе и покурить после занятий. Винсент тщательно следит за тем, чтобы просить Батиста везде звать с собой Мину, но он говорит, что Мину не особо интересует общение и социальные контакты, хотя и необщительной ее не назовешь. Винсент это понимает и потому относится к Мине в основном нейтрально. Однако из-за того, что Винсент хорошо известна надменная мина жены Батиста, это имя вызывает у нее именно такую ассоциацию: кислая мина. А когда Мина, доказывая свою правоту, особенно зацикливается, то это уже вредная мина.

Сгрудившись возле бара вчетвером, Батист и Агат приветствуют друг друга и заводят недолгий разговор, потом Агат отделяется от группы, чтобы заказать выпить. На Мине атласная куртка-бомбер, надетая на эластичное зеленое платье. Когда Винсент сосредоточена на цвете, он оказывается везде. Мина носит много зеленого. Платье красивое, и Винсент так ей и говорит.

– Спасибо. Тот же оттенок зеленого, что у твоего джемпера, правда? – замечает Мина, у которой «округлый» британский акцент. Несколько лет назад она и Батист жили в деревне Хайгейт под Лондоном, откуда родом Мина. Она делает шаг к Винсент. От нее приятно пахнет дорогими цветочно-сандаловыми духами. Она прикладывает всполох зеленой ткани на запястье к джемперу Винсент.

– Да, тот же, – улыбаясь, соглашается Винсент.

– Ты здесь раньше бывала? – спрашивает Мина. Батист стоит спиной, разговаривает с кем-то, Винсент не видно с кем.

– Нет, но я часто хожу в Ле Маре за фалафелями. А Лу говорит, что живет где-то рядом? – говорит Винсент, ставя знак вопроса, хотя и так знает ответ.

– Да, рядом. Ты их группу уже слышала?

Мина нечасто проявляет к ней такой длительный интерес. Винсент размышляет о Мине Харкер из «Дракулы» – и не наделена ли жена Батиста теми же телепатическими способностями, что и ее тезка. Может ли Мина читать ее мысли о Лу? Винсент старается на всякий случай поскорее отвлечься от них.

– Нет пока, но я готова, что бы нас ни ожидало, – говорит Винсент, представляя, как Колм и Олив, будь они здесь, хихикали бы над ее неуклюжими попытками поддерживать светскую беседу в модном парижском клубе. Если не считать их группы, всем остальным посетителям клуба, похоже, от двадцати до тридцати, от силы тридцать с небольшим.

Агат вскоре возвращается с напитками и протягивает Винсент джин с тоником. Мина чуть улыбается Агат натянутой улыбкой, свет мигает быстрее.

Винсент смотрит на мобильник и видит сообщение от Киллиана.

Здесь уже ночь.

Спокойной ночи, Вин. Х

Она убирает телефон. Музыка пульсирует, приятно сбивает с толку мерцающий свет – Винсент хотела бы слегка опьянеть и отключиться.

– Тебе красавица букашка Лу, – наклонившись к ее уху, говорит Батист.

– Что ты сказал? – Ей приходится повышать голос, чтобы перекричать музыку.

– Тебе понравится рубашка Лу, – более отчетливо говорит он.

Батист пьет ирландское пиво из коричневой бутылки, и жизнь Винсент с Киллианом во всех смыслах уплывает за шесть с половиной тысяч километров. Она наблюдает, как Батист по кусочку отскабливает этикетку. Он более сдержанный, когда рядом Мина. Он исключительно мил с Винсент, и они по-прежнему подкалывают друг друга, но он делает это менее очевидно. Вместо этого рядом с ней ло-фай Батист, так же как рядом с Лу почти всегда получает суматошно-активную Винсент.

– Почему мне понравится его рубашка? И вообще, иногда ты говоришь со мной только о Лу. Больше ни о чем. Зачем тебе это? – отпив джина, спрашивает Винсент.

– Ты слышишь лишь то, что хочешь услышать. – говорит Батист так убедительно, что Винсент задумывается, а так ли это на самом деле. Он энергично кивает. Она смеется.

– Понравится чья рубашка? – вклинившись между ними, интересуется Агат.

– Увидишь, – говорит Батист, простирая руку с бутылкой в сторону находящейся перед ними небольшой сцены.

Два парня – один белый, другой чернокожий – поднимаются по ведущим на сцену боковым ступенькам, и Винсент интересно, кто из них сосед Лу, Аполлон, а кто – Сэм. Еще один чернокожий парень выходит на сцену, и Винсент припоминает, что Лу говорил еще о ком-то по имени Эмилиано, но ей не удается определить, кто есть кто, пока за ними не выходит девушка с толстой косой, крашенной в белый цвет и перекинутой через плечо, – Ноэми. На голове у нее светодиодная лента. Наверное, вот что имел в виду Батист, когда сказал, что Ноэми интересная.

Дальше, улыбаясь, Лу выходит на сцену и оглядывает зрителей. Он поднимает обе руки, скрещивает их, разводит их. Когда на него падает свет, Винсент замечает, что на нем свободная бледно-желтая футболка с ван-гоговскими подсолнухами. Батист наклоняется к Винсент, чтобы сказать ей в ухо ouais, и ей кажется, что она прыгнула с высоты и находится в свободном падении.

7

До того как они поселились в новом доме в Калифорнии, Киан никогда в лицо не называл Джека расистом. Но как-то за ужином, когда отец говорил о Дублине, слово вырвалось у Киана само собой.

– Дело было не в работе и не в волнениях… ты хотел, чтобы мы уехали из Ирландии из-за Шалин… ведь она чернокожая… а ты расист. Ты бы так не поступил, будь она белой, – положив вилку на стол, сказал Киан. Он устал, ему было так одиноко, он тосковал по Дублину. У его мамы, Ифы, целый день в тиховарке тушилось жаркое с морковью, луком и картошкой. Это было любимое блюдо Киана, она приготовила его, чтобы он почувствовал, что здесь, так далеко от дома, его любят и хотят утешить. Аппетита, правда, у Киана не было.

Он вырос слушая, как отец с отвращением говорит об отношениях между белыми и чернокожими, об их браках и совместных детях. Все это не имело значения, когда Киан смотрел на Шалин. Он видел очень красивую девушку, с которой ему было весело. Девушку, которую впервые тайно поцеловал после школы у мокрой стены из белого кирпича в тот дождливый четверг сентября. Столкнувшись носами, они рассмеялись.

Киан писал Шалин сумбурные письма и рассказы. Сказки собственного сочинения, как они вдвоем сражались с драконами и жили в шотландских замках, где были таинственные сады и зверинцы со сказочными зверями. В жизни они после уроков, когда родителей не было дома, проводили время друг у друга. В основном они соблюдали осторожность, но иногда были такими же неосмотрительными и безрассудными, как чувства Киана. Шалин занимала все его мысли: рот Шалин, язык Шалин, попка Шалин, ее грудь, сладость у нее между ног. Он просто не мог находиться с ней рядом, не испытывая желания быть внутри ее. И она сходила по нему с ума не меньше.

Однажды все произошло так быстро, что ни один из них никак не попытался остановиться. Он оторвался от нее, нагой и с липким бедром. Потом они минут десять целовались без остановки. Оба потные от жары и возбуждения, они не замечали октябрьской прохлады, врывающейся в ее спальню сквозь чуть приоткрытое окно.

Как-то раз Киан спросил у отца, что бы тот сделал, если бы Киан захотел привести в дом чернокожую девушку, и отец велел больше никогда не задавать ему этот вопрос. Вскоре отец нашел у Киана под подушкой фотографию Шалин. Потом родители Шалин сообщили Джеку, что знают: Шалин и Киан вместе спят – ее отец, вернувшись как-то с работы раньше обычного, застал их наедине. После этого их отношения запутались и усложнились, и они взяли паузу, так как не знали, что делать. А когда родители заставили ее перейти в другую школу, пена взаимного чувства между Кианом и Шалин задрожала и осела – у них не осталось места, которое они бы с уверенностью в сердце могли назвать домом.

Только оказавшись в Калифорнии, за восемь тысяч километров от Дублина, Киан узнал, что Шалин была от него беременна. Отец Киана сообщил о переезде в Калифорнию неделю спустя после того, как встретил в закусочной на другой стороне города заметно беременную Шалин с родителями. Ее вид был последней каплей, заставившей Джека увезти семью, однако Киану Джек не сказал, что видел Шалин и ее родителей, пока они не оказались в Сан-Франциско.

– Твой отец… – начала было мама, сидя за ужином. Джек остановил ее жестом.

– Не тебе в этой семье решать, кто я и что я, – сказал Джек.

– Я ей напишу и сообщу… – заговорил Киан.

Джек с налившимся краской лицом стукнул кулаком по столу. Ифа схватилась за стоявший перед ней стакан.

– Попробуй только связаться с ней или с ее семьей. Будешь делать, как я сказал. Разговор окончен. Неблагодарный какой. Я не позволю тебе не уважать меня в моем собственном доме! – предупредил отец.

Киан рос, до ужаса страшась вспышек гнева отца, того, как быстро он свирепел. Попросив разрешения выйти из-за стола, Киан поднялся к себе и написал письмо Шалин.

Шалин!

Привет. Я скучаю по тебе, правда скучаю. Не знаю, что с нами случилось. Как глупо, что мы отстранились друг от друга. И теперь я в Калифорнии, а ты, наверное, уже больше не хочешь ни видеть меня, ни говорить со мной. Но я твердо верю, что люблю тебя, а раньше никого не любил. Мы молоды, я знаю. И успели наворотить дров.

Ну почему ты мне не сказала, в чем дело? Ну почему я не пошел тебя искать?

Если ребенок мой, ответь мне, пожалуйста. ПОЖАЛУЙСТА. Я хочу это знать. Мне нужно знать. ЕСЛИ ТЫ ТОЖЕ МЕНЯ ЛЮБИШЬ, ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬ МНЕ. Я не хотел уезжать из Ирландии. И остался бы, если бы мог.

С любовью,

Киан

В тот же вечер он бросил письмо в почтовый ящик, но флажок не поднял, решив, что почтальон все равно его увидит и отправит в Дублин.

Киан уже спал, когда Джек вошел к нему в комнату и встал у кровати.

– Если ты хотел заниматься сексом с чернокожей девушкой, это твое дело. Если ты накосячил и сделал ей ребенка, это уже дело мое, – тихо сказал отец. Глаза Киана были полузакрыты, потолочный вентилятор, шурша, крутился в темноте, но воздух оставался неподвижным. Лицо Джека было в тени. Киан, барахтавшийся в море неприятных чувств, подумал, что, наверное, все это ему снится.

Заметив небольшую дыру, которую Киан пробил в стене, отец лишь сказал, что Киан должен заделать ее сам.

Шалин так и не ответила. Киан волновался, что она, видимо, стыдилась, что отцом ребенка был он, и вообще не хотела его знать. Все это было чрезвычайно сложно и слишком запутанно для сознания пятнадцатилетнего подростка, и Киан просто прекратил попытки в этом разобраться.

И только когда отец умер, мама рассказала ему, что до прихода почтальона проверила содержимое почтового ящика и, разорвав письмо, выбросила его в мусорный бак.

Винсент не поужинала, поэтому слегка опьянела от одной порции джина с тоником. Отойдя от сцены, они с Агат закусывают одной на двоих плошкой оливок и слушают, как «Анчоус» играет следующую песню. Люди вокруг танцуют, кто-то поднял руки и дико подпрыгивает. Наклонившись к уху Винсент, Агат громко рассказывает ей какую-то запутанную музейную сплетню, но то и дело останавливается и отстраняется, чтобы посмотреть на нее. Винсент наблюдает за выразительным, кошачьим лицом Агат – она не из заядлых сплетниц, так что, наверное, это что-то важное. Винсент слушает, но смысл улавливает с трудом, так как слышит все равно только половину. И еще потому, что она вся сосредоточена на Лу.

Он за клавишными и мигающими электронными коробками, о которых рассказывал Винсент, волосы падают ему на лицо, и он, не убирая их, кивает в такт. Музыка представляет собой какую-то смесь звонков, гудков и бас-профундо – будто секс в космической ракете или будто в воду роняют что-то тяжелое. Винсент нравится, так как обычно она не слушает ничего подобного. Эта музыка уносит ее еще дальше от дома и от тех аспектов своей жизни, которые она хочет забыть. Например, что каждый новый день она чувствует себя по-другому. А оттого и понятия не имеет, что она почувствует в Нью-Йорке летом, на свадьбе Колма, при личной встрече с Киллианом.

Она скучает по мужу – тому, из времени «до», а ведь Киллиана «до» не существует. Ей каждый раз заново приходится мириться с осознанием, что она убивается по человеку, который никогда не был реален, а их брак тает, как фруктовое мороженое на палочке.

Снова придвинувшись к сцене вместе с Агат, Винсент ощущает басы где-то в горле, низы – в ушах. Батист расположился сбоку – ведь он высокий. Мина, стоящая перед Винсент с Агат, медленно качает головой влево-вправо. Когда Колм и Олив были маленькими, Винсент купила им пластмассовую игрушку – желтый цветочек, который, если поставить его на солнце, делал то же самое. Мина оборачивается и улыбается Винсент, та отвечает ей улыбкой.

Песня заканчивается, все аплодируют и издают одобрительные возгласы. Лу наклоняется, чтобы отрегулировать педаль в нижней части своей установки. Поднявшись на мыски, Винсент замечает, что он в своих Nike, и представляет их стоящими на полу у своей двери. Она все пытается выбросить из головы рубашку с подсолнухами, так как боится, что эта мысль сведет ее с ума, но та по-прежнему желтеет в ярком свете прожектора. Лу выпрямляет спину, и один из парней говорит «un, deux, trois, quatre» – начинается новая песня.

Мина оборачивается.

– Моя любимая. Ноэми поет. У нее чрезвычайно красивый голос, – говорит она.

– Да ну? Как классно. Супер. Chouette[44], – отвечает Винсент, огорчаясь, что говорит как четырнадцатилетний мальчик под кайфом.

Эта песня мягче, она нагоняет сон. Некоторое время слышны только инструменты, потом Ноэми начинает петь в микрофон. Винсент понимает не все, но голос у Ноэми приятный и легкий. Текст на французском. Что-то про l’oiseau bleu, «голубую птицу». В композиции сладкозвучно смешиваются вокал и воздушная таинственность мелодии. Светодиодная лента у Ноэми на голове мерцает в ритм музыке. Винсент думает, что Олив и Ноэми могли бы стать подругами, возраст у них примерно одинаковый. При мысли о том, что на этой сцене все такие молодые, что она им годится в матери, из-за облака, окутавшего душу Винсент, выглядывает что-то похожее одновременно на нежность и меланхолию.

Люди вокруг медленно танцуют, прижавшись друг к другу в темноте. Мина качается в такт музыке. Когда песня заканчивается, к ним подходит Батист. И Винсент, и Агат больше не пьют, а когда Агат отходит, чтобы ответить на звонок, Винсент остается с Батистом и Миной. Все нормально, хотя Винсент, конечно, предпочла бы не быть третьим лишним. От нечего делать она достает из сумочки мобильник и опять читает сообщение Киллиана.

И отвечает ему.

Спокойной ночи, Киллиан.

Ему было бы приятно, но Винсент не может заставить себя добавить эмодзи-сердечки. Она убирает телефон и поднимает взгляд на Лу, зная, что он ее не видит. Слишком ярко горят огни рампы. Пока она об этом думает, он прикладывает ладонь к глазам, защищая их от яркого света. Он оглядывает публику, и стоящий рядом Батист поднимает два пальца в виде «знака мира». Лу ему улыбается и тоже делает «знак мира», потом каким-то образом находит в темноте глаза Винсент и заглядывает в них, или ей это кажется. Так или иначе, он улыбается. Начинается новая песня. Лу пока не пел и даже не прикладывался к микрофону, но сейчас он поправляет его и принимается напевать, а другой парень играет на клавишных. У Ноэми своя клавиатура – она играет на казу.

Агат возвращается, лишь когда эта песня заканчивается, потом «Анчоус» играет еще одну, артисты говорят merci и покидают сцену.

После концерта все стоят на улице, у служебного входа, ждут Лу. Над выходом горит красная вывеска, освещая их пульсирующим гранатовым светом. Все обсуждают американскую политику, но Винсент в обсуждении не участвует – ведь она в Париже и не хочет говорить об американской политике. Хорошо быть на таком расстоянии. А Мина – единственный среди них человек с показным аскетизмом – еще и одна из всех действительно, а не слегка опьянела. Голос ее стал громче, а когда она замолкает, то дважды трогает Батиста за плечо, в одном и том же месте, стискивает его. Батист смеется и принимается воодушевленно связывать то, что сказала Мина, то ли с фовизмом, то ли с фашизмом, но тут Лу толкает дверь. Волосы падают ему на лицо, и ветер сдувает их назад почти в замедленной съемке, как будто они в фильме. Как будто внизу экрана сейчас пробежит написанное заглавными буквами название: «Лодка мечты», а в воздухе повиснет пропетое шепотом Killing Me Softly with his Song”[45].

Увидев Винсент, он обнимает ее крепко обеими руками. Хоть и три месяца спустя, но это их первое объятие. Винсент пытается сдержать набежавшие от восторга слезы.

– Как я рад, что ты пришла. C’est bon bon bon, – говорит он и кивает, зарывшись в ее волосы.

Отстранившись, он совершает свое усложненное рукопожатие с Батистом, целует в обе щеки Мину и Агат. Благодарит, что пришли. Батист что-то говорит на французском, Винсент не понимает, Лу отвечает на английском. Как это очаровательно и задушевно, что при ней они очень часто говорят друг с дружкой на «франглийском», что включают ее в диалог. Винсент улавливает французские слова «запись» и «совершенно новый». Другое слово напоминает ей рубашку Лу и «подсолнух» по-французски: le tournesol. Обращенное солнце.

– Я получила настоящее удовольствие. Понравились песни… твои электронные коробочки и вокал, – глядя на него, говорит Винсент. Ноэми стоит за спиной у Лу, весело болтает с ребятами из группы. Когда Ноэми была на сцене, Винсент видела ее только в профиль. Хотелось бы увидеть все лицо, чтобы разобраться, что чувствует к Ноэми Лу, но та не оборачивается.

– Merci, – наклонив голову, говорит он. – Кстати! Видела рубашку? – добавляет он, держа ткань так, чтобы ей было хорошо видно.

В темно-красном свете вывески рубашка и подсолнухи кажутся скорее оранжевыми, чем желтыми, ткань колышется на ветру. К рубашке Лу надел пару выцветших черных джинсов и цепочку на шею. Продемонстрировав рубашку, Лу застегивает молнию черной спортивной куртки до самого верха, как ей больше всего нравится. Достает из кармана резинку и закручивает волосы сзади в свободный узел. C такой прической Винсент Лу ни разу не видела, как и не видела его не обрамленного волосами лица. Редко ей доводилось видеть неприкрытое великолепие возвышающегося горкой носа, когда бы не отвлекали готовые упасть на лицо локоны.

НАТ. ЛЕ МАРЕ – ВЕЧЕР

Винсент буквально потрясена Лу. Она не может оторвать от него глаз.

РАССКАЗЧИК (З. К.)

В эти мгновения Винсент вся лучится изнутри теплым, тающим светом.

– Мне нравится. – Она говорит в основном о рубашке, но и обо всем происходящем.

– Ах, Винсент Ван Гог… теперь понятно. Ты ее надел, зная, что она придет. Как мило, – говорит Мина, обращаясь к кузену, и проводит в воздухе пальцем от его ключицы до того места, где кончается теперь спрятанная под курткой рубашка.

– Действительно мило, даже очень, – поддразнивает Батист. И тут же сообщает, что они с Миной уходят.

– Так рано? – глядя на Батиста, удивляется Агат.

Мина бросает взгляд на мобильник, проверяет время.

– Совсем не рано, – безразлично говорит она.

– Ну… все относительно, наверное, – замечает Агат. Они с Миной синхронно пожимают плечами, хотя друг с другом не согласны.

– Ты тоже уходишь? – спрашивает Лу у Винсент.

– Я… – глядя на Агат, начинает она.

– У меня сегодня много возможностей. Там еще одно сборище… с другой группой приятелей… слушай, за меня не переживай. Веселись и наслаждайся! C’est une nuit magnifique[46], – говорит Агат и тут же рассказывает про другую модную вечеринку, куда и направляется сама, утверждая, что «для нас, молодых» вечер только начался.

Винсент размышляет о французском слове «молодой». Jeune. Как раньше она все время путала его с испанским, joven. Как долго она еще будет ощущать себя молодой? Jeune. Joven.

Перед уходом Агат обнимает Винсент, они обмениваются поцелуями. Батист и Мина тоже прощаются с остальными.

– Не хочешь прогуляться? – спрашивает ее Лу. Très jeune[47]. Она кивает. Один парень из группы и другой, неизвестный, грузят в пузатенький оранжевый фургон – с бампером, оклеенным наклейками, – клавишные инструменты, шнуры и оборудование. – Обычно я помогаю, но сегодня выиграл спор. А Эмилиано проиграл, – наклонившись к ее уху, говорит Лу.

– Спор о чем? – повернувшись к нему, интересуется Винсент. Она понимает, что белый парень пониже ростом и есть Эмилиано, значит, чернокожие – Аполлон и Сэм.

– Э-э… потом расскажу. Пошли отсюда, – отвечает Лу.

Он сообщает ребятам из группы, что уходит, но с Винсент никого из них не знакомит, и она пока не знает, что об этом думать. Зато знает, что думать о том, что, когда они с Лу направляются прочь и доходят до угла, его рука ложится ей на талию. Под осенними звездами и набоковскими арабесками освещенных окон она ощущает себя sauvage[48]…

Они неторопливо бредут в сторону Сены.

8

Желтые и белые отблески на воде. Винсент и Лу сидят, болтая ногами, курят и разговаривают. Почти соприкасаются коленями, однако Винсент сознательно старается держать дистанцию. Воздух мягкий и прохладный. Шарф Винсент оставила дома.

– Тебя действительно не смущает, что я тебе гожусь в матери? – спрашивает она.

– Пффф! Когда я тебя впервые увидел, то подумал, что ты, может, лет на десять меня старше, не больше. Ты выглядишь очень молодо… сама знаешь. В зеркало ведь смотришься. И потом, про это ты одна думаешь. Я-то уж точно нет, – ухмыляясь, говорит он.

У нее есть седые волосы, но немного, и ей даже нравится. Когда волосы распущены, седина почти не видна, серебро лишь слегка проблескивает сквозь черное. Волосы она больше не красит и с интересом ждет, что когда-нибудь станет совсем белая.

– Попробуй только сказать: «У чернокожих нет морщин на роже», – я тебе вот этой сигаретой лоб прижгу.

– Comment?[49] Что это означает… у чернокожих?.. – укоризненно качая головой, спрашивает Лу – это так по-французски, что она улыбается.

– Ах да… Ну да ладно… глупости. Сколько времени? С тобой я время не чувствую, – доставая из сумочки мобильник, признается она. Она будто порхает, свободная, снова ощущая себя подростком. Уже поздно, и вокруг так красиво. Когда парижане вообще успевают заниматься делами? Как они все вот просто не бродят по улицам с открытыми ртами и удивленно распахнутыми взглядами?

– Хорошо. Ты опять комплименты мне говоришь. Снова. И, как и прежде, я не откажусь, – говорит Лу. – Сегодня пятница. Какая разница, сколько времени? Мне, например, все равно.

– Вообще-то уже суббота. – Она подносит к его лицу мобильник, показывая время, он жмурится от света экрана.

– Отлично. Так даже лучше, – говорит он.

Ее телефон вибрирует, пока экран повернут к Лу – маленькое землетрясение в ладони.

– Похоже, тебе сообщение от какого-то Киллиана, – замечает Лу, так как она не успевает повернуть экран к себе. Винсент в смятении читает.

Вин, я тебя люблю. Когда

поговорим?

– Ой… это…

– Слушай, не мое дело. Ну, разве что у тебя ревнивый муж, который решит убить меня за то, что его жена так поздно задерживается со мной? – Лу улыбается одной из тех улыбок, из которых обычно рождается полноценный смех, но он не смеется, а просто докуривает сигарету. Ласково похлопав ее по бедру, он кладет руку на бетон.

– Нет… такого мужа у меня нет, – говорит Винсент.

В Кентукки время ужина. Интересно, чем там, дома, ужинает Киллиан. Он терпеть не может готовить. Наверное, берет каждый день навынос или тосты с сыром жарит да пиццу замороженную ест.

– Но у меня есть… ну… мы разошлись. К тому же он в Кентукки, а я сижу и курю здесь, на берегу Сены, с двадцатичетырехлетним парнем, – говорит она и легко тушит сигарету – с той же легкостью ее мечтательно-подростковые чувства потушило сообщение Киллиана.

Лу – единственный в Париже человек, кому она рассказала, что они с Киллианом расстались, а не использовала приставку «бывший». Она наконец, впервые за вечер, не прилагает усилий, чтобы не касается Лу коленом, а, наоборот, прижимает ногу к нему, и это ей кажется не менее важной вехой, чем полет на Луну.

– Разошлись, – повторяет он, глядя на воду. За спиной у них проходит большая группа парней, они смеются, разговаривают. На другой стороне реки покачивается Бато-Муш[50]. Вдали пронзает ночь сияющая Эйфелева башня.

– С Киллианом мы прожили вместе примерно двадцать пять лет. Где-то со времени твоего рождения, если уж на то пошло, – говорит Винсент, кладя голову ему на плечо. И эта веха не менее важна, чем открытие двойной спирали молекулы ДНК.

– Ух ты. Как до-о-лго. Я ведь довольно старый, – говорит он.

– Согласна. Это долго. – Она чуть прижимается к нему. – И вот что интересно: здесь я чувствую себя не так, как ожидала, а ведь до этого всю свою жизнь я имела довольно твердое представление о том, кто я, как и на что реагирую. Я бы подумала, что, живя в Париже одна, растеряюсь и впаду в депрессию, но этого так и не случилось. Мне хорошо. Я узнала о себе что-то новое – не думала, что смогу так себя ощущать… на таком огромном расстоянии от всей остальной своей жизни. Вот это сюрприз!

– О! Как мне все это нравится и как я рад это слышать. Я очень доволен, что ты здесь. Мне так приятно слушать, когда ты что-то объясняешь. К тому же твои волосы приятно пахнут. Но здесь-то как раз не une surprise[51]. Можно было догадаться, – говорит Лу.

– Merci beaucoup.

Тишина.

– С удовольствием пригласил бы тебя к себе. Тебе уже пора домой? – интересуется он.

Винсент кивает. Ткань его куртки, мягкая от носки и теплая, даже на холоде, впитывает ее слезы облегчения. Она в Париже. Она одна.

– Можно тебя проводить?

Винсент закрывает глаза и снова кивает.

По дороге к ней домой Лу показывает любимые места: обкатанные бортики и каменные стенки фонтана, где они с приятелями катаются на скейтбордах, магазин, где купил любимый винтажный синтезатор Casio. А когда они проходят мимо булочной и обсуждают французский «декрет о хлебе», он ведет ее в обход, по площади Сент-Оппортюн, чтобы показать булочную, где работает его сестра.

– Как ее зовут?

– Лизетт. Ей двадцать один год, – говорит он.

Одни двадцатки. Винсент ничего не знает о нумерологии, но окружающий мир так и кричит о двадцати. Двадцать пять. Двадцать четыре. Двадцать один. Лу и Лизетт по столько же лет, как и Колму с Олив, и, как и Колм, Лу родился первым. Винсент представляет мать Лу на романтической прогулке с Колмом, и ее обуревает неясная, смягченная ревность. Это чувство будто накрыто подушкой или тонет в постороннем шуме.

– Лу и Лизетт… какая прелесть. Приятно слушать и произносить, – говорит она. – У вас хорошие отношения?

– Довольно хорошие. Правда, она не упускает случая указать мне на мои ошибки, – говорит Лу, и в голосе его слышится смех.

Навстречу идет пара, держащаяся за руки, и Винсент с Лу решают расступиться, давая им пройти. Одним движением с готовностью и развязностью, которые очаровывают Винсент, Лу поднимается на низкий бортик и тут же с энтузиазмом спрыгивает, приземляется рядом. Ей впору визжать от восторга, но она просто берет его под руку, и так они доходят до ее дома.

– Тебе пора домой, а мне – заходить внутрь, – говорит Винсент, указывая на здание.

– Понял. Но сначала вопрос, – просит он. Она молчит. – Хочешь, одну вещь покажу?

– Давай, – соглашается она, поправляя сумочку и завязывая узел на поясе плаща.

Наклонившись вперед, Лу делает стойку на руках и ходит так, позвякивая карманами, то удаляясь от Винсент, то приближаясь к ней. Куртка и рубашка задираются, открывая живот и темную, в пуху, линию, уходящую в джинсы. Оттолкнувшись от земли, он приземляется обратно на ноги.

Винсент аплодирует, замечая, что с его умением жонглировать фруктами и ходить на руках он явно упустил возможность цирковой карьеры.

– Поцеловать тебя нельзя, зайти к тебе нельзя… вот я и решил хоть на что-то употребить всю эту энергию, а то взорвусь, – поясняет он.

– Ой да ладно, – говорит она вслух, а сама думает: «Черт возьми!» Не зная, что еще сделать, она обнимает его. Отстранившись, но по-прежнему стоя близко, она проводит рукой по его щеке. – Так… ты бутылочная ракета?[52] – спрашивает она. Я тоже бутылочная ракета, сам увидишь. Дай срок.

– Раз ты так говоришь.

– Та же энергия была у тебя, когда ты сказал, что, к сожалению, не видел мою вагину?

– Однозначно. И это было одним из самых несчастливых событий в моей жизни, – кивая, говорит Лу. – Ты чем-то прикрылась. Мне было ужасно досадно!

– А ты потом расскажешь мне о споре с Эмилиано? – отсмеявшись вместе с Лу, спрашивает она.

– Да. А ты потом расскажешь мне о Киллиане… может быть, если, конечно, захочешь?

Киллиан.

Не Киллиан.

Лу.

Лу, я не могу тебя поцеловать.

Но разве я не могу тебя поцеловать?

Разве ты не можешь меня поцеловать?

Разве мы не можем делать все, что нам заблагорассудится?

– Ты правда хочешь меня поцеловать? Хотя нам еще предстоит во многом разобраться? – спрашивает она, большим и указательным пальцами теребя мочку его уха и заглядывая ему в глаза так, будто может окунуться в них с головой.

Лу шепчет что-то по-французски и заканчивает фразу словами:

– Bonne nuit[53], Винсент.

Он привлекает ее к себе и обнимает. Берет за руку и держит пару секунд, потом отпускает.

– Bonne nuit, – отвечает она. Он поворачивается, чтобы уйти.

Она смотрит ему вслед. Ждет, чтобы оглянулся. И он оглядывается. И сразу медленной трусцой пускается через улицу, плавно проскальзывает между двумя идущими в разных направлениях людьми – выписывая иероглифы в темноте.

В розово-золотом тепле полутемной квартиры Винсент вешает у двери плащ и забивает в Гугл-переводчик слова, которые он прошептал, чтобы убедиться, хотя и уверена, что услышала и поняла их верно.

Мое единственное желание.

В предпоследнем классе старшей школы Киан создал литературный журнал и назвал его FOCAL – «Слово» по-ирландски. Задолго до этого в школе уже был литературный журнал, но его упразднили. Киан с воодушевлением бросился возрождать его, и у него были хорошие отношения с педагогами, теми, чьи классы и материалы он собирался использовать. После занятий он проводил долгие часы, трудясь над журналом.

Отец Киана много работал, и мальчик, бывало, не видел его по несколько дней. У мамы тоже было много дел: церковь, собрания общественного объединения местных жителей, мероприятия на работе у отца.

Сам не понимая как, но он почти всегда мог отвлечься настолько, чтобы не думать о Шалин. Он ей писал, но она так и не ответила. Пытаться ей звонить было очень уж неудобно. К тому же она, наверное, с головой погрузилась в заботы о ребенке. Ее ребенке. Их ребенке. Возможно. В голове все путалось от мысли, что вдруг с Шалин и ребенком случилось что-то ужасное. Вдруг один из них умер. Как узнать? Его дублинские друзья – те, с которыми он пока общался, – с Шалин знакомы не были. Их спросить он не мог. Даже если бы они случайно услышали о чем-то ужасном, приключившемся с девушкой их возраста, то не увидели бы связи.

Киан представлял, что, окончив школу, поедет в Дублин и попытается ее найти. Возможно, он увидит ее гуляющей с ребенком на руках. С мальчиком, у которого его волосы. Или с девочкой, у которой его глаза. Когда ему не спалось, он часто лежал у себя в комнате в этом большом стеклянном доме на скале у воды и думал.

Джек хорошо зарабатывал в технологической компании. Киан ни в чем не нуждался и поэтому легко находил себе друзей. Дом Вудсов превратился в место, куда все приходили зависнуть после школы и на выходных, особенно когда родители были заняты или уезжали из города. Однажды на рождественские праздники, когда родители уехали на четыре дня, Киан и его друзья устроили вечеринку. Девчонки, которых он не знал, нюхали кокаин с бортика маминой ванны на втором этаже; ребята, которых видел раньше лишь мельком, делали на веранде кег стэнды[54].

На кухне было полно народу, одних он узнавал, других – нет.

Одна девушка, Эмма, дочь его учителя литературы, стояла, освещенная светом открытого холодильника.

– Слушай, Киан. Ничего, если я тост с сыром приготовлю? Я не пью. Обещала, что сегодня отвечаю за развоз по домам, – сказала она, указав на девчонок во фланелевых брюках. – А мне так хочется тоста с сыром.

– Можете остаться, если хотите. Почти все остаются. И да, конечно, можешь сделать тост с сыром. У мамы там целая полка дорогих сыров. Бери все, что хочешь, – сказал Киан.

Эмма ему нравилась; она была симпатичная и приятная. Носила свободные джемпера и рваные джинсы, цветастые ботинки «Доктор Мартинс». Они ходили вместе на один предмет – фотографию. В первый день, когда они познакомились, преподаватель поставил их в пару, дав задание взять друг у друга интервью, и Эмма рассказала ему о своей любимой группе, «Nirvana». Она вытащила из рюкзака кассету альбома «Bleach», сказала, что скопирует ему, и на следующий день принесла обещанное.

– Ой, спасибо, все нормально. Мы здесь спать не завалимся. Не напрягайся. У тебя, конечно, просто потрясающе… ты буквально живешь в стеклянном доме, – сказала она. – Ага, нашла! – Она взяла неоткрытую головку чеддера и закрыла холодильник.

Киан его снова открыл, чтобы достать масло, и сходил в кладовку за хлебом. Они вместе пробрались к стойке. Кто-то включил в гостиной на полную громкость «Poison» Белла Бива Дево, и кухня немного очистилась.

– А это что? – Эмма указала на тостер.

– Американцы еще многого не знают о гренках, – сооружая ей сэндвич, сказал Киан. Он объяснил, что это такое, и сказал, что готовить тосты с сыром ему больше нравится в тостере, чем в сковороде. Он сказал, что это, в общем-то, единственное блюдо, которое он умеет готовить, и вытер край ножа для масла об обертку из фольги.

– А твой акцент… к тебе все постоянно пристают с этим? Мне он очень нравится. Скажи, как меня зовут, – попросила Эмма.

– Тебя зовут Эмма. Эмма Шарп, – улыбаясь ей, сказал Киан.

– Обожаю. Весь день бы слушала, как ты говоришь. Папа считает, что ты очень хорошо пишешь. Ты у него в любимчиках.

– И он у меня тоже.

– Можно мне как-нибудь почитать что-то из твоего?

– Это ведь как-то неудобно? – смеясь, сказал Киан. Он положил сэндвич в тостер и повернулся к ней.

– Необязательно. – Эмма пожала плечами. – Совсем скоро я все равно прочту все в FOCAL.

Первый номер должен был выйти после Нового года. Отец Эммы был основным преподавателем, участвовавшим в возрождении журнала, и именно в его классе Киан чаще всего оставался после занятий. Мистер Шарп был современным и крутым, таким непохожим на зануду – учителя литературы, который был у Киана в прошлом году.

– Вообще-то в первом номере моего материала не будет… Подумал, что это было бы странно, ведь я редактор, – сказал Киан.

Он облокотился о стойку, на которой стоял тостер, и почувствовал, как спину обдает теплом.

– О… ну тогда в следующем, да? Но ты все же позволь мне заранее ознакомиться.

– А вот покажи мне свои фото – я бы использовал их в литературном журнале, а я покажу тебе, над чем работаю, – предложил Киан. На занятиях он видел ее с толстым альбомом, полным черно-белых фотографий. – Это плюс тост с сыром, вот и договорились.

– Договорились. – Эмма протянула руку, он ее пожал.

Она попросила показать ей его комнату, и он повел ее туда. Ему не забыть, что внизу из стереосистемы в гостиной звучала песня «It Must Have Been Love»[55] в исполнении группы «Roxette». Что под наплывающие струнные и грохочущие басы он наблюдал, как Эмма ела тост, который он ей приготовил, и ходила по комнате, касаясь предметов. Она говорила, вытирала губы, разглядывала висящие на стенах картины, подходила к нему совсем близко. Он откинулся и лег на кровать, не понимая, почему все это вызывает в нем бурю чувств.

В тот же вечер, чуть позже, в темном коридоре возле его комнаты они впервые поцеловались под нестройный хор гостей, орущих внизу припев из «Africa» группы «Toto». Но ему не давало покоя вот что: в тот момент он подумал, как сильно она понравится папе.

Эмма была белой. Эмма не была Шалин.

Как широко раскрыла бы она глаза, скажи он ей, что у него ребенок в Ирландии? И что он даже не знал, мальчик это или девочка?

Когда Пика спросила его о первой девушке, он рассказал ей не о Шалин. Он рассказал ей об Эмме Шарп.

9

В субботу утром Винсент в белой ночной сорочке и пушистом кардигане пьет горячий шоколад и ест из чашки ежевику. Она посылает сообщение Агат:

ТЫ БЫ ОБРАДОВАЛАСЬ,

УЗНАВ, ЧТО ТЕПЕРЬ НОГИ

У МЕНЯ ДРОЖАТ???

Агат отвечает.

ЭТО ЛУЧШЕЕ СООБЩЕНИЕ,

КОГДА-ЛИБО ПРИХОДИВШЕЕ

ОТ ТЕБЯ.

Наверное, мне надо

обидеться. Ведь мои

сообщения всегда оч

хороши!!

Согласна, но именно это —

ПОТРЯСАЮЩЕЕ. Если ты

провела ночь с Gideon

7000, я так полагаю, ты

вернулась домой… одна?

В общем и целом.

А ты повеселилась?

Да! И домой пришла

не так уж поздно.

Ну как там наш Лу, скажи

на милость?

Скрылся в ночи.

Хотя я, признаться, завидую,

он ОЧЕНЬ симпатичный.

Напоминает того актера,

от которого все маленькие

девочки без ума.

Какого?

Тимоти… Как там его.

Тимоти Шаламе.

Да. Волосы вроде такие же

и мечтательный взгляд,

точно.

Не притворяйся, что забыла:

на вид они и возраста

примерно одного! Носы,

правда, абсолютно

разные. К тому же у Лу

исключительная задница.

Обещай, что куснешь ее за

меня, когда представится

случай?

Ух ты, я-то как раз

по носам, и проблема

в том, что я ОДЕРЖИМА

носом Лу. Кстати…

Я ПОКА СОВСЕМ

НЕ ОБРАЩАЮ ВНИМАНИЯ

НА ПРОСЬБУ УКУСИТЬ

ЕГО ЗА ЗАДНИЦУ, НО…??

Погоди-ка, а чему

завидуешь-то?

Тому, до какой степени

он тебе нравится!

Ты при нем совершенно

преображаешься.

Разве?

Oui! Становишься

вспыльчивой, а еще…

у тебя появляется

румянец сексуальной

неудовлетворенности.

И это достает!

Никогда не слышала

о румянце сексуальной

неудовлетворенности,

благодарю,

Агат!: P

Не такая уж ты mysterieuse

как сама считаешь!:

P Что делаешь сегодня?

Сама угадай, раз уж я

не такая таинственная!

Думаю, будешь, наверное,

заказами ювелирными

заниматься? Потом выйдешь

прогуляться?

Именно это я и собираюсь

делать. Ты что, ведьма

какая-нибудь??

Нет, а жаль.

Просто тебя знаю,

вот и все. Я остаток дня

в музее, давай попозже

поболтаем. И пусть ноги

дрожат!!! х

О боже, я тебя люблю. Хо

И я тебя.

Винсент заканчивает завтракать, когда ей приходит сообщение от Лу со ссылкой на песню «Pour un flirt avec toi»[56] Джейн Биркин и Кристофа Миоссека. «Чтобы пофлиртовать с тобой».

Доброе утро, Винсент.

Послушай это. Напиши,

что ты о ней думаешь?

Электронный эффект

прерывистого звука…

особенно хорошо выражает

то, чего не выразить

словами.

Слабо прислать мне песню,

которую ты хочешь, чтобы

я послушал?

Сейчас в парке, играю

в футбол. Телефон

на некоторое время отложу,

но потом давай знать,

что и как у тебя.

Винсент решает послушать песню, как только будет готова, когда уже ждать будет невмоготу. Она надевает черный льняной комбинезон и идет в студию, где, взявшись за хрустальные ручки, распахивает окна. Мелкий дождь ставит кляксы на стекло.

Чтобы пофлиртовать с тобой.

Свой интернет-магазин она открыла десять лет назад. В Париж привезла лишь самую малость принадлежностей для создания ювелирных изделий. У Авроры всего этого и так было много. Над столом, где стоит печь для обжига глины, целая полка жестяных банок всех цветов радуги, в которых аккуратно расставлены кисти и инструменты: кусачки для проволоки, булавки, соединительные колечки, швензы, ножницы. Вскоре после приезда в Париж Винсент сходила в магазин и закупила коробок с полимерной и керамической глиной, глазурь, акриловые и масляные краски. Спагетницу для выравнивания глины. Пергаментную бумагу, скалку. Она заказала такие же шаблоны и формочки для печенья и глины, какие использует дома.

Чтобы пофлиртовать с тобой.

Субботнее утро у Винсент всегда уходит на выполнение заказов. Сегодня ей нужно отправить около пятидесяти. Потом надо отшлифовать и отполировать несколько деталей и поставить для обжига в печь партию керамических бус и кулонов.

Чтобы пофлиртовать с тобой.

Пока они пекутся, она распечатывает наклейки для конвертов и ставит галочки на соответствующих заказах в интернет-магазине, предназначенные для обратной связи с покупателями: пусть знают, что товары уже едут к ним. Так оно и будет, когда во второй половине дня Винсент отнесет их на почту возле Лувра, как делает каждую субботу. На почте уже ждут, чтобы она влетела в своем комбинезоне и с небрежно собранными на макушке волосами. «Это опять дикая Уайльд», – иногда говорит ей один пожилой мужчина, после «bonjour», и это всегда улучшает ей настроение.

Чтобы пофлиртовать с тобой.

Плейлист Винсент в студии: Плейлист № 1

“Brave” by Sara Bareilles

“Countdown” by Beyoncé

“Burn” by Ellie Goulding

“Cherry Bomb” by the Runaways

“Video” by India.Arie

“Give Me One Reason” by Tracy Chapman

“Wonder” by Natalie Merchant

“Seether” by Veruca Salt

“Savage” by Megan Thee Stallion

“Blank Space” by Taylor Swift

“L.E.S. Artistes” by Santigold

“Cobrastyle” by Robyn

“Just Like a Pill” by P!nk

“Hold On, Hold On” by Neko Case

“I Try” by Macy Gray

“Believe” by Cher

“Does Your Mother Know?” by ABBA

“Criminal” by Fiona Apple

“What Kind of Man” by Florence + the Machine

“Running up That Hill” by Kate Bush

Музыку Винсент еще не включала. Обычно она с этого начинает. Лишь из окон доносится какой-то шум. Шипение многочисленных машин и голоса. Порхающие отрывки птичьего пения. «Бом-м-м» церковного колокола и мяч – прыг-прыг-прыг.

Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой. Чтобы пофлиртовать с тобой.

Хотя сосредоточиться почти невозможно, Винсент уходит с головой в работу, и вот уже к отправке готовы двадцать пять пар серег. Половина заказов. Незнакомая песня Джейн Биркин тревожит ее, и Винсент думает, уж не собирается ли ее жизнь круто измениться.

Все, больше ждать невмоготу.

Она ложится на спину, ставит песню. Кладет мобильник на живот, закрывает глаза. Представляет себе, как Лу в коротких шортах играет в футбол в замедленной прокрутке – его жеребячье тело, лоснящееся прохладной росой.

Винсент в студии: плейлист № 2 (версия Лу)

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

«Pour un flirt avec toi» by Jane Birkin and Christophe Miossec

Когда Винсент наконец решает встать с пола, у нее кружится голова и она пишет сообщение Лу, зная, что увидит он его не сразу.

Очень понравилась песня.

Спасибо, что прислал.

Что я думаю: прослушала

десять раз подряд, не в

состоянии встать с пола.

Сегодня приготовлю

фарфалле со сливочным

соусом и горошком, схожу

погулять. Ты успеешь

проголодаться?

А эта песня для тебя. Х

Она посылает ему «Цветок» Лиз Фэр, понимая при этом, какое отчаяние вызвало бы это у Киллиана, знай он, что она шлет двадцатичетырехлетнему парню песню, которую они слушали вдвоем, но именно эта песня первой пришла ей в голову, так как она точно выражает ее чувства. Она нажала «отправить», не дав себе времени устыдиться всего этого распутства. Она никогда спонтанно на такое не идет и дома, в Штатах, так бы не поступила, но с Лу… И это Париж, и солнце выглянуло из-за серой тучи. Уж не радуга ли это? Да, в песне «Цветок» Лиз Фэр откровенно поет о своем желании трахнуться с парнем и, да, Винсент (откровенно) хочет (откровенно) трахнуться с Лу. Пусть разум и сердце пытаются это желание обойти или задвинуть, но она (ее вагина) неизменно к нему возвращается.

ЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУ.

У Киллиана были секреты, он их все хранил и хранил, хранил и хранил, хотя Винсент изо всех сил старалась от него ничего никогда не скрывать; даже те свои черты, которые не очень любила или в которых не хотела признаваться, она открывалась ему, и, конечно, он тоже ей что-то рассказывал, они ведь были женаты двадцать четыре года, но не рассказал о себе однозначно величайшее и важнейшее, хотя должен был, и нет, он ей не изменял, но и помимо адюльтера есть вещи, способные разнести в клочья брак, а она уже много месяцев не была с мужчиной, с которым хотела быть, и вчера достала из коробки Gideon 7000 и воспользовалась им, думая о Лу, думая только о Лу, думая только о Лу и чувствуя себя такой виноватой, что хотелось это делать еще и еще, потому что при этом она ощущала себя живой, а не тратящей жизнь в напрасном ожидании, что кто-то еще расскажет ей свои секреты, потому что ей сорок четыре и она может хранить свои собственные секреты и делать с жизнью все, что захочет, а не все ждать и ждать, ждать и ждать, ждать и ждать, ждать и ждать, ждать и ждать – и что теперь? Теперь она хочет, чтобы Лу Генри слушал песню «Цветок» Лиз Фэр и чтобы он так возбудился, слушая песню и думая о Винсент, думая о том, что она думает о нем, она хочет, чтобы он так возбудился, слушая песню, что мог случайно кончить, не успев содрать с себя свои бесполезные бледно-персиковые шорты.

Винсент заканчивает с остальными заказами и с полной сумкой посылок идет на почту. Когда она возвращается к себе, ее ждет букет фиолетовых ирисов от Киллиана и письмо от него в придачу – конверт из коричневой бумаги, темно-красная сургучная печать. Почтовый штемпель десятидневной давности. Войдя в квартиру, она открывает конверт.

Моя дорогая Винсент!

Письма помогли мистеру Дарси и капитану Уэнтворту, не говоря уже о многих других, так почему бы и мне не попробовать? Без тебя мне вечерами становится как-то совсем затхло, когда я брожу по нашим коридорам в пижамных брюках, что ты подарила мне на прошлое Рождество, и в футболке «Барак Обама», которую нам выдали в 2008 году, когда мы пожертвовали денег на его предвыборную кампанию. В дневное время мне удается как-то брать себя в руки, но лишь напоказ… для работы. А этот огромный пустой дом? Ужасно находиться в нем без тебя. Мне кажется, я могу умереть от понимания, что сам во всем виноват.

Если сказать тебе, что сам не знаю, что на меня нашло, это, как я понимаю, делу не поможет, зато правда.

Я знал: меня ждет успех. Знал, что, если напишу эту книгу, мой агент продаст ее за очень дорого. И знал, что, написав ее, разрушу нашу семью. Мне все это казалось немного похожим на «сделку с дьяволом», и ощущение не пропало до сих пор.

Я должен был как минимум заранее признаться тебе лично, даже если уже решил идти по этому пути.

Ничего нового я здесь не говорю и боюсь, что в реальности отошел на невероятно длинное расстояние от доблестных выдуманных джентльменов, упомянутых в первой строке этого письма.

Просто хочу, чтобы ты знала, что я постоянно думаю о тебе. Каждую субботу посылаю тебе цветы, представляя тебя в Париже с развевающимися на ветру волосами. Представляю тебя там с каменными черепахами цвета морской волны в фонтане. Я вспоминаю, как мы вместе ходили в Сады Марко Поло, дети были маленькие, мы сидели под сенью деревьев, читали и ели сыр с клубникой. Как ты сияла в пестрых солнечных лучах… будто яркая звезда из стихотворения Китса… как трава отпечаталась крестиками у тебя на бедрах… какое на тебе было тонкое белое платье, которое я так люблю. То платье, которое мне так нравилось с тебя снимать. Представляю тебя в том просвечивающем белом платье на той зеленой-презеленой траве в том пышном саду, и остается мне лишь молить Бога, чтобы когда-нибудь ты смогла вернуться домой ко мне.

Я буквально пребываю в полуагонии и в полунадежде.

Вин, ну пожалуйста?

Я люблю тебя уже так долго. Я люблю тебя. Всегда буду любить.

Х

Твой Киллиан

Она представляет, что он отправился на пробежку или дома в кабинете проверяет студенческие работы, и решает отправить ему сообщение:

Только что получила твое

письмо. Спасибо за него

и за ирисы. Они лиловые,

как лунный свет.

Можем договориться

о времени снова поболтать

где-то через недельку.

Ладно?

Он быстро отвечает:

Замечательно. Жду затаив

дыхание, любимая.

Даже после его поступка написанное Киллианом находит отклик в ее сердце. Она млеет, когда он называет ее «любимая». Он всегда ее так называет. Сейчас это обращение в его устах кажется непозволительным. Как чит-код, запускающий положительные эмоции, которые она к нему чувствует, и, пусть хоть на мгновение, отбрасывающий в темноту эмоции отрицательные. Наверное, ей бы хотелось еще какое-то время разбираться в своих чувствах по этому поводу, но – ух ты! – новые сообщения от Лу.

Я лишился дара речи

и… уже откровенно

напрашиваюсь.

Сейчас опять убираю

мобильник., Надо матч

доиграть, но можно

потом к тебе?

Погуляем вместе?

Я всерьез подумываю,

не отправиться ли к тебе

на руках, Винсент.

Винсент не удивляют навернувшиеся на глаза слезы. Она знает, что ее сложные эмоции будто лед и пламя, но это ведь Париж, где они магическим образом смешиваются.

Бурные переживания от письма Киллиана? Да.

В смятении от страсти к Лу? Еще бы.

Она ставит в печь следующую партию керамики и идет в спальню, прилечь. Что еще остается делать?

Прошло несколько месяцев после рождественской вечеринки, Киан и Эмма были счастливы, как бывают счастливы парочки в старшей школе, и Киан был прав: папе она очень нравилась. Маме тоже. Отец Эммы, мистер Шарп, в целом тоже не возражал против их отношений. Киан был первым бойфрендом Эммы и в душе переживал, что мистеру Шарпу было бы тяжело, узнай он, что Киан и его дочь соприкасались языками.

Эмма стала штатным сотрудником «FOCAL», и Киан уговорил ее делать для журнала фотографии. Несколько раз в неделю они после уроков оставались в классе ее отца, где читали материалы и оформляли макет литературного журнала. Иногда ее папа заказывал им пиццу и два литра газировки с кофеином. В дни, когда в «FOCAL» дел не было, Киан и Эмма шли к одному из них домой и, пока не возвращались родители, целовались до полного изнеможения.

Мама Киана, Ифа, в отсутствие отца становилась другим человеком. С Джеком она бывала покорной и молчаливой. Когда оставалась вдвоем с Кианом, она становилась намного более открытой и жизнерадостной. Киан понимал, что менялась она в угоду отцу – он хотел видеть более кроткую, подделанную версию матери, способную смягчить его раздражительноcть.

Однажды, когда Эмма после школы побыла у него пару часов и уже ушла, Киан и Ифа готовили на кухне ужин. Мама поручила ему резать помидоры для салата, а сама жарила стейки на чугунной сковороде.

– Киан, я собираюсь задать тебе вопрос, который может тебя смутить, но я все равно спрошу, – сказала Ифа, обернувшись к нему и отпив темного вина. Вино она знала и ценила, это ее успокаивало.

– Мам…

– Ты осторожен с Эммой? Не только в сексе, но и в смысле души? Я знаю, с Шалин было не так…

– У нас с Эммой секса не было, – сказал Киан.

Это было правдой. Они с Эммой ласкали друг друга, да, иногда подолгу. Но мысль о том, что можно оказаться в таком положении, что девушка от него забеременеет, Киана совершенно не привлекала. Иногда ему ночью снился секс с Эммой, и как только он отрывался от нее, она была на девятом месяце. Временами ему снилось, что с ними в комнате Шалин, она качает ребенка и наблюдает, как он двигается внутри Эммы. Шалин все время то улыбалась, то хмурилась и качала головой.

– Когда папы нет, мы можем говорить о чем хочешь. Он… не настолько расположен все это обсуждать, как я. Хочу, чтобы ты знал: мне Шалин всегда нравилась. Очень милая была девочка. И красивая. Уверена, что она нравилась мальчикам. Такая необычная… я не говорю это просто потому, что она чернокожая. Понимаю, ты считаешь папу и меня ужасными католиками и злобными расистами, – сказала Ифа.

Стейки громко шипели, в вытяжку над плитой уходил пар. Киан не мог определить, плачет ли мама, но было похоже на то, потому что она отвернулась от него и шмыгала носом, не переставая лопаткой орудовать в сковороде со стейками.

– Никто о католиках не говорил. Папа действительно злобный расист. Ты – не думаю. Шалин была… – Киан замолчал, когда мама кашлянула, но ничего не сказала. – У нас с Эммой все хорошо. Мы в порядке. Тебе не надо об этом переживать, но… спасибо. – Он разрезал последний помидор и скинул его в салатницу.

Как и почти каждый вечер, он и Ифа молча ели перед телевизором. На этот раз они смотрели по телевизору «Общество мертвых поэтов». Ифа обожала Робина Уильямса, он всегда вызывал у нее улыбку. Киан смотрел на экран, чувствуя что-то вроде вины за то, как был рад, что отец сегодня поздно задержался на работе.

По поводу Шалин Киан немного успокоился. Даже когда он думал о ней и о ребенке, казалось, что он думает о совершенно прошлой жизни, как будто он перевоплотился в другого, Нового Киана, только что с ленты конвейера. Очень похожего на Первоначального Киана, но не совсем такого и постоянно нуждающегося в новых батарейках.

Новый Киан и Эмма в июне ходили слушать группу «Nirvana», которая выступала в концертном зале «Уорфилд» в качестве разогрева для Dinosaur Jr. В тот вечер «Nirvana» исполнила его любимую песню «Lithium».

Новый Киан несколько раз в неделю занимался с друзьями скалолазанием в спортзале недалеко от дома. Иногда они с Эммой покупали мороженое и шли гулять на пирс. Иногда они брали с собой ее собаку – золотистого ретривера.

Несколько раз в неделю Эмма работала в том же ларьке с мороженым. Родители Киана не хотели, чтобы он работал, предпочитая, чтобы он сосредоточился на школе и литературном творчестве. Он писал рассказы.

Жадно проглотив повесть «Тело» Стивена Кинга, Киан написал рассказ о компании своих друзей из Дублина. Как они играли в парке в футбол и как сестра Финна влюбилась в Киана. Как ребята сильно напились «Гиннессом» и, давясь смехом, явились на похороны прабабушки Бобби, при этом заявив, что прабабке бы понравилось – ведь она дожила до ста одного года и «Гиннесс» обожала.

Киан довольно регулярно общался с ребятами. Ему нравилось звонить им из папиного кабинета, пользуясь возможностью сделать бесплатный звонок за границу.

Киан показал свой рассказ мистеру Шарпу, и тот сказал, что написано не просто хорошо… а очень хорошо. И сообщил Киану о конкурсе, посоветовав принять участие. Киан так и сделал и выиграл тысячу долларов.

– Значит, ты, типа, вундеркинд? – спросила Пика, когда он рассказал, что, будучи подростком, получил первое место на общенациональном литературном конкурсе.

Они сидели на кухне у нее в квартире. Она сказала, что квартиру оплачивали родители, чтобы она могла жить без соседей. Это был просторный лофт со множеством окон, из которого весной открывался вид на поросший зеленью кампус.

Она макала чайные пакетики в кружки, и ее браслеты нежно звенели.

– Ну, я был очень начитанный и встречался с дочерью своего учителя английского, – сказал Киан.

– Начитанный. По-моему, никогда не слышала, чтобы это слово употребляли в предложении… значит, так и есть.

– Конечно, хотелось бы обойтись без хвастовства. Хотя внимание я люблю. Пожалуйста, скажи еще что-нибудь приятное.

Под его взглядом Пика рассмеялась во весь рот.

– А, понятно, конечно, никакого хвастовства, выпендрежник ты эдакий!

– Продолжай… Можно еще, – сказал Киан и стал загребать руками к себе, на что Пика покачала головой.

– Ты был в нее влюблен? – непринужденно поинтересовалась она.

В первый день знакомства они пообещали друг другу обходиться «без чепухи», и иногда казалось, что Пика все время играла с ним в бесконечную игру «на интерес». Запретов не было. Он никогда не считал, что она что-то от него скрывала, и от этого ему становилось еще хуже, так как он скрывал от нее нечто чрезвычайно важное. Они не целовались и даже не были на официальном свидании, но между ними существовала близость, заходившая далеко за пределы простой дружбы, – близость, родившаяся в основном благодаря Пике и ее откровенности.

Где-то в глубине души он считал, что Пика была как раз из тех женщин, которые поймут… если рассказать ей о Шалин и ребенке. Но внутренний голос регулярно повторял, что рассказывать ничего не надо, а он не хотел делать ничего такого, после чего можно потерять Пику или то, что у них было… к чему они шли. Временами его будто током ударяло, и он примерзал к месту от страха внезапно совершить размашистое движение, которое испугало бы ее. Она была его бабочкой.

– Я был… Понимаешь, я был молодой, но, видимо, был влюблен… Трудно понять, оглядываясь в прошлое, так ведь? – сказал он, когда Пика поставила кружки с чаем на стол и села напротив. – А ты когда-нибудь была влюблена? – спросил он, сам не зная, какой предпочел бы услышать ответ.

– Мне очень-очень серьезно кое-кто нравился, – улыбаясь, сказала она и обхватила кружку руками.

– Да-да… наверное, так было и у нас с Эммой… очень-очень серьезно нравились друг другу.

– То есть, как я понимаю, ты с ней спал? Не думай, я не извращенка! Просто считаю, что от этого что-то зависит… иногда, – сказала Пика.

Киан поднес кружку к губам. Чай он не любил, пить его нравилось ей. Кровь в Киане бурлила все сильнее, так как разговор пошел на тему секса. Пика сидела за столом и в закатных лучах солнца выглядела совершенно безупречно: полные губы, нежность в глазах. Он по ней с ума сходил и уже считал, что любит, но они еще даже не целовались.

Почему они еще не целовались?

Он кивнул и поставил кружку на стол.

– Да, мы спали, но дело было в старшей школе… а потом, в выпускном классе, расстались… в основном потому, что пошли учиться в разные колледжи, и все такое.

– Классический случай, да? Так всегда. Что-то похожее было и со мной и моим школьным бойфрендом. Он был единственным, с кем у меня в школе был секс.

– Очень-очень серьезно нравился, да?

– Именно, – подтвердила она. – И ты не считаешь меня извращенкой? У нас здесь полная ясность?

– Вполне себе ясность, да. Так можно тебя поцеловать? – спросил он.

Не вселилась ли в него нечистая сила? Он не помнил, чтобы принял решение спросить ее об этом; рот сам собой решил это сделать.

– Вообще-то я решила, что обижусь на тебя, если ты не попытаешься поцеловать меня сегодня, – откинувшись на спинку стула, сказала она и засмеялась. Киан тоже.

Он встал и подошел к ней. Она поднялась со стула и села на кухонный стол. Он встал у нее между ног и поцеловал ее в самый первый раз.

– Скажи опять «начитанный», – не отрывая своего рта от его, попросила она. Он повиновался.

И очень быстро их связали, опутали невидимые нити, которые соединили Эдварда Рочестера с Джейн Эйр. Те нити уже были обмотаны вокруг них, Киана и Пики, и теперь сплетались, стягивались все туже, чтобы никогда не развязаться.

10

Винсент раскаивается. Немного подремав, она садится на кровати, стараясь придумать, как бы не то чтобы аннулировать, но смягчить значение бесстыдно отправленной Лу песни. Чувства ее ничуть не изменились! Но вот в момент прихода письма от Киллиана немного остыли. «Киллиан мешает мне потрахаться из Кентукки» – звучит так дурашливо и глупо, что вызывает у нее смех.

Слова «твой Киллиан» по мозгам так и лупят – не путать с Loup, что произносится как «Лу» и тоже бьет по мозгам. Она не собиралась спать, но особо и не возражала. Сейчас, когда она пыталась сориентироваться в своих чувствах, ей нужен был именно сон.

Примечание: сориентироваться не удалось, чувства вынесло на обочину, и они ударились о землю и о всякие щербатые камни, обрамляющие берег разыгравшейся буйной реки, по которой плывет лодка ее души.

Встав, она ставит на плиту чайник. Пока закипает вода для фарфалле, она отвечает Лу.

Да! Приходи. В любое

время, но ужин я готовлю

прямо сейчас. Поедим?

Поболтаем?

Потом погуляем?

И, хотя я обожаю твои

стойки на руках, сама все

же воспользуюсь ногами!;)

Кокетливо, но не слишком. Не хватало еще, чтобы Лу явился сюда, думая, что сегодня Тот Самый День, потому что сегодня решительно не Тот Самый День. Даже если он явится весь такой Ромео Монтекки и «Уж поднял парус. Господа, войдемте!». Темные глаза и стойки на руках. Эти чертовы волосы. Эта исключительная задница, которую так хочется куснуть.

«Что-нибудь принести?» – пишет он.

«Себя», – отвечает она.

Винсент посылает сообщения детям, напоминая, что у них на следующее утро по их времени запланирован видеозвонок. Пишет сестре, Моне, узнать, как жизнь. Пишет маме, чтобы еще раз сказать, как ей нравится студия, да и вся квартира в целом, а также просит родителей прислать селфи из Рима, потому что скучает по ним. Она размещает свое фото в семейном чате, куда входят брат, родители и сестра. На фото у нее поднята рука, она машет в камеру, облачко над ее головой со словами «ЛЮБЛЮ ВАС, СКУЧАЮ».

Она принимает душ, надевает длинную бархатную юбку, джемпер с открытыми плечами и пару больших керамических серег-арок. Ей ответил каждый член семьи, она сохраняет присланное родителями фото. Моне вместо сообщения звонит, Винсент ставит ее на громкую связь и, положив телефон на стойку, заканчивает приготовление ужина. Моне рассказывает о работе и об отношениях с бойфрендом, находящихся на грани пропасти. Она спрашивает, как Винсент сейчас относится к Киллиану, и Винсент рассказывает о письме. О том, что после него ей потребовалось прилечь. Мона находит это невероятно смешным, они смеются. Брат, Тео, шлет сообщение, спрашивая, когда она собирается в Амстердам, она надеется, что скоро. Он пишет, что на Рождество там будут племянницы – его двадцатилетние дочери-близнецы.

Ужин готов. Лу приходит, свежий после душа, в своей застегнутой куртке, с влажными волосами, убранными за ухо с одной стороны. В руках пакет, из которого выглядывает букет распустившихся альстромерий. Он сбрасывает кроссовки, Винсент видит: они стоят у двери точно так, как она себе представляла. Ей хочется их нарисовать и назвать натюрморт «Лу здесь». У Лу темно-синие носки с рисунком из серых загогулин. Босым пальцем ноги она трогает его большой палец.

– Ш[57]. А ты не так хорошо выполняешь инструктаж, – беря у него букет, замечает она.

– Ш, – говорит он. – Прости.

– Это переводить необязательно. Я знаю, что такое je suis désolé.

Лу с энтузиазмом принимается тихо и медленно говорить по-французски, Винсент не понимает. Просто стоит и смотрит на него, на то, как двигается его рот, вдыхает его в себя – белоснежное мыло и октябрь.

– Кстати, ты похожа на осенний лист. Ты всегда очень хорошо выглядишь, – заключает он.

– Merci beaucoup, придурок. – Она отвечает сморщив нос, но дарит ему улыбку. Ноги дрожат уже от Лу.

Винсент ставит цветы на стойку, в вазу со свежей водой, и разбирает остальное содержимое пакета. Два граната, влажная бутылка шампанского. Хлеб, треугольничек пон-л’Эвека[58], банка варенья из черного инжира. Картонная пачка сигарет Gauloises. Содержимое тянет на список из журнала в стиле Сильвии Плат: Париж, поэзия, любовь.

– Просто хочу удостовериться… ты та же Винсент Уайльд, что прислала мне «Цветок», да? – интересуется Лу. Он смотрит на нее, берет банку с вареньем, изучает.

– В этом рецепте есть панчетта. Он Джейми Оливера, я готовлю его с незапамятных времен регулярно, раз в неделю. А мы с тобой, похоже, вместе едим в этой квартире лишь пасту и фрукты. – У Винсент горит лицо, сердце от прилива адреналина бьется очень сильно. Она отворачивается от него, смотрит на приготовленные тарелки.

– А ты вдруг опять скромничаешь! Извини, но я просто не знаю, как еще вести себя с тобой. Когда ты прислала ту песню, я уже до конца матча не мог сосредоточиться, правда. Мы, кстати, проиграли. Из-за тебя, разумеется, – говорит он.

Винсент все еще стоит спиной, но слышит, как он ставит банку с вареньем. На ее мобильнике играет музыка – микс в стиле дрим-поп, который Колм скомпоновал по ее просьбе. Вдали слышна сирена «скорой», она крестится и поворачивается к Лу.

– Ноэми так делает. Крестится, услышав сирену. Всегда считал, что это здорово, – указывая в то место, где у нее сердце, замечает Лу.

– Пармезан? – Она держит терку для сыра.

Лу барабанит пальцами по стойке.

– Винсент, можно тебя поцеловать? Вот честно, я даже есть не смогу, пока не поцелую. Но если нет, то ладно… Ну, не поем. Я совершенно разбит, не видишь? – спрашивает он.

– Сначала давай кое о чем поговорим. – Винсент берет мобильник со стойки, музыка замолкает. – Да. Я та же самая Винсент, приславшая тебе «Цветок», и это было… оглядываясь назад… малость перебор, так мне кажется… но чувство было, и я за ним погналась, вместо того чтобы переждать и подумать, ведь я стараюсь больше жить настоящей жизнью, а не ждать, когда можно будет жить, потому-то я здесь, в Париже, потому-то я сделала себе татуировку, когда мне было, типа, практически сколько тебе. – Она оттягивает джемпер на плече, чтобы показать. – Здесь написано «полураскрытая роза», я это прочитала в «Джейн Эйр», а есть еще и сонет Сэмюела Дэниела «Смотри-ка, Делия, как розой полураскрытой мы дорожим»… да и Шекспир где-то ее тоже упоминает… но мне это напоминает состояние… как бы сказать… непрекращающегося цветения и становления… неопускания рук… понимаешь, о чем я? – спрашивает она.

Лу выше ее. Он облокотился о стойку, смотрит на нее сверху вниз, слушает. Обнимает ее рукой за талию и привлекает к себе. Она тает в его объятиях.

– Понимаю. И мне это нравится, – говорит он, касаясь ее плеча и целуя надпись. Она вся горит, освещенная ярким светом изнутри.

– Но сказать тебе я хотела даже не это. А то, что у меня двое детей и сыну… столько же лет, сколько тебе. Двадцать четыре. Дочери двадцать один. Батист о них знает. Он не говорил тебе? – Она слегка меняет положение лишь для того, чтобы показать ему фотографию детей с прошлого лета. Она и Киллиан встретились с Колмом и Олив в Северной Каролине, в пляжном домике, который часто снимали, когда дети были маленькие. Колм в футболке и плавках, Олив в оранжевом сарафане. Оба загорелые и счастливые, улыбаются прямо в камеру – Винсент очень просила, чтобы было хоть одно хорошее фото.

Винсент указывает на Колма и Олив, говорит Лу, как их зовут и где они сейчас. Рассказывает, что летом Колм женится и что на свадьбе должна состояться ее следующая встреча с Киллианом, опуская все, что относится к его книге «Полураскрытая роза».

Не убирая руки с талии Винсент, Лу берет телефон и изучает фото. Улыбается.

– Батист – могила, когда захочет, имей в виду. Так что нет, он мне не говорил. – Лу отрицательно качает головой. – У тебя красивая семья, Винсент Рафаэла ван Гог, – отдавая ей мобильник, заключает он.

– Хотела, чтобы ты знал на случай, если тебя это или еще что-нибудь беспокоит… разница в возрасте… тот факт, что ты мне годишься в сыновья. Я думаю об этом с тех пор, как Батист сказал, что я тебе нравлюсь, – говорит Винсент.

– Это я попросил его сказать. На всякий случай напоминаю, что я тебе не сын. – Лу смеется. – Ты находишь связи там, где их находить необязательно. Это сознательный выбор.

– Если тебя это не смущает и ты все еще хочешь меня поцеловать, если это все еще твое единственное желание, то давай, целуй, – говорит Винсент. Она кладет телефон на стойку, мир резко замирает.

В фильме здесь был бы разделенный экран. На одной половине – Киллиан, один, ждет ее звонка. На другой – Винсент с телефоном готовится признаться, что целовалась на кухне с Лу и при этом не была ни пьяна, ни смущена. Что делала именно то, что хотела, а не ждала чего-то. Да, возможно, она поступила плохо, ведь она замужем, но и она не знает, чем занимается Киллиан в свободное время и даже правда ли все, что он ей говорил раньше. Его книга стала новым фильтром, через который проходит все, что она о нем знает, и вся их совместная жизнь.

ИНТ. НА КУХНЕ У ВИНСЕНТ – ВЕЧЕР

Винсент и Лу, целуются. Винсент поднимается на мыски.

РАССКАЗЧИК (З. К.)

Киллиан так долго ей врал, и этот поцелуй с Лу может ни к чему не вести. Возможно, она о нем пожалеет. Неважно. Это происходит. Наконец.

Поцелуй Винсент и Лу постепенно сменяется флешбэком поцелуя Винсент и Киллиана.

РАССКАЗЧИК (З. К.)

Киллиан отлично целуется. Да Винсент бы и не вышла за человека, который не умеет это делать.

В комнате поднимается вихрь, мелькают цветы, летит страница, вырванная из «Полураскрытой розы» с текстом: «Киан и Пика были неотделимы друг от друга с того первого поцелуя весной у нее на кухне».

Лу тоже отлично умеет целоваться. И поцелуй их на первый совсем не похож. Лу целуется так, будто уже знает ее рот, долго водит своим языком по ее. Он держит ее лицо в ладонях, и энергия, побуждающая его сделать стойку на руках, замедляется. Все обманчиво. У них «Чумовая пятница», они словно поменялись телами, и теперь уже не терпится ей. Оба что-то тихо мычат с облегчением, как телята, не отрываясь друг от друга. Тяжело дыша, она с усилием немного отстраняется.

– А как насчет того, что я все еще официально замужем? Это тебя не смущает? – спрашивает Винсент.

– Если тебя не смущает, значит, меня тем более, – говорит Лу и нежно кладет руку ей на талию, и вот уже они снова целуются, их движения замедленные, как под водой. На вкус он как согретая солнцем мята.

Их рты, и языки, и туловища прижаты друг к другу, но тут она останавливается и, держась для равновесия за стойку, оттягивает большим пальцем нижнюю губу.

– Хорошо, хорошо. Да-да… теперь ты сможешь поесть. Думаю, надо поесть. Давай так и сделаем. Поедим. – Она поворачивается к плите и хватается за вилку для пасты.

Ну вот, они поцеловались. Уже что-то. Неотвратимая сила вне ее контроля, как торнадо или землетрясение.

Или больше похоже на puh-powee – силу, с которой гриб, когда влажно и тепло, за одну ночь появляется из-под земли.

Лу что-то быстро говорит по-французски, она не улавливает смысла.

– Твоя новая забава? Говорить, чтобы я не поняла? – Она опять морщит нос. Он непринужденно смеется.

– Да, Винсент. Я бы поел немного, – говорит Лу. Он подчеркнуто тяжело вздыхает и потирает затылок. С улыбкой расстегивает куртку, под ней свободная полосатая рубашка, которую так любит Винсент.

– Как твой приятель? Давно не появлялся? – интересуется Лу.

Винсент сидит на диване, скрестив ноги, и держит тарелку. Лу в той же позе на ковре, напротив. Окно чуть приоткрыто. Еще немного, и для этого будет слишком прохладно, но она так любит окна, что не может их не открывать. А когда они открыты, Винсент все время слышит приятный шепот «я в Париже, я в Париже», будто стук сердца на ветру.

– Какой приятель?

– Голый барабанщик. – Лу локтем указывает на окно.

– А-а. Называй его теперь «лучший друг», так проще. Ну да. На днях был. Он величина постоянная, – говорит она. Сейчас Винсент кажется, что ей станет не по себе, если голый барабанящий мужчина больше никогда не выступит со своим номером. Он ведь уже стал частью ее парижской жизни. – Кстати, о лучших друзьях… так о чем был твой спор с Эмилиано?

Лу ест, а Винсент вспоминает его рот на своем. Жаркая волна пробегает по спине и останавливается между ног.

– Так, глупости, но он поспорил со мной, что ты не придешь на наш концерт… а ты пришла.

– И что, ему пришлось вчера грузить все вместо тебя?

Лу кивает.

– Плюс отдать мне сто евро.

– Половина моя, если подумать.

– Буду рад отдать тебе ее. Проси что хочешь, я все тебе отдам, – добавляет он.

Винсент довольна, что открыла окно, потому что теперь уже жаром обдает все тело.

– А ты думал, что я могу не прийти? – сказала она.

– Я был в тебе вполне уверен, и ты не подвела.

Он интересуется, как часто она разговаривает с Киллианом.

– Да когда угодно. Сегодня письмо от него получила. Он его десять дней назад отправил, – неожиданно для себя говорит она, хотя не планирует слишком много рассказывать Лу о чем бы то ни было. Только по минимуму.

– Хорошее письмо? – спрашивает Лу. Он ставит пустую тарелку на пол и откидывается назад.

– Нормальное. Не знаю, куда все это нас с ним приведет, честно тебе говорю. Я все еще люблю его… но у нас чрезвычайно сложные отношения, я и ничуть не драматизирую, – мотая головой, говорит Винсент. Она отпивает воды и ставит свою пустую тарелку на пол рядом с тарелкой Лу.

– Понятно. Конечно, ты его еще любишь.

– А ты сейчас влюблен в кого-нибудь?

– Что, если я скажу, что в тебя? – Он выгибает бровь.

– Тсс.

– А что такого? Чтобы пофлиртовать с тобой! Этим я и занимаюсь!

Винсент встает, и ей определенно хочется снова его поцеловать. Но вместо этого она нагибается и убирает с пола тарелки. Несет их в кухню и ставит в раковину.

– Надевай куртку, Лу. Мы идем гулять.

Они держат путь через Пон-Нёф и в темноте минуют готическое великолепие Сент-Шапель. Проходя мимо магазина «Шекспир и Компания», Винсент вспоминает серые экземпляры «Полураскрытой розы». Они поворачивают на площадь Малого моста, направляются к собору Нотр-Дам.

Винсент очень любит делать эту петлю.

Еще она любит смотреть на людей на площади Парви перед Нотр-Дамом и бродить по рынку цветов на пристани Корсики. Жутковатую тишину, когда идешь по кладбищу Пер-Лашез и видишь места упокоения Шопена, Комта, Ричарда Райта[59] и Джима Моррисона. Писсарро и Пруста. Эдит Пиаф и Оскара Уайльда. Как много художников, писателей и мыслителей, которых она любит, на которых помешана. Здесь похоронено более миллиона людей, у Винсент это не укладывается в голове, но она гуляет здесь раз за разом, пытаясь это осознать. Еще ей нравится ходить от своего дома до Люксембургского сада и Сорбонны, до Латинского квартала. Все эти узкие улочки, встречающиеся на пути кафе и книжные магазины… Когда она прилетела в Париж и устроилась, она целые дни проводила на крыше двухэтажного автобуса, слушая и изучая, делая пометки в журнале. Некоторые из тех поездок она воссоздала пешком, одна, с сумкой, зафиксированной на груди, подальше от карманников, о которых ее предупредили родители.

Винсент поворачивается к Лу и спрашивает, что он делает на Хеллоуин. Она не знает, как в Париже отмечают этот праздник. Может, вообще никак.

– Я ничего не планировал. Пару лет назад Аполлон и Сэм устроили большую вечеринку. Сэм американец. Американцы обожают Хеллоуин, – говорит Лу.

– Да, это так. Когда дети были маленькие, мы всегда праздновали одинаково: готовили мясо в остром соусе с перцем чили, смотрели фильм «Улика», к нам приходила куча детей… мы их водили по всем домам нашей округи. Там, дома, это обычно уютный вечер, – говорит она и с болью вспоминает эти дни. Ностальгия режет, будто нож.

– Des bonbons ou un sort[60], – нараспев говорит Лу. – Гадость или сладость.

Лу проводит пальцами по стенам зданий, мимо которых они идут, трогает фонарные столбы, когда они ждут сигнала перехода на светофоре. Она берет его за руку.

– Тебе не странно, что я об этом говорю? – спрашивает она.

– Смотри. Вывеска аптеки зеленая. Я все еще присматриваюсь к зеленому цвету, – указывая свободной рукой, говорит Лу. – Нет, конечно. С чего бы мне было странно то, что ты говоришь о своей семье? Странно как раз думать, что это странно. Так ведь?

– Наверное, – соглашается Винсент, когда они идут вдоль Сены.

Снова Сена. Снова грех.

Мой грех… О, твой упрек меня смущает!

Верни ж мой грех.

Верни твою Сену[61].

При воспоминании о языке Лу у себя во рту у Винсент пропадает желание говорить о своей семье.

– Кстати, мне понравилось с тобой целоваться. Ах, сегодня у меня сплошные исповеди, – говорит она.

Лу останавливается и, мягко потянув ее за руку, увлекает вниз по каменным ступеням Археологического склепа острова Сите и там целует. Отрывается от нее, чтобы сказать, как ему нравится целовать ее, и целует опять. Говорит, что мог бы целовать ее всю ночь, если бы она позволила. Говорит, что хотел поцеловать ее с той минуты, когда увидел ее на первом занятии.

– Я помню, что на тебе было красное платье в белый цветочек, спереди оно было на пуговицах, и мне хотелось эти пуговицы расстегнуть. Еще на тебе были огромные серьги-полумесяцы. Видишь, я тоже исповедуюсь, – говорит он, едва отрывая свой рот от ее. Он целует ее шею, мочку уха, ложбинку под ушной раковиной. Она сдерживает стон удовольствия, опасаясь эха.

Мне хотелось эти пуговицы расстегнуть.

Он помнит платье.

Но между поцелуями она ему говорит, что на ночь остаться он не может. Да, она послала ему песню, но… еще не время. Она не готова к тому, что произойдет, если он окажется с ней в постели. Придется подождать.

Как долго? Она не знает.

И хотя местами прорезается резкость, которую раньше она набрасывала на него мокрым сачком, теперь она немного расслабляется и рядом с ним ей становится спокойнее, клонит в сон. Похожее чувство у нее было, когда она кормила детей грудью – ее организм вырабатывал успокаивающие гормоны окситоцина и пролактина, смягчая ее острые углы, даже когда она смягчать их не хотела.

Нет больше кружева под шерстью. Когда она с Лу, это кружева под гладким, ускользающим атласом.

– C’est moi qui décide, – тихо говорит она. Решать мне.

– Безусловно, – говорит он, целуя ее в губы, и ставит ногу между ее ног, отчего ей немедленно хочется передумать. Она смотрит на невесомые, как дымка, облака, а он целует другое ее ухо, мягко прикусывая его зубами. Sous le ciel de Paris[62]. Она думает о Киллиане и о том, не зашла ли уж слишком далеко для того, чтобы повернуть назад.

– Идем, идем пройдемся, – говорит она, запыхавшись, и выскальзывает из-под опирающейся о камень руки Лу. Поправив пояс плаща, она поднимается по ступеням и останавливается под уличным фонарем. Оглядывается через плечо на него и манит пальцем, чтобы он следовал за ней.

Они садятся и наблюдают за рекой, за рябью света на воде. Вечер такой же удивительный, прекрасный и безмятежный, как и предыдущий. Она рассказывает ему про уроки танго, которые хотела брать летом, увидев, что занятия проходят прямо у воды. Она сидела и смотрела на них на закате, на счастливые пары, молодые и пожилые. Может, на будущий год. Винсент опять кладет голову на плечо Лу, он рассказывает ей, каким хулиганом был в начальной школе, как его однажды отправили в кабинет директора за то, что поймал на перемене лягушку и посадил ее в чашку, стоявшую на столе у учителя. Она замечает, что если бы он убил лягушку и добавил шоколада, то было бы похоже на произведение Роальда Даля.

– Это было в Лондоне? – интересуется она.

– Ouais. В Примроуз-хилл, – поясняет он.

– А, значит, ты всегда был, так сказать, негодником… теперь понятно.

– На этот счет не переживай. Негодники нравятся всем женщинам, – говорит он, и она в шутку царапает ему руку. Он потирает это место, притворяясь, что больно. Называет ее une tigresse и берет ее ладонь в свои, согревая.

Некоторое время они молчат, и он просит еще рассказать про Колма и Олив, что она и делает, изо всех сил стараясь не находить связей там, где их быть не должно. Да, Лу и Колм одного возраста и примерно одного роста, ну и что?

Когда Колм и Тео приезжали в сентябре в Париж, то пересеклись на те несколько дней, когда у нее был день рождения. И в момент, когда сын и брат стояли рядом, она была готова поклясться, что Колм вырос, хотя он говорил, что его рост не менялся с четырнадцати лет.

Они петляют по дороге обратно, в первый округ, и снова оказываются перед ее зданием. У входа Лу целует ее. Оказавшись на тротуаре, он наклоняется и делает стойку на руках.

– Au revoir. Спасибо за поцелуи, спасибо за ужин, – говорит он, уже встав на ноги и тяжело дыша. Он прикладывает обе руки к сердцу и пятится. – Ты меня просто сломишь, но я стерплю.

– Я… – Неожиданно ее переполняет грусть.

Все из-за слова «сломишь». Мысли переключаются, она вспоминает, что ощущала, впервые читая книгу Киллиана. Иногда, все это осмысливая заново, она на большой скорости проходит полный круговорот эмоций. Сломлена. Сломить. Она вспоминает книгу в ярко-розовой обложке на полке у Авроры в спальне – «Сломленная» Симоны де Бовуар.

Во французском языке есть еще одно слово со значением «сломить», «уничтожить» – détruire, оно похоже на английское destroy и его легче запомнить.

«Уничтожение» по-французски destruction.

Помимо слова loup (Лу), у нее есть и другие любимые французские слова: quelquefois (иногда), pamplemousse (грейпфрут) и bisou (поцелуй).

Теперь есть и самое нелюбимое: détruire.

Не в силах сдвинуться с места и не находя слов, она, как в полусне, смотрит, как удаляется Лу.

– Ничего не скажешь и ничем не поможешь. Поверь мне, это хорошо. Очень хорошо. Une très bonne chose! – подпрыгнув, Лу почти выкрикивает французскую часть.

11

О том, что отец болен, Киану сообщила мама.

– Рак в поджелудочной железе и распространяется дальше, – сказала она, прикурив и не отрывая глаз от океана. Она сидела на веранде за стеклянным столом, и Киан понял, что мама плакала, хотя и пыталась это скрыть.

В первый же день, вернувшись домой после окончания первого курса, он вошел в дом и понял, что что-то не так. Было как-то слишком чисто, его окружил безупречный порядок. В неподвижном воздухе ни дуновения. На подъездной дорожке стояла папина машина, но Джека нигде не было. Киан бродил по дому, зовя родителей, но ему не отвечали. Маму он нашел на веранде: она пила чай и терла глаза.

– Он просил не говорить тебе, пока ты был в отъезде, в университете, чтобы ты не переживал понапрасну. К тому же сделать действительно ничего нельзя, ведь он отказывается от дальнейшего лечения, – сказала мама и шмыгнула носом. Она придвинула Киану пачку сигарет, и он, присев за стол, взял одну и закурил. Раньше они с мамой никогда не курили вместе. Киан курил только на вечеринках, когда выпивал. Вот что ему было нужно: что-то пить, что-то делать. Не говоря ни слова, он поднялся из-за стола и достал из холодного нутра холодильника бутылку газировки с кофеином. На холодильнике, прижатый магнитом в виде трилистника, висел его наградной сертификат, полученный за рассказ. Он коснулся его и вышел, закрыв за собой раздвижную стеклянную дверь.

– Так он в больнице? – спросил Киан и сел. Он закурил, потом открыл газировку, глотнул.

– Нет, с Марти играет в гольф. Марти с целой оравой мужчин с час назад приехали и забрали его. Они ничего не знают. Он не хочет им говорить, – сказала Ифа.

В Дублине у Киана была бабушка – мать Ифы. Весной она всегда приезжала к ним на несколько недель. Еще у него было множество теток и дядек, а также куча двоюродных братьев и сестер, но никого из них он после отъезда из Ирландии не видел. Иногда Киана посещало неуместное чувство вины, как будто, сделав беременной Шалин, он умышленно разлучил всю семью.

Он не хотел оттуда уезжать. И здесь, сидя с мамой за столом, расплакался – не от того, что папа умирает, а потому, что уехал из Дублина.

– Прости, что пришлось расстроить тебя, как только приехал, но я уже и так долго это откладывала. – Мама привстала с места настолько, чтобы, перегнувшись через стол, потрепать его по плечу. – Завтра Брайди приезжает, поживет с нами, кое с чем поможет. Возможно, с вашей помощью мне будет легче его уговорить.

Брайди была любимая тетка Киана, младшая сестра мамы, недавно вышедшая замуж за служащего Ирландской республиканской армии и переехавшая в Белфаст. Киан обрадовался, что одновременно с ним с Сан-Франциско будет Брайди, хотя повод был паршивый.

Он вытер глаза и задал маме вопросы, которые его интересовали. Сколько времени папа знал о болезни? Почему ему всегда обязательно быть таким чертовски упрямым?

Мама ответила на вопросы.

– Я и так уже устала об этом говорить… устала об этом думать. Давай о чем-нибудь еще поболтаем, – добавила она. Попросив его подождать, она пошла в дом, чтобы освежить чай, потом вернулась и закурила новую сигарету.

– У меня есть девушка. Ее настоящее имя Пикассо, но все зовут ее Пика. Она художница… ее родители художники… они богатые. Она чернокожая, но я никогда не скажу об этом папе, потому что люблю ее. С ума по ней схожу. И когда-нибудь женюсь на ней, – выпалил Киан. Достав из заднего кармана бумажник, он показал фото, которое хранил там: Пика в белом сарафане со своими непокорными кудряшками, убранными от лица назад. На ней был венок из белого клевера и большие темно-оранжевые серьги, она стояла на солнце и смеялась.

– Пикассо, – тихо повторила Ифа, так, будто только за имя уже полюбила девушку. Взяв бумажник в руки, она, продолжая курить, внимательно изучила фотографию. – Красивая. Знаю, что ты думаешь о Шалин и о ребенке, оставшемся в Дублине. Вы с Пикой тоже родите прекрасных детей, – погладив пленку, защищающую фото, сказала она и опять заплакала.

Продолжаем извлекать и систематизировать воспоминания, и давайте пока сосредоточимся исключительно на воспоминаниях приятных. Пусть даже мелких. Не ограничивайте себя. Не берите в коллекцию воспоминания нейтральные или плохие. Сейчас мы разбираемся только с хорошими, приятными. Можете их записать или нарисовать – карандашами или красками. Оформить в виде абзацев или в виде списков. И так и так, если захочется. Свободное письмо – двадцать минут, потом по желанию можно поделиться с остальными. Это упражнение должно доставлять удовольствие. Если вы удовольствия не получаете, подумайте и попробуйте определить почему.

Сидя за своим столом, Винсент выдавливает на лист бумаги немного темно-синей краски и смешивает с мазком белого – получается оттенок океана. Ее воспоминание: пляжный дом в июне. Она часами сидит на воздухе у шумящего океана и читает, здесь только их семья и никого вокруг.

Сегодня среда, и на этот раз ужин устраивают Батист с Миной. Батист сообщил Винсент, что будет Лу, хотя сам Лу накануне уже написал ей об этом. Сегодня они с Лу впервые увиделись после поцелуев в субботу вечером. Она смотрит на него: он все пишет и пишет в своем коричневом молескине. Она ни слова не сказала Батисту о поцелуях и знает, что Лу тоже не говорил, иначе Батист не преминул бы ее подразнить. Вчера после ее занятий по производству ювелирных изделий они с Батистом ходили на кофе, но он не произнес ни звука.

В воскресенье Лу прислал ей сообщение с пожеланием доброго утра, подчеркнув, как ему понравилось с ней целоваться и как он ждет не дождется, чтобы поцеловать ее снова. Еще он прислал ей ссылки на сайт группы «Анчоус» и на их страничку в Инстаграме[63].

На последнем фото, которое они разместили, Лу делал стойку на руках перед афишей их грядущего концерта вечером в следующую субботу, снова в Ле Маре. Он спросил, хочет ли она прийти. Она сказала, что придет, и очень долго изучала их страницу, а также побывала в Инстаграмеу Ноэми и других ребят из группы. Лу заверил ее, что у него соцсетей нет, и Винсент вздохнула с облегчением. Без страницы в социальной сети он казался чуть старше, а она, соответственно, не такой уж «пумой», то есть закоренелой любительницей молодых мужчин, хотя сама она это понятие не любила и совершенно не желала причислять себя к этой категории.

Просматривая фото за фото, она делала скриншоты тех, которые хотела сохранить: несколько с Лу на сцене, одну, где они с Аполлоном пьют в парке пиво, и еще где они с Сэмом катаются на скейтборде – теперь-то она знала, кто есть кто. На их сайте в разделе «О нас» было общее фото, на котором в центре, на переднем плане, красовался согнувшийся пополам от смеха Лу в своей черной спортивной куртке и джинсах. На странице Ноэми было их с Лу свежее фото: скрестив ноги, они сидят перед телевизором, играют в видеоигру.

Он прислал ей еще одну песню: «Kiss»[64] Принса. Она в ответ послала «I’m Kissing You»[65] Дез’ри.

«C’est toi qui décide», – написал он в конце разговора в сообщении. «Решать тебе».

Gideon 7000 переживал у Винсент период сильной активности, и она рассказала об этом Агат. В ответ приятельница прислала сообщение, наверное, из пятисот восклицательных знаков. Но о поцелуях Винсент ей не рассказывала.

Она никому о поцелуях не рассказывала.

Настала ее очередь хранить тайну, и это было похоже на ощущение от лежащего в кармане гладкого камешка, которого можно коснуться, чтобы вспомнить.

Студенты молча рисуют и пишут, пока Винсент, встав, спрашивает, не хочет ли кто-нибудь поделиться. Высокая молодая женщина с огненными волосами встает и рассказывает об отце, научившем ее кататься на велосипеде. Пожилой мужчина вспоминает день, когда у него родился внук. Лу показывает лист бумаги. Половину его он раскрасил синим, вторую половину занимает водоворот черного текста. Он рассказывает, как нырял с утеса в Средиземное море. Он смотрит Винсент в глаза, улыбается ей. Она показывает свой листок, на котором синева океана. Она рассказывает, как провела две недели у воды в Северной Каролине с детьми, отходя от правил лишь в том, что полностью оставляет Киллиана за рамками рассказа.

Они едут на метро по Линии один к Батисту и Мине. Больше всего Винсент нравится Линия шесть, так как идет по мосту Бир-Хакейм через Сену и с нее открывается лучший вид на Эйфелеву башню. В основном она предпочитает ходить пешком, а не ездить на метро, но Батист и Мина живут довольно далеко, а на улице весьма холодно.

В поезде она и Лу садятся рядом, напротив Батиста. Батист и Лу все смеются над чем-то, чего Винсент не совсем понимает, но ее изо всех сил стараются не исключать из разговора. Ей от них больше ничего не надо, ей вполне приятна их нелепость.

Жилище Батиста и Мины – обставленная с мрачноватой элегантностью квартира с произведениями искусства и цветовой гаммой натуральных камней – находится в восьмом округе, недалеко от Елисейских Полей. Мина попросила, чтобы Винсент принесла бутылку красного и бутылку белого. Поздоровавшись со всеми на кухне, Винсент достает из сумки вино и ставит красное на стойку, белое – в холодильник. Мина – в платье-хомуте и трико – благодарит ее и, повернувшись к Лу, принимается упрекать его в том, что не принес чайные свечи, хотя она просила.

– Ведь я тебя впервые пригласила на наше сборище! Хозяин дома готовит ужин, и каждый что-то приносит. Вот как это происходит, – плаксиво говорит Мина. Винсент точно не знает, шутит она или нет, в таком-то тоне. Может, дело в отношениях между кузенами? Винсент не знает, насколько они близки. Она представляет себе, как Мина, сидя с маленьким Лу, запихивает ему в рот бутылку с молоком, и это так тревожит Винсент, что она поскорее отгоняет от себя эту мысль.

Лу берет лицо Мины в свои ладони.

– Прости меня, Эрмина, – говорит Лу, впервые при Винсент называя ее полным именем. – Я заглажу свою вину, – говорит он и целует ее в обе щеки. Мина шлепает его по руке и садится резать лук. Винсент очень нравится, что в других странах режут сидя. Американцы делают это стоя.

Батист стоит рядом с Винсент, смотрит на нее сверху. Улыбается, касается ее плеча.

– Ты в порядке, Видабс? У тебя энергия какая-то… рассеянная, – замечает он.

– Неужели? Думаю, дело в тебе, – усмехнувшись, отвечает она.

– Только попробуй у меня страдать от одиночества. Дочь твоя… она ведь на Рождество приезжает? – спрашивает он, наклонившись к ней всем телом. Это ее веселит.

– Да. И еще моя близкая подруга Рамона. Они летят вместе из Теннесси. Я не страдаю от одиночества. Впервые после колледжа я живу одна, и, честно говоря, мне это нравится больше, чем я себе представляла, – отвечает она.

– Для тебя он что-то вроде уцененного товара? Этот наш разговор, который не имеет отношения к Лу? – тихо спрашивает он.

– Ну, ты все испортил… Теперь уже имеет.

– Нет. – Батист мотает головой. – А мне удастся познакомиться с Рамоной и Олив? Ты не воспрепятствуешь? Знаю, что тебе нравится отделять одно от другого, так ведь?

– Ты постоянно ведешь себя как какой-нибудь предсказатель будущего. Ты вообще можешь быть нормальным?

– Нет, вообще не могу, – смеясь говорит Батист.

– Конечно, тебе удастся с ними познакомиться, если хочешь. О тебе я их предупрежу, – говорит она.

В дверь стучат, и когда Батист открывает, показывается Агат, с ней коробка печенья и два человека – мужчина и женщина, которых она непринужденно представляет, говоря, что иногда у них «любовь втроем», хотя про это никто не спрашивал. Мужчина ростом не ниже Батиста и на вид лет тридцати. Его имени Винсент не улавливает, зато отчетливо слышит имя женщины: Джиджи. Она красива какой-то инопланетной красотой и выглядит всего лет на двадцать пять, а то и меньше. Батист пожимает руку мужчине и говорит ему, что Агат, как никто другой, полна неожиданностей, на что парень открывает рот и басом выдает неожиданный смешок – и сразу нравится Винсент.

С бокалом вина она сидит на диване и беседует с женщиной из музея современного искусства. Лу куда-то подевался, но она может поклясться, что чувствует его где-то за своей спиной. Наверное, курит на балконе с каким-нибудь новым знакомым, болтает с ним, как будто знают друг друга сто лет.

Женщина из музея рассказывает о своей семье. Сын живет в Испании, невестка беременна, ребенок должен родиться на Рождество. Женщина собирается в Барселону, проведет с ними весь декабрь и планирует остаться и дольше, в зависимости от того, когда родится ребенок. Винсент слушает и кивает, дает ей высказаться, задает вопросы. Женщина веселая и интересная. Достав мобильник, она показывает Винсент фотографии сына, их дома, как растет беременный живот невестки. Ребенок – девочка, и назовут ее Люсия. Женщина открывает рот, чтобы продолжить рассказ, но тут Мина объявляет, что ужин готов, и с совершенно ненужными подробностями долго и мучительно объясняет, что за столом места хватит всем и сидеть будет удобно, так что никакой необходимости есть в гостиной нет.

Винсент чувствует чью-то руку на своем плече и оборачивается: Лу, свежий, прямиком с балкона. Они набирают еды и садятся за стол рядом, напротив Агат, по бокам которой, соответственно, располагаются остальные члены троицы. Агат улыбается и касается своей серьги – подарка от Винсент в благодарность за дружбу.

– Я их обожаю. В последнее время ношу каждый день. Я тебе не говорила? – спрашивает Агат. Она надела те, что Винсент называет «Агат», потому что, когда она завершила работу над дизайном серег в виде большого листа гинкго, Агат была первой, кому этот дизайн достался в подарок.

Агат поворачивается к Джиджи:

– Это Винсент сделала. Она создает потрясающие украшения. Попрошу, чтобы дала тебе визитку, посмотришь ее магазин, – говорит Агат, обращаясь к соседке. – Джиджи работает в небольшой галерее современного искусства в седьмом округе, «Цитрон Клэр». Вот где надо продавать твои произведения. – Агат смешно и немного снисходительно машет рукой в сторону Винсент. – Ты, наверное, мимо них сто раз ходила. Она везде ходит пешком. Та еще flâneuse[66]. – Говоря о Винсент, Агат обращается к Джиджи и добавляет что-то по-французски – Винсент не понимает. Агат тут же перед ней извиняется. – У Джиджи с английским не так хорошо, как у меня. Я ей просто сказала все то же самое, но на французском. Не думай, что я говорю что-то неприличное. – Она принимается есть.

– Я не думаю, что ты говоришь что-то неприличное, и ты права: я обожаю гулять. Вообще везде, но здесь особенно. Знаешь, Агат, мне нравится, когда ты называешь меня flâneuse. J’adore me promener dans Paris[67], – говорит Винсент, обращаясь к обеим. А сама представляет себе Агат и Джиджи голыми в постели с парнем, чье имя она забыла, хотя Агат опять назвала его прямо перед тем, как они сели к столу.

Если честно, нельзя не признаться, что она определенно немного возбуждается, представляя Агат, Джиджи и этого парня вместе, но практическая логистика «любви втроем» никогда Винсент не привлекала. Как они решают, что идет куда и когда? Следит ли кто-то за временем, когда нужно менять положение? А если двое решат заняться сексом, пока третий занят чем-то другим, ревнует ли третий? Существуют ли правила, много ли их или нет вообще? Винсент решает, что она согласилась бы на тройничок только при условии гарантии, что она больше никогда не увидит этих людей. Никогда.

Она размышляет, не задать ли как-нибудь за бокалом вина все эти вопросы Агат. Наверное, Агат с радостью выложит все детали. Она смотрит на классически французскую шею и профиль сидящей через стол Агат, которая разговаривает с Джиджи, и представляет себе, как Агат жадно слопает ее вопросы, как манго, сок будет течь у нее между пальцев, и косточку она обглодает со всех сторон.

Винсент не замечает, что околдована собственными мыслями, пока не чувствует на ноге руку Лу. Он нежно сжимает ее бедро, она смотрит на него. Он улыбается, ест. Она опускает руку под стол, Лу берет ее, переплетает свои пальцы с ее. У нее внутри все опускается так резко, что она едва сдерживает вскрик. Тепло и тайна. Сексуальность его пальцев, скольжение кожи по коже.

Еда очень вкусная, чувства Винсент взбудоражены, она возбуждена. Она убирает руку от Лу и кладет ее на стол, медленно распрямляет ладонь и внимательно ее разглядывает. Подняв глаза, она замечает, что Агат тоже смотрит на ее руку; Агат встречается с ней взглядом и хитро улыбается. Сосед Агат спрашивает Лу про «Анчоус» – оказывается, Агат рассказала ему, что была на их концерте в Ле Маре. Лу откладывает вилку и, довольно усмехнувшись, начинает вводить парня в курс дела. Не переставая говорить, он тем временем прислоняет ногу к ноге Винсент и медленно водит ею вверх и вниз.

Винсент делает глубокий вдох и переводит внимание на Мину, говорит ей, как все вкусно, потом заворачивает кубик истекающей уксусной заправкой брынзы в листик шпината. Аккуратно съедает его прямо из руки.

– Не правда ли, вкусно? – отвечает Мина. Агат соглашается. Мина одаряет ее полуулыбкой и просит Батиста принести из холодильника бутылку вина.

Еще Мина пригласила подругу, которая не входит в постоянную группу приглашенных. Она представила ее как глубоко авторитетную представительницу французской интеллигенции и гениального ботаника, преподавательницу школы ботаники Сада растений в Париже.

– У нас даже зверинец имеется. Наша бинтуронг только что родила двух детенышей, которых мы назвали Франсуаза и Пуэвре. Тебе обязательно надо посмотреть на зверинец. Он существует с одна тысяча семьсот девяносто четвертого года. Только представь себе, какое там все старое! Американцы в восторге от старины! – громко сказала Мина, наливая Винсент бокал вина.

Мина была разговорчива и на концерте «Анчоуса», и сегодня заболтала Винсент у себя в кухне. Раньше такого не было, но теперь, наверное, будет. И хотя Винсент трудно представить, что они с Миной станут близкими подругами – ведь они настолько разные, – Винсент понимает, что сама больше молчит, давая Мине говорить, и – пусть лишь иногда, пусть лишь подсознательно – старается вставлять в разговор то, что, как она считает, будет интересно Мине. Может, это наконец свершилось. За прошедшее с лета время Мина постепенно прониклась к ней симпатией. Винсент не позволяет себе думать, как переменилось бы отношение Мины, узнай она о жгучем желании Винсент переспать с Лу.

Лу.

Откуда-то из-за спины он тихо зовет ее по имени, когда Винсент после ужина направляется в туалет. Она оборачивается: Лу ест тыквенное печенье с кремовой начинкой, которое принесла Агат. Положив в рот последний кусочек, он потирает руки, стряхивая крошки.

– Couou! Вот уж не рассчитывал тебя здесь встретить, – говорит он.

– Все теперь для нас свелось к развлечениям под столом, ручки да ножки, так? – интересуется она. Рядом на стене – абстрактная картина: на кремовом фоне большие оранжевые разводы и бледно-голубые полосы. Кто-то приглушил свет и добавил громкости музыке – в соседней комнате играет “Beast of Burden”[68]. Из орхидариума в кабинете Мины в конце коридора льется космическое, гулкое свечение. Атмосферу ужина в квартире сменила атмосфера неурочных часов. Из кухни доносится смех Батиста, его сразу же гармонично подхватывает Агат.

– Иди ко мне. – Лу обхватывает Винсент за талию и тянет ее в ванную комнату. Включает свет, закрывает и запирает дверь изнутри. Яркие мозаичные стены перегружены орнаментом: аметист, золото, над вешалкой для полотенец маленькое солнце. Тонкие линии солнечного света тянутся по всей комнате, от одного конца и до другого.

Винсент щелкает выключателем, они целуются, он на вкус как тыквенный сахар. Они все целуются, как будто наступил конец света и все, что от них осталось, это рты и языки. Она толкает его к стойке, сама поворачивается спиной и направляет его руку себе под юбку, между ног.

– Ты уверена? – спрашивает он, горячо дыша ей в ухо. Она кивает.

Он начинает движение, и она медленно вращает бедрами в такт ему, потом ей становится невмоготу, она ускоряется.

– Ты такая теплая, – говорит он.

– Ты такая влажная, – говорит он.

– Ты такая приятная на ощупь, – говорит он.

– Ты так хорошо пахнешь, – говорит он.

– Ты такая вкусная, – облизав палец, говорит он.

Она кончает молча, держась за его запястье. Резко отстраняется и встает за его спиной.

– Ты хочешь сам или я помогу? – Все тело кажется каким-то зыбким и горячо пульсирует, большим и указательным пальцами она оттягивает прохладную пуговицу на его джинсах.

– C’est toi qui décide, – опустив голову и тяжело дыша, говорит он. Она расстегивает молнию и впервые касается его в темноте.

Кончая ей в руку, он шепчет ее имя.

Пока они приводят себя в порядок, она размышляет, сможет ли Киллиан простить ее «la petite mort»[69] в маленькой ванной. Размышляет, хочет ли она, чтобы простил. От сытой болезненности между ног она чувствует себя по-хорошему нечистой, как будто она и Лу занимались этим долгие часы, а не всего несколько минут.

– Не думала, что это случится сегодня. Я этого не планировала, – говорит Винсент. Пока горел свет, она сориентировалась в ванной комнате и поэтому легко находит туалет, спускает юбку, белье и садится. – Я обычно не могу писать после… секса, но сейчас хочу, – говорит она и смеется.

– Я ни за что прощения просить не собираюсь, – тихо говорит Лу, двигаясь в темноте.

– Еще месяц назад я тебя избегала, а теперь сам видишь, что с нами, – замечает она, все еще безуспешно стараясь пописать.

– Ну, если честно… мне сейчас нравится намного больше, – признается Лу. В его тоне читается улыбка. – Ты меня просто убивала!

– Убивала? Ну что ты, Лу… ты…

– Да, убивала. Однозначно. Я выбираю слова аккуратно. И ты была бы виновна в моей смерти. – Он говорит со смехом, но ровным голосом.

– Прекрати. Тс-с! – Она тоже смеется, и Лу становится еще веселее.

Поняв, что она не сможет помочиться еще минут пять, она вытирается и встает. Она поправляет одежду, но тут в дверь стучат и слышен голос Мины.

– Здесь кто-нибудь есть? – спрашивает она.

– Да, – говорит Винсент.

– Э-э, – говорит Лу одновременно с ней.

– Давай я… – говорит он так тихо, что Винсент не сразу слышит.

– Да включи же свет, – говорит она. Обе их ладони тянутся к выключателю и щелкают им. Обе ладони хватаются за ручку двери.

Мина начинает говорить, когда дверь еще не открылась.

– Ой, я не знала… – При виде их она замолкает. – Замок… э-э… иногда заедает.

– Да! Все нормально. Спасибо, Мина. Мы в порядке. Ванная восхитительная. Вся квартира тоже, правда… я тебе говорю об этом каждый раз, когда бываю здесь, так ведь? – глядя в пол, говорит Винсент. Обойдя Лу, она выходит в коридор, так и не посмотрев Мине в глаза.

Винсент оборачивается и мельком видит улыбающегося, но определенно растерянного Волка, который теперь пахнет ею, стараясь внимать словам кузины. Он прислоняется к дверному проему, темные непослушные локоны падают на лицо.

12

От кого: SiobhanSunshineHawke@gmail.com

Кому: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

Тема: Re: Милая Шивон

Привет, Винсент!

Очень любезно с твоей стороны мне написать. Талли рассказывает о тебе много хорошего, только я сожалею, что мы не познакомились при более благоприятных обстоятельствах. Мне жаль, что ты ушла от Киллиана, но, надеюсь, ты не осудишь меня, если я скажу, что понимаю тебя. Чего я до конца не понимаю, так того, как ему удалось так основательно отгородиться от Дублина и всего того, что там осталось.

Я не помню, почему мы расстались. Он тоже. И с Киллианом после его отъезда не говорила. Оглядываясь назад, я могу лишь предположить, что мы оба стыдились, недоумевали и боялись. Чувствовали оба одно и то же, что нам никак не помогало. Мне не принесло бы утешения заглянуть ему в глаза и увидеть мой же страх. Наша связь не стала бы крепче, мы бы просто злились, что оба понятия не имеем, что делать и чем все это в конце концов закончится.

Когда я узнала, что он и его семья переехали, я ждала (и ждала) от него письма… или просто чего-нибудь.

У меня не укладывалось в голове, что он оставил меня наедине со всем этим, не обмолвившись ни словом.

Я считала Киллиана неспособным на такую жестокость.

И просто смирилась с тем, что он совершенно исчез из моей жизни, пока в книжном магазине здесь, в Дублине, не увидела его книгу и не купила ее. Когда я прочитала, что он так часто думал обо мне… так часто думал о ребенке… что написал мне письмо и решил, что я его получила и просто не ответила… я не знала, что еще сделать, кроме как связаться с ним и рассказать о Талли и о деньгах, которые все эти годы посылали нам его родители.

Понимаю, что пишу бессвязно… но я все это держала в себе так долго! И одиночество от того, что покинули, меня временами просто придавливало к земле. Я не знала, насколько сильной я была… или смогла стать… и моя история – это не только история выживания, но также прощения и милосердия. Я всегда верю, что Бог даст, и все это тому доказательство. Мое письмо было бы совершенно другим, напиши я его на много лет раньше, но сейчас есть сейчас. Мы все живем дальше, каждый по-своему.

Я не видела Киллиана, когда он летом приезжал в Дублин и встречался с Талли. Не уверена, сообщил ли тебе об этом Киллиан? Талли рассказывает о Колме и Олив, я видела фотографии. Олив красотка, а Талли с Колмом действительно очень похожи! Красивые, молодые наполовину чернокожие ирландцы, вот они кто.

Кстати сказать, я считаю, что мы с тобой и вправду чем-то похожи. Ты красивая, и мне все это кажется очень странным. По-моему, мы неплохо справляемся, по крайней мере, как можем.

В каком-то смысле… мы семья и всегда ею будем.

Желаю тебе продолжать наслаждаться Парижем, и еще раз спасибо за письмо.

Будь здорова,

Шивон

Джек Вудс знал, что умирает, и пытался, насколько было возможно, воспользоваться этим ужасным временем, чтобы наладить отношения с семьей. Он признался, что в молодости дважды заводил интрижки, и Ифа сказала, что все это время знала о них, просто ждала, когда он наберется мужества признаться ей. Она радовалась, что он наконец сказал правду, и заверила его, что уже все простила. От этого признания Киану стало так противно, что он улетел в Теннесси и провел там две недели, не выходя на связь. Киан понимал, что если отец умрет в его отсутствие, то видел он его в последний раз.

Шла осень последнего для Киана университетского года, весной предстояло его закончить. В предыдущие годы Киан по максимуму учился во время летних семестров, и сейчас ему удалось составить расписание так, чтобы, когда нужно и пока болеет отец, была возможность летать между Теннесси и Калифорнией.

Они с Пикой были по-прежнему сильно влюблены друг в друга. Почти каждую ночь в городе он проводил у нее. Их отношения были страстными и непринужденными; секс с Пикой был другим. Он не понимал, как и почему, просто так было. И думать о том, чтобы больше ни с кем никогда не спать, было не просто нормально, но и предпочтительно.

Он нашел ее, свою Женщину.

Хотя она с его родителями не встречалась, он был с ее родителями знаком. Они оказались в точности такими, какими их описывала Пика: артистичными и свободными. И еще богатыми. Киан был разочарован, чувствуя в поведении ее отца некоторое отсутствие тактичности, когда тот всегда с шумом расплачивался в ресторанах или вел разговоры о том, что его дети никогда ни в чем нуждаться не будут, ведь он своими художественными произведениями и песнями заработал кучу денег. Однако ее мама была добрая и симпатичная, ко всем относилась с теплотой. Было понятно, откуда это у Пики. Киану также понравились брат и сестра Пики.

Он действительно хотел когда-нибудь жениться на ней.

И рассказывал ей почти все и обо всем, как они пообещали друг другу в день знакомства, «без чепухи».

Но о Шалин он ей никогда не рассказывал.

Во время рождественских каникул Джек завел речь о Шалин, и Киан невольно прислушался – ведь Джек не упоминал ее ни разу, даже намеком, с того вечера, когда Киан, ученик старшей школы, бросил отцу в лицо слово «расист».

– Хочу, чтобы ты знал: я сожалею о том, как отнесся к ситуации с Шалин Бирн. Взял и увез тебя. Я считаю, что это было неправильно… Я и тогда это понимал… но я должен был так поступить, чтобы обеспечить тебе жизнь, которую ты заслуживаешь. – Джек говорил заикаясь и глотая буквы, сквозь пелену сильных болеутоляющих средств. Киан сидел в кресле у постели отца и думал, что тот спит.

– Жизнь, которую я заслуживаю? Что ты имеешь в виду? – откладывая книгу, спросил Киан.

– Тебя ждут великие дела, мы с мамой это давно знаем. И не хотели, чтобы одна глупая ошибка сбила тебя с пути, – отвернувшись от сына и выдохнув, сказал Джек. Занавески были задернуты. В этот самый короткий день года быстро настала ночь.

– Я не знаю, что мне делать. Хочу связаться с ней. Хочу поговорить с ней и могу… я могу теперь сам принимать решения, но почему-то сижу как парализованный. Я хочу, чтобы ребенок знал меня. Хочу знать их. Я не то чтобы забыл…

– Ты уже начал с нуля. Сейчас не время оглядываться назад. И, вопреки твоему мнению, я тебя люблю, всегда любил. Ты мой единственный сын, – сказал Джек и погрузился в сон.

«Ты хотел, чтобы все жили по-твоему, и мы все из-за этого страдаем». – Несказанные слова застряли у Киана в горле, когда Ифа вошла в комнату, держа поднос с чаем и теплым масляным печеньем.

Джон «Джек» Вудс, шестидесяти пяти лет, родом из Дублина, Ирландия, мирно скончался в своем доме в Сан-Франциско двадцать третьего декабря, после долгого героического поединка с раком поджелудочной железы. Он был главным исполнительным директором «Оушен Тек» и членом загородного клуба «Оушен Гейт» и гольф-клуба «Оушен Гейт». Он оставил после себя жену, Ифу Вудс, в девичестве О’Райли, и сына, Киана Вудса, а также двух братьев, трех сестер, множество теток и дядьев, а также бессчетное количество двоюродных братьев и сестер.

– Мы не рассматриваем вариант аборта, так? Просто чтобы я понял? – сказал Киан Пике вскоре после того, как она сообщила ему. Он считал, что они делали все правильно, но, возможно, в прошлом месяце презерватив порвался. Вот тебе и дурацкие резинки с запахом, которые раздавали перед студенческим медпунктом. Неужели у него самая действенная на свете сперма, черт возьми?

– Я…

– Все нормально, я понимаю. И сказал… рассматриваем. Просто мне еще очень многое нужно сделать, к тому же мы это не обсуждали. Ты феминистка и «за выбор»…

– Я сообщаю тебе, что беременна, и первое, о чем ты хочешь говорить, это аборт?

От слез глаза у нее стали буквально неоново-розовыми – она так много плакала, что лицо стало неузнаваемым. Он знал, что этот кафкианский момент останется с ним навсегда.

– Прости, Пика. И это не первое. Ты не говорила, что для тебя это не вариант.

– Я решила, что это очевидно, Киан. Просто потому, что я «за выбор»… – положив обе руки на живот, начала она. Он подошел к ней и крепко обнял. – Если бы отцом был кто-нибудь другой, а не ты… я бы, возможно, приняла иное решение, но ребенок твой. И мой. Наш, – сказала она.

Он накрыл ее руки своими и успокоил, думая о том, что отец говорил о межрасовых детях… и как они страдают, не зная, кто они и где их место. Ерунда. Киан ведь так не думал. А даже если думал, то не потому ли, что так много раз это слышал?

И почему Пика сказала «если бы отцом был кто-нибудь другой»? Он доверял ей. У них были моногамные отношения. Он больше ни с кем не спал, и она тоже не спала.

Так?

Он сам себя возненавидел за мгновенное облегчение, которое почувствовал, представив, что ребенок не его.

Сможет ли он когда-нибудь устоять и взять на себя ответственность хоть за что-нибудь?

В пятнадцать не смог, но сейчас… сейчас смог бы. Так?

– Да, конечно. Прости. Прости, Пика. Конечно. Просто я в шоке, вот и все. Он наш, любимая. Наш ребенок.

Дорогой читатель!

Воспоминания… страницы, вырванные (иногда резко и безжалостно) из книг наших жизней. Воспоминания… перышки, падающие (ах, как легко) вокруг нас. Они случаются в реальном времени, проносятся как вспышки, как желания или как кошмары. Они уносят нас, они преследуют нас, они дают нам опору. Нам от них не убежать.

Закройте глаза. Видите их? Чувствуете? Они ваши.

Они как солнечные зайчики. Они чрезвычайно значимы.

Это мои.

Ваш,

Киан Вудс

Приглашаем вас на церемонию вручения диплома Киану Вудсу, которому присуждена степень Бакалавра искусств по специальности «Английская литература» со специализацией по писательскому мастерству. Церемония состоится первого мая в университете «Вайн Лиф» в Нашвилле, штат Теннесси.

Приглашаем вас на церемонию бракосочетания Пикассо Тейлор-Клайн и Киана Вудса! Пятнадцатого мая в Хартхилл-фарм, в шесть часов вечера.

Он здесь! Киан и Пикассо счастливы сообщить о рождении сына, Коэна Пола! Рожден тринадцатого октября, вес три килограмма триста семьдесят граммов, рост пятьдесят три сантиметра.

Приглашаем вас на церемонию вручения диплома Киану Вудсу, которому присуждена степень Магистра искусств. Церемония состоится первого мая в Университете Луисвилла, в Луисвилле, штат Кентукки.

Киану Вудсу присуждена премия имени Ф. Скотта Фитцджеральда за лучший рассказ, которая включает публикацию его первого сборника рассказов и двадцать пять тысяч долларов.

Киан Вудс вошел в список «Двадцать пять до двадцати пяти» журнала «Titus».

Она здесь! Киан и Пикассо счастливы сообщить о рождении дочери, Уны Рошин! Рождена пятнадцатого января, вес три килограмма двести граммов, рост пятьдесят один сантиметр. Старший брат Коэн уже обожает свою новорожденную сестру!

Киану Вудсу присуждена награда «Первый роман», которая включает публикацию его первого романа и пятьдесят тысяч долларов!

Второй роман Киана Вудса, «Радужная погода», был продан с аукциона издательству «Джеймс и сыновья» в результате крупной сделки, третий роман уже в работе.

Киан Вудс получает грант «Золотая розга Кентукки» за писательское мастерство.

Киан Вудс в списке «Тридцать до тридцати» журнала «Кэтчворд».

Киан Вудс в списке «Тридцать пять до тридцати пяти» журнала «Фетчинг».

Киан Вудс в списке «Сорок до сорока» журнала «Блисс энд Берн».

Киан Вудс, робкий и малодушный, не в состоянии рассказать жене и детям правду о том, почему его семья уехала из Дублина, а все из-за его проклятого дара сочинять чертовы истории.

Смотри-ка, Делия, как розой полураскрытой мы дорожим.

Дары природы сделали тебя

Нежнее роз и лилий. Но Фортуна![70]

Полураскрытая роза, потому что у жены Киана есть одна татуировка.

Полураскрытая роза, потому его жизнь в Ирландии осталась незавершенной.

Полураскрытая роза, потому что слоги ритмичны, как сердцебиение, повтор-повтор-повтор.

Полураскрытая роза. Полураскрытая роза. Полураскрытая роза.

Полураскрытая роза.

Недораскрытая роза.

Полуроза недораскрылась.

Кому: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

От кого: TullyHawke@gmail.com

Тема: Re: Теперь синий

Винсент, на этой неделе я замечаю много синего. Небо в пятницу, синее пальто Имер, жвачка в автомате по продаже жвачек, стоящем в баре. Новая гитара, которую только что привезли в наш магазин… очень успокаивающий синий цвет. Будто Боб Марли поет «не волнуйся ни о чем, все будет хорошо» – вот такой оттенок синего. Кажется, под твоим влиянием я становлюсь синестетом!

Работаю над песней, никак не мог придумать ей название и решил назвать ее «Теперь синий», в честь темы письма. Я прямо сейчас размещаю ее на YouTube. Если послушаешь, расскажи, что думаешь? Я стал доверять твоему мнению. Творческие люди должны держаться вместе.

До сих пор не могу поверить, что Солоко твой папа!

Ты, уж пожалуйста, передай ему: он первый сорт.

Будь здорова,

Талли

PS: Сообщи, какой цвет будет на следующей неделе, чтобы я подыграл? Ожидаю с нетерпением.

Кому: TullyHawke@gmail.com

От кого: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

Тема: Новый цвет – желтый

Ух ты, Талли, ОЧЕНЬ понравилась песня. (!!) Особенно проигрыш. Я кайфую от твоих проигрышей! Часто крутится в голове тот, что из песни «Christchurch Place». Стопудово скажу папе, что он первый сорт, и пошлю ему ссылки на твою музыку. Ему точно понравится. А слушает он все, если оно хорошее, а у тебя уж – хорошо без дураков. Честно.

Сейчас иду гулять по Парижу и слушать «Теперь синий», чтобы получше ознакомиться, а сама буду искать желтый! Ведь желтый и синий дают зеленый, буду начеку, чтобы не пропустить и эти волшебные превращения. К этому мы еще вернемся!

Как всегда,

В

PS: Твоя мама однозначно классная, ты был прав. Ее письмо согрело мне сердце.

После того, как Мина практически застала Винсент и Лу flagrante delicto[71], Винсент просветила Батиста по некоторым пунктам.

Да, они с Лу целовались, многоточие.

Нет, у них с Лу не было секса.

Да, ей было стыдно, что Мина предположила, что в ванной произошло что-то еще.

Нет, Винсент ни о чем не жалеет.

Non, je ne regrette rien.

Пока не жалеет.

Ноябрь проходит в суматохе: Винсент не забывает часто связываться с детьми, преподает, делает украшения, фотографирует новые изделия, обновляет сайт магазина «Go Wilde!», отправляет заказы покупателям. Через день ходит в угловой супермаркет «Franprix» за хлебом, свежими фруктами и овощами.

Несколько раз в неделю после занятий к ней приходит Лу, они вместе готовят тушеный нут, или bœuf bourgignon[72], или oeufs cocotte[73], или другое теплое, уютное блюдо и смотрят фильмы Жана-Люка Годара.

«Une femme est une femme»[74] они пересматривают несколько раз. Винсент рассказывает Лу, как ей нравятся сцены, когда он и она поссорились и перестали разговаривать друг с другом. Вместо этого они по очереди ходят по дому с лампой, ищут книги, названия которых выражают их чувства.

У Винсент и Лу вошло в привычку целоваться на диване, пока она не начинает настаивать на прогулке. Иногда у нее появляется желание подвести глаза стрелками и надеть что-то в полоску, неизменный плащ, неизменная красная помада. Однажды она даже надевает красные колготки, как у Анны Кариной в фильме «Une femme est une femme».

Когда Лу на руках ходит по тротуару и обратно, она запоминает каждую крупинку координации, сосредоточенности и силы, которые ему необходимы, чтобы это проделывать, откладывает в укромный и протопленный уголок сознания, чтобы достать в тот момент, когда она вернется домой и окажется наедине со своим Gideon 7000, или, как Агат предпочитает называть его, новым лучшим другом.

Теперь уже я немного ревную и к Лу, и к Gideon 7000! MDR — Агат добавляет к сообщению французскую аббревиатуру mort de rire («умираю от смеха») вместо американского LOL. Винсент отвечает своим собственным «mdr».

Винсент пока не видела его обнаженным, но к этому времени уже трижды довела его до оргазма рукой. Они всегда в темноте, всегда в ее ванной, как будто в любом другом месте квартиры окажутся слишком реальны. Четыре раза она чувствовала его – при том, что они оба были в основном одеты: он был толстым и твердым между ее ног на мягком диване; она, устроившись сверху, раскачивалась на нем, а он держал ее за бедра. Однажды он нежно лизал и посасывал ее соски, и она кончила – сам он с удивлением понял, что тоже достиг апогея, влажно расплылась темнота. Voilà! Именно это у нее перед глазами, когда она разговаривает с Киллианом и тот спрашивает, чем она занимается. Она чуть не вскрикивает, вспомнив, и радуется, что это не видеозвонок, иначе он увидел бы, что ее лицо омрачают следы мучений от испытываемых одновременно чувства вины и желания.

Лу шлет ей песню Джефа Бакли «Everybody Here Wants You»[75].

Винсент посылает «Tessellate»[76] группы «alt-J» и «Furnaces»[77] Эда Харкорта.

Он: «Can’t feel my face»[78] в исполнении The Weeknd.

Он: «I’m Your Man»[79] Леонарда Коэна и «Power over Me»[80] Дермота Кеннеди.

Она мучительно и напряженно думает о том, как Лу выбирает эти песни и применяет их к ней. Она не выдерживает, и ей приходится лечь. Она размышляет, не потратиться ли на кушетку.

Она: «Because the Night»[81] Патти Смит.

Он: «Angel»[82] группы «Massive Attack» и «Can’t Get You Off My Mind»[83] Ленни Кравица.

Она: «Partition»[84] Бейонсе и «Justify My Love»[85] Мадонны.

Он: «Talk»[86] Hozier и «The Sweetest Taboo»[87] Шаде.

После этих двух песен она снова в постели.

Она: «Lovesick»[88] в исполнении Banks и «Two Weeks»[89] FKA twigs.

Он: «Rue Saint-Vincent»[90] Ива Монтана после того, как они холодным беспокойным вечером совершают прогулку туда и он показывает ей вывеску с ее именем.

В течение недели они каждое утро пересылают друг другу – туда-сюда – «Je t’aime… moi non plus»[91] Джейн Биркин и Сержа Генсбура.

Винсент составляет из песен плейлист, дав ему название «Страсть в разговоре», и слушает на прогулках, воображая себя в un film français[92].

Когда Лу учился в школе, то был слишком большим хулиганом, чтобы как следует прочитать «Джейн Эйр», и она покупает ему эту книгу. Он присылает ей сообщение из целого ряда восклицательных знаков, когда гадалкой оказывается Рочестер и когда он наконец рассказывает Джейн правду о Берте. Лу обводит фразу «полураскрытая роза», делает снимок и посылает ей.

В дни, когда в штатах отмечают День благодарения, Лу, рассудив, что вдали от семьи она может скучать, приходит к ней и дарит натюрморт, над которым работал. Кожура клементина, которую он положил себе в карман, когда был у нее в квартире на первом ужине, изображенная на столе, рядом ваза с похотливо-красной полураскрытой розой. За стеклом тигриные лапы, они лишь угадываются из-за налитой в вазу воды.

Винсент. Моему клементину. Моей розе. Моей тигрице.

Как и обещал, картину в рамке он вешает над ее кроватью.

Наступает декабрь, днем становится холоднее, темнота растягивается. На прошлой неделе Винсент взяла выходной и не преподавала, потому что из-за месячных опять плохо себя чувствовала. Пришел Лу, приготовил чай и тост. Завтра прилетают Олив и Рамона, они проведут с ней рождественскую неделю.

Сегодня она идет на концерт «Анчоуса» одна, потому что и у Агат, и у Батиста оказались другие планы, хотя оба сказали, что постараются увидеться с ней позже.

Как бывает вечерами, на улицах и тротуарах людей вполне достаточно, и Винсент комфортно идти одной. Она неторопливо направляется к Ле Маре, не спешит, осваивает новый маршрут. Ей нравится теряться в Париже; это лучше, чем потеряться где-нибудь еще.

Когда она сворачивает на rue du Temple и когда идет по rue de Braque, ей вслед присвистывают, потому что издали кажется, что под плащом у нее только черные блестящие колготки и ничего больше. Платье – красное, воздушное – едва доходит ей до колена. Губы накрашены под цвет платья, которое, как считает Винсент, легко определить как платье женщины, которая переживает определенные чувства. Платье-месть. Она увидела его на торговой улице в витрине и зашла померить, убеждая себя, что купит его, только если оно сидит идеально, – оно сидело. К платью она надела черные бархатные туфли на платформе и с сигаретой шагает сквозь сухой и прохладный звездный вечер.

Она подходит к клубу, но тут в сумке вибрирует мобильник – звонит Киллиан. Отойдя в сторону, она отвечает.

– Salut, – говорит она.

– Винсент, любимая. Как ты? Завтра приезжает Олив, да?

Ах, она обожает его голос, его акцент. Раздражает до чертиков. И это после всего, что произошло?

– Да, завтра. Они с Рамоной летят одним рейсом, – говорит Винсент.

Ее всегда успокаивал тот факт, что Рамона тоже жила в Нашвилле, недалеко от Олив, но теперь, когда Винсент в Париже, это успокаивает еще больше. Бездетная, счастливая Рамона была Олив второй матерью, и Винсент чувствовала себя намного лучше, зная, что ее близкая подруга неподалеку и всегда придет дочери на помощь, а еще не такой виноватой, что сама далеко.

Летом они всей семьей решили, что Олив проведет Рождество с Винсент, а Колм – с отцом в Кентукки. У мужчин были планы покататься на лыжах в Индиане и закончить начатый на прошлое Рождество марафон просмотров Джеймса Бонда.

– Когда к тебе приезжает Колм, сегодня вечером или завтра? – в свою очередь спрашивает она.

– Он отложил день приезда до послезавтра, это все фильм, над которым они работают. Какие-то сложности с расписанием из-за одного актера, – говорит Киллиан с живой интонацией, которую Винсент сразу узнает. Он слегка навеселе или даже пьян. Она мысленно высчитывает, сколько времени в Кентукки – на шесть часов меньше. Значит, три часа дня.

– Кстати, о днях… как мило, ты пьешь среди дня. Развлекаешься, да? – говорит Винсент. – Ты хорошенько расслабился. – Прислонившись к стене здания, она наблюдает за вереницей людей, просачивающихся сквозь двери клуба. Подтыкает получше шарф на шее; ужасно замерзли ноги.

На другом конце слышен треск телефонной линии, потом женский голос:

– Винсент, давно потерянная жена! Винсент, ты должна вернуться домой. Муж пропадает без тебя. Мы тут в «дартс» играем, и он среди бела дня напоил меня двумя рюмками текилы! – Последнюю фразу женщина практически выкрикивает.

– Вин, прости. Пожалуйста, прости. Это Ханна, с работы. Ты с ней знакома. Это спонтанное сборище, мы не одни. Здесь еще Джамал. Помнишь Джамала? Извини, что я позвонил и потревожил тебя, просто я очень скучаю. Моя жизнь… моя жизнь без тебя не такая, как с тобой. А твоя без меня? Какого черта, – Киллиан перебивает сам себя. На том конце теперь тихо. Он отошел подальше от людей и от шума. – Вин, что мы творим?

Сердце Винсент сильно колотится, она в замешательстве: какой абсурд – ревновать Киллиана за выпивку днем и женщину рядом, когда она стоит в таком платье у клуба, куда пришла к молодому мужчине, с которым уже почти спит.

Она представляет себе руки Киллиана на теле Ханны, как его разгоряченное праздником дыхание смешивается с ее дыханием. Оба тяжело дышат, гладят друг друга возле рождественской елки; потом Киллиан выдергивает еловые иглы из ее волос. Интересно, не в баре ли он сейчас, недалеко от кампуса, где продают медовуху? В том уютном, отделанном темным деревом баре, где он любит проводить вечерние занятия, когда они изучают поэму «Беовульф»?

– Моя жизнь без тебя не такая, нет. И я не знаю, что мы творим. Я думаю не об этом… Не знаю, о чем думаю. Сейчас просто с нетерпением жду приезда Олив и Рамоны. Этого достаточно, – говорит она.

– Ты меня разлюбила? – спрашивает он.

– К сожалению, нет.

– Я не сожалею! Пожалуйста, не разлюби меня. Умоляю тебя.

– Я не смогу… даже если захочу, – говорит она, и скука холодом набегает на ее тон, как волна.

– Винсент, я люблю тебя, – говорит он.

– Я знаю.

– Киллиан, твоя очередь. Иди сюда! – Из трубки слышится голос Ханны. Она смеется. Киллиан подхватывает смех, но замолкает, поняв, что это плохой ход.

– Ладно. Ты иди. Не пропускать же свою очередь. Поговорим… потом, – завершает звонок Винсент.

Винсент заказывает джин с тоником и пьет, прислонившись к столбу сбоку от сцены. Лу знает, что она здесь, в зале, но найти не сможет. На него направлен слишком яркий свет, на нее – мигающий. Ей нравятся такие ситуации, когда она никого не знает и ее никто не знает. Она не чувствует себя одинокой. Она еще ни разу не чувствовала себя одинокой в Париже – кажется, она бы говорила себе так, даже если бы это не было правдой.

Она чувствовала многое другое, но одиночество – никогда.

Одинокая – слово негативное. Одна – нейтральное. Ей нравится быть одной.

«Я одна», – думает она, и слово «одна» звучит положительно.

После нескольких быстрых песен начинается медленная композиция. Поет Ноэми. На этот раз без светодиодной ленты на голове. Прическа два «космических» пучка[93] и очки в толстой оправе. Винсент рассмотрела ее лицо, когда лазала в соцсетях, и решила, что она привлекательна какой-то ледяной красотой, словно явилась из темной морозной страны. Словно в детстве ей приходилось каждое утро пить горячий шоколад, добираться до школы на снегоступах и разводить голубоглазых лаек. Ноэми раз за разом поет на французском «куда ты уходишь». Это напоминает Винсент одну из ее любимых песен «ABBA» «Voulez-Vous», и как только это приходит ей в голову, Ноэми, как по волшебству, начинает петь «Voulez-Vous». Способности Винсент к прорицанию, хотя и слабые, снова активизировались. Пара минут «Voulez-Vous» – и музыка перетекает в «Gimme! Gimme! Gimme!» (A Man after Midnight). Ноэми исполняет припев. Зрители тоже. Винсент пьет и подпевает. Все оживленно танцуют. Женщина рядом с Винсент подпрыгивает, расшитое пайетками платье вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет.

Винсент не то чтобы пьяна, но ей радостно – ведь она так любит эту песню, и она смеется, потому что «Gimme! Gimme! Gimme! (A Man after Midnight)» и есть именно тот сигнал, который она мысленно отправляет Лу, наблюдая, как он играет на клавишах и нажимает кнопки на стоящих перед ним пикающих электронных коробках. У него на шее болтается пара больших наушников, и он время от времени прикладывает один из них к уху; волосы опять собраны сзади в свободный узел.

На нем белая рубашка. Он сияет. Похож на ангела.

Ей не терпится быть с ним наедине, целовать его, касаться его, вдыхать его аромат, быть покоренной и соблазненной им. Она смотрит на танцующих и слушающих музыку людей вокруг и думает только об одном.

Она поворачивает голову и видит Батиста, рядом с ним Агат. Винсент машет им рукой, но они ее не видят. Батист наклоняется к Агат и что-то говорит ей на ухо. Агат кивает и смеется, обнимает его за талию. Целует в губы. Люди вокруг них смыкаются, они теряются в толпе. Винсент поднимается на мыски и вглядывается, пока снова их не находит. Они все целуются, и она все смотрит, чтобы удостовериться, что зрение ее не подводит.

Наконец Винсент отворачивается и фокусирует взгляд на Лу.

Батист и Агат? Агат и Батист? Они никогда не кокетничают друг с другом. Но опять же, почти каждый раз, когда Винсент видит их вместе, там присутствует и Мина.

То, что Мина временами бывает холодна с Агат, внезапно становится логичным.

Винсент никак не может разобраться, почему ее охватывает ревность. Это неожиданно и совершенно противоречит здравому смыслу. Ревнует к кому? К Батисту? К Агат? К тому, что у этих двоих есть тайна, в которую она не посвящена? Она дружит с ними недавно, с лета; Батист и Агат знают друг друга много лет.

Батист женат, но и Винсент замужем. Не ей его судить! Она столько всего не знает о них. Они столько всего не знают о ней.

Все и везде все время делают то, что хотят. Хранят тайны.

Ее сердце при виде Лу на сцене начинает ускоренно колотиться. Она думает: «Сегодня я наконец с тобой пересплю», и эта мысль так же естественна и банальна, как думать: «Сегодня я сплю в постели». Она надеется, так оно и будет, а рядом с ней будет спать Лу. Ее выбор. Решать мне.

«Анчоус» уходит на перерыв, Батист находит Винсент. Он и Агат теперь рядом с ней, ведут себя как ни в чем не бывало, как будто только что пришли сюда, каждый сам по себе, и время совпало случайно.

Он целует Винсент в обе щеки.

– Все-таки смог прийти, Видабс. И еще не вечер, так ведь? – говорит он.

– А Мина не смогла? – Винсент противно, что она сразу заговорила о его жене, но мысли у нее путаются.

– Не-а. На работе задерживается, – отвечает Батист, слова которого накладываются на гул сотни разных разговоров.

– Coucou! Ты великолепно выглядишь, – говорит Агат. – Какое платье! Ну богиня, да и только! – Она берет лицо Винсент в ладони.

– Новое. Вчера купила. – Винсент вдруг чувствует себя глупо и не к месту. Поправляет подол платья. С плащом в руках ей вдруг становится жарко.

– А что вы с Лу делаете после концерта? Или лучше не спрашивать? – говорит Агат.

Батист интересуется, хотят ли они выпить. Винсент отказывается. Агат заказывает вино, он направляется в бар.

– Знаешь… иногда я думаю… Боже, если бы он был холостой. У него бы не было никаких проблем с тем, чтобы кого-то закадрить, – когда Батист отходит на достаточное расстояние, замечает Агат.

Винсент не отвечает, лишь улыбается Агат и смотрит на сцену. Кто-то включил генератор дыма, члены «Анчоуса» выходят на сцену. Лу приветствует зрителей.

– Ты в порядке? – интересуется Агат.

– Да! Все хорошо, – говорит Винсент и добавляет, что Агат тоже прекрасно выглядит.

Играет музыка, возвращается Батист. Винсент хочет домой.

В этот раз Лу – в красной вязаной шапочке, сдвинутой со лба, – знакомит Винсент со всеми, а сам тем временем грузит аппаратуру в фургон. Винсент раньше никогда не видела его в вязаной шапочке, а когда что-то происходит впервые или она видит что-то новое, то чувствует себя как зачарованная. Все приветствуют ее, а Ноэми говорит, что много слышала от Лу про занятия с Винсент и даже зашла посмотреть на сайт магазина «Go Wilde!». Батист и Агат еще некоторое время проводят с ними, а потом, насколько может судить Винсент, уходят каждый своей дорогой.

– Тебе холодно? Можно погулять. А вообще, хочешь, пойдем ко мне? – обнимая Винсент, спрашивает Лу. Они уже идут в сторону rue des Arquebusiers, где он живет.

Она хочет домой, но никогда не была у него, а от шапочки Лу, и джина, и платья, и «ABBA», и телефонных звонков, и сообщений, и тайн она становится излишне эмоциональной. Соглашаясь, она быстро выдыхает «да».

Верхней одежды они не снимают, обувь оставляют у двери. Квартира Лу выглядит лучше, чем она себе представляла, хотя он и сказал ей, что получил деньги в наследство от бабушки с дедушкой. Она, тем не менее, воображала себе пластиковые ящики из-под молочной тары и шлакоблоки, может быть, диван-кровать, телевизор, игровую приставку. Но нет, у Лу есть занавески и настоящая мебель: хороший диван, реальный кофейный столик, посреди которого в горшке «неоновый» сциндапсус. Подарок его мамы, или мамы Аполлона, или еще какой-нибудь женщины.

В спальне два больших прямоугольных окна и стены бледно-коричневые, как подтек от чая. В воздухе едва различимо витают его запахи: землисто-мускусного шампуня и неприкуренных сигарет. У стены большое полотно, покрытое узнаваемыми мазками Лу. В углу невысокая рождественская елка с гирляндой – когда Лу щелкает кнопкой, лампочки моргают. Он закрывает за ними дверь.

На постели мятые белые простыни и темно-синее одеяло, к стене над кроватью прикреплены открытка с репродукцией картины Пауля Клее и плакат Баския. Половина спальни выделена под занятия музыкой: ноутбуки и множество электронных коробок. Письменный стол с двумя клавиатурами: большой и маленькой. А под столом – шкафчик, заполненный разноцветными проводами, адаптерами и микрофонами. На полу – коробки с записями и аккуратно разложенные, датированные кассеты, стопки CD и мини-дисков, рядом небольшая чаша с флешками.

– Что за записи? – интересуется Винсент.

– Помнишь тот день, когда я спросил, можно ли записать твое занятие?

Винсент кивает. Он тогда вроде сказал, что часто записывает случайные вещи. Пока он говорил, кто-то что-то уронил, он опустил голову, чтобы посмотреть на уроненный предмет, и она отвлеклась на его профиль и падающие на лицо волосы, поэтому из его слов и половины не услышала.

– Вот он, тот день, – показывая флешку, говорит Лу. Она берет ее в руки. На ней крошечные буквы ВУ и дата того летнего дня. – Ну, здесь и другие записи, я записываю все, что угодно. Иногда использую эти записи в музыке… в остальное время они у меня просто так. – Он проводит рукой по кассетам, показывая ей, где записи его прадеда-британца, рассказывающего о Второй мировой войне, где бабушка-француженка читает поэму Бодлера, которую выучила в школе. – Это когда на прошлое Рождество мы поссорились с Лизетт из-за того, что я не помыл посуду, – продолжает Лу, показывая CD. Он объясняет, что иногда переносит записи на CD и флешки, в зависимости от того, сколько места у него на компьютерах. – Но теперь я почти всегда записываю на мобильник.

– Потрясающе. Мне нравится, – проводя рукой по носителям, говорит она. – А сейчас ты нас тоже записываешь?

– Нет. Я бы не стал записывать, не спросив тебя. Всегда сначала спрашиваю разрешения.

– А твой сосед сегодня придет ночевать?

– Нет, не придет.

– А давай все равно запрем дверь? – просит Винсент. Лу щелкает замком. Она развязывает пояс плаща и впервые предстает перед ним в красном платье. – Мы подходим друг другу. Сочетаемся, – говорит она, указывая на его шапочку. Он срывает ее с головы, бросает на пол. Снимает и куртку.

– Ты великолепна. Это платье такое сексуальное, что носить его преступно, – трогая ткань и дергая за подол, говорит он. – Ты такая сексуальная, что это тоже преступно.

– Тогда сними его. C’est moi qui décide. – Она поворачивается спиной, чтобы он расстегнул молнию. Она поднимает мешающие волосы. – Но прежде, чем мы приступим, у меня есть вопросы.

Лу целует ее сзади в шею, платье падает на пол.

– Ты проверялся на всякую всячину? Сейчас с кем-нибудь еще спишь? Я – ни с кем.

– Да, я проверялся. Все хорошо, чисто. Хочешь, справку покажу? Она у меня правда где-то здесь лежит, – говорит он. – И нет, я ни с кем не сплю.

– Ладно, хорошо. Как зовут твоих родителей?

– Джульетта и Дэниел. Джульетта – это мама, Дэниел – папа, если необходимо прояснить до конца, – говорит он.

– Merci.

Он оттягивает бретельку бюстгальтера и целует ее плечо. Поцелуй за поцелуем.

– Сколько лет маме? Она старше меня? Пожалуйста, пусть она будет старше.

– Ей пятьдесят пять. А сейчас, пожалуйста, давай про мою маму больше не будем, а?

Винсент щекотно от его ответа и от его рта на ее коже.

– С кем ты нырял со скалы в Средиземное море? Когда это было?

– Пять лет назад… с кузенами Этьеном и Джеймсом. У меня и фотка есть. Хочешь взглянуть?

– Да.

– Прямо сейчас? – Он делает паузу.

– Нет.

Он оттягивает вторую бретельку и, стоя у нее за спиной, медленно берет в ладони ее грудь; она прижимается к нему.

– С кем у тебя был секс в последний раз? Я скажу о себе. Это был муж, Киллиан, единственный человек, с которым я спала последние двадцать пять лет… дольше, чем ты живешь на свете, – говорит она. Руки Лу продвигается вниз по колготкам.

– Ты помешана на наших возрастах. Никому и дела нет до этого, – говорит он, его дыхание у ее лица слегка отдает пивом и мятой. Ей очень нравится, как оно пахнет. – Одна девушка в Лондоне… Доминик, это было в сентябре, но сейчас все кончено, я с ней больше не встречаюсь. Теперь-то ты понимаешь, почему я делаю эти чертовы стойки на руках? – добавляет он, смеясь возле ее шеи.

– Когда у тебя день рождения? Вот видишь? Разве мне не положено это знать?

– Откуда тебе это знать? Ты можешь читать мысли? Двенадцатого апреля, – говорит Лу.

В апреле ему исполнится двадцать пять, и его палец внутри.

– Я говорила тебе, что мой день рождения в сентябре, – говорит Винсент и невольно издает низкий прерывистый стон.

– Да. Пятнадцатого. Я запомнил, – говорит он, разворачивая ее лицом к себе.

– Однажды ты сказал, что любишь проституток. Значит ли это, что ты…

– Нет, Винсент. Я имел в виду, что люблю их, потому что они люди… такие же, как мы с тобой.

– Отлично! Я тоже это имела в виду! А давай больше никому об этом не скажем пока? Даже твоему лучшему другу Батисту. А то он слишком зазнается: «Я же говорил», – и все такое. Пусть гадает.

– Хочешь держать меня в секрете?

– Не в секрете! Люди уже и так догадываются. Твоя кузина нас практически застала с поличным! – говорит Винсент. Лу одной рукой снимает рубашку.

Она стягивает колготки, снимает белье. Она без одежды у него в спальне. Это наконец происходит. Она гладит его по волосам.

– Сейчас меня ничего не интересует, кроме тебя, – говорит он, будто не веря в происходящее. – В секрете так в секрете.

– А потом ты еще будешь передо мной на руках ходить? Мне нравятся стойки на руках.

– Ouais… tout le temps[94]. – Он жадно целует ей шею.

– Спасибо за сегодняшних «ABBA». Я их обожаю, – говорит она.

– Хорошо. Знаю. Это было для тебя.

– У тебя презервативы есть? – Ее рот у его обнаженного плеча. Она нежно прикусывает его, думая о том, чем занимаются сейчас в Кентукки, где на шесть часов раньше, Киллиан и Ханна. Если бы только Киллиан мог вообразить, что она сейчас в Париже, где на шесть часов больше, занимается тем, чем занимается.

– Да, есть.

Она считала, что все произойдет у нее в постели, а происходит у него. Ее чувства обостряются с каждой секундой, что она изучает его обнаженное тело, пока оно то ныряет в тень, то возникает в полупрозрачном свете. Она наслаждается им. Худощавым и сильным телом молодого солдата. И вот «он» – необрезанный, как у Киллиана. Винсент упивается его видом, больше ей не надо пытаться представить себе его. Он исчезает из вида, когда Лу оказывается у нее между ног. Он терпелив и сосредоточен, лижет и целует, и только потом входит в нее.

Там, у Лу в спальне, она умирает трижды, в последний раз – медленно и тепло, после того как на часах отобразилось три утра, а он все повторял ей, как она хороша. Он говорил где-то возле ее уха, под голову подложил ладонь и нежно гладил волосы.

Завтра, покидая его постель, она сообщит ему, что, пока Олив и Рамона в Париже, им придется понизить накал страстей.

Держать его в секрете.

Она проснется рано и уйдет домой. Примет душ, переоденется. Дочь и подруга возникнут на пороге. Приготовят горячий шоколад, нарядят рождественскую елку и наденут одинаковые пижамы. Олив и Рамона будут стараться отрегулировать свои нарушенные длинным полетом биологические часы.

А пока они спят, Винсент будет бодрствовать, ощущая приятную боль в теле.

Cette tigresse, le loup a gagné.

Эту тигрицу волк победил.

Часть вторая. Винсент et[95] Лу

1

МОНТАЖ: УЛИЦЫ ПАРИЖА, КВАРТИРА ВИНСЕНТ – ДЕНЬ, НОЧЬ

Кадры Рождества в ускоренном режиме: гирлянды, подарки, еда и вино. Винсент, Олив и Рамона. Едят, пьют и смеются. Мелькают листки календаря.

РАССКАЗЧИК (З. К.)

«Это от папы?» – увидев букет пушистой мимозы на кухонной стойке, спрашивает Олив.

Винсент, Олив и Рамона ходили-бродили среди сияющего декабрьского холода. По Сен-Жерменскому кварталу, чтобы походить по магазинам. В седьмом округе, чтобы отвезти еще сережек «Go Wilde!» в «Цитрон Клэр», так как первая партия была распродана. В кафе «Де маго» на кофе и хлеб с маслом и медом, как Джеймс Болдуин[96] и Пикассо. Через второй и девятый округа в базилику Сакре-Кер, чтобы зажечь свечи и помолиться. В Лувр на экскурсию за кулисы, любезно предоставленную мистером Лораном, и в музей современного искусства для того же мероприятия, проводимого Батистом, который, как сам признался, был в восторге от того, что познакомился с людьми из «реальной жизни Винсент». И пока они там были, Винсент вполне удалось притворяться, что она не видела его поцелуй с Агат.

Она вела себя так же, когда Агат пришла к ним на ужин в канун Рождества. Винсент по рецепту мамы приготовила рождественские тефтели с клюквой и картофельное пюре. Агат явилась с мильфеем и эклерами, которые она купила, и испеченным ей самой рождественским кексом с инжиром и пряностями. Она знала, где у Винсент в каждом округе любимые пекарни и кондитерские. Она урвала ее любимые релижьес и булочки с шоколадом в одной кондитерской на rue Yves Toudic в десятом округе. Когда Винсент выразила беспокойство по поводу избытка у нее в квартире французской выпечки, Агат, рассердившись, заставила ее признать, что на свете, безусловно, есть проблемы и похуже.

Проводить время с Агат было так приятно, что Винсент совершенно забыла, что обиделась на нее. В присутствии Олив Агат немного смягчилась и не сыпала непристойностями, а искренне интересовалась у Олив про школу и ее жизнь. И Рамона с Агат хорошо ладили, даже засиживались допоздна за вином после того, как Винсент и Олив уходили спать в одной постели и быстро засыпали под тихий смех за дверью спальни.

Осмелев, Винсент даже не предупредила Агат, чтобы та не упоминала при Олив или при Рамоне Лу, считая, что Агат и так сообразит этого не делать.

Агат испытание прошла.

А вот миссис Лоран – нет.

Перед отъездом Олив и Рамоны они пригласили миссис Лоран на чай с печеньем. К счастью, когда гостья сказала что-то об «очаровательном молодом человеке», который часто бывает в квартире, Олив пошла на кухню подлить себе чая и не слышала. Винсент раздумывала, не рассказать ли все Рамоне, зная, что может ей доверять, но муж Рамоны обожал Киллиана. Просить Рамону хранить ее тайну и не говорить Питеру было бы слишком. Винсент легко объяснила «очаровательного молодого человека», сказав, что он студент и почти подмастерье, который иногда помогает ей обжигать глину и рассылать заказы. Она сказала, что он очень милый и талантливый, и закруглила разговор до возвращения в комнату Олив.

НАТ. / ИНТ. КВАРТИРА ВИНСЕНТ – ДЕНЬ

РАССКАЗЧИК (З. К.)

До свадьбы Колма в июле ни с Олив, ни с Рамоной Винсент не увидится. Прощаясь, все трое всхлипывали. Когда гости уехали, Винсент вернулась в квартиру и плакала, пока не заснула прямо среди бела дня.

Лу с родственниками по отцовской линии был в Лондоне. Проснувшись, она заварила себе чай и послала ему сообщение.

Когда ты вернешься

в Париж, давай проведем

целый уикенд в постели,

будем смотреть фильмы

и заказывать еду

навынос?

Хмм. Смотря

по обстоятельствам.

А кто это?!

Она замерла, вся похолодела. На экране тут же появились серые пузырьки.

Не сердись, пошутил,

Винсент Рафаэла!!!

Ни слова больше.

К счастью, уже завтра

я буду дома.

Она рассмеялась и послала ему свое фото в теплой пижаме с поднятым средним пальцем. И вдобавок напечатала va te faire foutre[97].

Он ответи: «Люблю постельные разговоры со своей любовницей», и это был первый раз, когда один из них таким образом использовал слово «любовник» или «любовница».

«Ах, любовник», – ответила она, ведь Винсент нравилось иметь любовника. Она представила, как Киллиан рассказывает кому-нибудь, что у его жены любовник.

У меня любовник – молодой француз.

Я завела любовника, все прокручивала она в голове, подпитываясь этим.

Я его не заводила, он мне отдался.

Мне подарили любовника.

– Я бы хотела примерно месяц попутешествовать и в конце заехать в Амстердам, к брату с семьей. Хочешь поехать со мной? – однажды вечером в середине марта спрашивает Винсент у Лу. Задать вопрос, пока он внутри, не худшая идея. Еще горячо пылают проблески их одновременного оргазма.

Даже охваченный зимним унынием Париж прекрасен. Она ходила на прогулки и, когда получалось, держала окна открытыми. Но в последнее время Винсент представляет себя в поездах, мчащейся сквозь дождь и солнце мимо французских деревень, спешащей навстречу весне. Ей всегда хотелось ехать куда глаза глядят, как родители, но она этого никогда не делала. Не взяла академический отпуск, а поехала учиться в Теннесси. Несколько недель перед тем, как отношения с Киллианом стали серьезными, училась за границей, в Италии, а потом забеременела и вышла замуж. Она ни о чем не жалеет! Просто хочет, как распустившаяся роза, максимально воспользоваться имеющимися у нее сейчас обстоятельствами, тем, что она свободна распоряжаться своим временем и быть где угодно.

Винсент делится с Лу своим планом. Она на месяц устроит каникулы в магазине «Go Wilde!» и найдет себе замену для занятий в музее. Миссис Лоран пару раз в неделю будет заходить в квартиру и поливать цветы. Они могли бы поехать в Лондон и провести время там, взяв напрокат машину. Она не бывала в Музее сестер Бронте, и они могли бы съездить туда. Она нашла несколько прелестных маленьких гостиниц с садиками и курами, где сдавались большие комнаты со множеством окон. Что, если вернуться в Париж, арендовать маленький «Ситроен» и поехать на Лазурный берег? Там происходит действие фильма «La piscine»[98], а Винсент так любит это кино. Это один из фильмов, который крутится у нее в студии, когда она делает украшения. И, как неистово влюбленный во Францию франкофил, она хочет посмотреть страну.

Потом они могут поездом отправиться в Амстердам. Брат живет недалеко от музейного квартала и отлично умеет хранить секреты. Лу и Тео друг другу понравятся. Они смогут посетить музей Ван Гога, Городской музей и Рейксмюсеум. Винсент так любит каналы и цветы, что от перевозбуждения говорит бессвязно.

– Ну, а какие у тебя планы на следующие несколько недель? – интересуется она. Его волосы щекочут ей нос, она убирает прядь ему за ухо. Он сползает и ложится рядом, лицом в потолок.

– В Лондоне есть клуб… Эмилиано знает владельца, который все время пытается устроить так, чтобы мы там выступили. Ты не против, если в один из вечеров у «Анчоуса» состоится концерт? – спрашивает Лу.

– Значит… да? Ты едешь со мной?

Лу поворачивается к ней, подпирает голову ладонью.

– Иногда у меня создается впечатление, что мы с тобой живем в двух разных мирах. В твоем мире тебе кажется, что какие-то вещи имеют значение… на самом деле нет… например, наша с тобой разница в возрасте, – говорит он.

– Да ладно! Я про это уже давно ничего не говорила. – Она надувает губы.

– И еще ты живешь в мире, где тебе кажется, что я не поеду с тобой куда угодно, если ты попросишь, а это тоже вздор.

– Ну я же не могу просто так предполагать, что у тебя нет никаких планов. Или что ты можешь беспрепятственно взять месяц каникул, – спрашивает она.

– Я могу делать все, что хочу. У меня всегда будут деньги, даже если я не буду работать. Ты росла в обеспеченной семье, так почему ведешь себя так, будто не понимаешь? – закрывая лицо руками, спрашивает Лу. Однако скрыть легкие сдавленные смешки ему не удается.

– Я ничего не хочу предполагать. Больше не хочу.

– В каком смысле – «больше не хочу»?

Случаются вечера, когда их разговоры после секса подступают на опасно близкое расстояние к черте, за которой Винсент вот-вот расскажет что-то еще о Киллиане и их браке, но поднимать эту тему сейчас было бы все равно, что стрелять из пулемета по воздушному шарику.

– Я просто хочу сказать, что каждый человек полон сюрпризов и я прикладываю все силы, чтобы не делать никаких предположений. Я бы не стала предполагать, что ты можешь вот так взять и убежать со мной, – говорит она.

Лу целует ее, кладет ладонь ей на бедро.

– Я представляю себе, как мы садимся в поезд, ходим везде пешком, размышляем, куда мы хотим пойти… как в фильме «Перед рассветом». Вот что меня вдохновляет, – говорит она.

– Я этот фильм не видел.

– О'кей, тогда завтра посмотрим.

– Хорошо. Но мне, Винсент, вдохновение вообще не нужно. Если честно, мне даже все равно, вернемся мы обратно или нет. – Со смехом он привлекает ее к себе, укладывает на себя. Хватает за ягодицы. Шлепает их так сильно, что даже жжет.

Следующий день они проводят в постели, с китайской едой и вином, просматривают всю трилогию «Перед рассветом». В фильмах Джесси и Селин ходят и разговаривают. Вена, Париж, Греция. Они полны сексуальной истомы. Они заходят поесть и выпить. Они спорят. Они целуются и занимаются любовью, не в силах совладать с грузом желания. Они как Винсент и Лу. Винсент чувствует, что характер Селин похож на ее собственный больше, чем у любых других героев фильмов, которые ей приходилось смотреть, и она говорит Лу об этом.

– Я заметил. Сексуальная, умная, независимая. И еще! Она души не чает в Париже и обожает здоровый спор, точно как ты и точно как многие француженки. Ты определенно ведешь себя как француженка, – говорит он. – Так что да, Сент-Винсент, я согласен. – Он чешет ей за ухом, будто это котенок.

У Лу есть к ней просьба.

Он просит сделать аудиозапись оргазма Винсент, чтобы использовать в новой песне, над которой он работает. Он говорит, что она может записать себя сама или он ее запишет. Когда она спрашивает, делал ли он это раньше, он отвечает, что да, делал, один раз, со своей первой настоящей девушкой. Ту запись он больше не использует, поэтому нужна новая.

Когда они вдвоем у него дома, он показывает Винсент семплер и как можно сначала записать на него звук, потом воспроизвести. Как можно этот звук исказить, как угодно. Он записывает свой голос: «Salut, Винсент Рафаэла Ван Гог», потом воспроизводит в ускоренном режиме – получается пискляво. Потом воспроизводит замедленно, и получается похоже на шепот призрака. Он накладывает запись на запись, и вот у них уже пять закольцованных версий фразы «Salut, Винсент Рафаэла Ван Гог».

Довольная своей важной ролью и полная энтузиазма, Винсент соглашается и говорит, что он может сам записать, но отказывается от его помощи в достижении оргазма. Он на полу, она на кровати. Она ложится на спину и, расстегнув джинсы, опускает руку между ног.

Ей помогает представлять, что она одна, но что помогает еще больше – это открыть глаза и увидеть, что Лу наблюдает за ней. С виду он будто под кайфом, но это не так, он сексуально возбужден. У Киллиана, когда он возбужден, вид уверенный и холодный; у Лу – голодный, загнанный. Она способна оценить оба взгляда, как они есть – это взгляд мужчины, упрощенного до уровня базовых потребностей, будь то голод, жестокость или яркое сексуальное возбуждение, «хочу тебя прямо сейчас».

Иерархия потребностей.

В нужный момент Лу опускается на колени и придвигается к ней, держит микрофон у ее рта, и она мычит и стонет, гонясь за тем, что ей нужно, в чем она сейчас так неистово нуждается. В голове у нее Лу говорит «да, иду», как сказал в тот день, когда Батист впервые пригласил его пойти с ними в кафе, она вспоминает, как сильно хотела его тогда. Она вспоминает его бедра и ритмичный напор между ними, как он повторяет ее имя, когда он у нее во рту, его короткие бледно-персиковые шорты. Теперь он здесь и держит микрофон так близко, и она тоже так близка. Она берет у него микрофон, подносит его ко рту и, не сдерживаясь, издает громкие страстные звуки, не думая и не заботясь больше ни о чем на свете, кроме своих пальцев и нависшем над ней Лу, стараясь хорошо выполнить его задание.

После он целует ее в губы и горячо благодарит, как будто она спасла его жизнь.

На последнем в марте занятии по креативности они сосредотачиваются на красном цвете. Кто-то один вспоминает, как слушал «Женщину в красном» Криса де Бурга, другой говорит, что, пока ждал поезда в метро, слышал «Redbone» в исполнении Childish Gambino. Лу встает и говорит о том, как однажды перед Рождеством увидел привлекательную женщину в красном платье, и добавляет, что никогда этого не забудет. Винсент хочется закрыть руками лицо, которое начинает гореть, когда она вспоминает то платье у него на полу и их двоих, обвивших друг друга и вступивших в схватку под его простынями, обнаженных и задыхающихся в свете уличного фонаря.

На последнем занятии по журналированию они ходят по музею, потом садятся в кружок и вспоминают самые счастливые моменты, зачитывают их друг другу вслух. Крутой вираж с прошлой недели, когда некоторые плакали, вспоминая худшее. Радостные воспоминания озаряют комнату, перелетая с одного лица на другое, как светлячки.

Мужчина рассказывает, как поехал в Венецию впервые познакомиться с другом по переписке онлайн. Молодая женщина с улыбкой вспоминает день, когда завела котенка, и звук, что произвела миска с водой, когда она поставила ее на пол, на плитку, прямо как в фильме «Амели». Винсент делится своими ощущениями от продажи своей первой пары сережек. Ей было восемнадцать, а через два дня она в кафе познакомилась с Киллианом.

2

В поезде, на котором они едут в Лондон, сидящая через проход женщина разговаривает со своим спутником и плачет. Поезд несется сквозь черный тоннель под Ла-Маншем.

– Она все время на нас смотрит, – как можно тише шепчет Винсент Лу на ухо.

Сейчас плачущая женщина смотрит в окно. Нет, опять на них. Когда она снова отводит взгляд, то сосредоточивает его на сидящем перед ней мужчине и плачет сильнее.

– Слушай, это ужасно, что она расстроена, но зачем она все время смотрит? – не унимается Винсент.

Скорее всего пассажирка не может понять, что связывает ее с Лу, не мать ли она ему, как они познакомились. Возможно, эти мысли отвлекают ее от того, что ее расстраивает. Женщина снова поворачивает голову и неотрывно наблюдает за ними, как за любимой передачей по телевизору. Винсент улыбается ей из вежливости и, глядя в черноту за окном поезда, кладет голову на плечо Лу. Она раскошелилась на роскошные, мягкие, как маршмеллоу, сиденья, и места напротив них пусты.

– Просто ты такая красивая, – приподняв ее голову, чтобы услышала, говорит ей в ухо Лу.

– Какое же ты трепло. – Она снова кладет голову ему на плечо.

– Да ты, оказывается, не умеешь комплименты принимать.

– Умею.

– Получается отвратительно, – говорит он, продолжая пить пиво из зеленой бутылки. Пиво их общее, он протягивает бутылку ей. Теперь у них общее все: еда, сигареты, питье. Тела, зубная паста, постель.

– Кстати, я читала подобные книги… То, что между нами… Я знаю, как это заканчивается. Если бы эту историю описывал мужчина, мне пришлось бы умереть, да? Ты ведь читал «Анну Каренину», «Мадам Бовари»? – спрашивает Винсент. Она сама не знает, откуда у нее такие мысли. Чувствует она себя прекрасно! Завтра концерт «Анчоуса». Эмилиано, Сэм, Аполлон и Ноэми едут утренним поездом. Сама она на седьмом небе от поездки с Лу и всего того, что они запланировали. Брат рад, что она совсем скоро будет в Амстердаме, она в восторге, что увидит любимые лондонские места Лу, все, что он хочет ей показать. Их гостиница находится в Кенсингтоне, и сзади есть выход в собственный садик. Ей хочется поскорее добраться и увидеть его. Заказать в номер еду.

Она боялась, что остается слишком мало времени и ей не удастся забронировать те номера, отели и гостиницы, что она выбрала, но все получилось. Видимо, из-за того, что сейчас самое начало апреля и еще не потеплело. В Амстердаме они остановятся у брата. Она ни слова не сказала о поездке ни Киллиану, ни детям. Они считают, что она в Париже. Но когда поездка завершится и они вернутся в город, пройдут месяцы, и внезапно наступит июль и свадьба Колма, и она впервые за этот год лично увидит Киллиана, что тогда? Сейчас все происходит за пределами ее брака, но что будет, когда она снова окажется в его пределах? Как неприятно, что мозг уже старается подорвать ее свободу и испортить удовольствие, когда они еще даже не пересекли Ла-Манш.

– Я их не читал, но догадываюсь, к чему ты ведешь. Ты думаешь, наша история такая же? – спрашивает Лу. Он снова легко подталкивает ее, чтобы выпрямилась и посмотрела на него. Смотрящая женщина глядит в упор; Винсент в ответ смотрит на нее, пока та не отворачивается.

– История об измене? – тихо говорит Винсент. Она делает глоток из бутылки, потом еще. Передает ему.

– Ты представляешь все в виде трагического романа, да? Из-за поезда? Думаю, что да, из-за поезда, – говорит он.

– Киллиан и я отчуждены, скорее всего, дело движется к разводу. Он, вероятно, сблизился с сослуживицей, а мириться с ним в мои ближайшие планы не входит. Можно было бы помириться, если бы я захотела… но я не помирилась, – говорит Винсент.

Да, Лу, отчасти дело, видимо, просто в поезде.

Вспышка белого. Они вылетают из тоннеля в яркий свет; Винсент надевает темные очки.

– А как насчет мести? У тебя нет ощущения, что ты мстишь ему за то, что он там сделал?

– Типа, быть с тобой – это месть ему за измену мне?

– Не так уж и дико, если подумать? Нам необязательно говорить об этом. Можешь не отвечать, – говорит Лу. Смотрящая женщина глядит на него, он отвечает своим волчьим оскалом. Она смотрит на него как на пустое место и вступает в разговор с мужчиной напротив, вытирает глаза.

– Он мне не изменял. – Винсент мотает головой.

– Великолепно. Рад слышать. Честно говоря, это меня поставило бы в тупик, – говорит Лу с проникновенной лестью.

– Но тем не менее он разрушил все до основания.

– Понял.

Винсент нравится его сдержанность и то, что он не давит на нее дальнейшими расспросами. Демонстрировать сдержанность он умеет не хуже, чем стоять на руках.

– Я тебя не использую в целях мести. Pas du tout[99]. Ты что, правда думаешь, что я на такое способна? – спрашивает Винсент, развернувшись в своем кресле, чтобы посмотреть ему в лицо – в эти темно-карие глаза, к которым уже так привыкла, вспыхивающие в солнечном свете, пока поезд несется на север.

– Нет, не думаю. К тому же я, а не ты все это начала. Спасибо, однако, что присоединилась ко мне, – тронув костяшками пальцев ее щеку, говорит Лу. – И никто не умрет, – заключает он; его оптимизм становится тонкой гранью.

Смотрящая женщина поворачивает голову к окну. Винсент видит, как мужчина берет ее за руку.

Плейлист Винсент для путешествия | поезд | Париж – Лондон

“April in Paris” by Ella Fitzgerald and Louis Armstrong

“The Book of Love” by the Magnetic Fields

“Theologians” by Wilco

“Love Man” by Otis Redding

“Midnight Train to Georgia” by Gladys Knight & the Pips

“When I Wasn’t Watching” by Mandy Moore

“London Boy” by Taylor Swift

“Somewhere Only We Know” by Keane

“Sound & Color” by Alabama Shakes

“Crash into Me” by Dave Matthews Band

“Non, je ne regrette rien” by Édith Piaf

“Africa” by Toto

“Sweet Thing” by Van Morrison

“Tenerife Sea” by Ed Sheeran

“Thinkin Bout You” by Frank Ocean

“Everybody Wants to Rule the World” by Tears for Fears

“Paris 1919” by John Cale

“Dreams” by Fleetwood Mac

“Fill Me In” by Craig David

“Climax” by Usher

Кенсингтон. Лондон. Среда, 11 апреля

Время послеобеденное, и Лу заснул рядом со мной. Спит он тихо. И во сне хорошо пахнет. В моем представлении он пахнет как облако. Едва ощутимая сладость… смешанная с дождем. Я романтизирую все, что касается его, потому что… а что еще делать!!!

На улице прохладно, у меня открыты окна. Садик в отеле замечательный – оказывается, Кенсингтон вообще знаменит своими садами. Вчера на прогулке мы видели кучу цветов.

В нашем садике:

Декоративная вишня

Магнолия уже в цвету

Анемоны тоже…

Оранжевые и красные тюльпаны.

В комнате нас ждали приветственные стеклянные бутылки минеральной и без газа воды… мятные леденцы и шоколад. И песочное печенье, которое все в Лондоне обожают. Я его тоже люблю!

В Англии я не была с тех пор, как Колм и Олив были подростками.

Вчера вечером мы с Лу дошли до Темзы и вернулись в отель, мелко моросил приятный дождик, небо было серое. Какой это был ЛОНДОНСКИЙ день и вечер.

Заказали еду в номер: стейк с жареной картошкой обоим. Хумус с овощами, холодное белое вино.

Немножко опьянели. Я теперь пьянею легко, до нелепости. Мы вдвоем приняли душ, занялись сексом (с удобствами, в постели, не в душе, чтобы не убиться) и заснули.

На обед сегодня взяли Джоллиби[100] и в Гайд-парке встретились с Эмилиано, Сэмом, Аполлоном и Ноэми. Устроили на траве пикник возле Мемориального фонтана принцессы Дианы. Сколько лебедей в озере Серпентайн! С друзьями Лу я проводила время впервые. Больше всего мне понравился Аполлон. Он веселый и, кажется, хороший друг Лу. Сэм из Нью-Йорка… женат на француженке, которая на пятом месяце беременности, это их первый ребенок, мальчик… которого они назовут Габриэль. Эмилиано и Ноэми тоже приятные. Мне даже на минутку показалось, что они вместе, но потом Аполлон взял Ноэми за руку. Кто их знает? Весна, и воздух пропитан любовью!

Прежде чем расстаться, мы сначала все вместе прошли по Южной цветочной аллее в Кенсингтонском саду, потом мы с Лу вернулись в отель. Его друзья остановились в Паддингтоне с еще какими-то приятелями.

Совсем скоро мы с Лу возьмем что-то на ужин (наверное, жареную рыбу с картошкой из паба на углу… «Львиная голова» или что-то во этом роде), а потом отправимся в клуб на концерт «Анчоуса». Даже не знаю, для чего я это пишу, как будто не запомню и так? Как будто я вообще могу забыть, как это – держать руку Лу в своей или жить в номере с мужчиной, который не Киллиан (и не Колм), не Тео и не мой папа ВПЕРВЫЕ В ЖИЗНИ.

Правильно, что об отъезде из Парижа я рассказала немногим. Даже ничего еще не сообщила Моне. Иногда мне так невыносимо надоедает перед всеми отчитываться. Надо бы поменьше это делать. Я вольна делать все, что хочу! Мне только надо быть, насколько это возможно, доступной для Колма и Олив, раз уж я физически уже нахожусь от них на большом расстоянии. Это чувство вины… будет со мной всегда, потому что я их мать. Тем временем они живут каждый своей жизнью, как им и положено! Не сидят и не думают, что там делает их мама, это уж точно. И если бы они знали… то захотели бы как можно скорее это забыть! (Здесь я рассмеялась в голос!)

Возможно, я уничтожу этот дневник, когда вернусь… сделаю из него какие-нибудь украшения или произведение искусства. Возможно, это уже искусство. Возможно, все вокруг – искусство… Мне этот дневник даже и не нужен, чтобы это доказать. Я уже художник и не перестаю становиться им еще больше… как живой, дышащий роман-становление.

Покинуть Париж, приникнуть к Лу…

Моя жизнь – театр

Не правда ли?

Киллиан пишет книги, и, возможно, эта книга – моя.

Le Loup et La Tigresse[101].

Лу надевает через голову футболку Сатчмо, с Луи Армстронгом. Винсент узнает ее – у Колма похожая. От вида футболки у Винсент немного кружится голова. Она сидит на краешке кровати, надевает балетки. На ней темные джинсы, черный кашемировый свитер. В ушах – большие зеленые серьги-арки.

– Эта майка… у Колма похожая. Он и слушает многое из того, что слушаешь ты, – опустив глаза в пол, говорит она.

– Он прикольный. Мне он уже нравится, этот твой сын.

Ты бы ему тоже понравился, думает она и поднимает взгляд на Лу как раз, когда он застегивает молнию на черной спортивной куртке. Безотносительно к ее связи с Лу, он и Колм поладили бы отлично. Колм вообще со всеми ладит. Общительный и притягательный, как отец, правда, Киллиан спокойнее.

Винсент предпочитает спокойных. Ей нравится, что они с Лу могут вместе молчать. Нравится время, когда они сидят рядом и читают или слушают музыку, и что у них нет потребности заполнить словами каждую паузу. Она не знает, такой ли Лу со всеми остальными – когда он рядом с Батистом, рты у обоих не закрываются. Но с ней все по-другому.

– Батист обожает Луи. Батист слушает все, – говорит Лу, будто увидел над ее головой облачко со словом «Батист».

– Не хотелось бы сплетничать, так что, пожалуйста, ничего ему не говори, но ты знал, что Батист и Агат?.. – Винсент замолкает, надеясь, что Лу заполнит пробел.

– Ага… со мной он это не обсуждает. – Лу встает перед зеркалом, опирается на стол.

Он отражается в зеркале, теперь их два, и Винсент представляет себе, что в гостиничном номере с ней два настоящих Лу из плоти и крови. Он ей очень нравится, и от мысли, что их два, она вся светится и сердце бешено колотится. Из всего, что могло с ней произойти в Париже, Лу определенно самое неожиданное и самое увлекательное приключение. Когда бы она ни представляла, что заводит роман, героем его всегда был джентльмен постарше, наверное, лет пятидесяти с лишним. Блестящий архитектор, создающий в Швейцарии современные минималистские дома, или мужчина, который раньше был танцовщиком, а теперь рисует, носит стильные очки в черной оправе и ездит на дорогой машине, как у Джеймса Бонда.

Но перед ней Лу со скрещенными на груди руками и заросшим щетиной лицом, так как перестал бриться. Она старается представить Лу лет в сорок с лишним, в два раза старше, чем сейчас. Ей тогда будет за шестьдесят. Шестьдесят! Черт. Она жмет на тормоз, чтобы мысли не унеслись слишком далеко в будущее.

– Но они… любовники? – спрашивает Винсент, используя слово, которое стало ей близко только сейчас. Париж для любовников.

– Агат отказывается тебе говорить?

– Я ей не рассказывала, что знаю.

– Почему? Боишься, что она не скажет тебе правду?

Винсент пожимает плечами.

– А Мина в курсе?

Теперь плечами пожимает Лу.

– Если честно, по-моему, у них с Батистом давно выставлены границы дозволенного. Батист никогда всего мне не рассказывал, но намеки были. И много лет назад, насколько я знаю, Агат подумала, что беременна… или действительно забеременела. Я один раз слышал, как Мина про это говорила. Чем дело кончилось, не знаю.

– Мне мерзко от этих пересудов. Мы как заядлые сплетники, – вставая, говорит Винсент. Она давно решила завести об этом разговор с Лу, но все воздерживалась, не желая совать нос в чужие дела. Можно себе представить, что там, дома, говорят о ней, как целые книжные клубы, посвященные «Полураскрытой розе», препарируют их с Киллианом брак, их семью.

Слышали, она переехала в Париж? А дочь не приехала домой на Рождество, только сын. Теперь Киллиан в этом большом доме совершенно один. Не знает, что ему делать. Ходит летом в шерстяном джемпере.

Она до конца не осознала, какие ощущения у нее вызывает мысль, что Батист и Агат уже давно любовники. Агат сделала аборт? Потеряла ребенка? Родила и передала на усыновление? И где-то на свете живет маленькое потомство Батиста и Агат? Смуглый младенец с ее острым носиком и скулами, и едва заметными ямочками на щеках, точно как у Батиста?

Через пять минут им нужно выйти, чтобы перед концертом успеть поужинать. Винсент идет в ванную, чтобы накрасить губы, Лу за ней.

– Батист бы тебе все рассказал, если бы спросила. Он тебя обожает. Ты бы что угодно могла из него вытянуть. – Лу стоит, облокотившись о дверной косяк.

– Он мне очень хороший друг. Первый мой настоящий друг в Париже. – Она проводит матово-красной помадой по губам и сжимает их вместе.

Ей чуть ли не плакать хочется, когда она вспоминает тот первый день в музее и как познакомилась в Батистом. Как он предложил устроить ей «настоящую экскурсию» и повел смотреть обойденное куратором закулисье. Батист показал, где прятался хороший кофе: в кафе на нижнем этаже, и сводил ее в помещение, где был склад канцелярских товаров и принадлежностей для художественной деятельности с приятными для глаза полками радужных клейких листочков, красками, открытками и ручками. Он был такой милый и вел себя очень по-джентльменски, ни разу не дав ей почувствовать себя неуютно или что он пытается ей навязаться. В тот же день он познакомил ее и с Агат, которая встретилась им в коридоре. Она как раз зашла из Лувра повидать подругу.

– Ты сегодня очень красивая, – поймав взгляд Винсент в зеркале, говорит Лу. Взяв из пачки сигарету, он кладет ее за ухо. – Тебе надоедает, когда я тебе это говорю?

– Merci et non[102]. – Она убирает помаду в сумочку и выключает свет.

После ужина в кенсингтонском пабе «Львиная лапа», недалеко от гостиницы, они на метро едут в Фаррингдон. Так как выступление было организовано в последнюю минуту, «Анчоус» вставили в программу в качестве разогрева для какого-то знаменитого диджея, о котором, похоже, слышали все, кроме Винсент – она, по общему признанию, не прилагает усилий, чтобы быть в курсе знаменитых диджеев.

Уже в клубе Лу трижды спрашивает у нее, уверена ли она, что он вполне может оставить ее здесь одну. Она мягко напоминает ему, что взрослая и может о себе позаботиться. Здесь шумно и уже полно людей. Они идут в бар, и Лу целует ее в губы. Дает ей ледяной джин с тоником, как она просила. Они договариваются после концерта встретиться у служебного выхода, и Лу напоминает ей, чтобы прислала сообщение, если не найдет его. Взяв с собой пиво, он отправляется за кулисы и теряется в толпе.

Винсент заглядывает в мобильник, там сообщения от Киллиана. Он пишет раз в несколько дней, даже если она не отвечает.

Вин, любимая. У монстеры

новый лист. Уже третий

с твоего отъезда.

Честное слово, я ее не

перекармливаю, как ты

велела.

Я люблю тебя.

Он прислал картинку с еще свернутым листом монстеры у них в спальне. Вот за ней синий стул, ее связанное косичкой одеяло. Куда она пойдет, когда вернется в Кентукки? Где будет жить? Она представляет, как они с Киллианом делят вещи. Вдруг теперь он считает монстеру своей? Она завела растение десять лет назад, на свой день рождения, когда ей исполнилось тридцать четыре. Если Киллиан узнает о Лу, то, наверное, заберет ее монстеру. Может даже, заберет все?

В клубе уже и так темно, но свет приглушают еще больше, и становится еще темнее. Включается другой свет, он мигает над танцполом, где танцуют, покачиваясь в такт музыке. Парни из технического обеспечения что-то деловито поправляют на сцене.

Приходит сообщение от Агат:

Счастливого тебе Лондона!

Не стану больше надоедать

тебе подобного рода

восклицаниями. В каком

городе ты ни окажешься,

надеюсь, ты хорошо

проведешь время. Отдыхать

полезно. Только жаль, что

меня ты с собой не взяла. Biz

И от Батиста:

Видабс! Твой класс

сегодня выглядел жалко.

Однозначно без тебя не

то. У Лу-братишки сегодня

БОЛЬШОЙ КОНЦЕРТ

АНЧОУСА. A+

Винсент уже полюбила французский сленг для сообщений.

Biz – поцелуи.

A+ – увидимся.

Моне и Тео тоже прислали сообщения, как будто она транслировала тайный сигнал, что ей надо убить время перед началом концерта. Она отвечает на все сообщения, оставляя Киллиана напоследок.

Спасибо, что заботишься

о ней. Я скучаю по своей

монстере! Скучаю по

многому.

Отключив телефон, Винсент убирает его в сумочку.

Она уже знает песни «Анчоуса». Несколько песен подряд она стоит позади толпы, отпивая из стакана, будто дама без кавалера. Лу сообщил ей, что сегодня будет премьера новой песни. Той, которую она еще не слышала, потому что он хочет сделать ей сюрприз. Той, где используются ее вздохи и стоны во время оргазма. Он сказал, что назвал песню «Une tigresse».

Ноэми заканчивает петь Oiseau bleu, «Голубую птицу», и вот уже из колонок выплескиваются ее собственные неотчетливые вздохи и стоны.

На смену им приходит бас-профундо.

Музыка в «Une tigresse» сначала медленная и сексуальная, голоса Лу и Ноэми переплетаются, то французский, то английский. Но темп ускоряется, и вот уже Ноэми поет на французском, Лу речитативом переводит.

Тигрица любит охоту. Тигрица любит убивать. У тигрицы есть сердце. У тигрицы есть воля. Тигрица в моем сердце. Тигрица на коленях. Тигрица любит нападать. Тигрица, твой выход, пора.

Песня действительно красивая, завораживающая. Стоны Винсент повторяются, теперь в искаженном виде, они становятся все тише и тише, пока совсем не улетучиваются. Зрители восторженно орут и аплодируют; пыхтит генератор дыма. Ноэми говорит в микрофон merci, и, помахав на прощание, группа уходит со сцены. Винсент плачет, но старается не показывать вида. Ее охватывает легкая паника – она боится, что не сможет успокоиться.

3

Кенсингтон. Лондон. Четверг, 12 апреля

Сегодня Лу исполняется двадцать пять. Он в душе. Мы проспали допоздна. Вчера было очень интересно, хотя я много плакала. Не знаю, почему я так много плакала. Мне даже не было грустно. Лу никак не верил мне, когда я ему это сказала… а ведь он мне всегда верит. Он даже никогда не подвергает сомнению, что я говорю, и в определенном смысле это правильно, потому что я ему не лгу. (Я не рассказала ему о книге Киллиана, потому что просто не хочу об этом говорить, но я его ни в чем не обманула.)

«Анчоус» впервые исполнил «Une tigresse»… поэтому я и плакала. Очень хорошая и сексуальная песня, закольцованная запись моего дыхания и оргазма во время всей песни меняется. Иногда громче, иногда тише. К концу замедляется, и перед самым концом слышно только, как я дышу, ни вокала, ни инструментов. Такой невероятный опыт – услышать это в первый раз в большом зале среди толпы танцующих, пьющих и общающихся людей. Я без конца говорила Лу, как мне понравилась песня. Попросила загрузить ее мне в телефон, чтобы можно было слушать, когда захочется.

Еще вчера явилась Доминик… бывшая девушка Лу? Кем там они друг другу были… точно не знаю. Она молода и красива очень красива, с длинными косами. Она похожа на эту ведущую передачи на BBC, которая наполовину сомалийка, наполовину шведка. Может, у нее так же? Она игриво гладила Лу по животу, когда они стояли рядом со мной и разговаривали, а мне казалось, что я вот-вот рассыплюсь на миллион осколков. Я никак не могла отогнать от себя мысль о том, что они делали вдвоем, и размышляла, почему они могли расстаться. Хочу спросить у него (почему), и потом наверное спрошу. А так как Доминик была последней девушкой, с кем у него был секс… в сентябре… до какой степени мне будет это досаждать теперь, когда я с ней встретилась? Она и Ноэми подруги… Думаю, так она с Лу и познакомилась. Не знаю, сколько времени они встречались. И встречались ли вообще. А надо ли мне это знать?

Завтрак мы сегодня пропустили, но сейчас быстро перекусим и отправимся в Музей Виктории и Альберта. Там пообедаем. Потом – как он захочет, ведь он именинник. Торт будет тоже.

Киллиан пожелал мне спокойной ночи и спросил, не хочу ли я на следующей неделе устроить видеозвонок. Конечно же, на следующей неделе мы еще будем в дороге. Я пока не отвечаю.

Кое-кто из друзей Лу собирались после концерта где-нибудь посидеть, но мы оба очень устали. Мне было немного неудобно, будто я не давала ему свободы, как положено парню двадцати с небольшим, но он подтвердил, что действительно устал и не хотел больше оставаться с друзьями.

По пути в гостиницу Лу дважды спросил меня, почему я грущу, а я ничего не сказала!

Когда мы вернулись в номер, у нас произошел быстрый, тихий секс, я его хотела… но если честно, то очень хотела скорее ДОЛЖНА БЫЛА, увидев, как Доминик гладила его живот. Меня охватил соревновательный дух, чувства накалились, мозг вступил в противоречие со здравым смыслом и черт возьми САМА НЕ ЗНАЮ, ЧТО (!!!) от осознания, что вернулся в гостиницу он с (одной) мной… потому что мы Вместе.

Мне это кажется непристойным, но я хотела поскорее предъявить на него свои права востребовать его (?).

Я та, кого он теперь желает.

Пока засыпала, в голове крутилось: он мой мой мой.

Они бродят по Музею Виктории и Альберта, покупают в кафе врапы с овощами и чай, кусок торта с манго и малиной. На улице тепло, и можно устроить пикник у воды в саду. На Винсент слишком большая футболка «Анчоус», которую она купила накануне перед концертом, ее черные стрелки прячутся под темными очками, будто птицы в листве; они перекусывают под ярким послеполуденным солнцем.

– Не надо больше плакать, ладно? – просит Лу и берет кусочек торта с вилки, которую держит Винсент.

– Ой, я начинаю плакать под воздействием вообще любой эмоции, неважно, какой именно. Привыкнешь, – говорит она и тоже берет кусочек торта.

– Сколько уже мы вместе… пять, почти шесть месяцев? В октябре был поцелуй, в декабре – красное платье… и мне уже двадцать пять. Реальный старик, – говорит он.

Винсент слизывает глазурь с пальца и предлагает Лу сделать то же самое.

– С днем рождения, – говорит она и целует его сахарные губы.

Они идут через Гайд-парк и Риджентс-парк до Примроуз-хилл; на небе ни облачка. Лу показывает ей начальную школу, где вершил свои лягушачьи дела, и высокий, похожий на пакет молока дом, где он вырос. Показывает, где он с друзьями играл после уроков в парке в футбол. Здесь они делают остановку и выкуривают сигарету на двоих. Она любуется им, пока он курит – любуется его пальцами, ртом, манерой двигаться. Она желает его продуманно. Вжав педаль в пол, она следует за этим желанием, держит скорость.

Когда она с Лу, как сейчас, ей не нужен муж, а нужен только любовник.

По пути назад, в Кенсингтон, они, пройдя сквозь в вихрь розовых лепестков, заходят поужинать в паб. Он называется «Холмистый сад». Цветы сопутствуют Винсент повсюду, где бы она ни оказалась. Лондон весь в цвету.

Лу поглядывает на телевизор за ее спиной – идет матч по футболу между красными и синими. Винсент не знает, кто есть кто, и разобраться, где мяч и у кого, она не в силах. Но все равно поворачивается и внимательно смотрит.

– Я оплачу твой именинный ужин, – говорит она.

До этого они делили счета, так как Лу твердо хочет платить. В подарок ему на день рождения она заказала дорогой электронный семплер[103], который он увидел в одном парижском магазине, и его доставили прямо в гостиницу. Они заберут его с ресепшена, когда вернутся. Винсент понимает, что состоятельна настолько, чтобы платить за что-то без колебаний. У нее свои деньги, свои кредитки. Ей не надо волноваться, что Киллиан узнает что-то лишнее или выследит ее, начнет задавать вопросы.

Сейчас Киллиан преподает последний месяц, потом начнется его творческий отпуск. У него появится столько свободного времени, что он не будет знать, чем заняться. Наверное, напишет еще одну книгу, а мысль о его книгах вызывает у нее желание помочиться. Она идет в туалет.

К ее возвращению на столе уже стоят две кружки пива и корзинка с жареной картошкой. Лу ест и смотрит в телефон.

Винсент садится и отпивает пиво. Отложив телефон, Лу улыбается ей.

– Заказал тебе гамбургер с картошкой. А эта картошка – бесплатная, напутали с заказом или что-то такое, – поясняет Лу. Винсент интересно, что он делал с телефоном. Сообщение кому-то посылал? Не хотелось бы вдаваться в эти дебри, но…

– Итак, эта Доминик вчера… ты не чувствовал себя странно? Я ничего об этом не знаю. Не хочешь рассказать? Она очень красивая, – говорит Винсент.

– Странно не было. А тебе было?

– Она тебя все время трогала. Может, и не все время. Я вчера была чрезвычайно чувствительна… Я точно не знаю, что я увидела.

Винсент берет ломтик картошки и съедает. В противоположном конце паба народу намного больше, чем здесь, и когда в футбольном матче происходит что-то важное, та сторона взрывается оживленными возгласами.

– Скажи, это песня тебя взволновала? Ты так говорила. Или отъезд из Парижа? Или еще что-то, чего ты мне не рассказываешь? Ты, наверное, установила правила для себя самой, о чем нельзя говорить? А мне что? Ничего. Я расскажу тебе все, что пожелаешь. Не вижу причины, чтобы что-то было по-другому в данной ситуации, – говорит Лу. Отпив пива, он подается вперед и сцепляет пальцы.

Теперь, когда они друг друга знают так хорошо, Винсент легко распознает небольшие изменения настроения Лу. Надо же было этому случиться в пабе. Временами он обходит Киллиана или даже мысль о Киллиане и редко спрашивает о нем в открытую. Но бывает, как сейчас, что он, действуя преднамеренно, как грамотный генерал маленькой армии выстраданной правды, выводит ее на то, чтобы выдала ему информацию о своем браке или о муже.

– Э-э… мне кажется, мы оба вполне откровенны друг с другом о том, что мы делаем. Ты откровенный человек, и мне это нравится в тебе. Надеюсь, ты обо мне такого же мнения, – отпивая из кружки, говорит она.

Лу тоже пьет.

– Я о тебе такого же мнения. И даже когда тебе бывает необходимо время, чтобы открыться, это в конце концов всегда случается.

Винсент коротко смеется своей не произнесенной вслух шутке; Лу понимающе ухмыляется.

– Я боролась со своим чувством к тебе… некоторое время, – соглашается она.

– А я и не пытался с ним бороться. Знал, что ничего не выйдет. Так что нечего и время терять. Ça sert à rien[104].

– Qu’est-ce que c’est… ça sert à rien? – переспрашивает Винсент.

В каком-то смысле французский красив тем, что сильно полагается на фонетические соединения и отпадения (пропуски), когда слоги сливаются, как вода. И непонятно, где заканчивается один и начинается другой. Для ее американского уха многие слова звучат похоже. Винсент вспоминает, как впервые услышала шутку для тех, кто плохо знает французский, le ver vert va vers le verre vert, где все слова в предложении звучат одинаково. Зеленый червь ползет к зеленому стакану.

Одно дело – научиться читать по-французски и понимать на слух, когда по-французски говорит человек с родным английским. Другое – понимать человека, который говорит по-французски всю жизнь.

– Это значит «бесполезно», – поясняет Лу и указывает на ее сморщенный нос. – Как мило.

– Ах, merci. Но мы с тобой были в неравном положении, так что это и понятно.

Лу откидывается на стуле и кладет руку на спинку соседнего. Он так сексуально двигается. Кажется, он даже это не контролирует, может, и не осознает, и потому кажется еще сексуальнее.

Официант приносит заказанные гамбургеры, они благодарят его. Он уходит и возвращается с дополнительными салфетками и бутылкой кетчупа. На другом конце паба крики и ликование.

– Сколько времени ты встречался с Доминик?

Лу откусывает от гамбургера, вытирает губы. Отпивает пива и смотрит на экран за ее спиной. Ей нравится даже просто смотреть, как он ест. На его жующий рот. Совершенно необязательно полагать, что ей нравится смотреть, как едят другие.

– Мы вообще даже не встречались. Просто иногда виделись и шли вместе домой. В основном, когда я бывал в Лондоне… когда приезжал сюда чаще.

Винсент тоже ест, глядя за спину Лу на тротуар за окном. На идущих мимо людей.

– Почему вы перестали ходить вместе домой? – спрашивает она.

– Потому что в сентябре я был в Лондоне в последний раз, не считая Рождества. И тогда не находился в поисках партнерши для секса… если ты помнишь, что случилось с нами прямо перед Рождеством? Так что нет, тогда я с Доминик не встречался.

Они с Доминик не «расстались», просто перестали видеться. Если он видится с Доминик – он спит с Доминик? Винсент немного бесит, как Лу произносит «Доминик» со своим акцентом – из-за акцента все кажется более важным, чем есть на самом деле. Она и раньше слышала это имя в его устах, но теперь, после встречи с Доминик, оно слышится ей по-другому. Винсент не знала, что способна на такие эмоции, пока не ощутила их. И произошло это неожиданно, как будто ее ущипнул призрак. Ей хотелось бы избежать этого занятия – вот так препарировать их прошлые отношения. Наверное, сделать этот процесс менее ужасным нет никакой возможности.

Но можно остановиться. Прекратить разговор.

Так почему она не останавливается?

– Хм. Когда она явилась вчера, то, видимо, думала уйти с тобой домой? – предполагает Винсент. Внутри все переворачивается, но она продолжает есть.

– Возможно. Не знаю. – Лу говорит так по-лондонски. И он так молод, что ей не по себе.

– Хочешь честно? Я ревную. От вашего с ней взаимного притяжения у меня подкосились ноги, – признается Винсент, сама не понимая, с какой стати она вообще продолжает этот разговор. Зимой, когда все только начиналось, она бы ни за что не говорила с ним настолько открыто. Видимо, это весна на нее так действует, что ей хочется распуститься во всю ширь, как цветок.

– Знаешь, я ревную тебя к тому, что, наверное, наступит день, когда ты решишь, что наигралась… и просто возьмешь и – фьюить – вернешься к мужу или, не знаю, к кому-нибудь еще, – указывая большим пальцем на окно, говорит Лу. – Tu me détruiras. Ты меня сломишь. Вот что я имею в виду. Ну и ладно. Все равно я рад, что мы вместе.

– Я не собираюсь тебя сломить. Зачем мне? – Винсент прикладывает руку к груди.

– А ты не нарочно. И я иду на это сознательно. Когда увидел тебя в первый раз, то подумал… я ей дам себя сломить. Раньше я так ни о ком не думал, так что запомнил. Tu me détruiras, – медленно повторяет, глядя ей в глаза.

– C’est pas vrai[105]. Я не собираюсь тебя сломить. Je ne te détruirai pas, – говорит Винсент и протягивает ему руку. Он берет ее. – Ты не мог бы сказать это для меня еще один раз, пожалуйста.

– Tu ne me détruiras pas.

– Merci.

С другого конца паба доносится шум. Кто-то начинает скандировать, остальные ритмично аплодируют. Оба поворачивают головы. Винсент смотрит на экран, чтобы припомнить, кто играет.

– Ты за красных? Это «Арсенал»? – спрашивает она.

– Совершенно верно. – Он кивает и продолжает жевать.

Они забирают с ресепшена подарок Лу и несут его в сад, где он сможет его открыть. Электронный семплер – светло-голубой, с черными и серыми ручками и кнопками. Лу улыбается, кивает и горячо благодарит.

– А когда я покупала его, голубой был цветом недели. Это судьба, – замечает она.

– Подарок слишком дорогой, тебе не стоило этого делать.

– Конечно, стоило. Твой день рождения, и ты его хотел. К тому же подарки тебе выбирать приятно.

У Лу оригинальный, необычный стиль, который может вобрать в себя буквально все, что угодно. Несколько недель назад она, увидев рубашку на пуговицах с коротким рукавом, белую с зелеными пальмовыми листьями, спонтанно купила ее для него. Он много раз надевал ее и даже взял с собой. Зайдя за глиной в магазин принадлежностей для художественной деятельности, она купила ему новый набор прекрасных карандашей для рисования.

Она заказала ему новый комплект хлопчатобумажных простыней стального серого цвета, потому что он сказал, что у него только один комплект, темно-синий. Она тогда поинтересовалась, почему у всех на свете парней только один комплект темно-синих простыней, он смеялся над этим, хотя Винсент могла поклясться, что так оно и есть.

Сам Лу тоже умеет придумать, что подарить. Когда они увиделись в первый раз после Рождества, он подарил ей орхидею и ванильно-конопляную свечу в фиолетовом стакане. На День святого Валентина он явился с охапкой красных роз и, извинившись за клише, сказал, что он просто не мог смотреть на розы и не думать о ней. А Киллиан, сам того не ведая, чтобы не уступить, прислал ей на тот праздник еще дюжину роз помимо своего обычного субботнего букета.

Неподалеку на траве сидит пара и ругается – не очень громко, но так, что всем слышно. Закончив рассматривать подарок, Лу еще раз благодарит и наклоняется к ней, чтобы поцеловать. Берет из-за уха сигарету и прикуривает, предлагая ей. Она курит, слушая ругающуюся пару.

– Я купила твоему сыну треники, – сердито заявляет женщина. Винсент видит, как она загибает пальцы. – Моя племянница летом выходит замуж, а у нас все разваливается!

На мужчине темные очки, он пьет из стакана что-то коричневое и не произносит ни слова. Под столом в траве проходит маленькая рыжая кошка.

– Моя племянница выходит замуж! – опять говорит женщина.

– Какое отношение это имеет к нам? – наконец спрашивает мужчина.

– Тогда можешь покупать сыну треники сам! – Женщина поднимается и в гневе уходит, скрывшись в гостинице вместе с сумками. Мужчина тоже встает, и на мгновение кажется, что он последует за ней, но этого не происходит. Он тяжело опускается на стул и закуривает.

Винсент и Лу курят и разговаривают, но у них не очень-то получается сосредоточиться на разговоре, потому что женщина, которая купила сыну мужчины треники, все время возвращается в сад, чтобы ему об этом сообщить. Мужчина снова и снова отвечает ей: «Ну и что?» Он садится и встает. Лу интересуется, вернется ли кошка. Винсент тоже хочет снова ее увидеть. В какой-то момент женщина уходит, но опять возвращается лишь для того, чтобы выкурить с мужчиной сигарету на двоих. Спор возобновляется. Возвращается рыжая кошка – вон она! – которая степенно подходит к бордюру и исчезает под кустом. Винсент и Лу пьют малиновый чай, а выпив, решают вернуться в номер, и Лу несет пустой чайник сквозь нежную прохладу темного сада.

– Мальчишки обожают именинный секс, – из-под него говорит Винсент. Она без одежды, на нем джинсы. – Je ne te détruirai pas.

Лу расстегивает пуговицу и молнию.

– C’est toi qui décide, – говорит он, приблизив рот к ее уху.

– Я твоя.

– Правда?

– Да. Говори ты.

– Tu es à moi. Tu es tout à moi[106].

Винсент тянется рукой, шаря в сумочке в поисках презерватива. Их языки прокоптились от травяного чая. Лу тяжело, отчаянно дышит и кладет ладонь на изголовье кровати.

4

Кенсингтон. Лондон. Воскресенье, 15 апреля

Завтра утром мы покидаем Лондон. Две ночи проведем в Лидсе, в старомодной маленькой гостинице с садом и курами, во вторник поедем на машине в Хауорт – там недалеко, – где находится Музей сестер Бронте. Целые дни, наверное, будем там бродить. Лу уже был, я – нет. Лу был практически везде, и он, кстати, вполне осознает, что живет волшебной жизнью. Мне в нем это по-настоящему нравится.

А еще я бы не смогла припомнить, чтобы он хотя бы один раз о ком-нибудь сказал гадость!

Он по-настоящему добрый, вдумчивый человек. Я часто ищу в людях темные стороны и потому с большей вероятностью увижу их, если они есть? Так, наверное, это и работает, но точно я не знаю. В некотором роде я, наверное, до сих пор жду, чтобы меня накрыла тень темной стороны Лу? Не говорю, что он ИДЕАЛЬНЫЙ, нет, он не идеальный – идеальных нет! Иногда он бывает недогадлив… я говорю о чисто мужской черте периодически не знать, что мне нужно от него что-то ДОПОЛНИТЕЛЬНО. Даже кажется, что он будто бы очень минималистичен, когда речь идет о его чувствах… как Тео. У Лу есть тенденция описывать свои чувства очень просто и считать, что остальное я пойму сама. Он не усложняет свои эмоции, и кажется, что разобраться в них ему легко… или легче, чем мне.

Я не люблю, когда Лу говорит, что я его сломлю, будто он знает о нас или обо мне то, чего не знаю я. Может, и можно было бы сказать, что он пытается не усложнять свои эмоции, и оправдать это тем, что все парни такие… но вот Киллиан ВЕСЬ состоит из сложных чувств, да и Колм тоже, так что дело не в этом. Или можно было бы подумать, что это связано с культурными различиями, ведь Лу не американец, но опять же… Киллиан ирландец, так что снова не туда.

По поводу сложных чувств… я до сих пор не поняла, что ощущаю в отношении Батиста и Агат. КАКОЕ МНЕ ДЕЛО?? Они ведь меня никак не предали. И ничего мне не должны. Просто странное ощущение от того, что я не знала. С Лу мы об этом больше не говорили. А хотелось бы. Уверена, что Агат рассказала бы мне все, что хочешь, если бы я спросила… Здесь Лу прав. Не знаю, почему я этого не делаю.

Поглядим, когда вернемся.

По-моему, невозможно даже пытаться посмотреть и сделать тут какое-то значимое количество мест и дел, но здесь все равно прекрасно. Вчера ходили в лондонский Тауэр и на Трафальгарскую площадь. В пятницу все утро и часть дня провели в Британской галерее Тейт.

В музеях так романтично, они действуют успокаивающе, но могут в моем случае приводить и к стрессу. У меня как бы не получается воспринимать все в нужном темпе… слишком много всего приходится в себя вбирать.

Мне нравится наблюдать за Лу, когда он смотрит на что-то, рассматривает. Мне кажется, глупо обсуждать, какой он сексуальный, потому что для меня это ОЧЕВИДНО. Но когда я наблюдаю, как он читает или трогает что-то… мне бывает невыносимо. Он подолгу читал надписи и подходил к каждой картине. Мы вместе долго стояли и смотрели на Уистлера: «Ноктюрн в синем и золотом: Старый мост в Баттерси».

И на Сарджента: «Гвоздика, лилия, лилия, роза».

Могли бы целый день так простоять.

Иногда, когда я подходила и вставала рядом с ним, он ничего не говорил, а просто тянулся и брал мою руку. Не знаю, откуда он знает, что так надо. Иногда мне кажется, что он читает мои мысли, и я чувствую, что схожу с ума. Но! Он отлично умеет распознавать мелочи, вроде этой. Не когда речь идет о словах – здесь он может не догонять, но когда речь идет о касаниях.

Он:

Кладет руку мне на затылок.

Или берет мое лицо в ладони, когда мы целуемся.

Или в постели надолго задерживается на изгибе моего бедра или нежно целует внутреннюю часть предплечья.

(Однажды он касался различных частей моего тела и говорил по-французски: le pied, le ventre, le sein, le cou[107]. Вот такие мелочи… он делает терпеливо. Рождая у меня ощущение, что он не может мною насытиться, хотя и старается изо всех сил.

Киллиан

Киллиан тоже много такого делает но…???

Да, кстати. Конечно, я понимаю: ВАЖНАЯ причина, почему я не чувствую себя настолько виноватой, насколько могла бы в этой ситуации, – я считаю, что Киллиан «заслуживает» этого или чего-то другого за то, что не признался в важных вещах.

Сложность, которая чертовски везде мешает, заключается в том, что я действительно все еще люблю Киллиана.

Да, я мало-помалу подтачивала это чувство еще с лета… старалась изо всех сил любить его меньше, чтобы все это не было настолько болезненно.

И да, молодой красивый любовник делу помогает!

Не знаю, не знаю.

Как можно ждать с нетерпением И ОДНОВРЕМЕННО с ужасом встречи с Киллианом на свадьбе у Колма?

Видите! Хаос! СЛОЖНЫЕ ЧУВСТВА!!!

Лу сейчас вышел купить поесть. Время обеденное, и я на воздухе, в саду при гостинице, пью чай. Здесь же мы утром завтракали. Впервые попробовала мармит[108]. КАКОЙ СОЛЕНЫЙ! Надо будет попробовать еще раз, не на тосте, а на чем-нибудь еще. Я съела яйца с сыром, несколько ломтиков ростбифа. Выпила чайник малинового чая (опять). Лу взял горячий шоколад и блинчики. Как чертовски мило. Он привез с собой скейтборд и хочет пойти в какой-то парк над Темзой. Мы поедем на метро, я возьму с собой книгу.

Кому: TullyHawke@gmail.com

От кого: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

Тема: ФИОЛЕТОВЫЙ

Привет, Талли!

Как там у тебя с фиолетовым? В этом месяце я взяла отпуск и не преподаю, но это ничего, я все равно буду давать тебе цвета. Опиши свои фиолетовые воспоминания! Я тайком стащила у мамы и прочла книгу «Цвет пурпурный»[109], когда мне было еще ОЧЕНЬ РАНО это читать. Мой любимый оттенок – светло-лиловый с серым подтоном. Как цвет лаванды, но чуть-чуть бледнее.

На улице снова теплеет. Не верится, что уже весна.

Ты любишь цветы? Я их обожаю! Если захочешь когда-нибудь о них поболтать, расскажи мне о цветах в Дублине или даже пришли фотки. Мне бы это понравилось. Заранее спасибо! 😊

Жаль, что ты не попадаешь на свадьбу Колма, но причина, конечно, уважительная! Порадовалась, что вы там расширяете свой гитарный магазин! Поздравляю! И еще порадовалась, что ты и Колм общаетесь и что он пригласил тебя. Знаю, что Олив тебе тоже написала. Хочу предупредить, что она частенько медлит с ответом. Во время учебы она как черепаха под панцирем. Только об уроках и думает!

Я же сказала, что папе понравятся твои песни!

Я уже писала, но повторю, что ужасно рада этим связям, которые помогли, и теперь у тебя назревает новый контракт с ведущим лейблом. (!!) Снова поздравляю! Я однозначно готова купить билеты на мировой тур Талли Хоука!

А пока присылай свой фиолетовый, когда хочешь, и надеюсь на многочисленные встречи.

С любовью,

В

Они выходят из метро и направляются в скейтпарк. Проезжает «скорая», Винсент крестится. Лу, глядя на нее, делает то же самое: одной рукой крестится, другой держит скейтборд.

– Ты веришь в Бога? – спрашивает Винсент.

– Наверное, раньше не верил, а теперь верю.

– Что изменилось?

– Здесь для меня нет ничего сложного. Мир настолько удивителен, что у него должен быть создатель, – рукой вращая колесо скейтборда, говорит Лу. На нем сегодня худи, он натягивает капюшон на голову.

«Кто ты?» – хочет спросить Винсент, но ей кажется, она и так знает. Если обычно проходит бесконечно долгое время, пока она почувствует, что хорошо знает кого-то, то почему такое чувство, будто Лу она уже познала? Дело в нем или это она изменилась?

– Но ведь мир еще и очень уродлив. Я верю, но это нелегко, – говорит она, пытаясь потянуть за ниточку «покажи мне свои темные стороны». Лу обнимает ее одной рукой и нежно сжимает. – Что будет, если когда-нибудь он станет настолько уродливым, что ты больше не сможешь верить?

– Celui qui vit verra, – говорит он. – Поживем – увидим.

Небо великолепного голубого цвета, такого, что Винсент хочет жить вечно. Темза тоже бессмертна, она жива и масляно сверкает на солнце. Они идут по мосту, и Лу говорит, что в этом скейтпарке никогда не был, но зато был в другом, неподалеку отсюда. Они оказываются у граффити и бетонных изгибов, Лу расстегивает молнию на худи, и Винсент протягивает за ним руку. Он надел рубашку с пальмами, ее подарок. Он подходит к краю чаши, исчезает в ней и возникает снова. Немного понаблюдав, она садится за столик у воды и прикладывает худи к носу, чтобы удостовериться, что сохранит в памяти запах этого солнечного лондонского дня, даже когда их поездка уже закончится.

Кому: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

От кого: TullyHawke@gmail.com

Тема: Re: ФИОЛЕТОВЫЙ

Приветик, В. Как делишки? С фиолетовым, кстати, все хорошо. Сегодня на работе мне дали фиолетовую ручку, и у меня случился момент прозрения – ага! – который ни за что бы не случился, не начни мы разговор о цветах. Спасибо, что прислала мне цвет, хотя сама в отпуске. Рад слышать! Надеюсь, что не нарушу пределов дозволенного, сказав, что отдых ты заслужила, но ты отдых ДЕЙСТВИТЕЛЬНО заслужила.

Вчера говорил с Киллианом. Он сам позвонил. Я не сказал ему, что мы с тобой общаемся по мейлу. Он говорил о том, что работает над новой книгой… которая не «угробит ему жизнь». Я просто слушал. Потом он спрашивал меня о музыке и о магазине гитар. Еще спрашивал о моем детстве. По-моему, он мысленно сопоставляет… что он делал в определенные моменты жизни и что делал я. Типа, что он делал в год, когда я пошел в школу, или когда начал играть в футбол, или играть на гитаре… будто мы жили параллельно в совершенно разных измерениях.

Пойми меня правильно… если бы Киллиан был старше мамы, когда она мной забеременела, я бы на него очень злился. Сейчас же, сколько бы я ни копался в себе, ища злость в его адрес, ничего не нахожу. Он совершил катастрофическую кучу ошибок, а я человек не злой. Ты, похоже, тоже. Мама точно нет. Она вообще немножко ангел, вот кто.

Опять же, сожалею, что не смогу приехать к Колму на свадьбу, но если мы можем как-то собраться вместе в середине, или в конце лета, или даже осенью, дай мне знать, а?

Вчера Имер принесла с рынка баклажан… фиолетовый, почти черный. Подозреваю, что она задумала приготовить баба гануш. А на днях небо стало таким темным, что тучи были почти того же цвета, что и баклажан.

Я работаю над песнями для нового альбома. Уверен, что фиолетовый цвет туда каким-нибудь образом просочится. Папа у тебя что надо, и ты тоже.

Надеюсь, Париж обходится с тобой прекрасно. До скорого.

Le grá[110],

Т

PS: шлю фотки нарциссов и колокольчиков из маминого сада. Я считаю, что цветы должен любить каждый.

Пролистав цветы, Винсент поднимает взгляд и видит затылок Лу. Он стоит на краю бетонной чаши и разговаривает с парнем со скейтбордом в руках. Вот целая группа ребят: они подпрыгивают вместе с досками и с грохотом приземляются. Винсент даже насчитала по меньшей мере троих девушек. Она довольна, что Колм не занимается скейтбордингом и скейтпарк не толкает ее на проявление материнских чувств.

Невеста Колма, Николь, прислала Винсент и Олив фото свадебного платья: многоярусная фатиновая юбка, кружева цвета чайной розы. У Винсент на глаза наворачиваются слезы: платье – само совершенство. Она так и пишет обеим, потом сидит и любуется платьем на экране. Ее дорогой сын женится; Олив будет свидетельницей в розово-золотом. Винсент вспоминает, что нужно спросить у Колма про его костюм, чтобы удостовериться, что он темно-синий. Она пишет сообщение с вопросом.

Потом находит глазами Лу: он на асфальте делает кикфлипы. Она знает, как называется этот прием в скейтбординге, но не знает, как и где выучила это название. Винсент наблюдает за Лу, пока ее мобильник не сообщает об ответе Колма.

Эй, мама. Ага, костюм

темно-синий.

Галстук точно такого же

цвета, как Платье Николь,

мне так велели.;)

Коричневые туфли, как ты

предложила.

Остается всего три месяца.

Ощущение СТРАННОЕ,

Но я готов. Повеселимся.

Люблю тебя.

Ура! Хорошо. Я тебя очень

люблю.

Она наблюдает за Лу, когда он попадает в поле ее зрения, но временами он слишком далеко. Она думает: что бы он там ни делал на своей доске, с кем бы ни общался, что бы ни говорил, вечером он будет с ней в постели – и ей это нравится.

Она еще не пыталась по-настоящему оценить свои чувства к Лу, но чувства эти сильные. Сильнее, чем она ожидала.

Quelle surprise, tout[111].

Сидя на солнце и просматривая мобильник, Винсент обнаруживает пропущенное ею вчерашнее голосовое сообщение от Киллиана. Она слушает.

Вин, любимая. Я спросил тебя, не хочешь ли ты устроить на следующей неделе видеозвонок, потому что мне хотелось бы, чтобы впереди у меня было что-то хорошее, что можно предвкушать. Мне нужно что-то предвкушать. Я начал писать новую книгу – понимаю, ты не жаждешь об этом слушать, – но это то, чем я занят. Я даже думаю, не завести ли собаку, черт побери! Здесь одиноко. Только не надо меня жалеть. Я тебе не для того рассказываю. На выходные приезжает Питер. Наверное, займемся скалолазанием. Пожалуйста, дай знать, можем ли мы хотя бы по телефону поговорить? Только бы услышать твой голос. Увидеть твое лицо. Люблю тебя. О'кей? Люблю тебя.

Даже если бы она хотела на следующей неделе устроить видеозвонок с Киллианом, ничего не получится. К тому же она не знает, хочет ли. Она отвечает:

На следующей неделе

не получится, но скоро

поговорим, обещаю.

И прости, что поздно, но

спасибо тебе за незабудки!

По доброте душевной миссис Лоран спросила у Винсент, не посылать ли ей фото субботних букетов, которые она забирает, пока Винсент в отъезде, и Винсент согласилась. Вчера вечером миссис Лоран прислала фото незабудок в круглой стеклянной вазе на их кухонной стойке.

Винсент отвечает брату на вопрос: «Как Лондон?». Она пишет: «Прекрасно! Завтра Лидс!»

Она сообщила Тео, что берет с собой в Амстердам «друга», и все. Отложив мобильник, она пытается читать, но все время прерывается: смотрит на воду, наблюдает за людьми и за Лу.

Когда он заканчивает, то возвращается к ней, улыбающийся и немного вспотевший. Кладет ладонь на затылок и целует в губы соленым поцелуем, спрашивает, проголодалась ли она.

Лидс. Вторник, 17 апреля

Еще не рассвело. Рядом со мной Лу: лежит на боку, свернулся калачиком, спит. Маленькая гостиница, где мы остановились, прелестна. Вчера вечером, когда мы приехали, то сели пить чай в саду с курами. Хозяева, милая пожилая пара, живут на первом этаже. Весь верхний этаж – наши апартаменты. Здесь есть огромная кухня и стиральная машина с сушилкой. Мы все перестирали и, сидя на полу, смотрели футбол, складывая еще не остывшие вещи. Лу надел на голову мои трусики, промежностью на лицо – такие уж мальчишки, просто не могут не дурачиться.

На ужин мы ели купленные по дороге салат и сэндвичи. Машину всю дорогу вел Лу. На машине я ехала с ним впервые. Мы арендовали маленький «Мерседес». Серый и быстрый. Лу хорошо водит… Мне нравятся его руки, лежащие на руле. Что за странное у меня отношение к мужчинам за рулем? Раньше я обожала смотреть, как ведет машину Киллиан… эти его предплечья. Что за странное у меня отношение к предплечьям? Что за странное у меня отношение к тому, что эти мои путевые заметки получаются, как у тинейджера?? Ни за что не буду стесняться выражать в этом журнале свои чувства. Иначе в чем смысл?

«Одержимость» ЭТО НЕ «рационально».

Чувства/мысли не всегда разумны.

→ ГОСПОДИ, ПОМИЛУЙ И ПРОСТИ МНЕ ТО, ЧТО Я ДЕЛАЮ, ПОТОМУ ЧТО МНЕ ТАК ХОРОШО И Я СЧАСТЛИВА ←

Вчера мы с Лу вместе принимали ванну – я давно такого ни с кем не делала. Киллиан не любитель ванн, так что у нас такое было лишь несколько раз. Но когда мы только начали встречаться, Киллиан и я всегда принимали душ вместе. Если я собиралась запрыгнуть в душ, а он тоже собирался, то я просто ждала его, чтобы мы могли принять душ одновременно.

Иногда я слишком все это усложняю, а иногда сдаюсь и позволяю всему идти своим чередом, что будет, то будет… даже если это какое-то ужасное решение, о котором буду сожалеть всю оставшуюся жизнь, ну и пусть. Потому что у меня навсегда останутся воспоминания:

Как Лу в ванной целует мои ступни, все в мыльной пене

И как он просит меня перевернуться и лечь на него, чтобы ему было удобно мыть мне голову

Как я стою на коленях перед ним, вода стекает с меня струйками…

И потом узел махрового полотенца на его бедре

После завтрака – музей сестер Бронте. Я буду плакать и плакать без конца.

На вересковых пустошах, где витают духи Кэтрин и Хитклиффа, Винсент раньше не бывала. После посещения музея сестер Бронте и церкви Святого Михаила и всех ангелов они гуляют под серым небом Хоэрта и смотрят на обилие зеленых холмов. В доме Бронте, где работали, писали и жили женщины, которых она так любит и которыми восхищается, Винсент наплакалась, и теперь ее преследует головная боль. Эмили здесь умерла, и обе, Шарлотта и Эмили, похоронены возле церкви. Хотя татуировка полураскрытой розы у Винсент и скрыта одеждой от посторонних глаз, но здесь, в Хоэрте, ее связанные с Бронте эмоции написаны у нее на лице.

Она никак не может отделаться от мысли, что могла приехать сюда вместе с Киллианом. Они должны были сделать это вместе. Она стоит, размышляя, и в душе ее пробуждается целая буря чувств. Будущее, которое могло быть у них с Киллианом при наличии денег и времени, когда они, вырастив детей, могли бы делать то, что хочется. Могли бы объездить весь мир.

Если бы Киллиан рассказал ей о Талли, она бы узнала и полностью приняла его, как своего собственного сына. Колм и Олив тоже. Ей бы не пришлось знакомиться в ним через мейлы тридцать один год спустя.

Винсент старается простить Киллиана за то, что он совершил, но она не продвинулась в этом ни на шаг. Она не злится, а снова обижается, зная, что это чувство мимолетно. Ей нравятся периоды, когда удается забыть обо всем, когда разделяющее их расстояние поглощает нежеланные воспоминания. Имя Киллиана означает «церквушка», и Винсент представляет, что убирает все свои чувства к Киллиану в «церквушку» на другом конце света. Крестится, прежде чем выйти. Хлопает дверкой.

– А обо мне ты в своих путевых заметках пишешь? – Они смотрят вдаль, и Лу прерывает «американские горки» ее мыслей. Винсент устроилась на траве, он присел рядом на корточки.

– Да, пишу.

– Мне нравится думать, что ты там пишешь обо мне. Звучит по-детски?

Лу садится и откидывается назад, опираясь на руки. Небо такое, что готово в любую минуту взорваться дождем, и Винсент наблюдает, подняв голову.

– Pas de tout. Мне совершенно не кажется, что это по-детски.

– Я писал о тебе в журнале… во время наших занятий по журналированию. Я описывал множество новых воспоминаний, которые появились у меня… и тех, которые появились у нас, – говорит он.

Винсент поднимает на него глаза.

– Значит, ты напишешь и об этом?

– Наверное, это я нарисую, – говорит он, кивая на простирающиеся перед ними холмы. – Когда приеду сюда насовсем, а ты уедешь к себе домой, – добавляет он.

– Вот ты всегда говоришь о том, что у нас есть срок годности. А зачем? Мне кажется, мы даже и поговорить толком не можем без того, чтобы ты не поднял эту тему. С одной стороны, ты спокоен и невозмутим, но с другой – тревожишься? Думаешь, я в один прекрасный день возьму и испарюсь без предупреждения? – говорит она, не успев скрыть своего раздражения. И тут же открывает рот, чтобы извиниться.

– Обещай, что не сделаешь этого. Обещай, что в один прекрасный день не возьмешь и не испаришься, и я тебе поверю.

– Конечно, я обещаю. Лу, я бы этого не сделала. Как я могу?

– Ты бы сделала, если бы жизнь как-то потребовала бы тебя назад. Ты планируешь после свадьбы Колма вернуться в Париж? Потому что это и есть дата, на которую я мысленно ориентируюсь… дата, которая, я уверен, все изменит. Потому что там будет Киллиан – прости, что здесь и сейчас поднимаю эту тему. Я не собирался. Просто этих мелочей очень много… например, что в квартире всегда полно цветов от него… я же не могу об этом не думать. Винсент, поначалу у меня не было этого чувства, но теперь есть. – Лу, словно извиняясь, качает головой.

– После свадьбы я возвращаюсь в Париж. У меня с самого начала был такой план. Приехать на свадьбу и вернуться в Париж – эти две вещи я четко спланировала еще при отъезде. Их и преподавание в музее. Все остальное… случилось само.

Он касается ее руки.

Сейчас она будто бы живет в книге Бронте: дикие вересковые пустоши, дикие чувства. Ветер, небо, деревья. Будто бы Бог постепенно добавил драматический эффект иронии, а они не догадались и теперь приходится ждать развязки, что бы там ни происходило.

– Лу, хочешь начистоту? Я бы даже взяла тебя с собой на свадьбу Колма, если бы не опасалась навлечь на себя излишнее внимание. Вот до какой степени я убеждена, что между нами с Киллианом все кончено, – говорит Винсент. Она верит в правдивость своих слов настолько, чтобы сказать их вслух. Она представляет лицо Киллиана, если бы она появилась Нью-Йорке с Лу. Она представляет, как он спросил бы: «Сколько ему, черт возьми, лет, Вин?» на своем ирглише, и щеки его загорелись бы.

– Нет, об этом я не прошу…

– Понимаю, что не просишь! Но хочу, чтобы ты знал. И, кстати… я ревную к Доминик и ее идеальной заднице.

– Это у тебя задница идеальная. И ты думаешь, что ревнуешь к Доминик, лишь потому, что она единственная девушка, про которую я тебе рассказал. А тут муж, с которым прожито больше двадцати лет.

– Я ревную и к Ноэми. Потому что вы вместе творите музыку. И даже не хочу знать, спал ты с ней или нет, честно… и не надо мне говорить, – просит она.

Лу молчит.

Это и есть его ответ, но Винсент и так уже знала. Ее обдало холодком догадки, когда она впервые увидела Ноэми на сцене.

– Это было давно, да? – спрашивает она.

– Ты же сказала, что не хочешь знать и чтобы я тебе не говорил.

– Когда?

– Ну, года три назад. Всего один раз, мы оба были обкуренные. Она потом встречалась с Аполлоном. И сейчас почти постоянно с ним, – говорит Лу. – Кстати, с моей стороны ноль сложных чувств. Лишь ночь, когда мы оба накурились лишнего и наделали лишнего. Аполлон и не знает, потому что это неважно. Но она друг… и мне небезразлична. Но не в этом смысле. Совершенно не в этом, – указывая на себя и Винсент, говорит Лу.

– Аполлон с ума сойдет, если узнает?

– Да, ему это не будет давать покоя, даже несмотря на то, что в то время он был с другой девушкой. Просто у него такой характер. Он мне близкий друг, даже брат. И я все ему рассказываю. Кроме этого.

– Но понимаешь, Ноэми об этом думает, когда вы где-то вместе. Смотрит на тебя и думает… «У меня с ним был секс». То есть… я вот так думаю, – говорит Винсент.

И ей это нравится. Она так делала, когда они были в музее и в церкви. Она так делала, когда он читал имена на надгробных плитах и думал о том, что наступит день, когда они оба тоже умрут, но не сейчас, поэтому надо продолжать жить. А она подумала о вечере накануне, когда они засыпали голые. Он обнимал ее сзади. Потом потянулся и легко коснулся ее груди, потер сосок большим пальцем, лишь потому что они в одной постели. Лишь потому, что знал: ей это нравится. Лишь потому, что мог.

– Вообще-то я так думаю о тебе, да, – смеясь, говорит Лу. – Но не о ней.

– Хотя ты бы все равно не признался мне, даже если бы и думал о ней.

– О'кей, наверное, нет, но все равно не думаю.

Он кладет ладонь ей на щеку. Они Кэтрин и Хитклифф. Они Джейн и Рочестер. Они Гилберт и Хелен в романе «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла». Духи сестер Бронте в этих пустошах витают над ними. Она взбудоражена, чувства разыгрались в крови, а Лу целует ее медленно и страстно, так что ей не составляет труда забыть, где они и кто она, а чувства среди зеленых холмов неистовствуют и накаляются добела.

5

В Котсуолдсе Лу знает все магистрали и достопримечательности – ведь он вырос в Англии. Он показывает Винсент симпатичные места, куда часто ездила его семья, когда он был ребенком. Лавандовую ферму в Сноухилл, которую так любит его мама, пронизанные романтикой булыжные мостовые, будто сошедшие со старой картины. Они едут мимо приходской церкви Святого Иоанна Крестителя и делают остановку в Касл Комб – выпить чаю со сливками и булочками.

До Бата они добрались быстро, и у них осталось время до ужина погулять по мосту Палтни. Пока они ехали из Лидса, шел дождь, а когда добрались до Чиппенхема, выглянуло солнце. Бат утопал в золотых лучах.

Лу рассказывает, что, когда он жил в Англии, он отрывался здесь с друзьями. Как они садились в автобус и приезжали сюда на уикенд. Бат – модное место: здесь любят устраивать девичники накануне свадьбы или играть в азартные игры, почти как было в те времена, когда Джейн Остин в своих книгах отправляла всех в этот город. Когда они проходят мимо одного из домов, где жила Джейн, Винсент подходит к ступенькам и кладет ладонь на кичащуюся этим вывеску.

По пути обратно в гостиницу они минуют закусочную, торгующую жареной курицей навынос, и решают, что на следующий день это будет их ужин. Есть неподалеку и магазинчик с джелато, которое хочет попробовать Винсент. И булочки «Сэлли Ланн», о которых она так много слышала. По вечерам здесь устраивают пешую экскурсию-комедию, и Винсент уверяет, что они просто обязаны туда сходить, так как она никогда не слышала о пешей экскурсии-комедии и понятия не имеет, что это такое.

В вечернее время их гостиница напоминает бумажный фонарик – в высокопрочных оконных стеклах обманчиво мерцает свет. Он здесь другой, как другой он и в Париже. В Штатах такого света Винсент не найдет.

Она в платье с запáхом, мешковатом кардигане и «биркенштоках». Лу надел рубашку с пальмовыми ветками, черные джинсы и пару белоснежных кроссовок Stan Smith, которых Винсент раньше на нем не видела. Явное влияние Батиста. Она мысленно усмехается, представляя как Батист, известный модник, помогает Лу покупать одежду и обувь.

– Ты связывался с Батистом? – спрашивает его Винсент. Лу сидит напротив, читает меню. Винсент пьет вино, и они уже заказали лепешку с розмарином, хумус и оливки «белла ди чериньола».

Ресторан забит парами и группами людей, сидящими в задней части за длинными столами. Лу обводит их взглядом.

– На днях он прислал сообщение, где спросил, хорошо ли мы проводим время, – переведя на нее взгляд, ответил он.

– И ты, разумеется, ответил, что проводишь время ужасно. Кошмарно.

– Ну да. Я написал, что хуже некуда, – улыбаясь, подыграл Лу. – А ты с ним не общалась?

– Он прислал мне сообщение, когда мы были в Лондоне, и я ответила. Но больше нет.

– У тебя, что ли, потребность за всеми поспевать? Что-то вроде материнского инстинкта? – интересуется Лу, но в этот момент к ним за заказом подходит официантка. Он просит, чтобы Винсент заказывала первой.

– Мне, пожалуйста, куриные скалопини. Спасибо, – говорит Винсент.

– И мне тоже, пожалуйста, – обращается Лу к официантке. – Это выглядит лучше всего, – заверяет он Винсент. Официантка забирает меню и сообщает, что их закуски уже почти готовы.

– Материнский инстинкт? Ты думал, я проглочу это только потому, что нас официантка перебила? – после ее ухода говорит Винсент.

– Ах, Ви, я не имел в виду ничего плохого. Наоборот, это в хорошем смысле. Ты умеешь заботиться о людях.

Ви. Обычно Лу зовет ее Винсент или каким-нибудь шуточным прозвищем. Реже Вин. Это больше Киллиан. Винсент нравится, когда Лу зовет ее Ви. Ей нравится смотреть, как он пьет вино и окидывает ресторан взглядом. Ей нравится, что, когда к ним подошла официантка, он, как настоящий джентльмен, повел рукой в сторону Винсент. Что он отодвинул ей стул. Что его взгляд в упор бывает таким пронзительным, что ей приходится отводить глаза.

Это и называют одержимостью?

Наблюдая за ним – за его пальцами, его сильными красивыми руками, – когда он ставит бокал на стол, она мысленно говорит oui.

– Когда речь идет о моих детях, у меня просыпается материнский инстинкт. У меня он есть. Я мать! Разве я не сообщила тебе об этом еще в октябре? – спрашивает Винсент. Ей необходимо обязательно, где бы она ни находилась, быть в постоянной связи с детьми, она вступила в переписку с Талли, написала Шивон… Ладно, пожалуй, бывает так, что право сохранять целостность мира мужчины предоставляют женщинам. Да уж, точно предоставляют. И женщинам это чертовски хорошо удается.

– Я всего лишь имел в виду… ты, наверное, переживаешь обо всех, кто остался в Париже? И о тех, кто дома? И это отвлекает тебя от жизни в настоящем моменте и наслаждения им? – Лу подается вперед и складывает ладони гнездышком, приглашая ее вложить туда свои руки. Она так и делает. Официантка возвращается с хлебом и оливками на деревянной разделочной доске. Они разнимают руки и откидываются назад. Лу благодарит официантку.

– Нет! Я наслаждаюсь, честно. Я бы и телефон выключила вообще, если бы сообщила детям, что уехала из Парижа.

– А ты рада, что не сообщила? – прожевав, интересуется он.

– Думаю, что сообщу, наверное… в конце концов. Они у меня стойкие, – говорит она, в душе жалея, что еще не рассказала Лу о «Полураскрытой розе», чтобы сейчас можно было говорить о том, как жизнерадостно дети восприняли информацию о Талли. Этот разговор с Лу пришпилен где-то в будущем, как и разговор, который у нее состоится с Колмом и Олив о нем – состоится ли он и когда?

– А ты бы рассказал про меня родителям? – спрашивает Винсент.

– Так я уже рассказал.

– Что именно?

– Что у меня кто-то есть. Что ты американка, тебе сорок четыре и у тебя двое взрослых детей, – кивая, говорит Лу.

– А раньше у тебя были женщины старше тебя? По правде говоря, не понимаю, как это я раньше тебя не спросила, – говорит Винсент. Она решила, что она первая, но может быть, нет? Не забыла ли она спросить, потому что не хотела знать? Мозг втихаря вел закадровую оборону?

Наверное.

– Я не смотрю на тебя как на «женщину старше себя». Что это вообще значит? – спорит Лу.

– Именно то и значит. Старше, чем ты. Женщина, а не мужчина.

– Я встречался с женщинами старше себя. А… мужчины меня не интересуют. – Рассмеявшись, Лу кладет в рот оливку. И некоторое время не убирает кончик большого пальца с губ.

Да, это и называют одержимостью.

– Старше на сколько?

– Ей было около тридцати пяти. В начале прошлого лета. В Испании.

Лу рассказывал ей, что в июне прошлого года ездил с Аполлоном в Испанию. Как раз, когда она за месяц до выхода книги Киллиана беззаботно трудилась на художественных выставках, Лу находился в Барселоне и крутил роман с женщиной тридцати с небольшим лет.

– А, muy bien[112]. Что у вас было?

– У нас все продолжалось совсем недолго… а потом мне настало время уехать.

Лу рассказывает ей, что женщина была из Валенсии и приехала с подругами в отпуск, в честь победы над раковой опухолью после тяжелых лет лечения.

– Подруги сподвигли ее подойти ко мне на пляже и признаться в любви. Она это сделала. Потом мы зашли выпить и… ну, было весело, – говорит он.

– Как ее звали? – спрашивает Винсент, немного ревнуя, но в то же время, к своему удивлению, она с удовольствием представляет Лу, загоревшего на испанском солнце, в образе Избранника той женщины, которая проживала восхитительный отпуск под лозунгом «я выжила».

– Она сказала, что ее зовут Эсперанса, но это было не так. Мы решили воспользоваться вымышленными именами. Я был Люк. Поэтому, если взять ее, Ноэми и Доминик, получается, что ты официально знаешь обо всех моих распутных шашнях, – говорит он, и при свете свечи видно, что он немного краснеет. Это так мило, что Винсент хочется схватить его в охапку и поцеловать, но она этого не делает. Просто съедает кусочек хлеба и наблюдает, как официантка расставляет еду на соседнем с ними столе.

– Я не сказала, что ты распутник! Но мне нравится, что ты выбрал это слово. Даже вдохновляет.

– Не стоит благодарности.

– У меня есть немного похожая история… Когда я училась в университете и с группой студентов на несколько недель поехала в Италию, то оказалась в поезде, следующем из Флоренции в Венецию. В Болонье в вагон зашел парень, который сел рядом со мной и через какое-то время предложил поменяться «Уокмэнами»[113]… ты ведь знаешь, что это?

Лу со смехом кивает.

– Я согласилась, и мы поменялись. Ехали и слушали кассеты друг друга. Я обменяла у него Стиви Никс на Ричи Хейвенса, мы немного поболтали. У него осталась моя кассета, у меня – его. Ему было выходить на остановке в Падуе, а я ехала дальше. Мы немного пофлиртовали. Когда до станции оставалось ехать минут пять, он взглянул на мои губы, спросил, можно ли меня поцеловать, и я согласилась. Он сказал, что заключил с друзьями несколько пари, по одному из которых надо было поцеловать в поезде первого встречного. Мы целовались, наверное, полных пять минут, и когда поезд остановился, я встала и обняла его, и он ушел навсегда. Я даже не спросила, как его зовут. Он мог про пари вообще все выдумать… мне было все равно.

– Как он выглядел?

– Он был темнокожий, с темными кудрявыми волосами и зелеными глазами… у него была цепочка с амулетом в виде скарабея, – коснувшись ключицы, говорит Винсент. – Надо же, я очень долго о нем не думала, – заканчивает она, и все, что она помнит о том дне, возникает перед глазами. Как она боялась ехать на поезде одна, но все-таки поехала и как это подняло ее самооценку. Как она в состоянии транса добралась до Венеции и долго не могла забыть мальчика из поезда. Как он сказал, что ему нравятся ее серьги – она их сама сделала. И как его поцелуй на вкус был как кофе и шоколадные сигареты.

– Чудесная история, – замечает Лу.

– Твоя тоже. Романтичная. Ты когда-нибудь вспоминаешь ту женщину?

– Временами. Но кем бы я действительно хотел быть, это тем парнишкой из поезда.

– Поцеловать меня и расстаться навсегда?

– Нет, конечно, но тот парень в моих глазах чего-то стóит. Уважаю.

– Что, если я скажу, что у меня еще случился совершенно бездумный одноразовый секс в последнюю ночь в Италии, но… думала я все время только о мальчике из поезда?

– Вот видишь! Я же сказал, что он чего-то стóит.

– У тебя та же энергетика. Ну то есть, это понятно, – добавляет она. Они едят. – Значит, твои родители знают, что ты сейчас здесь и со мной? – спрашивает она.

– Не то, что я здесь, в Бате, но знают, что я поехал с тобой, да. И Лизетт знает. Я был так воодушевлен, что все им рассказал, – вытирая пальцы о салфетку, лежащую на коленях, говорит Лу. – А чего прятаться? Ты, может, и держишь меня в секрете, а я тебя – нет.

Винсент молча смотрит, как Лу убирает за ухо один непослушный локон.

Брайтон. Воскресенье, 22 апреля.

Мы остановились в «Гранд-Брайтон». Здесь в восьмидесятых ИРА[114] хотели взорвать Маргарет Тэтчер, их план провалился, но несколько человек все же погибли.

Бомба была снабжена таймером…

…Я теперь часто подумываю о таймерах.

Как мы все снабжены таймерами…

…Все мы и все вокруг нас с момента зачатия, так ведь?

Как это утомительно.

День сегодня унылый… наверное, поэтому я много копаюсь в себе. Сейчас я на балконе с видом на воду. Океан мрачный и беспокойный, как и небо над ним. У нас огромная комната, я бы однозначно прожила бы здесь больше, чем запланированные два дня.

Завтра утром уезжаем в сторону Эшфорда, где находится железнодорожный вокзал. По пути мы остановимся у меловых утесов Севен-Систерс в Восточном Суссексе. Мне о них рассказал Лу, они потрясающие. В эшфордской гостинице тоже есть сад и куры. Обожаю маленькие гостиницы. Могла бы просто в них жить. Так тепло и уютно, как в детской книжке!

Из Бата уезжать мне не хотелось. В предзакатный час он великолепен.

В тот вечер, когда мы брали еду навынос, я увидела мужчину такой красоты, какой никогда в жизни не видела. Лу со мной согласился! Судя по виду, мужчина был с Ближнего Востока. Похож на принца. Он вышел из маленькой дорогой машины с еще одним парнем, тоже довольно красивым. Они стали делать заказ, когда мы уже уходили, а оказавшись на улице, Лу спросил меня: «Ты видела там парня… какой красавец?» Мне нравится, что Лу из тех мужчин, которые могут другого мужчину назвать привлекательным. Возможно, это не составляет ему труда, потому что он сам красавец? Хотя он из тех, кто, судя по всему, не осознает, насколько красив. В Париже полно красивых людей… наверное, для него в этом нет ничего необычного.

Лу тоже похож на un petit prince[115], честное слово. Звучит банально, если скажу, что люблю смотреть на него, но – ах, как я это люблю…

На пешей экскурсии-комедии было весело. К нашему восторгу, она оказалась именно такой, как мы и ожидали. Проводивший ее парень был по-настоящему остроумен, и, пока мы ходили по этим забавным улочкам, наш смех эхом отзывался по всей округе. Мы общались с парой из Нью-Йорка и еще с парой из Уэльса. Я люблю значимые разговоры ни о чем (оксюморон?), когда удается поймать восхитительный проблеск чьей-то реальной жизни. Французы, может, и не заставляют себя участвовать в беседах ни о чем так, как это делают американцы, но я не перестаю удивляться, каким количеством информации люди готовы делиться.

Пара из Уэльса рассказала нам, что год назад они подумывали о разводе, но решили остаться вместе.

Пара из Нью-Йорка оставила маленького ребенка с бабушкой в гостинице, и мать все время заглядывала в телефон, нет ли сообщений.

Я никогда не забуду:

Прекрасных принцев в той сверкающей белизной экстравагантной машине

волосы валлийки, темно-рыжие, как яблоки «черный Арканзас»…

ньюйоркца в темно-синей бейсболке «Янки»

Все это я особенно запомню потому, что знаю: путешествуя, не видишь «настоящей жизни».

Для меня это магия.

Все пороговое, переходное, и пространства здесь тоже пороговые → Гостиницы. Лифты. Вокзалы. Прокатные машины. Всем им не суждено продолжаться.

Миссис Лоран прислала мне фото розовых и красных ранункулюсов, доставленных от Киллиана накануне. Я отправила ему сообщение с благодарностью, и он в ответ еще раз попросил о звонке или видеозвонке. Я не знаю, что с этим делать. Что именно я решу, не так уж важно, но я подумываю назначить ему день в следующем месяце, когда вернусь в Париж, чтобы мы поговорили с видео. И пусть недоумевает, почему я откладываю разговор, мне все равно.

Олив очень активно готовится к итоговым экзаменам, но все-таки прислала милое селфи и сообщила, что получила от меня корейскую коробочку для снэков. Колм работает с новым режиссером, которого обожает, над фильмом, задуманным в прошлом году. Я за него ужасно рада!!! Оба как ни в чем не бывало общаются с отцом. У них нет причин прекращать общение, но я все равно периодически проверяю, на всякий случай. Колм и Талли регулярно обмениваются сообщениями, и это замечательно.

Сейчас, на этом балконе, я вполне довольна: передо мной шумит океан, мимо проносятся машины. Лу где-то у воды, катается на доске. Я осталась здесь, приняла ванну и почитала «Bonjour tristesse»[116]. Потом вышла сюда и села писать. Пытаюсь представить, какой буду через год (устанавливаю таймер!)… через пять лет… когда прочту эти слова. Интересно, будет ли мне казаться, что прошла целая жизнь, или мало что изменится?

Где будет Лу? Не хотелось бы терять его из виду, нет.

Но я, наверное, слишком многого хочу?

По дороге в Севен-Систерс Винсент получает сообщение от Агат.

Salut, ma belle![117] Понятия не

имею, где ты сейчас, но спешу

тебе сообщить: к Джиджи

в «Ситрон Клэр» заходила

стилистка Зиллы, и ей ужасно

понравились твои серьги!!!

Она их много накупила.

И еще бусы. Подробности потом!

Рада, что Gideon 7000

на перерыве, да? MDR.

Привет Лу и наилучшие

пожелания!

– Кто такая Зилла? – спрашивает Винсент у Лу.

Он за рулем, справа от нее, и для нее это все еще непривычно. Пластырь на его локте – свежая травма от скейтбординга. Накануне он вернулся в «Гранд-Брайтон» с окровавленной рукой, и Винсент, усадив его на крышку унитаза, заклеила рану.

– Зилла? – переспрашивает Лу.

Машина едет вдоль воды, Винсент смотрит на океан. Они минуют указатель с названием города. Ей очень нравится, когда встречаются длинные и очаровательные характерные названия. Многие включают в себя предлоги «на» и «над», точно определяя, где находятся эти города. Некоторые названия она помнит по карте Северной Англии: Ньюкасл-апон-Тайн, Стоктон-он-Тис. А есть и такие милые, от которых Винсент приходит в полный восторг: Падлтаун, Флитвик и Хамби. Пиклскотт! Ханиботтом!

Они только что проехали Солтдин и двигаются в сторону Ист-Дин и Берлинг-Гэп.

Винсент вслух зачитывает для Лу часть сообщения Агат.

– Великолепно. Да, просто замечательно. Зилла – очень популярная восходящая поп-звезда. Вообще-то уже не восходящая. Просто очень популярная. Ты, наверное, видела афиши с «З»? Они повсюду, – говорит Лу. – Отличные новости! – улыбаясь ей, добавляет он.

Винсент смутно припоминает, что когда-то на прогулке видела огромные афиши с буквой «З» и женщиной, но ничего конкретного вспомнить не может.

– Если она разместит в соцсетях что-то о твоих серьгах, твой магазин взорвется, поверь мне. Тебе придется расширять студию, – говорит Лу.

– Ой! Ну, это же отлично, – говорит Винсент. Радостное волнение! В ее ответном сообщении Агат множество «вау» и просьба передать благодарность Джиджи.

Сейчас мы едем в Севен-

Систерс! Ночь в Эшфорде.

Нет, в Gideon 7000

не нуждаюсь. Лу 7000

работает хорошо.;)

Давай положим конец

этому нелепому разговору.

ПРЯМО СЕЙЧАС. Biz.

Эшфорд. Понедельник, 23 апреля

Мы дали имена двум местным цыплятам, Тикка и Масала[118]! Хохотали, не могли остановиться. Так глупо! Как же я люблю хорошие и глупые шутки. Мне кажется, что здесь люди смеются больше, чем в США. Я и в Париже это заметила. И не только чаще, но и громче. Мне кажется, что в целом здесь люди радостнее или хотя бы свободнее выражают радость… но я не ломала над этим голову. (Пока.)

Радостнее ли мне? До всего этого я была вполне счастлива дома!

Но здесь я СЧАСТЛИВЕЕ?

ДА?

Не знаю.

У меня глубокий ПМС, так что выпить чай в английском саду и посмеяться над милыми цыплятами было верхом блаженства. Там, где заканчивается территория гостиницы, стоят скамейки, и оттуда видны катящиеся по зеленым просторам поезда. Утром мы сядем в один из них и поедем в Париж. Там мы возьмем напрокат «Ситроен» и отправимся ночевать в Лион.

Севен-Систерс – это что-то ГРАНДИОЗНОЕ. Белые скалы! Прибой! Я сделала сотни фотографий. Внизу у воды было довольно много народу, но по крутой тропинке на гору, откуда открывается лучший вид, забирались немногие. Туда мы и пошли. Наверху устроили пикник. Перед приездом мы купили сэндвичей с индейкой и помидорами. Поделили на двоих салат из шпината и бутылку персиковой газировки. Мы оба буквально помешались на одном диетическом печенье с черным шоколадом. Покупаем его на каждой остановке!

Эта гостиница в Эшфорде во многом похожа на ту, что была в Лидсе. Огромные апартаменты со стиральной машиной и сушилкой. Мы опять устроили стирку. В последние месяцы мы с Лу много вместе готовили, но сейчас уже вполне ведем совместное домашнее хозяйство → стирка, готовка, мытье посуды.

Сейчас он крепко спит рядом со мной. У нас был секс, и он очень быстро заснул… как мило. Я просто не могу не гордиться тем, что выматываю его. Если мы спим в одной постели и не занимаемся глупостями, значит, у меня спазмы и кровь. (Он был не прочь и тогда, как он сам сказал. Но я против! Очень уж неопрятно, и мне хочется лишь покоя и спать.)

Мне и от Киллиана в такие дни никогда не требовалось физического внимания. Он очень ласков и бескорыстен в постели.

Вчера, когда я была с Лу, мне почему-то вспоминались мелочи про Киллиана.

Например:

Что именно он делает со мной во время секса

Как именно он пахнет ночью

Я всего этого не забыла.

Я не была с Киллианом девять месяцев, но мы так часто общаемся, что срок не кажется таким уж длинным.

Мне действительно интересно про него и Ханну… Мне интересно, было ли у него что-то с Ханной. Не только секс, но целовались ли они, насколько они вообще сблизились? Сильно ли флиртовали? Не знаю. Не думаю, что она в его вкусе, но не уверена, что мужчина в такой ситуации, как у Киллиана, вообще будет сильно избирателен.

Меня рядом нет, а он нормальный мужчина.

Он становится напряженным и ворчливым, если остается без секса больше, чем на четыре дня. А в университете… каждый день… это было чем-то вроде Нашей Фишки. Как было у нас с Киллианом в университете, так сейчас у нас с Лу.

Вчера вечером Лу все повторял: «Ты такая теплая, ты такая красивая. Почему ты такая теплая? Почему ты такая красивая? У тебя идеальное тело». Он был как в трансе. Он обожает быть вот так близко и поклоняться каждому моему сантиметру. Он чувствителен… в смысле чувственности… то есть ОБОЖАЕТ все трогать руками.

Киллиан тоже бывает таким, но я очень стараюсь, насколько это возможно, избегать сравнений между ними, потому что в моем сознании они живут на двух совершенно разных планетах.

Через семьдесят пять дней я буду в НЙ.

В данный момент я понятия не имею, к чему все это приведет и чем закончится, ни с одним, ни с другим…

…но именно в эту секунду, когда все это пишу… мне это знать необязательно…

«Let the Mystery Be» в исполнении Айрис Демент. Пусть остается тайна.

На вокзал Винсент и Лу приезжают рано. Солнце только взошло. Купив кофе, они находят хорошие места и ждут. Внизу у винтовой лестницы стоит женщина и громко просит помочь ей с посадочным талоном. Говорит она в основном на языке, который Винсент не знает, а Лу считает исландским. Винсент поняла, что язык из группы германских, но больше склонялась к шведскому или норвежскому. Женщина просит все громче, и Винсент становится не по себе, ею овладевает плохое предчувствие. Будь она в Штатах, она бы готовилась к тому, что кто-нибудь откроет огонь, ведь американцам нравится решать мелкие проблемы с помощью оружия.

Винсент делает все, чтобы не обращать на женщину внимания, и, наконец, человек в форме, спустившись по лестнице, делает попытку успокоить ее. Через какое-то время у него это получается, и ее провожают в другое помещение. Винсент представляет, как бы она чувствовала себя вдали от дома, если бы не знала, на какой поезд сесть и куда ехать. Она мысленно молится за женщину, чтобы та благополучно добралась домой. Вспомнив наблюдавшую за ними плакавшую женщину из поезда до Лондона, она молится и за нее тоже. Чтобы наладилось то, что было причиной ее слез.

Винсент и Лу пьют кофе и тихо разговаривают. У нее на коленях лежит книга «Bonjour tristesse». Лу сидит в телефоне. А когда подходит время посадки на парижский поезд, он вскакивает и, цокнув языком, хватает багаж.

– On y va. Нас ждут приключения! – говорит он, с улыбкой катя чемоданы.

6

– Вот теперь, когда ты меня знаешь, как считаешь, со мной легко сблизиться? Или трудно? Киллиан иногда называет меня мучительницей чувств, – спрашивает Винсент.

В номере их лионской гостиницы две высокие стеклянные двери, которые открываются на балкон. Там стоит столик и два стула. Они сидят, завернувшись в тонкие хлопковые одеяла, пьют чай и курят одну сигарету на двоих. Внутри по телевизору идет футбольный матч, громкость небольшая, и Лу едва улавливает, что там происходит. До этого они сходили поужинать, а потом – к собору Святого Иоанна Крестителя. Купили карамельное джелато с морской солью и ели его, глядя на огни, танцующие на поверхности реки Соны.

Когда она отдает ему сигарету, кончики их пальцев «целуются». Винсент думает о том, что в кино во время этой сцены была бы пауза и полумрак.

– Ты мало рассказываешь о Киллиане, – продолжая курить, говорит Лу. – Правда, в твое оправдание скажу, что, помимо базовых вопросов, я особенно и не интересовался, – невозмутимо добавляет он.

На ее вопрос он не ответил.

Она смотрит вдаль, слушает шум улицы: двигатели автомобилей, разговоры, резкий звук велосипедного звонка.

– Я расскажу тебе о нем побольше, когда захочешь, – говорит Винсент.

Но даже не знает, с чего начать.

В конце девяностых он сделал мне кофе-мокко, и я влюбилась по уши. Вот так просто. Он красивый и талантливый. Обаятельный. Его слова рвут меня в клочья.

– Я знаю, что расскажешь.

Она дает обоим фразам отстояться.

– Агат и Батист любят хвастаться тем, как хорошо они меня знают. Я действительно довольно быстро сблизилась с ними, обычно это у меня занимает больше времени, – говорит Винсент.

Вдали слышна сирена «скорой», она крестится. Лу тоже крестится и смотрит на нее с легкой грустной улыбкой. Это так важно, что он тоже так делает, будто это их совместное решение, хотя они его и не принимали.

– Я не думаю, что с тобой легко сблизиться, но и не считаю тебя мучительницей чувств. Что-то не похоже, чтобы этим определением Киллиан мог расположить тебя к себе.

– Ну, он называл меня так, только когда мы ругались.

– Само собой, мне нравится, какая ты. Нравится, что ты сложно устроена. По той же причине я предпочитаю джаз и электронную музыку… другим жанрам, – говорит он.

Винсент берет сигарету, делает последнюю затяжку и тушит ее. Наливает в чашки еще чая, Лу подносит свою к губам.

– С Агат и Батистом это потому, что они оба ужасно харизматичные и открытые, к тому же незаурядные личности… Они притягивают остальных на свою орбиту, будь то связь поверхностная или глубокая. Им, видимо, кажется, что они быстро сближаются со всеми, не только с тобой, – говорит Лу.

– Ты знаешь меня лучше, чем любой из них.

– C’est vrai?

– Absolument[119].

– Это из-за того, что именно я знаю, что твоя вагина похожа на мак? – Лу тычет себя в грудь.

– Именно поэтому, – шутливо шлепнув его по руке, говорит она.

Они пьют чай, пока из телевизора не раздаются крики болельщиков, и Лу уходит в номер. Он смешно разыгрывает сценку выхода из одеяла, как из кокона; Винсент поворачивает голову вслед бабочке, исчезающей между длинных белых штор.

Сен-Тропе, Лазурный берег. Четверг, 26 апреля.

Без конца снимаю этот маленький «Ситроен» цвета лайма. Ах, я влюблена в него… и хочу оставить себе. Во Франции мне за рулем комфортнее (та же сторона дороги, что в Америке!), но в основном ведет Лу, а я – диджей… или читаю ему вслух из единственной книги, которую он взял с собой – «Просто дети» Патти Смит. Он дошел примерно до половины, а теперь и я тоже.

Уезжать из Лиона было грустно. Мне отовсюду грустно уезжать.

Сколько мне нужно жизней, чтобы объехать и увидеть все, что хочется?

В наш последний день там мы бродили и ели. Лу хотел покататься на скейтборде, и мы ненадолго сходили в скейтпарк. Я в платье сидела на траве и пила кофе с pain au chocolat.

Написала ответ Талли. Он прислал мне еще фотографии цветов. В прошлый раз я дала ему выбрать цвет, и он назначил оранжевый. Я рассказала ему про апельсины, которые купила на рынке, и про оранжевую юбку, которая мне нравится. Он рассказал, как резал морковь, и про оранжевую прошивную подушку ручной работы, которую принесла домой Имер.

Сидя на солнце, я дочитала «Bonjour tristesse». Книга очень понравилась… взрывная и печальная. Франсуаза Саган написала ее еще тинейджером, и я, кажется, слышала о ней всю жизнь, но только сейчас впервые прочла. Кстати, действие там происходит на Французской Ривьере.

Дорога из Лиона была приятной. Французские деревеньки! Что здесь вообще может не восхищать?

Агат сообщила, что стилистка Зиллы прислала в художественную галерею ассистентку, чтобы купить ВСЕ мои оставшиеся украшения. И что из этого выйдет, никто не знает! Но думать приятно. Мы с Лу вчера посмотрели несколько клипов Зиллы, она необычайно мила. Чем-то напоминает Джин Сиберг. Мне по душе ее стиль. Ей бы очень подошли большие висячие кольца-радуги в сочетании с ее короткой стрижкой. → В галерее таких было много. Хм-м?

Лу отправился на пробежку. Я здесь, в гостинице, у меня второй день месячных. Чувствую себя немного лучше. Впервые на Французской Ривьере во время месячных.

Еще с тех пор, как я уехала их Кентукки в Париж, я стараюсь отслеживать все, что происходит впервые:

Первая пара серег, которые я сделала с нуля в студии, были в виде стопки терракотовых прямоугольников

Первый раз я говорила с Киллианом из Парижа, стоя на балконе

Первый раз я увидела голого барабанщика в первую среду после приезда…

Кроме того, я отслеживаю и первые разы с Лу:

Первый раз я пыталась пописать при нем в туалете у Мины и Батиста

Первый раз он писал при мне в квартире неделей позже

Первый раз мы спали вместе у него дома после первого секса

Первый раз мы занимались сексом в поезде по пути из Эшфорда в Париж (осторожно, быстро и тихо, в районе Ле-Туке, в женском туалете, не включая света).

Здесь, на Лазурном берегу, Лу как раз и нырял с утеса в Средиземное море. Сегодня мы зашли в воду. Холодно! В воскресенье приедем в Ниццу, отсюда минут сорок пять езды, а там сядем в поезд до Амстердама. Жду не дождусь, чтобы снова оказаться в поезде. Дорога из Эшфорда в Париж оказалась слишком короткой.

Вчера говорила с Моне. Тео сказал ей, что я приеду с другом. Она хотела подробностей, но нет, еще не время. Обещала ей потом сообщить.

Когда мы приедем в Амстердам, я расскажу Тео о Лу самую малость, или вообще пусть сам разбирается. Тео и Киллиан всегда ладили, но Тео, разумеется, на моей стороне. Услышав о том, что сделал Киллиан, он сказал → «Полнейшая задница, черт возьми». Это было именно то, что мне тогда нужно было услышать. Обычно Тео избегает проявлений чувств… всегда контролирует себя = с самого детства. Он полная противоположность Моне, у которой все эмоции написаны на лице и сыплются изо рта в режиме реального времени, без фильтрации. Как и положено среднему ребенку, я, наверное, нахожусь где-то посередине и в плане эмоций.

Честно говоря, в Париже и в поездках мне скрывать свои чувства тяжелее. Здесь каждый получает собственную версию меня, но это происходит не преднамеренно… по ситуации. Просто сейчас я не умею быть другой.

Вот о чем я волнуюсь в отношении Лу…

РЕАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ…

РЕАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ?

Вписываемся ли мы в мою «реальную жизнь»?

Если у меня вообще «реальная жизнь»? Разве ЭТО не она?

Существуем ли мы с Лу вне этого романтического мирка?

Я очень на это надеюсь, но точно не знаю. Не думаю, что мне было бы легко задавить в себе эти чувства. Чувствую, что они пускают корни… разрастаются.

Мне хорошо.

Мне хорошо рядом с ним.

Мы создали наш собственный мирок… нашу собственную вселенную…

Я все больше и больше погружаюсь в его атмосферу…

Поддаюсь его притяжению.

У моря Винсент смотрит в мобильник, проверяет температуру: около восемнадцати градусов.

– Ну что ж, я посмотрела: на улице слишком холодно, кофту снимать не стоит, извини, – говорит она Лу. Какое разочарование, что им не суждено искупаться вдвоем, ведь ей так хочется увидеть его лицо, с которого стекает морская вода, как идеальная капля свисает с мочки уха и в ней отражается перевернутый мир. Он рядом с ней, в свитере с высоким горлом и своих бледно-персиковых шортах. Волосы у него еще влажные после душа, у нее тоже. Она его немного постригла перед зеркалом в ванной, а когда закончила, он назвал ее Далилой.

Свитер Лу голубой, как вода, на нем спереди и сзади сложный узор косичкой – выглядел так, словно тому, кто придумывал его, пришлось решить пятьдесят арифметических задач. Винсент сказала ему об этом, и выяснилось, что свитер связала бабушка. И узор выбрала, чтобы такого свитера больше ни у кого никогда не было. Рукава растянулись и свисают ниже запястья, а на правом истрепался край, но кажется, что свитер так и задуман. Распущенная пряжа придает ему еще более стильный вид.

Винсент его на Лу никогда раньше не видела, и казалось бы, это просто свитер! Но на нем, на Лазурном берегу, на берегу Средиземного моря – где одежда сочетается и дополняет воду и небо, здания, хлопающие на ветру навесы, катера и сливается с окружением – кажется, что это Неслучайное, Драгоценное Деяние Божье.

– Что ж, очень жаль. Ладно… просто придется вернуться, когда потеплеет. Тогда и прыгнем вдвоем вон оттуда, – указывая на утесы, говорит Лу.

– Absolument pas. Tu rêves![120] С тем же успехом ты в Лондоне пытался усадить меня на электрический скутер. Этому не бывать! Как и не бывать мне на краю утеса, перед прыжком. По мне, так и повседневная жизнь полна приключений. Я, например, знаю, что не погибну при аварии воздушного шара, потому что никогда в него не сяду. – Винсент мотает головой и одними губами повторяет «нет», для полной ясности.

Мимо идут белая женщина и темнокожий мужчина, а с ними коричневые карапузы-близнецы. Винсент улыбается женщине, та отвечает тем же. Винсент уже разговаривала с ней раньше, в вестибюле гостиницы. Один из малышей случайно налетел на Винсент, и женщина дважды извинилась. Винсент ответила, что не проблема и что она иногда скучает по детям этого возраста, так как ее дети выросли. Женщина из Америки, с Род-Айленда. Она спросила, откуда Винсент, и она некоторое время поболтали, пока муж той женщины не закончил разговаривать с человеком за стойкой.

На пляже Винсент наблюдает, как дети – в панамках и футболках с длинными рукавами – бегают со своими ведерками к воде, родители не отстают от них.

– Расскажи мне о брате, – тоже глядя на детей, просит Лу.

– Тео старше меня даже меньше чем на год. Аврора любит говорить, что мы «близнецы дорогой ценой». Он бывает молчалив. В общем, полная противоположность Батисту. Он рассудителен и иногда бывает напористым. Он проектирует мебель и, когда сосредоточен на каком-нибудь предмете, становится недоступен. Не только в смысле по телефону или мейлу… но даже если я физически нахожусь рядом, он как бы существует в другом измерении. Это меня напрягало, когда мы были детьми, ведь я хотела делать что-то вместе, а он не мог, если был чем-то поглощен, так как не в состоянии делать два дела одновременно. Ему нужно обязательно направлять всю энергию на что-то одно и делать это на пять с плюсом, – говорит Винсент.

Она рассказывает ему, что Тео живет в Амстердаме уже давно и женат на голландке по имени Ивонн. Что она обожает своих племянниц, Фенну и Флорентину, но их в это время в Амстердаме не будет. И что они обычно стараются собраться на Рождество, но сейчас это трудно, так как всех разбросало в разные стороны. Два года назад на Рождество они с Киллианом принимали всю семью у себя, и сейчас ей трудно представить, что все опять соберутся вместе. Чтобы картинка соответствовала реальности, приходится рисовать все это в воображении без Киллиана. Невозможно представить, что они каким-то образом вернутся – или хотя бы приблизятся – к тому, что было.

– Я с нетерпением жду встречи с твоим братом. А про сестру расскажешь?

Винсент касается свитера Лу. Проводит пальцем вдоль узора косичкой от запястья к локтю. Одного из малышей папа поднимает в воздух – высоко-высоко – и опускает на землю. Лу переплетает свои пальцы с ее, она кладет голову ему на плечо. Рассказывает о Моне. Что она сумасбродная, смешная и на девять лет моложе. Что они с сестрой близки, могут подолгу не разговаривать, но это не беда. Винсент говорит, что Моне училась в университете в Калифорнии и с тех пор живет там, в уютном одноэтажном летнем домике в Малибу, где на пару с лучшей подругой владеет бутиком шикарной одежды.

– Называется бутик «Малиблум». Там и это продают, – касаясь одной из солнечно-желтых серег фирмы «Go Wilde!», которые у нее в ушах, говорит Винсент.

– Так, значит, буквально все в вашей семье чертовски классные? – тихо смеется Лу – «хе-хе-хе» с придыханием, от которого Винсент тоже начинает смеяться.

Ее семья действительно чертовски классная. У Винсент не осталось никаких детских травм, связанных с воспитанием, нет их и у брата с сестрой. Как и положено детям из богатых семей, они учились в дорогих частных школах и жили в престижных районах. Винсент побывала в Лондоне и Париже задолго до того, как ей исполнилось шестнадцать. Но частью воспитания также было сознание своего привилегированного положения. Ее родители не происходили из богатых семей. Они были темнокожие, рожденные на американском юге в пятидесятых годах; их в жизни вполне могли ожидать серьезные тяготы, и это было в порядке вещей.

– Так, хватит. Теперь рассказывай о своей семье, – краснея, просит Винсент.

Он говорит о том, как его семья однажды приехала в Монако, когда мама выступала в Опере Монте-Карло. Об Опере Гарнье в Париже и о Королевском театре Ковент-Гарден в Лондоне. Винсент никогда не видела матери Лу, но представляет себе похожую на него темноволосую женщину на сцене в элегантном красном платье с открытыми плечами. Публика засыпает ее розами.

– Однажды мама поехала в Лондон на прослушивание, а там папа ей аккомпанировал. Так они и познакомились, – продолжает Лу.

– Как романтично. Они мне нравятся.

– Ты им тоже понравишься. Правда. У мамы в июле день рождения, я хочу подарить ей твои серьги.

Она видит туманную картину из будущего, где она знакомится с родителями Лу. Ей нужно будет официально развестись с Киллианом, это совершенно необходимо. Сколько времени на это уйдет?

– Конечно. Выбирай любые, – говорит Винсент.

– Я заплачу.

– Нет.

– Обязательно заплачу. А если ты будешь сопротивляться, я насильно вложу деньги тебе в руку. Я необычайно сильный. Вот пощупай, – напрягая мышцу, предлагает Лу. Подняв голову, Винсент тычет пальцем в бицепс. Сжимает его.

– Завтра я надену этот свитер, – снова тыча в его руку, говорит она. Жаль, что нельзя об этом свитере написать Рамоне. Как и Винсент, Рамона обожает хорошие свитера.

– Он твой, – соглашается Лу.

Винсент сосредоточивает внимание на семействе на берегу – дети сидят попками на песке, бьют ножками по воде.

Вечером они с Лу идут ужинать: свечи, вино, лингуине с омаром, тирамису по специальному рецепту ресторана – и усталые возвращаются в номер.

Дни, наполненные голубым блаженством, подобно фигуркам оригами, складываются один за другим, и где бы они ни находились, в спальне все происходит как в романе Джеймса Сэлтера. Иногда в постели Лу говорит на французском и не трудится переводить – а ей и не нужно. Она хочет просто слушать, как этот манящий язык, который она понимает лишь наполовину, скручивается и изливается из его рта, как их тела-лианы, когда они переплетены, соприкасаются, целуются, и целуются, и целуются под вздымающимися простынями в комнате с распахнутыми окнами.

Видабс! Как же я скучаю

здесь по тебе. Скоро

Амстердам?

Пишу сказать, что очень

за тебя рад.

Du beau travail les gars![121]

Так держать! ;)

Они едут в Ниццу, и Винсент вслух читает сообщения Батиста. Лу ведет машину, на нем застегнутая на молнию куртка, за ухом сигарета; Винсент в джинсах и свитере косичкой со свисающими рукавами. Свитер пахнет Лу, но теперь и ею – мыло, шампунь, духи. У любовников так бывает.

Они проснулись до рассвета, поезд отправляется через два часа. Винсент открыла окно, чтобы дышать соленым воздухом.

– Qu’est-ce que c’est…[122] ‘les gars’? – спрашивает она. Ветер треплет ей волосы, она убирает их от лица. Она знает, что du beau travail означает «отличная работа».

– Он хулиганит… говорит, «отличная работа, ребята». – Лу глупо улыбается и показывает большой палец. Переключив передачу, он обгоняет медленную машину.

Винсент смеется.

– Вот гаденыш, да?

«Tu es une petite merde»[123].

(И закрой рот. Я тоже скучаю.)

Это Винсент посылает Батисту в ответ, добавив эмодзи с закатанными глазами. Батисту ответ нравится, он тут же присылает в ответ три сердечка.

– Правда, странно, что с Батистом мы друзья, а Мина вроде как терпеть меня не может? – спрашивает она.

– Ничего подобного. Почему ты так решила?

– Ну, не нравлюсь я ей… и ее можно понять. Если бы у моего мужа было множество женщин-тире-друзей, мне бы они тоже не нравились.

– В смысле, у Киллиана? – Лу бросает на нее быстрый взгляд.

– Нет, ну, то есть… предположительно.

– Но Киллиан и есть твой муж. Ты бы возражала, если бы у него были женщины-тире-друзья? Та женщина с работы, с которой он сблизился?

Она и забыла, что рассказала об этом Лу. Перед глазами проносится лицо Ханны – ее причудливые очки и облик сексуальной библиотекарши. Интересно, не вместе ли они сейчас где-нибудь в темноте, пока она и Лу Мишель Генри колесят по автомагистрали А8.

С Киллианом Винсент не общалась уже много дней. С тех пор, как написала ему, что просит отложить видеозвонок еще на пару недель, и он согласился, сказав, что любит ее. Она ответила, что тоже любит. Она писала ему это, когда была одна в туалете; Лу, лежа в постели, обсуждал с Аполлоном дела группы.

– Верно, – глядя на Лу, соглашается Винсент. Он не сводит глаз с дороги. – Пока еще официально он мой муж. И среди его друзей есть женщины. Большинство их меня не волнует.

– А кто я?

– В каком смысле?

– Киллиан твой муж… а я?

Лу бросает на нее быстрый взгляд, лицо осторожное, без выражения.

– Ты мой любовник. Тебе не нравится? Слушай, иногда ты меня поражаешь. Такое ощущение, что за внешним спокойствием у тебя скрыто желание навесить на нас ярлык. Ох, мужчины! Просто не можете без этого! Это мы обсуждали на пустошах… тревогу, что закрадывается тебе в душу. Потом она отступила… или я так подумала. Я же пообещала, что не возьму и испарюсь. И не знаю, что еще сказать, – недоумевает Винсент.

Она смотрит в окно. Морской ветер с утра, легкая буря в машине. От голубого воздуха веет прохладой.

– Слово «тревога» здесь не подходит. Но, каюсь, у меня не всегда получается предвидеть или предвосхищать свои чувства, ведь я живой человек, а не робот. Ты знаешь, мне очень нравится быть твоим любовником, – говорит Лу.

– Исполнено. Ты здесь, – глядя на него и прижимая руку к сердцу, говорит Винсент.

– Ты у меня тоже. – Бросив на нее взгляд, он отворачивается и тоже прижимает свободную руку к сердцу. – Ты у руля, я знаю.

– Я не у руля. Даже не понимаю, что это значит.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Не все думают, как ты.

Они молчат. Любовная ссора. Любовная паста. Они с Лу часто едят пасту. Хочется есть. Утром она съела полкруассана и выпила чашку кофе. Ей нужно поесть. Faim de loup[124].

– И как ты, думают не все, – нарушив минутное молчание, во время которого он всматривался в дорогу и барабанил пальцем по рулю, говорит Лу.

Винсент изучает его профиль – трепещущие темно-коричневые ресницы, très французский орлиный нос. После того как он назвал ее нос божественным, она нашла определение для его носа, которым она одержима настолько, что хочет на него сесть.

Такой Нос Один во всем Свете.

Если бы его нос был звуком, она бы записала его, как он – ее оргазм, и сделала из этого песню.

Когда они вместе смотрели фильм «Мечтатели», она увидела, у что французского актера Луи Гарреля – абсолютно такой же нос, как у Лу. «У Лу есть Луи», – написала она Агат, когда сделала это открытие, и приложила фото актера. «Эврика!»

Лу на нее не смотрит, и она отворачивается, тоже лишив его внимания.

Как только она отводит глаза, он, как она и ожидала, кладет руку ей на бедро.

7

Винсент с грустью возвращала ключи от зеленого «Ситроена». Они прозвали его le petit citron vert[125], потому что ей нравится, что одно из французских слов для лайма – citron vert, что буквально значит «зеленый лимон». Но поезда она любит не меньше трехлетки, так что она безгранично счастлива, устраиваясь с Лу на мягких темно-красных сиденьях. Первый этап пути продлится немногим более пяти часов, потом пересадка; второй этап – около трех часов.

Когда-нибудь она проедет поездом через всю Европу и все увидит.

Она отслеживает, что происходит впервые, но не может не думать и о том, что происходит в последний раз. Ее последняя любовная ссора с Лу закончилась быстро. Она впервые так долго едет с Лу на поезде. Когда они шесть дней спустя сядут в поезд Амстердам – Париж, будет ли тот раз последним? Он ее первый любовник. Будет ли он последним?

Независимо от того, что будет с Киллианом, она не представляет себе, что вернется в Кентукки и с удовольствием там останется. Жажда странствий не отпускает ее, работая на повышенных оборотах.

Поезд заполнен лишь наполовину. Лу рядом читает, пьет кофе. Перед ней пачка креветочных чипсов и стеклянная бутылка воды. Лу немного укачивает, если ехать задом, но они сели лицом вперед. Винсент сидит у окна, ведь она окнофил. Гелиофил. Светолюбивый организм.

Немного понаблюдав за мелькающими за стеклом французскими деревеньками, она кладет голову ему на плечо.

– Ты всегда чертовски хорошо пахнешь. Всегда, – зарывшись носом ей в волосы, ворчит он.

– Merci. Это Huile Prodigieuse[126]. Я его наношу везде, где только можно, – поясняет Винсент. Она обожает французское масло и сам квадратный флакон для него. После душа она разбрызгивает его по всему телу, пшикает в волосы. С этим ароматом она благоухает Францией. – И еще Bal d’Afrique[127]. Это ее новые духи – смесь бархаток, фиалок и ветивера, которая пахнет как божественное месиво Парижа и Африки.

Они слушают через ее наушники-капли приготовленный для поезда плейлист и оба засыпают, касаясь головами, а просыпаясь, остаток пути читают и разговаривают.

Плейлист Винсент | поезд | Ницца – Париж

“Love Train” by the O’Jays

“Please Do Not Go” by the Violent Femmes

“True Affection” by Father John Misty “Big God” by Florence + the Machine

“Cello Suite No. 1 in G Major Prelude” by Yo-Yo Ma

“Paris, Paris, Paris” by Joséphine Baker

“Mixed Feelings” by Keegan Fordyce

“More Than This” by Roxy Music

“NFWMB” by Hozier

“My Baby Just Cares for Me” by Nina Simone

“Dawn” by Jean-Yves Thibaudet

“Raconte toi” by Yves Simon

“Wild Horses” by the Sundays

“Quelqu’un’ m’a dit” by Carla Bruni

“Message” by Jamie Woon

“Baby Can I Hold You” by Tracy Chapman

“Where Is My Mind?” by the Pixies

“Ease Your Feet into the Sea” by Belle & Sebastian

“La Parisienne” by Marie-Paule Belle

“To Build a Home” by the Cinematic Orchestra

В Париже, в ожидании следующего поезда на Северном вокзале, они покупают поесть. Два сэндвича с авокадо и проростками. Ягоды. Хрустящий салат ромэн, шоколадные печенья.

Они сидят у своей платформы, смотрят на прохожих.

Мама в красном мохнатом джемпере с длинной темной косой ходит взад-вперед, баюкает младенца в белом одеяльце, похлопывая его по спинке. Напротив сидит пожилая пара, они вместе решают кроссворды. У мужчины за ухом карандаш; женщина указывает на что-то на странице и улыбается ему. Звучит объявление на французском. Звучит объявление на английском. Трое полицейских стоят группой, разговаривают. Один поправляет пряжку на ремне.

– Париж как магнит. Смотри, вот мы все время оказываемся здесь, пусть даже проездом. Ты уверен, что не хочешь соскочить и пойти домой? – спрашивает Винсент.

– Paris est un aimant, – переводит он. – А от меня так легко не избавишься. Подумаешь, немного поссорились, а ты уже готова и крест на всем поставить? – Лу цокает языком и качает головой. Кладет руку ей на талию, привлекает к себе. Целует в губы. Между ними хрустит пакет с едой.

– Мы из тех надоедливых людей, которые совершенно не стесняются публичных проявлений любви, – говорит Винсент и опять его целует. Трется носом о его нос.

– Я так понимаю, у Тео нам придется снизить градус. Неужели я должен целых шесть дней притворяться просто другом? Представь, сколько я сделаю чертовых стоек на руках! А ведь уже давно не тренировался. – Лу откидывается назад и рассматривает свои пальцы так, будто они исчезают у него на глазах.

– Мы с тобой поселимся в одной комнате. Сможем делать все, что угодно. Но, по правде говоря, я скучаю по стойкам на руках. Ты меня ими и покорил. К тому же у меня месячные уже так долго, что ты должен был бы уже сделать множество стоек. Чувствую надувательство.

Лу оглядывается, трясет ногой.

– Если бы здесь было достаточно места. Знаешь, я сейчас именно так себя чувствую. Прямо съел бы тебя всю, – наклоняясь к ней, говорит он и кладет ладонь на ее щеку, а рот прижимает к уху. – Хочу, чтобы ты, нежная как пудра, стонала подо мной, звала меня по имени.

Лу целует ее в шею и, успокоившись, садится на место. Пьет кофе и смотрит на расписание поездов. Винсент, горя от возбуждения, сосредоточивает взгляд там же.

Плейлист Винсент | поезд | Париж – Амстердам

“Wild World” by Yusuf/Cat Stevens

“Glory Box” by Portishead “PS2” by Litany

“I Love Paris” by Ella Fitzgerald

“Amsterdam” by Gregory Alan Isakov

“Ripple” by the Grateful Dead

“Gone Girl” by Jasmine Cephas Jones

“Solsbury Hill” by Peter Gabriel

“Make You Feel My Love” by Adele

“Amsterdam” by Coldplay

“Honey and the Moon” by Joseph Arthur

“Amsterdam” by Peter Bjorn and John

“I Don’t Know” by Lisa Hannigan

“It’s All Over Now, Baby Blue” by Marianne Faithfull

“What a Diff’rence a Day Makes” by Dinah Washington

“Diamonds on the Inside” by Ben Harper

“I Need Love” by Sam Phillips

“I Hear a Symphony” by the Supremes

“Love Someone” by Jason Mraz

“Photograph” by Ed Sheeran

Поезд опаздывает, но когда они наконец уже едут в Амстердам, то едят купленные сэндвичи и слушают музыку, переговариваются и смотрят на уплывающую за окнами Францию. Часть Бельгии они просыпают и пробуждаются только недалеко от Антверпена. Между Роттердамом и Бергсенхуком съедают один на двоих салат и фрукты и, уже совершенно измотанные дорогой, садятся в такси у центрального вокзала Амстердама и едут к Тео, в музейный квартал.

Уже почти сумерки. Приветливый и разговорчивый таксист излагает им историю Амстердама в цифрах: в городе более восьмисот тысяч велосипедов, сто шестьдесят пять каналов. Это пожилой мужчина, говоря с ними по-английски со скачкообразным голландским акцентом, он интересуется, откуда они и на сколько приехали.

– У нас медовый месяц, – отвечает Лу и улыбается Винсент.

Винсент смеется, кивает.

– Да. Он занимался у меня в группе, и я, как только его увидела, решила, что это мой избранник. Вы посмотрите на его волосы! – Винсент высовывает руку из-под рукава свитера и заправляет несколько прядей за ухо.

– Gefeliciteerd[128]. Мои пожелания долгой и счастливой совместной жизни! – пылко говорит таксист.

Винсент и Лу смеются и говорят «Dank u»[129].

Она узнает некоторые магазины и огни на воде. До Тео уже близко. Сам таксист, который женат уже тридцать четыре года, рассказывает, что они с женой провели медовый месяц на Миконосе, но вдруг останавливает машину и говорит: «Hier zijn we. Приехали».

– Вот куда мы поедем в следующий раз – на Миконос, – говорит ей Лу.

– Хорошо, давай, – соглашается она.

– Я не шучу.

– Я тоже!

Лу расплачивается с таксистом, оставляя щедрые чаевые, тот выгружает чемоданы. Они машут на прощание, он еще раз говорит «gefeliciteerd».

– Ах, какой славный парень. Мне очень понравился, – глядя вслед удаляющимся огням такси, говорит Лу.

– И мне тоже. – Винсент подходит к двери Тео и стучит.

Она написала брату, как только они сошли с поезда, сообщая, что скоро будут у него.

Но когда дверь распахивается, на пороге ее отец. Папа обнимает ее и проводит в дом, не брат. Тут же возникает мама, потом сестра, Моне.

– Сюрприз! – Моне широко улыбается и бросается навстречу, руками обвивает шею Винсент.

Сердце Винсент готово взорваться.

– Привет вам! – слащавым грубоватым голосом обращается папа к Лу, стоящему у нее за спиной, комната теряет очертания, становится жарко.

8

Амстердам. Понедельник, 30 апреля.

Мы приехали сегодня, было еще воскресенье, а сейчас время за полночь, и пишу я это уже в понедельник, который едва наступил. СЮРПРИЗ!!! ВСЯ МОЯ СЕМЬЯ В АМСТЕРДАМЕ ЧЕРТ ПОБЕРИ??!!! Я по-настоящему боялась лишиться чувств. Пришлось присесть. Ивонн приготовила мне чай, и я сидела на диване В ОКРУЖЕНИИ ВСЕЙ СЕМЬИ И ЛУ, испугавшихся за меня. Со мной все в порядке… было… и сейчас тоже…

Если чувствовать ИЗБЫТОК ПУТАНЫХ ЭМОЦИЙ в порядке вещей.

Когда я осталась с мамой и Моне, мама взяла меня за плечи, посмотрела мне в глаза и спросила, все ли со мной хорошо… забочусь ли я о себе… хорошо ли ко мне относится Лу. Это было вполне в стиле Авроры, и я заплакала, отчего мои утвердительные «да» звучали неубедительно. Когда в кухне были только девчонки, Ивонн, наклонившись ко мне, захлопала глазами и сказала, какой Лу симпатичный. Моне немного разозлило, что я ей про него не рассказала. Я знала, что так будет! Она в соседней с нами комнате, и снится ей, наверное, как она зла на меня. Утром посмотрим.

Тео сказал родителям и Моне, что я еду в Амстердам погостить, и это Моне придумала, чтобы все приехали, сделали мне сюрприз. Тео, конечно, обо всем молчал, он такой. Но… ах, секрет Лу раскрыт?! Или, по крайней мере, раскрыт для всех, находящихся сейчас в этой квартире.

Родители здесь до среды, потом возвращаются в Рим, где проходит художественная выставка. Моне уезжает в пятницу, отправляется в Лондон, она там встречается с друзьями. Ивонн в четверг едет к сестре в Роттердам и до нашего отъезда в субботу не вернется. На этой неделе в квартире Тео не помешала бы дверь-вертушка со всеми этими приездами и отъездами.

Когда Лу пошел в туалет, я кое-что им быстро объяснила:

Я сказала, что его имя пишется L-O-U-P, но произносится Лу

Я сказала им, что он из Парижа и немного из Лондона.

Я попросила всех, пожалуйста, не упоминать ни книгу Киллиана, ни Талли, ведь я обо всем этом с Лу еще не говорила и не знаю, когда поговорю.

Лу вел себя ОЧЕНЬ хорошо, как и можно было от него ожидать. Он пожал руку папе, приобнял его. Все говорил и говорил с ним о Солоко, об искусстве и музыке. Честное слово, у них просто не закрывались рты. Не то чтобы я ожидала, что папа будет невежлив с Лу, но это та-а-ак стр-а-а-анно – встретиться с любовником дочери в Амстердаме, когда ее муж дома в Кентукки, чего уж там.

Мама его уже полюбила, я заметила. Она трепала его по волосам.

Тео, встретив меня одну в коридоре, крепко обнял и все повторял, чтобы я простила его, простила, и что он надеется, что я не злюсь. А я и не злюсь… просто все это СТРАННО. Тео я не видела с сентября, когда он приезжал в Париж, а Моне и родителей – с прошлой зимы. Я не видела Ивонн с того Рождества, когда мы принимали всех у себя два года назад.

Лу крепко спит рядом со мной. Моне рано ушла к себе, как и Аврора с Соломоном. Они только дождались, чтобы состоялся сюрприз. Лу тоже рано заснул.

Я же была взвинчена… до сих пор.

Мы с Тео выпили одно на двоих пиво и выкурили одну на двоих сигарету у него на крыльце.

Мне нравится: Его квартира

Амстердам

(Я сидела и думала о том, как счастливы могли быть мы с Киллианом вместе где-нибудь в Европе, не случись того, что случилось.)

Тео спросил, собираюсь ли я уйти от Киллиана насовсем. Сказал, что поймет меня, если это так. Я сказала, что не знаю.

До этого Киллиан прислал сообщение. Написал «Спокойной ночи, милая». Я не ответила, только поставила сердечко, чтобы он понял, что я прочитала.

Когда я была здесь в последний раз:

Киллиан был со мной

Мы спали наверху на этой же кровати, а Колм, Олив, Фенна и Флорентина допоздна внизу ели попкорн и леденцы и смотрели кино.

У меня открыто окно; чудесная ночь. Дикая! И странная! И чудесная ночь!

Я без сил, физических и моральных.

Я загуглила имя матери Лу и прошлась по ссылкам. Фотографий было немного, но нашлась одна девяностых годов, где она в длинном аметистовом платье, заливающем ее как вино, и в ее лице я увидела так много черт, что достались Лу. Его глаза и эти волосы, ее узкие пряди рыже-коричневых кудряшек. Ее кожа темнее, чем я думала; она выглядит как женщина, сошедшая со страниц библейской истории.

Я посмотрела старое видео, где она поет с другой женщиной в Опере Гарнье, запись две тысячи первого года. Я сидела у окна в наушниках-каплях и, прикрыв глаза, слушала, как они поют «Цветочный дуэт» из оперы «Лакме» и → плакала так горько, что в голове запульсировало и месячные закончились.?

Не знаю.

Просто устала.

Судя по всему, проснулась Винсент позже всех. Снизу доносится легкий смех Лу, за ним следует смех Тео. Пахнет кофе и хлебом, чем-то сладким. Сходив в туалет, она спускается вниз.

Лу сидит за кухонным столом. В белой кружке черный кофе. Кухня у Тео и Ивонн кипенная. В дизайне Тео придерживается эстетики минимализма. Полная противоположность стилю Авроры, который в значительной мере основан на том, чтобы впихнуть во все как можно больше вызывающих цветов, различных тканей и текстур.

Моне говорит не умолкая, они с Ивонн могут спорить, перебивать и перекрикивать друг друга в один момент, а через секунду задыхаться от приступа смеха. Они вдвоем у плиты, Ивонн мешает appelstroop[130]. Тео, Соломон и Аврора за столом с Лу. Винсент находит его глаза и улыбается. Он поднимает кружку и говорит ей: «Goedemorgen, zonneschijn» («Доброе утро, солнышко»).

Накануне вечером он был к ней предельно внимателен, все хотел удостовериться, что она согласна остаться в Амстердаме. В спальне, когда они остались одни, он сказал ей, как радостно ему, что познакомился с ее родными. Как замечательно, что ее родители и Моне приехали, чтобы устроить ей сюрприз. Но ему хотелось, чтобы и ей было комфортно, и она заверила его, что так и есть. Она была поражена… но с ней все в порядке. Их поступок шел от чистого сердца, и она это ценила, но в то же время Винсент хотелось просто обдумать случившееся одной, а не у всех на глазах.

Винсент с утра может обойтись и без кофе, но если видит кого-нибудь с кофе, то тоже хочет. Кофе в кружке у Лу выглядит аппетитно. Она подходит к нему и протягивает руку за кружкой, он отдает ее. Она делает большой глоток, хотя и не любит черный кофе.

– Девочка моя! – Папа Винсент поворачивается к ней и всплескивает руками, едва не задев ее локоть.

Если Лу временами как бутылочная ракета, то у Соломона характер взрывной, как пятнадцать петард, он человек-фейерверк. Он очень подвижный, как и Лу, постоянно снует то туда, то сюда, на месте не сидит. Винсент устала считать, сколько раз папа, пока рассказывал историю, что-то случайно опрокинул или кого-то нечаянно задел.

Лицо Соломона обрамляют седые волосы и почти белая борода. Он большой поклонник безумных оправ, и сегодня на нем круглые желтые очки, в которых он похож на черепаху. Винсент вдруг наполняет любовь к папе, и она касается рукой его макушки.

– Ну как, есть у тебя сегодня настроение пройтись по музеям? Если нет, ну и ладно. Твоя душа могла истощиться. И тебе надо ее подпитать, иначе наступит эмоциональный голод. – Аврора подходит к дочери и касается ее щеки. Позвякивают браслеты. – Что-то ты теплая. У тебя жар? Может, вернуться в постель?

– У меня есть настроение пройтись по музеям. А теплая я потому, что только что проснулась! И… мама, душу я стараюсь подпитывать все время, – говорит Винсент, садясь рядом с Лу.

Невестка ставит перед ней кружку: кофе со сливками и сахаром, следом за ней подходит Моне с тарелкой теплого печенья и чашей appelstroop для всех. Тео берет печенье и намазывает маслом.

– После завтрака можно пойти в музей Ван Гога, а завтра – в Рейксмюсеум и Городской музей. Сегодня по прогнозу холодно и возможен дождь, – говорит Тео.

Моне начинает рассказывать, что в ее прошлый приезд в Амстердам дождь шел целую неделю, но ей понравилось, она купила новые красные боты и, гуляя с Фенной и Флорентиной, шлепала по лужам.

– Может, Винсент и Лу хотят провести какое-то время вдвоем, чтобы мы не стояли у них над душой? – говорит Ивонн. Волосы у нее такие же белые, как у Ноэми, и она отлично вписывается в интерьер. Она садится рядом с Тео за стол – большой стол-тюльпан из белого мрамора с шестью стульями, который Тео спроектировал много лет назад. Оставшаяся стоять Моне садится на предложенное Соломоном место. Он стоит у нее за спиной, массирует ей плечи.

– Слушайте… понимаю, что все это странно… но, пожалуйста, не надо вести себя странно, – просит Винсент. Она отпивает кофе, кладет ложку appelstroop на печенье, откусывает – все наблюдают за ней. Когда она в последний раз ела? Она откусывает еще и говорит Ивонн и Моне, как ей вкусно. – Если серьезно… я в порядке и могу сегодня идти в музей. Мы с Лу с удовольствием пойдем вместе со всеми. А когда придет время, я сообщу о Лу Киллиану, – заключает Винсент и отпивает еще кофе. Очень вкусно. Кофе и завтрак, приготовленный кем-то для тебя в настоящей квартире? Боже, это потрясающе.

– Мне здесь нравится, – говорит Лу и кладет руку на спинку стула Винсент. – Спасибо еще раз, что приютили. У вас чудесный дом.

– Спасибо. Конечно, разумеется, – говорит Тео.

– Видишь, как мы все рады, – обращается к Лу Моне.

– Еще бы. Мы с удовольствием осыпаем Винни любовью, – говорит Соломон, переходя за спину Винсент, чтобы теперь помассировать ее плечи.

– Фух. Так, с этим решили. Моне, давай, рассказывай, что там, в Лондоне. Мама, расскажи о Риме, – глядя на них, просит Винсент. Лу под столом кладет руку на ее бедро и дважды сжимает.

Всемером одновременно выйти из квартиры оказалось не так трудно, как можно было ожидать, хотя примерно с полдороги Соломону пришлось вернуться за лекарством от диабета, а Тео очень долго искал drie paraplu’s. Три зонта.

Винсент и Лу бродят по музею Ван Гога и, пропадая из поля зрения семьи, соприкасаются руками. Она в свитере Лу. Это ее новая любимая вещь, и она жалеет, что не может оставить ее себе. Они стоят рядом, держа пару наушников, по одному каждому, слушают, как кто-то читает письмо Ван Гога к брату.

Пока Лу на другом конце зала разговаривает с ее папой и Тео, мама подходит и обнимает ее за талию.

– Знаешь, он очаровательный. И очень молодой, – тихо говорит Аврора.

– Мне это известно. Он на полгода старше Колма, – говорит Винсент, глядя прямо перед собой на картину «Цветущие ветки миндаля»: голубое за белым, тот же цвет, что море, небо и свитер Лу.

Аврора сдвигает руку на спину Винсент.

– Знаешь, я думаю, тебе на пользу, что ты здесь. Колм и Олив выросли, и ты можешь снова обрести себя. Я горжусь тем, как ты с этим справляешься. Мне и раньше не приходилось за тебя слишком уж волноваться… многим матерям пришлось волноваться больше, – говорит Аврора.

У Винсент дрожит нижняя губа. Она поворачивает голову и за небольшой группой людей видит Лу рядом с Тео. К ним подходит Моне и обращается к папе. Ивонн на скамейке у стены, сидит в телефоне.

– Горжусь тобой, – повторяет мама, чуть приподнимая подбородок Винсент, чтобы встретиться с ней взглядом. Глаза у Авроры зеленые, как озерная вода. Форма рта у них с матерью одинаковая – такая же была и у бабушки.

Аврора уже давно перестала красить волосы, и сейчас у нее натуральные седые локоны до плеч, заколотые набок двумя черными «невидимками». Сегодня она надела одно из своих любимых платьев – много цветов на эластичном хлопке длиной до колена – и босоножки, которые она перекрасила из надоевшего серебряного в золотой цвет. А еще Аврора всегда позвякивает. Серьги, браслеты. Ее бренчащие колокольчики трутся о спину Винсент.

– Понятно. Спасибо, мама, – говорит Винсент. Она вытирает глаза и шмыгает носом, потом крепко обнимает Аврору.

Винсент переполняла любовь к тому, чье имя она носила, ее поразила экспозиция с яркими «Подсолнухами» и выложенными в ряд инструментами под стеклом. В сувенирном магазине продавался блокнот с цитатой Ван Гога на обложке. Когда Винсент берет его в руки и вслух читает слова, мама стоит рядом.

«Я все больше и больше стараюсь быть собой, относительно мало заботясь о том, одобряют люди или нет».

Аврора зачитывает другую: «Чтобы узнать жизнь, нужно любить много вещей».

– У тебя хорошо получается и то, и другое. Помни об этом. Тебя назвали бы Винсент в любом случае, будь ты мальчиком или девочкой. Я так хотела, – говорит мама и прикладывает руку к животу. Эти слова Аврора говорила ей много раз. Каждый раз, когда Винсент подходит к «Автопортрету» Ван Гога в музее Орсе, ей слышится мамин голос. Но сейчас, когда они стоят вместе в другом музее, эти слова обретают какой-то божественный смысл.

Взяв блокноты, Аврора идет к кассе и покупает оба, а потом отдает их Винсент.

Уже на выходе Винсент замечает открытку с еще одной фразой Ван Гога.

«Искать приключения для меня не выбор, а судьба», – читает Лу.

Эти слова подчеркнуты в ее сборнике писем в мягкой обложке, который она держит на прикроватной тумбочке. Она несет открытку к кассе и покупает ее.

– Я знал, что она тебе понравится, – говорит Лу.

На нее веет теплом и желтым светом. Даже воздух подобен меду.

Они делают быструю остановку в продуктовом магазине возле парка, чтобы купить яблок, клубники, сыра и устроить настоящий пикник. Тео клянется, что в фургоне возле музея Ван Гога продаются лучшие хот-доги в мире. Винсент никогда не стремилась попробовать лучший хот-дог в мире, но все равно берет. Как учит Тео, она обмазывает его карри, приправой и горчицей. Хот-дог и вправду лучший из тех, что ей доводилось есть, и она знает, как будет кичиться Тео, услышав это, но все равно передает ему свой вердикт.

Дождь прекратился, сквозь облака пробиваются тонкие лучики солнца. Родители Винсент сидят вдвоем на скамейке, остальные расположились полумесяцем вокруг них, все едят и делятся едой. Испытывать замешательство от невозможности вникнуть во все разговоры даже приятно. Но еще большее замешательство наступает от того, что Винсент в Амстердаме вместе со всей семьей и Лу, но без мужа и детей. Ощущение, что ее легкие окутаны чем-то свободным и полупрозрачным; от этого трудно абстрагироваться, но сквозь это вполне можно дышать.

Покончив с едой, они пешком идут обратно к Тео, ловко уворачиваясь от велосипедов и трамваев. Кто-то, наверное, приляжет отдохнуть, кто-то почитает, кто-то послушает музыку. Когда снова проголодаются, перейдут в кухню и примутся громыхать шкафами.

После обеда Винсент и Моне вдвоем идут прогуляться под моросящим дождем. У Тео большая коллекция пластинок, и мужчины остаются пить виски и слушать музыку – Лу был в таком восторге, что Винсент подумала, что он прямо посреди гостиной сделает стойку на руках. Аврора с Ивонн пьют на кухне вино с шоколадом и беседуют.

– Ивонн, черт возьми, иногда выводит меня из себя, – говорит Моне. Они направляются в сторону каналов, но обе очень плохо ориентируются, и брат об этом знает. Он обнял обеих и дал несложные инструкции, чтобы было легче запомнить: «Выйдя из дома, поверните налево… в конце улицы поверните направо и идите, пока не увидите канал. В городе их полно, так что не заблудитесь. А когда решите возвращаться, сверьтесь с телефоном».

Дойдя до конца улицы, они вспоминают инструкции и подбадривают друг друга. Тео сказал идти направо. Они поворачивают и идут дальше.

– Вы ссоритесь, будто сестры. Ты на самом деле споришь с ней больше, чем со мной… твоей настоящей сестрой, – говорит Винсент.

Она держит зонтик над обеими. Стук дождя успокаивает, Винсент становится уютно и хочется спать – она чувствует себя так же, когда заваривает свежий чай, а в окна парижской квартиры стучит дождь. Волосы Моне пахнут апельсинами, ее кудри собраны сзади в свободный пучок. Может, она и заведует модным бутиком в Малибу, но вычурность ей не присуща; она из тех женщин, на которых небрежный стиль выглядит шикарно. Она всегда носит кроссовки с платьями, а однажды отрастила дреды просто потому, что возле океана ветрено, а расчесываться она устала. Простые терракотовые серьги-гвоздики, которые Винсент продает у себя в магазине, названы в честь сестры – от «Моне» очень больших до «Моне» очень маленьких, всех цветов, от ярких до приглушенных.

– Мне кажется, она Тео ревнует к нам. Понимаю, что звучит глупо, такая уж она. Ты заметила, как она охраняет его от территориальных посягательств? Мне кажется, он перестал обращать на это внимание. И вообще живет на другой планете, – говорит Моне.

– Они уже так долго вместе, что это, наверное, неважно, – говорит Винсент. – Но ты права, Тео действительно живет на другой планете… и я его понимаю. Достоинства Земли в значительной степени преувеличены.

Ее восхищает способность Тео когда нужно отгородиться от мира. Брат всегда был и есть собранный и мотивированный. Не поднимает головы и делает свое дело. Именно поэтому Винсент не боялась явиться к нему на порог с Лу.

– Временами я ее обожаю, а временами могла бы задушить. Сегодня она пыталась доказать мне, что Тео терпеть не может тунец, но я-то знаю, что Тео его очень любит! Как же глупо пытаться вести себя, как будто знаешь его лучше, чем я, и да, я понимаю, она его жена… и знает его с тех сторон, с каких мне его никогда не узнать, и слава богу, я еще не чокнулась окончательно… но он мне брат, а не какой-нибудь посторонний! Хорошо еще, что Фен и Флор пошли в нашу семью, – продолжает Моне. Что правда, то правда. Племянницы внешне и поведением больше похожи на Аврору, чем на Тео или Ивонн.

Винсент и Моне, переждав на переходе, пока проедут велосипеды и трамвай, переходят на другую сторону, продолжая поиски каналов. Солнце только что зашло, и на улице полным-полно людей: они гуляют, едут на велосипедах или идут на ужин. Винсент могла бы спокойно жить в Амстердаме. Ей нравятся люди, цветы, умиротворенность. Когда она здесь, то чувствует себя защищенной от хаоса всего остального мира.

– Так… когда же ты собиралась рассказать мне про Лу? – спрашивает Моне.

– Когда поняла бы, что говорить.

– Сколько ему лет?

– Ты прямо томилась желанием задать мне этот вопрос?

– Да! – Моне смеется с широко раскрытыми ртом. От ее смеха Винсент тоже хочется расхохотаться – когда они вместе, то много смеются, заражая друг друга. Моне пихает ее руку, Винсент отвечает тем же. Моне приходится выйти из-под зонта, она говорит «черт побери», и обе смеются еще задорнее.

– Ему только исполнилось двадцать пять, он божественен в постели, и нет, я не знаю, к чему все это приведет. Киллиан, наверное, спит с коллегой, так что… С этого момента буду держать тебя в курсе новостей, – еще не отсмеявшись, говорит Винсент. Она устала, ей бы принять долгую роскошную ванну. Но в то же время она счастлива. С лета ее переполняет миллион разных эмоций, но сейчас, когда она гуляет по Амстердаму с младшей сестрой, она буквально искрится счастьем. Une femme libre[131].

– Ты уверена, что Киллиан с кем-то встречается?

– Нет. Но мне так кажется.

– Расскажи почему, – допытывается Моне.

– Потому что я здесь… а он там… и они, как выяснилось, пьют в дневное время. Один раз я слышала, что она с ним. Ну не знаю! Я не то чтобы доверяю ему по-прежнему. И не то чтобы поверю хоть одному его слову.

– Винни, я ужасно сожалею. Но можно я тебе скажу, о чем я жалеть не буду? Если честно, я не знаю, смогу ли после всего этого быть с ним вежливой. Пожалуйста, пусть во время свадьбы Колма копы будут на стреме, потому что я за себя не ручаюсь.

– Пожалуйста, не надо, дорогая! Если тебя арестуют на свадьбе в субботу, тебе придется до понедельника ждать, чтобы я пришла и вытащила тебя, – говорит Винсент, и они заливаются звонким смехом. – На сегодня остается шестьдесят восемь дней… до того времени, когда я окажусь в Нью-Йорке. Кажется, что это прямо завтра, и в то же время только через миллион лет.

– Но что же все-таки случилось с Киллианом? Я так его любила! Он был отличный парень!

– Не смотри на меня, Моне! У меня ответа нет.

Они переходят еще одну улицу, и, увидев вдали канал, Винсент указывает туда рукой.

– Кстати, по пути к Тео я узнала это место и очень гордилась собой, – говорит она.

– Так… давай-ка вернемся к «божественен в постели»… – предлагает Моне.

– Он весь усердие и сосредоточенность. Как будто если я полностью не удовлетворена, человечеству конец. Ни одна женщина больше не будет спать с мужчиной! – говорит Винсент. – Когда он целует меня, то держит лицо в ладонях, как будто это наш последний поцелуй. Он бывает чересчур пылким. Как будто умрет, если больше не поцелует меня. А непристойности… э-э, просто разврат… я… да-да, дальше не надо.

Моне смотрит на нее, широко раскрыв глаза.

– На французском или на английском?

– Дорогая, на обоих.

– Э-э, ух ты.

– Ага… давай остановимся на «ух ты».

– Ладно. Но тогда понятно! Все это возбуждает вдвойне из-за Киллиана и из-за того, что вы оба, ты и Лу, находитесь на пике сексуальности. И мне плевать, кто и что об этом говорит, потому что я знаю, что так и есть. И мужчинам, типа, можно встречаться с женщинами на целых шестьдесят лет младше себя, но женщинам дают по башке, будь они с мужчиной хоть чуть-чуть младше! Для женщин, что выбирают молодых любовников, даже придумали понятие «пума», а вот мужчинам с похожими предпочтениями хоть бы что?? Ерунда. То есть… я сожалею, что Киллиан так поступил… но тебе, Ви, это на пользу. Лу такой симпатяга. Знаешь, мы с мамой говорили про это. И ведь ты понимаешь, я считаю Киллиана красавцем, потому что так оно и есть! Но Лу… просто симпатяга. А нос! Он похож на скульптуру, но он не идеальный. Просто все в… сочетании… вместе. Когда он на тебя смотрит, это как… Ты молодец, вот что я хочу сказать.

– Дорогая, хватит! Ты ничего нового мне не сообщишь! Я одержима им с тех пор, как впервые увидела. Я терпе-е-еть не могла быть рядом, потому что знала. И пыталась… пыталась изо всех сил. Сексуальное напряжение было убийственное, – признается Винсент.

Они уже возле канала, дождь моросит меньше. Винсент закрывает зонт и рассказывает сестре про то, что Лу все продолжает ходить на ее занятия. Про стойки на руках, «Анчоус» и «Une tigresse». Как она впервые услышала ее на концерте в Лондоне.

Моне громко взвизгивает – как много новой информации.

– Винни! Хватит! Я больше не могу! – просит она. К этому времени обе так весело смеются, что у Винсент даже закружилась голова. Они наблюдают за огнями на воде. Катер со стеклянным верхом медленно скользит под мост и исчезает из вида.

Они постепенно успокаиваются, и Винсент тоже требует отчета о работе и личной жизни Моне, и в молочном свете уличных фонарей они обходят еще несколько каналов, общаясь и слушая друг друга. Потом решают, что пора возвращаться к Тео, Моне достает мобильник и вбивает его адрес. Хотя бы они будут двигаться в нужном направлении. Снова начинается дождь, и Моне со словами, что теперь ее очередь, открывает зонт и держит его над их головами.

Вдоволь насладившись горячей пенной ванной, Винсент готовится ко сну. Лу, откинув одеяло, садится на постели, заложив руки за голову.

– Люблю смотреть, как ты исполняешь свой вечерний ритуал. Ты всегда делаешь одно и то же каждый раз, даже если устала. Даже если выпила вина. Достойно восхищения, – одобрительно кивнув, говорит он.

– Merci. Видимо, надо уже начать брать с тебя мзду за подглядывание. – Она втирает остаток крема в ладони и выключает свет. Залезает под одеяло.

– Включи, пожалуйста, свет.

Винсент щелкает кнопкой, и Лу целует ее. Целует ее губы, шею. Спускает рубашку и прикладывается ртом к плечу. Она тихо стонет, подчиняясь, и прижимается к нему.

– Я хочу видеть твое лицо, – говорит он. Он любит это говорить. Бывает, что он просит ее повернуться к нему, когда они в постели лежат на боку, как ложечки.

– Тебя моя физиономия возбуждает? Признаюсь, эта штука довольно любопытная, френология. Ей Шарлотта Бронте увлекалась. У тебя вот действительно красивая форма головы. – Винсент кладет обе ладони Лу на голову и нежно массирует, как будто моет голову шампунем.

– Ты меня на три шага обогнала, но не останавливайся… меня заводит.

– Если ты вдруг забыл, с этой стороны мои родители. А с той – Моне, – шепчет она.

– Значит, придется, как хорошей девочке, вести себя тихо, – шепчет он ей в ухо. Потом целует ее и запускает руку под ее белье.

Когда она достигает апогея, он в свете лампы наблюдает за ее лицом. Ее стоны оказываются громче, чем хотелось бы, и, как настоящий джентльмен, он закрывает ей рот рукой, чтобы уж точно никто ничего не услышал. А когда наступает его очередь, она с большим удовольствием целует его, обеспечивая тишину.

9

Амстердам. Среда, второе мая.

Вечером родители улетают в Рим, но сейчас еще рано, едва рассвело. По-моему, никто еще не встал. Я в постели.

Вчера ходили в Рейксмюсеум, потом мы с Ивонн приготовили стамппот с копчеными колбасками.

Я сидела за столом и резала:

Картошку

Лук

Морковь

Обычно это блюдо едят зимой, но в тот день, такой серый и с такой непостоянной погодой, мы все мечтали о теплой домашней еде.

В Кентукки около полуночи, и когда я еще спала, пришло сообщение от Киллиана. Он написал, что скоро пойдет спать и что кровать кажется слишком большой и ему без меня одиноко. Он написал, что считает дни, оставшиеся до нашей встречи в Нью-Йорке, и что он обещает каким-то образом передо мной оправдаться. Что ему ответить, не знаю. Не знаю, как ему сказать, что я не уверена, что в ближайшем будущем вообще хочу жить в Соединенных Штатах. Здесь придется задуматься и о другом, не только о нашем браке и что с нами будет дальше.

Моя жизнь не ограничивается только этим. Теперь это не единственная мысль, крутящаяся в моей голове.

Мне ужасно нравится в Амстердаме. Мне здесь так же хорошо, как было, когда мы с Лу вместе путешествовали по Англии и Франции.

Уже три недели, как мы уехали. Я не готова вернуться в Кентукки или в США, как ни крути… совсем не готова. Я с радостью жду свадьбы сына, но, если говорить о жизни в Штатах… о том, чтобы оставить все это… я совершенно не готова и не знаю, буду ли готова и когда.

Киллиану я не ответила.

Вчера говорила по телефону с обоими: Колмом и Олив, заставила прислать фотки. Конечно, мне нравится устраивать с ними видеозвонки больше, чем им со мной, но в последние несколько недель я на этом, конечно, не настаивала. Они оба так заняты! А у меня есть определенный прогресс в том, чтобы меньше переживать, как все это на них действует. То есть, разумеется, на них действуют Киллиан и я, каждый сам по себе, плюс наш брак, но…

Они живут своей жизнью, и я хочу, чтобы так и было!

Я не хочу, чтобы они ВООБЩЕ переживали за меня или за Киллиана.

Только когда у меня появились дети, я осознала, что брак родителей существует совершенно отдельно от нас: меня, Тео и Моне.

У нас своя жизнь, у них – своя.

Нужно сказать, что Олив на самом деле из тех дочерей/женщин/людей, который поняли бы мои отношения с Лу, но я никогда на нее такое не возложу. Могу только представлять себе, как обстояло бы дело, если бы Олив была мне не дочерью… а, например, подругой… и я могла рассказывать ей то, что женщина рассказывает лучшей подруге.

Мне кажется совершенно нечестным и неправильным не делиться всем этим еще и с Рамоной. Когда-нибудь я расскажу ей ВСЕ-Е-Е. Вчера мы переписывались, только не об этом. Она остригла волосы и прислала фото. Мне очень понравилась стрижка. А еще у них на ферме новая шелковистая курица, она прислала и ее фото – такая белая и пушистая! Ей дали имя Долли Партон. Мне всегда утешительно думать о том, что Рамона там, дома, делает свои уличные скульптуры и занимается прополкой своего птичьего сада, и это настоящее воплощение идеальной деревенской жизни делает ее счастливой.

Талли вчера загрузил видео нового акустического кавера, и я написала ему на этот счет. Новая неделя – еще и новый цвет. Розовый! Он ответил, прислав мне еще фото из сада Шивон. Он и папа часто переписываются, а его новое видео быстро набрало кучу просмотров, что для него просто классно.

Не знаю, известно ли Шивон, что он снимает ее сад и посылает мне фотки. Говорит ли он ей «да, мам, кстати, я сфотографирую твои петунии, чтобы послать Винсент Уайльд, потому что мы общаемся не меньше раза в неделю, обсуждаем музыку и цвета»?

Я послала ему фото бледно-розовой рамки, висящей на стене внизу… младенцы Фенна и Флорентина в розовых одеяльцах.

Лу только что перевернулся. Джентльмен ворочается!

И, кажется, мама уже спустилась.

Лу уходит, решив ознакомиться со скейтпарком. Винсент с удовольствием отмечает, сколько тонкости и вежливости в том, как он находит себе занятия, чтобы дать ей время побыть с родными. Она бы не возражала, если бы он остался! Ведь это их совместная поездка! Но Лу, который умеет ко всему приспособиться и с которым легко практически во всем, каждый день находит новые способы произвести на нее впечатление.

Ивонн – организатор свадебных церемоний, и уже ушла на работу. Ее допоздна не будет. Она уже попрощалась с Соломоном и Авророй, потому что не вернется до их отъезда в аэропорт.

В гостиной собрались ее родные люди, и здесь шумновато. Из телефона Соломона доносится музыка – резкие басовые звуки – и работает телевизор: идет словесная телеигра на голландском. Она на диване, между мамой и сестрой. Папа и Тео стоят, и папа держит телефон у уха Тео.

Соломон берется рассказывать им одну из своих любимых историй. О том, как они с Авророй приехали в Роттердам в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, когда Аврора была беременна Тео, и пошли на концерт «Led Zeppelin» в Роттердам Ахой. И как потом они с Авророй автостопом доехали до Амстердама, и здесь им так понравилось, что они решили искать способ остаться, но дедушка Винсент заболел и мог умереть, и Аврора решила вернуться домой. А когда ее отец умер, она не могла решиться оставить маму одну в Кентукки. И только после смерти бабушки Винсент Аврора и Соломон решили проводить как можно времени за пределами США, возвращаясь туда лишь по необходимости.

Эта история всегда заставляет Винсент задумываться о жизни родителей до того, как брат и она с сестрой появились на свет, и испытывать благодарность за то, что родители воспитали в детях умение распахнуть глаза навстречу надежде и приключениям. Винсент, Тео и Моне в детстве путешествовали повсюду и часто ложились спать гораздо позже, чем положено по не существующим для них правилам, посещая крутые художественные галереи и офигенные музыкальные студии. В детстве каждый раз, когда Винсент с радостным волнением узнавала о существовании новой страны или культуры, папа открывал атлас «Rand McNally» или доставал глобус, и они вместе смотрели на эти страны, мечтали поехать туда и вобрать в себя новые впечатления. Пока дети росли, родители всегда давали им понять, что их чувства и мечты важны и что при этом нормально не мочь разобраться или даже запутаться в своих ощущениях. Винсент приложила все усилия, чтобы воспитать Колма и Олив в том же духе.

Независимо от того, что ждет их с Киллианом впереди, она будет всегда гордиться, каких детей они воспитали.

Она смотрит на экран телевизора, но мыслями она далеко – вспоминает, как Колм и Олив были младенцами, те длинные дни, когда Киллиан преподавал всю вторую половину дня и до позднего вечера и Винсент была дома одна с двумя детьми, целый день делая то украшения в гостиной, то детям еду в кухне.

Папа садится рядом, и только тогда Винсент понимает, что Моне встала со своего места. Ей слышно, как на кухне льется вода.

– Вчера разговаривал с Талли, – начинает Соломон.

– Хорошо. Он от тебя в восторге.

– Сказал ему, что его новый альбом – первый сорт. И еще сказал, что обожаю называть вещи первосортными.

– Неплохо у тебя, пап, ирландский акцент получается. Много тренировался? – Винсент коротко смеется.

– Порядочно, спасибо! – отвечает Соломон. – А Лу… он вполне вписывается… Нам предстоят дальнейшие встречи с ним? – интересуется он и обнимает Винсент, сжимает ей плечо. Папа силен в физических проявлениях любви. Он протягивает руку еще дальше и игриво касается Авроры. Оказавшись между родителями, Винсент вдруг чувствует себя ребенком.

Тео смотрит на экран и отгадывает правильный ответ. Пробормотав себе под нос «отлично», он выходит из комнаты – такой высокий, что еще чуть-чуть, и дверной проем головой заденет.

– Пап, я не знаю. Встречусь с Киллианом на свадьбе и… продолжение следует, – говорит Винсент и кладет голову ему на плечо.

– А как насчет психотерапии? – спрашивает папа. Он пахнет как всегда: смесью ароматов кофе и мыла.

Родители Винсент не скрывают, что психотерапия положительно сказалась на их отношениях. Время от времени один из них вспоминает что-то из сеансов терапии и как они помогли им разрядить конфликт и более открыто общаться. Мама, как только прочитала книгу Киллиана, сразу заговорила о терапии.

– Сейчас я не хочу этим заниматься. Хочу быть здесь… и чтобы он оставался там. Хочу все видеть и чувствовать сама. Иногда со мной Лу, но здесь я сама по себе, – приложив руку к груди, говорит Винсент.

Может, ей хочется расплакаться? Или закричать? Возможно, она хочет напиться вина и выть на луну? Живот крутит при мысли о том, как краснеют уши Лу в скейтпарке. Она представляет его волосы, которые развеваются, как флаг на ветру.

– Ты наша девочка, и нас волнует только это. Ты ведь скажешь нам, если тебе что-то нужно? – говорит Аврора и выключает телевизор.

– Конечно, скажу. Я вам всем благодарна. Вы же знаете, – говорит Винсент.

Брат и сестра чему-то смеются на кухне, щелкает, отключившись, электрический чайник. Соломон встает и говорит, что ему нужно до конца уложить чемодан. После ужина Тео везет их в аэропорт.

Лу возвращается, быстро принимает душ, и все вместе садятся поесть: Винсент и Моне приготовили овощные закуски, пока папа и брат сидели за домом, курили сигары и разговаривали. Аврора, после того как дочери настояли, чтобы она отдохнула, присоединилась к ним с бокалом розового вина.

Винсент еле сдерживается, чтобы не расплакаться, когда уезжают родители: она не осознавала, как сильно по ним скучала, и теперь думает, что и ее дети по ту сторону океана – сколько бы ни было им лет и какими бы они ни были взрослыми – скучают по ней.

Уже в постели, в темноте, Лу сообщает ей, что у него для нее сюрприз: из Амстердама, перед возвращением в Париж, они заедут еще в одно место. Когда они планировали поездку, он заверил Винсент, что позаботится об обратных билетах.

– Я добавил внеплановую остановку, сюрприз. Прости, что не смог сдержаться и рассказал тебе, – добавляет он.

– Правда? Значит, вернемся мы когда – в воскресенье? – спрашивает Винсент. Она не большой любитель сюрпризов, но с Лу все по-другому. Она слишком устала, чтобы пытаться угадать, куда он может ее везти, и глаза у нее сами собой закрываются.

– Ouais. – Он прижимается к ней и утыкается носом в шею.

– Тогда спасибо. Хочу увидеть все, что ты хочешь мне показать, – зевая, добавляет она.

Он слегка дергает головой, что-то бормочет на французском.

– Так мы и сделаем. Все сделаем, – сквозь сон говорит он.

Ивонн обнимает всех на прощание и уезжает в Роттердам. Винсент, Лу, Тео и Моне пешком идут обедать в таиландский ресторан, а потом – в Городской музей. Там есть комната, похожая на большой зрительный зал, где можно сидеть в темноте и смотреть на проецируемые на белую стену повседневные картины. Ветер шевелит зеленые кроны деревьев; человек ловит рыбу; опрокинутое надгробие на кладбище. Мама-утка и утята прыгают в воду.

На одной картинке бабочка садится на цветок, и Лу при виде ее касается руки Винсент, как будто хочет удостовериться, что она не улетела.

Когда они возвращаются к Тео, накрапывает дождик. Моне приходит идея выкурить косяк и послушать пластинки. Тео уговаривать не приходится. Он достает из ящика позади него небольшую шкатулку с пухлыми зелеными шишками. Винсент снова в свитере Лу; она оборачивает через плечо и спрашивает, будет ли он. Она не курила траву с того раза, как они с Киллианом и Тео курили вместе в Амстердаме, Колм и Олив тогда были еще маленькими. В тот день Ивонн с сестрой повели всех четырех детей и еще парочку кузенов по музеям и после ночевали у сестры Ивонн в Амстелвене.

Винсент никогда не приходит в голову покурить травы, ей она безразлична, но ведь вот она, снова в Амстердаме, и вот он, нос Лу. Она дотрагивается до него.

– Буду, только если будешь ты, – говорит он. Его глаза такие глубокие, когда он смотрит на нее, цвета корневого пива. Любовник.

– C’est bon bon bon, – отвечает она.

Как обычно, сначала она не чувствует ничего, но потом все происходит разом.

Лу с покрасневшими глазами смеется, будто на обратной замедленной перемотке, над чем-то, что сказал Тео. Винсент и Моне не уловили шутки, но это не имеет значения, потому что они уже тоже хохочут. Моне ставит Ди Энджело – легкое облако черно-синей музыки плывет по комнате среди рукоплесканий.

Винсент кажется, она его прямо видит.

Моне зажигает толстые белые свечи и ставит их в камин. В свете пламени все похожи на призраков.

– Я так рада, что ты здесь, – говорит сестра. Винсент думает, что ей, но нет, она обращается к Лу. – Ты идеально подходишь моей сестре, ты такой… Винни, какие у него волосы. Лу, волосы у тебя адски мягкие. Я никогда не трогала таких мягких волос, а опыт у меня в этом огромный. У Киллиана волосы не такие мягкие. Все, решено.

Лу сидит на полу перед Моне с закрытыми глазами, позволяя ей гладить себя по голове. Он подается вперед, чтобы ей было легче.

– А вдруг они будут вместе навсегда? – говорит Лу.

– Кто? Винни и Киллиан? – Одной рукой Моне гладит Лу по волосам, а другой шумно шарит в большой пачке чипсов с паприкой.

Лу кивает, и Винсент тихо вздыхает.

– Пожалуйста, не надо больше об этом! Это нелепо, – говорит Винсент.

– Гмм, я даже не знаю, будем ли вместе навсегда мы с Ивонн, – говорит Тео. Он плюхается животом на диван и свешивает руку.

Винсент ахает еще раз и еле сдерживается, чтобы не рассмеяться. Моне замечает, что Винсент хихикает в кулак, но от этого только хуже: вместо того чтобы не засмеяться, Моне открывает рот и дает волю хохоту. Теперь и Тео лопается от смеха.

– Я только о том, что жизнь полна неожиданностей и кто знает, что может с нами произойти, не так ли? Мы уже о-о-очень давно женаты, – перевернувшись на спину и глядя в потолок, говорит Тео. У него привлекательное спокойное лицо, как у папы. На него можно долго смотреть, а еще оно успокаивает, хотя Винсент не может объяснить почему. Может только сравнить с мордой дружелюбного сонного медведя в детской книжке, которую она читала Колму и Олив, когда они были маленькими. Там медведь был из искусственного меха, чтобы дети могли его потрогать. Вспоминая книгу, Винсент проводит рукой по ковру на полу. И это так приятно, что она все водит и водит по нему рукой.

– Просто я уверена, что Ивонн думает, будто я хочу тебя трахнуть, – говорит Моне, обращаясь к Тео. Она больше не гладит Лу по волосам, а стоит, подняв руки, и двигается в такт музыке.

– Погоди, quoi?[132] – заикаясь, переспрашивает Лу. У него расширились глаза, так неожиданно было вдруг услышать про кровосмешение. Моне смеется над французским словом и, подмигнув Лу, повторяет его.

Тео издает короткий смешок и трет руками лицо.

– Не настолько, конечно, но она всегда ревновала к вам обеим… моим сестрам.

– Ты не мог бы довести до ее сведения: то, что у меня уже полгода не было секса, не является достаточной причиной, чтобы пытаться залезть в койку к брату. То есть… надо, чтобы прошел хотя бы год, чтобы я для этого созрела, – закинув голову назад и фыркая, говорит Моне.

– Вот именно! – соглашается Тео.

Моне залезает на диван к Тео, подталкивает его так, чтобы лечь боком к нему на колени; дотянувшись рукой, он шлепает ее по попе один раз, потом опускает ладонь ей на голову. Эти трое постоянно шлепают и щиплют друг друга за задницу, целуются в губы и ходят друг перед другом в одном белье. У них так было всегда. Не в каждом семействе найдешь столько чувств, столько любви и просто хорошего отношения между братьями и сестрами, но Винсент рада, что у них это есть. И еще довольна, что Колм и Олив между собой ладят. Она думает о Талли, о том, что он был лишен этой семьи. Ах, как она хочет, чтобы они узнали друг друга поближе. Киллиан что-то разрушил, но они могут все поправить, да, могут.

– Не переживай. Я передам это Ивонн, Нэйнэй, – говорит Тео, называя Моне давно присвоенной ей кличкой. Винни и Нэйнэй – вот как он их называл. А они его – Теодора, когда уж очень хотелось подурачиться.

– Я еще собирался сказать, что, возможно, мы с тобой тоже будем вместе навсегда… но ты велела замолчать, и я подумал «ладно, буду хорошим мальчиком и послушаюсь», – обращается Лу к Винсент, когда она садится рядом.

– Ты будто статуя, – говорит ему Винсент, говорит впервые, словно разговоры об этом с сестрой и состояние немного навеселе позволили ей наконец признаться в этом вслух.

– Comment?[133] – говорит Лу, и Винсент чуть ли не видит, как слово пролетает по воздуху от него к ней – каждая буква отдельно, как в детском мультике.

– Волосы у тебя и правда адски мягкие, – шепчет она и касается их там, где они падают на шею. Вспоминает ощущение, когда выбившаяся прядь волос щекочет ей нос, когда он на ней.

Она хочет, чтобы он был на ней прямо сейчас, и говорит ему и об этом тоже.

– Oui. Maintenant, s’il te plaît[134], – дыша ей в ухо, говорит он. Тео и Моне в другом конце комнаты. Винсент наблюдает, как они смеются, и продолжает говорить.

– К тому же у тебя красивый член.

– Ви, я так могу потерять способность нормально функционировать. – Лу прижимается к ней всем лицом.

– У него очень красивый цвет. Палево-розовый. Я решила, что сейчас идеально подходящее время, чтобы тебе об этом сказать. Разве ты не чувствуешь это в воздухе? Я чувствую. Вот в этом мерцании, – говорит она, будто паря под потолком. Она шевелит пальцами перед ним, это очень приятно. – Я хочу съесть тебя целиком, как будто ты торт.

– А я хочу съесть тебя как торт. Ты пирожное со сладкой вишенкой. Твой рот – вишенка. Ma cerise[135], – медленно говорит он, целуя ее. Когда доходит до лба, смеется. – Я бы обсудил это поподробней, во всех деталях. Не пойти ли нам наверх? Давай исчезнем? – просит он.

– Oui. On y va.

Амстердам. Пятница, четвертое мая.

Моне уехала сегодня, мы – завтра. Рейс у нее был только вечером, и мы встали рано – настолько, насколько позволили наши все-еще-немного-под-кайфом головы, и сходили в магазин за хлебом, фруктами и кофе, а потом в парк Вондела, где, расстелив одеяло на траве, позавтракали. После этого мы добрели до центра Амстердама. Мне там очень нравится. И Дом Анны Франк, и Грахтенгордель, и все каналы. На улице мужчина пел «Luka» Сюзан Веги… тут же вызвав ностальгию по музыке конца восьмидесятых – начала девяностых…

…Лу тогда ЕЩЕ НЕ РОДИЛСЯ…

…ага.

Когда мы вернулись, я отправила сообщение Киллиану, назначив видеозвонок на понедельник. Он ответил: «Как я рад это слышать, милая», и сообщил, как сильно по мне скучает. Я сказала, что тоже скучаю. Я ему так говорю, потому что не знаю, что еще сказать.

Мы с Моне всегда плачем, когда одна из нас уезжает, и этот раз ничем не отличается. Я рада, что скоро опять увижу и ее, и Тео на свадьбе. И родителей. Если бы не это, прощаться было бы намного тяжелее.

Не знаю, что имел в виду Тео, говоря, что не знает, будут ли они с Ивонн вместе навсегда. Он не из тех, кто бегает за юбками. Я могу, тем не менее, предположить, что уйдет Ивонн. Мне она всегда нравилась, но, как ни крути, бывает равнодушной. А так как Тео настолько же сдержан и минимален в проявлении чувств, как в создании мебели, они, наверное, вымораживают друг друга напрочь, если что-то случается, и потом ждут, чтобы растаяло.

Вчера вечером, однако, повеселились на славу:

Напились и валяли дурака…

Просто слушали музыку…

Хохотали и съели у Тео все чипсы…

Моне чуть было не описалась, так сильно смеялась по поводу татуировки в виде морской звезды у последнего из ее мужчин. Тату была у него на ноге и настолько не понравилась ей, что Моне порвала с ним в тот же день, как только ее увидела. Тео сидел за столом и пытался нарисовать татуировку по описанию Моне в режиме реального времени. Было очень смешно. Я все время хохотала. Лу был на полу!!

Пьяный Лу очень веселый. Когда он не смеется, то становится каким-то тихим, голодным и возбужденным, что не так уж сильно отличается от Обычного Лу. Мы вчера занялись настоящим сексом (дважды… сначала, когда встретились наверху, пока Тео и Моне готовили брауни, и еще раз… позже) впервые после приезда в Амстердам. Второй раз мы были очень сонные, это был тихий секс, который часто у меня самый любимый.

Винсент и Тео – единственные, кто уже проснулся. Она поднялась в l’heure bleue[136], и теперь они вдвоем сидят за домом, пьют темный кофе из белых кружек, а солнце тянется вдоль линии горизонта. Винсент наблюдает за сорокой с синими крыльями, сидящей в траве перед ними.

– Ты меня, пожалуйста, извини, если все это причинило тебе стресс. Я понимаю, что ты не собиралась вот так знакомить с Лу всю семью. – Голос у Тео грубый после сна, как бывает всегда по утрам.

– Хватит извиняться. Ты же не виноват! Я сказала, что привезу друга… Надо было сообщить тебе, кто такой Лу. А что, получилось неплохо, если подумать. – Винсент пожимает плечами.

Прилетает еще одна сорока, садится рядом с первой; они стрекочут и вспушивают перья. Она говорит брату, что птицы – это они.

– Два дня назад мне звонил Киллиан, просто поздороваться, – говорит Тео.

– Пока я была здесь? – Сердце Винсент начинает биться чаще при мысли, что Тео и Киллиан разговаривали по телефону и она находилась в квартире. В Кентукки около полуночи, и Киллиан, наверное, еще даже не ложился, а она на другом конце света только что проснулась.

– Ага. – Тео кивает, смотрит на нее. – Разговаривали мы недолго. Ты была наверху. Я не хотел, чтобы ты переживала об этом, поэтому сразу не сказал.

– Спасибо тебе. Но… он довольно долго был тебе родственником. То есть, я хочу сказать, хорошо, что вы друзья.

– Я понимаю, что ему тяжело, но он должен все это пережить. Разобраться со своим дерьмом, как положено мужику, вот и все, – говорит Тео.

– Ну да, примерно это я внушаю ему в каждом разговоре.

Тео уходит в себя, Винсент наблюдает за птицами.

– Мы с Ивонн сейчас, после отъезда девочек, проводим много времени врозь. То я работаю, то она… и для нас ничего плохого в этом нет. А может, и есть, я уже и не знаю. Но нам обоим всегда было необходимо собственное пространство, – говорит Тео. Он пьет кофе, Винсент тоже.

– Но ты ведь все еще любишь ее, да? Вот я все никак с этим не решу в отношении нас с Киллианом. То есть, разумеется, я его еще люблю. И всегда буду любить. Но вдруг я могу любить его и еще хотеть чего-то другого? Или чего-то большего? – тихо говорит Винсент и кивает на окно комнаты, где спит Лу.

– Я всегда буду любить Ивонн. Она всегда будет любить меня. Мы найдем способ любить друг друга, что бы в конце концов с нами ни случилось. Думаю, у вас с Киллианом то же самое. Он сходит по тебе с ума. В этом и кроется причина, почему он так напортачил… это от нежелания тебя потерять он держал все в секрете так долго. А потом вмешал еще свою писательскую карьеру и по итогу оказался в такой заднице… не знаю, – заключает Тео.

Он спрашивает про Талли и как часто они теперь общаются.

– Не реже раза в неделю. Мы все жалеем, что он не может быть на свадьбе. Я пытаюсь найти другой способ, чтобы в ближайшем будущем собраться вместе. Мне кажется, что это важно, – говорит Винсент.

Тео протягивает руку и легко похлопывает Винсент по ноге, она кладет свою ладонь на его.

– Смотри, какая птица! – потом говорит Винсент, указывая на растущий неподалеку кустарник. – Какая красивая. Синяя. Как она называется?

Тео очень хорошо разбирается в птицах, и именно к нему обращается Винсент, когда встречает птицу, которой раньше не видела. Если она видит новую птицу, гуляя по Парижу, то старается сфотографировать ее и отправить Тео.

– Это мой друг синешейка. Наверное, сейчас высунется оттуда и улетит. Они очень пугливые. Когда я только начал увлекаться птицами, я понял, как важно замечать, как они себя ведут. Поведение не менее важно, чем пение или внешний вид. – Он говорит так, будто читает текст за кадром документального фильма.

– О'кей, разумеется… ранним утром птичий АСМР – это то, что мне нужно. Продолжай, – откинув голову назад и прикрыв глаза, говорит Винсент.

Когда они приезжают на вокзал, Тео выходит из машины, чтобы обнять Винсент. Она плачет, потому что будет по нему скучать и еще потому, что он вернется в квартиру в одиночестве, а ведь еще недавно в ней было столько народу. Ему, как интроверту, такое по душе, но ей все равно грустно.

– Завтра возвращается Ивонн. А мне надо закончить стол, – говорит он, хотя Винсент не сказала ни слова о своих чувствах. Он и так знает.

– Ух, Тео, спасибо за все. Было классно, – говорит Лу. Он пожимает Тео руку, и Тео отвечает, что не стоит благодарности. Ему было приятно.

– Я напишу тебе потом, – шмыгая носом и махая на прощание, говорит брату Винсент.

Они смотрят вслед уезжающей машине Тео, Лу кладет руку ей на поясницу и называет ее un pétale[137].

10

Лу дожидается момента, когда они уже в здании вокзала, и раскрывает ей сюрприз. Они едут в Овер-сюр-Уаз, где умер и похоронен Ван Гог. Туда всего час езды от Парижа, но он арендовал дом с большим садом, там они и остановятся.

– Правда? – говорит Винсент. Слезы еще текут по ее щекам, и она уже поняла, что весь сегодняшний день глаза у нее будут на мокром месте. Все эти перемещения, плюс она рано проснулась, и Лу прав: она и есть лепесток.

Она уже знает места в Овер-сюр-Уаз, она наметила себе их посетить «в один прекрасный день». Дом доктора Гаше, дом Ван Гога в Кесмесе, Сад Добиньи, кладбище, где похоронены он и брат, средневековая церковь, городская ратуша. Она поражена, сколько всего ей предстоит увидеть и сколько эмоций испытать. Она уже и так сильно взволнована. Как это прекрасно, к тому же ей хочется, чтобы поездка продолжалась.

– Тебе нравится? Я боялся, что ты захочешь сразу в Париж или что ты там уже была… так что ты точно не против?

Винсент кивает и пьет воду.

Они опять сидят и смотрят на прохожих. Мимо идет молодая пара, держатся за руки. Бабушка катит коляску, и ребенок оттуда радостно говорит: «Баба!» В руках у ребенка красная вертушка на палочке. Мужчина за столиком закидывает галстук за плечо, чтобы не попал в салат. Винсент замечает пару петляющих в толпе американцев в университетских футболках. Даже не слыша их акцента, она знает, что они из Америки. Многих американцев довольно легко приметить. Такие же пустые, как средняя ячейка в бинго.

– Идеальный сюрприз. Я ужасно рада. Просто устала, вот и все. Спасибо, – говорит Винсент и протягивает к нему руку.

Плейлист Винсент | поезд | Амстердам – Овер-сюр-Уаз

“Here Comes the Sun” by Richie Havens

“Van Gogh Part I” by Armand Amar

“Train Song” by Vashti Bunyan

“Blue Moon” by Billie Holiday

“Wanderlust” by Joep Beving

“We Have a Map of the Piano” by múm

“Everything I Am Is Yours” by Villagers

“Ambre” by Nils Frahm

“Ágætis byrjun” by Sigur Rós

“The Winner Takes It All” by ABBA

“How Big, How Blue, How Beautiful” by Florence + the Machine

“Claire de Lune, L. 32” by Claude Debussy

“A Case of You” by Joni Mitchell

“Petite suite pour piano (Quatre mains), L. 65:1. En bateau” by Claude Debussy “Monument” by Efterklang

“Five Sunflowers in a Vase” by Clint Mansell

“Your Best American Girl” by Mitski

“Just Like a Woman” by Nina Simone

“The Night Café” by Clint Mansell

“Starry Starry Night” by Lianne La Havas

В поезде Винсент спит два часа, и еще пару часов остается ехать. Лу некоторое время слушает с ней музыку, взяв один ее наушник, потом берет свои и возится с музыкальным приложением в телефоне. Они съедают один большой салат на двоих и соленые крендельки, запивают клубничной газировкой. Винсент хочется заплакать от мысли, что это ее предпоследняя поездка на поезде перед возвращением в Париж, но она сдерживается. Просто она никак не может насытиться поездами – невероятно романтичными и задушевными. Когда сидишь так близко к Лу и молчишь. Остальные пассажиры – кто-то в одиночку, кто-то вдвоем или группой – разговаривают, смеются, спят. В мелькающих окнах нежный утренний свет Голландии сменяется желтым-прежелтым светом послеобеденной Франции.

Лу убрал волосы назад в маленький пучок, но один проказник-локон выбился и болтается возле уха. Это необыкновенно. Ей уже не хватает его и их совместных приключений. Если она протянет у нему руку, пройдет ли рука насквозь?

Комната, которую снял Лу, находится на верхнем этаже старого белого дома. Первым делом Винсент распахивает окна и выглядывает на улицу. Сад внизу утопает в желтом, оранжевом и красном. Бурлит пчелами, птицами и бабочками. Она посылает сообщение Тео, где пишет, что они добрались и что она сообщит, когда будет в Париже. Она говорит по телефону с Колмом и Олив и назначает обоим видеозвонки на вторник.

Сначала они с Лу идут в Дом доктора Гаше, а потом в гостиницу, где останавливался и позже умер Ван Гог. В саду их охватывает чувство, что они попали в одну из его картин с пшеничным полем: на неизменно голубом небе легкие, почти прозрачные облака, чуть прохладный воздух клубится, смешиваясь с ветром.

Только когда они добираются до кладбища, Винсент, в конце концов потеряв самообладание, плачет, закрыв руками лицо.

– Эй, ты в порядке? Чем я могу помочь? – гладя ее по спине, спрашивает Лу. Мотая головой, она старается перевести дыхание. Может, лучше присесть? Она опускается на одно колено, потом садится на землю.

– Он постоянно просил у брата денег… денег на краски… денег оплачивать натурщиц… он из кожи вон лез, но, к сожалению, так и не сможет узнать, как мы его любим, – сквозь слезы говорит она. Голова раскалывается, Лу садится рядом. Когда она поднимает на него глаза, его губа дрожит – он тоже плачет.

– Думаю, он знает, я правда так думаю… и вообще я не помню, когда в последний раз плакал. – Лу издает короткий смешок. – Наверное, несколько лет назад, на похоронах своих pépé и mémé, родителей мамы. Они были женаты шестьдесят три года и умерли с разницей в несколько дней, и мы устроили их похороны одновременно, в маленькой церкви в Нормандии. Это был единственный раз, когда я видел, как плачет Батист… он был там с Миной. Я не знал, что Батист может плакать. – Лу шмыгает носом и опять смеется. Потом подается вперед и касается надгробия Ван Гога. Лу любит все трогать.

– О боже, это чудесная история. Прости, что я все время плачу. И не хотела пробуждать все эти чувства! Je suis désolée, – говорит Винсент. Теперь уже Лу впитывает ее выплескивающиеся эмоции – и давно он это делает? Все происходило так постепенно, как садится во время заката солнце, а она до сих пор не замечала.

– Не извиняйся, пожалуйста! Это же прекрасно! Хоть и звучит банально, но как хорошо чувствовать. Мы созданы для чувств, и мы чувствуем. Это магия Ван Гога и великого искусства в целом, так ведь? Не стоит от этого отрекаться. Нужно в это погрузиться, – вытирая глаза, говорит Лу.

Винсент никогда так горько не плакала при нем, а слезы делают ее менее привлекательной. Болит горло, горят щеки. Она убирает волосы с лица, подставляет его ветру. Мимо идут мужчина и женщина, тихо переговариваются.

– Ладно, – говорит Винсент, твердо намереваясь плакать, не сдерживая слез, сколько бы времени на это ни понадобилось. Плакать по Ван Гогу, по ее браку, по тому, что будет с ней и Лу. По детям, по Шивон и Талли, по вечности прошлой и будущей, аминь.

– Давай здесь побудем еще, – предлагает Лу. Он опять вытирает глаза и опускает руки на колени.

Овер-сюр-Уаз. Воскресенье, шестое мая.

Рано. Через полтора часа едем на вокзал. Я проснулась первой.

Вчера, посетив могилы, мы остановились у церкви и у ратуши. Потом вернулись и поели купленного в магазине овощного супа с хрустящим хлебом и маслом «Beurre de Bresse». На десерт у нас были одна сигарета на двоих и чайник чая шоколадный ройбос, который мы пили на улице среди цветов. (Кролики в фиалках!) Я надела свитер Лу и захватила еще и одеяло. На Лу были лиловые нейлоновые шорты и серая фуфайка с поднятым капюшоном. Я обожаю, как он одевается. Вот так натянуть капюшон – это у него любимое… только нос торчит и волосы.

(Надо заметить: я плачу некрасиво, а вот Лу – красиво. Он со мной не согласен, говорит, все наоборот.)

Пока шли обратно, мы в основном молчали. Оба очень устали. Я бы ни за что не смогла так долго путешествовать с человеком, с которым не было бы так легко молчать.

Я волнуюсь перед разговором разговариваю с Киллианом завтра вечером.

Мои занятия в музее начнутся только на следующей неделе, а пока буду заниматься только украшениями и возобновлю работу магазина. Дел у меня будет много… У Лу тоже. У него две смены в баре, а в конце недели запланирован концерт «Анчоуса». Может, Агат сходит со мной?

Я соскучилась по Парижу, но буду скучать и по вот этим поездкам.

В это утро, когда Лу спит рядом, я хочу официально заявить, что ничего не знаю. Он голый, и простыня прикрывает лишь половину его маленькой двадцатипятилетней задницы-персика.

→ Прошу пощады!! ← (Пощада можно перевести на французский как pitiе́… то же по-английски значит жалость…)

ПАМЯТКА: сказать Агат, что я его укусила.

Мы просто дурачились, валяли дурака в постели, потому что нас обоих утомили слезы на кладбище, а он был уже голый, потому что обожает быть голым. Моя голова все равно была уже рядом, так что я взяла и куснула его за ягодицу. А он говорит: «Ты что, укусила меня за попу?» А я говорю, что да. А он говорит: «Можно и я тебя укушу?» Я говорю, что да. Он перевернул меня, отодвинул трусики и нежно куснул меня за попу. Окно было открыто, воздух прохладный. Мы вместе забрались под белоснежные простыни.

Потом мы открыли окно настежь и курили одну сигарету на двоих, и я сказала ему, как мне нравятся волосы у него под мышкой, а сама гладила их – они такие мягкие. Он сказал, что я напоминаю ему Марпрессу Дон, и это был один из самых больших его комплиментов, потому что я ужасно ее люблю и восхищаюсь ее красотой. (Мы не похожи, но я постояла у ее могилы на кладбище Пер-Лашез.) Потом он сказал, что я напоминаю еще и Джейн Биркин на том фото, где она курит с обнаженной грудью. На нее я тоже не похожа, но! Я поинтересовалась у него, не пытается ли он ОПЯТЬ, сравнивая меня с легендарными женщинами, которые любят/любили Париж, просто затащить меня в койку…

Когда я нахожусь с Лу в спальне, я вспоминаю фильм «А́ bout de souffle»[138], момент, когда Мишель и Патриция просто говорят, и говорят, и говорят у нее в квартире. Только вдвоем, скрывшись от внешнего мира. Это одна из моих любимых сцен во всем кино… полоски и сигареты… искусство… открытые окна. «А́ bout de souffle» означает «на последнем издыхании» – так я себя чувствую временами → на последнем издыхании.

А иногда → как будто я вынырнула из глубин вдохнуть воздуха огромными глотками.

В Амстердаме Лу спросил у моего папы, можно ли ему записать их разговоры об искусстве и о музыке, и папа с удовольствием согласился. Лу впервые проигрывал мне фрагменты этих разговоров.

Еще он вчера записал на мобильник нас двоих, как он сказал, «просто так». Мы много смеялись, обсуждая нашу поездку и нашу взаимную ненасытность друг другом. Он попросил меня сказать что-нибудь, только сказать откровенно, не фильтруя, и я сказала: «Я Винсент, сейчас в Овер-сюр-Уаз два часа ночи, воскресенье, шестое мая. Мои Лу-оргазмы по-прежнему прекрасны и изысканны».

Когда очередь дошла до него, он сказал что-то на французском – я не поняла, а закончил так: «Я Лу и очень серьезно, хоть и с наслаждением, отношусь к своей роли в этом оргазмическом спектакле. Но даже не беря в расчет этого восхитительного совершенства, именно здесь я желаю быть… и больше, черт возьми, нигде».

Плейлист Винсент | поезд | Овер-сюр-Уаз – Париж

“This Must Be the Place (Naive Melody)” by Talking Heads

“Kiss” by Mélanie Laurent

“Voulez-Vous” by ABBA

“Dans ma rue” by Zaz

“Fine Line” by Harry Styles

“Mon amie la rose” by Françoise Hardy

“J’aime plus Paris” by Thomas Dutronc

“Lilac Wine” by Jeff Buckley

“Echo” by Mina Tindle “L’anamour” by Serge Gainsbourg

“For Once in My Life” by Stevie Wonder

“Fleur de Seine” by Yves Montand

“Something’s Gotta Give” by Sammy Davis Jr.

“Darling” by Carla Bruni

“Garden Song” by Phoebe Bridgers

“Papi Pacify” by FKA twigs

“Make Me Cry” by Pip Millett

“Take On Me (MTV Unplugged)” by a-ha

“69 année érotique” by Serge Gainsbourg

“Cheek to Cheek” by Ella Fitzgerald and Louis Armstrong

Часть третья. Женщина по имени Винсент

1

ИНТ. КВАРТИРА ВИНСЕНТ – ВЕЧЕР

Винсент сидит на кровати.

РАССКАЗЧИК (З. К.)

Чемодан она еще не разбирала и, наверное, сделает это только через месяц. Разбирать чемодан после поездки чрезвычайно грустно! Это значит, что путешествиям пришел конец. Откладывая распаковку вещей, она создает видимость, что может вот-вот отправиться путешествовать дальше. Ей хочется, чтобы неразобранный закрытый чемодан стоял на полу, пока ей не надоест на него смотреть.

Волосы она оставила распущенными и, наложив на скорую руку макияж, добавила чуть ярко-красной помады – добавила случайно, а может, и намеренно. Вытащила из шкафа шелковистый халат с пионами и надела его, потом достала ноутбук и устроилась среди подушек.

Когда они накануне приехали в Париж, Лу от вокзала поехал на метро в свою квартиру; Винсент – на такси домой. Она была такая уставшая, что только и смогла, что зайти вниз к Лоранам, поздороваться и поблагодарить их за то, что следили за квартирой и заботились о цветах, забирали доставленные букеты и почту. У них на кухонной стойке были желтые тюльпаны, доставленные от Киллиана в субботу, и Винсент настояла, чтобы миссис Лоран оставила их у себя.

Лораны расспрашивали ее о поездке, и мистер Лоран спросил о Киллиане и о детях. Он напомнил ей, что сохранить брак трудно, но оно того стоит, но здесь миссис Лоран, перебив его, вставила, что у сильных женщин больше выбора, чем было раньше, когда она выходила за мистера Лорана. Она добавила, что сейчас все по-другому и что развод порой бывает лучшим выходом. Мистер Лоран шутливо поинтересовался, не хочет ли миссис Лоран что-нибудь ему сообщить, и они засмеялись, и Винсент засмеялась тоже.

Винсент всегда нравится их слушать, даже когда она не согласна с мистером Лораном. Миссис Лоран приготовила ей чашечку чая, но Винсент выпила только половину. Миссис Лоран пригласила ее остаться поужинать, если вдруг ей не хотелось самой готовить. Винсент сказала, что дома есть консервированный суп и сухие печенья, которые она припасла как раз для такого случая, и ей будет в самый раз.

Утром она пополнила запасы в «Franprix», а завтра после обеда планирует встретиться с Батистом в кафе, где он угостит ее кофе с pain au chocolat в ознаменование ее возвращения в Париж.

На экране ноутбука возникает лицо Киллиана, он улыбается. У него свежая стрижка и новые очки. Винсент представляет, как он один ходит в парикмахерскую, один выбирает очки. У нее вот-вот польются слезы, а разговор всего полсекунды, как начался. Где бы они были и что бы делали сейчас, если бы он все не разрушил?

Дома ее ждали два конверта с сургучной печатью – его письма, но она еще их не открывала.

Она молчит и улыбается ему. Они поговорят о детях, поделятся кое-какими новостями. Полчаса, не больше. Все нормально.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит Киллиан.

– Merci. А ты постригся чуть ли не вчера?

– Ага, – дотрагиваясь до головы, говорит он и краснеет, как парнишка на первом свидании.

– Тебе идет. И очки тоже. – Винсент указывает на камеру.

– У тебя очень красивые алые губы. И цепочка у тебя… новая, мне очень нравится, – говорит Киллиан, тоже указывая экран.

– О, спасибо, – теребя прохладный кулон, говорит Винсент.

Золотая голова тигра лежит на ее коже – Лу подарил ей кулон во время последней поездки в поезде, по дороге в Париж. Надев его на свою короткую цепочку, он вложил его ей в руку и рассказал, что тайно купил его, когда шел из скейтпарка в Амстердаме, но решил подождать и отдать, когда они будут почти дома. Он сказал, что эта поездка была лучшим временем в его жизни и что он надеется, что она первая из многих их совместных поездок. Винсент сказала, что тоже с удовольствием путешествовала с ним и что в восторге от цепочки с кулоном. Она заплакала, потому что устала, и путешествие заканчивалось, и еще потому, что в последнее время плакала по любому поводу. Она тут же надела цепочку на шею и больше не снимала.

– Уж очень давно я тебя не видел, и все кажется новым, – замечает Киллиан. И добавляет, что через шестьдесят один день увидит ее во плоти.

– Я знаю.

– Не то чтобы я считал дни, конечно.

– Разве писателям не полагается избегать клише?

– Прости, пожалуйста. Как там Париж?

Он любит спрашивать «как там Париж?» как бы невзначай, как будто она просто знакомая, с которой он ведет светскую беседу.

– Париж прекрасен. Париж всегда прекрасен, даже когда это не так. Я могла бы остаться здесь жить насовсем. Вчера шел дождь. Люблю Париж в дождь, – говорит она.

Кратковременный проливной дождь принял ее и Лу в свои объятия, когда они выходили из вокзала. Это было très по-парижски, très romantique[139]. Все произошло как и полагается в финале французского фильма: они поцеловались, прощаясь под дождем, который намочил их волосы. Вот уж нелепо так скучать по нему, когда еще и сутки не прошли, как они расстались!

Незадолго до начала ее разговора с Киллианом Лу прислал ей сообщение, просто поздороваться, и приложил фото, которое сделал в последний вечер в Бате. Она про это фото не знала. Отвернувшись от Лу, она смотрит вверх, стоя возле дерева, украшенного мерцающими белыми огнями.

Винсент не увидит Лу до пятницы, когда она и Агат придут на концерт «Анчоуса».

А сегодня понедельник.

– А что там дарят на двадцатипятилетие свадьбы? Представляешь, скоро у нас будет двадцать пять!

– Серебро. Но нет, не представляю. Времени я больше не чувствую.

– А хочешь, пришлю тебе что-нибудь серебряное?

– Нет. Пожалуйста, не надо. Серьезно! Спасибо, конечно.

Киллиан глубоко вздыхает.

– Вин, любовь моя, ну правда… что мне сделать, чтобы ты вернулась ко мне? – спрашивает он. Ей слышится, как тайный сын Киллиана поет «Вернись ко мне» со своим сочным дублинским акцентом.

– Гмм. Ладно. Это не серебро, но… знаешь… я вчера смотрела фильм «Ускользающая красота» и подумала… мне нужна вилла. Вилла в Тоскане. Когда смотришь все эти сериалы и фильмы, где все разгуливают по виллам и ужинают под шпалерами винограда, и эта полная итальянская луна… и поездки на велосипеде за джелато… именно это мне и нужно. Киллиан, мне нужна вилла в Тоскане. Купи мне виллу в Тоскане, и я к тебе вернусь, договорились? Не обязательно точно такую, как в «Ускользающей красоте». Сойдет и такая, как в фильмах Луки Гуаданьино. Скажем, «Назови меня своим именем» или «Большой всплеск»… К деталям я не придирчива. Только позаботься, чтобы там на кухонных стенах были старинные изразцы и имелась какая-нибудь студия. Бассейн среди травы, вокруг скульптуры. И цветы… очень и очень много цветов.

После прослушивания обрывков разговора и звуков, которые Лу записал во время поездки – грохочущий скейтборд и разговоры в Лондоне, Винсент, поющая «Я люблю Париж» в душе в Бате, церковные колокола в Лионе, пение птиц в Амстердаме, история Моне про морскую звезду в тот вечер, когда они напились, – они в поезде на ее айпаде вполглаза смотрели «Ускользающую красоту». Она видела этот фильм сто раз. Поездка была короткой, но фильм крутился, пока они дремали.

– Она твоя, – пристально глядя на нее, говорит Киллиан.

– Ха.

– Я серьезно. Если ты этого хочешь, я начинаю искать виллу, как только мы закончим говорить.

– Ну, тогда – ура, мы переезжаем в Тоскану. Угу, – с легким смехом говорит Винсент. Она выпила немного вина. Остатки в бокале на тумбочке. Она допивает вино, Киллиан наблюдает за ней.

Она спрашивает, говорил ли он с детьми и как дела на работе. Те же вопросы, которые задает всегда. Некоторые из них он адресует и ей. Она делает вид, что не уезжала из Парижа. Что просто была занята своими украшениями и преподаванием в музее.

Он прильнул к камере – Винсент не заметила когда, – как бы прислушиваясь к шорохам движений ее тела, как будто его экран – это магический портал в Париж. Как будто он мог бы сквозь него шагнуть. Она тоже наклоняется ближе, как раз когда Киллиан, взяв ноутбук в руки, говорит, что хочет показать ей, как выросли ее домашние цветы. Она видит свои туфли у двери, свои запасные ключи, висящие на крючке в кухне. Киллиан проводит для нее экскурсию по ее собственному дому, и она чувствует себя хрупкой и незаметной, как у Эзры Паунда «лепестки на влажном черном суку».

Уже час, как они разговаривают. Она сходила на кухню и налила в бокал еще вина, а Киллиан пьет уже третью порцию виски. Она взяла с собой ноутбук и провела для него короткую экскурсию по квартире, тоже показала ему кое-что. На сколько вырос лировидный фикус, свое любимое место на диване. Рассказывает ему о голом барабанщике и поворачивает компьютер к окну и вверх, направляя на его квартиру, сквозь темноту.

Она в халате, на кровати, лежит на боку.

– Если ты пытаешься меня соблазнить, то это работает, – говорит Киллиан.

– Что?!

– У тебя пояс… развязан. Ты буквально обнажаешься передо мной, а я так соскучился по твоему телу, что совершенно с ума схожу.

– Прекрати, – запахивая халат, говорит Винсент. Кажется, она немного опьянела?

– Вот будь ты здесь… мы бы занялись любовью, как думаешь?

– Занялись любовью? – Она смеется. – Что с тобой, Киллиан? Тебе несвойственно так говорить.

Он тоже смеется. Такого искреннего смеха она не слышала у него с самого отъезда. Кажется, он немного опьянел?

– Пытаюсь быть джентльменом! А как ты хочешь, чтобы я говорил? Будь ты здесь, ты бы мне дала себя трахнуть? – спрашивает он, намеренно усиливая акцент. Сладкий-пресладкий крем на пышном торте его слов. Он отодвигается, и ей сразу начинает не хватать его близости. Он в пижаме, состоящей из облезлой университетской футболки, которой лет сто, и черных шортов. Услышав слово «трахнуть», сказанное вот так и про нее, она ощущает резкое невольное влечение к нему. Она дотрагивается до цепочки с тигром и думает о Лу. Кровь ее кипит.

– Я бы поддалась искушению… возможно, – говорит она через вино, которое не лжет.

Киллиан сдвигает ноутбук, и теперь она видит больше его тела. Разумеется, он хорошо выглядит. Разумеется, она по нему скучает. Угу. Это не значит, что у них видеосекс. Большим пальцем он едва цепляет резинку шортов.

– Ты согласилась бы, чтобы я довел тебя до оргазма? – спрашивает он и, подняв футболку, гладит себя по животу.

– Возможно. – Она обижена на него и скучает по близости с ним. Как он берет ее под колено и держит ногу на весу, когда внутри ее. Его ночной голос, его густой мускусный запах.

Она бросает взгляд на его левую руку с обручальным кольцом. Он в их гостиной, на их диване; ноутбук на кофейном столике.

– Ты удовлетворяешь себя, думая обо мне? – спрашивает он.

– Возможно… иногда.

Иногда это Лу. Иногда вы оба.

Иногда это Стормзи в защитном жилете Бэнкси или Кон Ю в дорогой водолазке. Иногда Идрис Эльба.

Винсент немного рассказала ему об Агат, но умолчала о вибраторе. Он из тех мужчин, кто ненавидит такие штуки, потому что боится, что они оставят его без работы.

– Хочешь сделать это для меня сейчас? – спрашивает он, придав голосу всю глубину и хрипотцу, так как знает: она это любит.

– А это раздражает.

– Что именно?

– Ты… когда говоришь вот таким голосом.

– Когда говорю вот таким голосом? – повторяет Киллиан, делая тот же тембр. Винсент смеется, и это смех от души. Смех из серии два-бокала-вина-в-Париже-во-время-видеозвонка-с-отчужденным-мужем-который-отчаянно-пытается-возбудить-ее. – Получается, мне нельзя говорить про то, как мне не хватает близости с тобой? – спрашивает Киллиан. И добавляет «женщина моего сердца» и «прекрасная девушка» на ирландском. Голос теперь еще хуже. Винсент уже готова застонать от одного тембра.

– Прекрати, – говорит она и садится. О'кей, может, у них все-таки состоится видеосекс?

Нет.

Хотя он и говорит по-ирландски, а она так любит, когда он говорит по-ирландски, это действительно не может произойти вот так. Она представляет Лу. Она представляет Киллиана, когда он узнает о Лу. Она касается тигра на шее и думает о «Une tigresse». Она думает о «Полураскрытой розе», о Киллиане, пьющем среди дня и смеющемся с Ханной.

– Распахни халат, – говорит Киллиан.

Винсент развязывает пояс. Зачем она развязывает пояс?

– Умоляю, позволь. Впусти меня, – подаваясь к экрану, говорит Киллиан. Его лицо, его глаза, его голос. Так много всего, что она любит в нем с восемнадцати лет, – все это всегда было и есть, а сейчас к ней возвращается. В голове у нее крутится припев той супердраматичной песни Селин Дион[140].

– Ты хочешь, чтобы я распахнула халат вот так? – спрашивает Винсент, и при этом халат соскальзывает с одного плеча, открывая обнаженную медовую каплю-грудь.

– Именно так, – говорит Киллиан, направляя руку к переду шортов.

Винсент наблюдает, как двигается рука. Медленно-медленно.

Но не успевает оказаться там, где нужно, так как он убирает руку и отворачивается от экрана, смотрит в сторону двери.

– Черт. Никуда не уходи. Жди здесь. Обещаешь, что не сдвинешься с места? – просит он.

– Ага.

Немного даже обрадовавшись возникшей помехе, она запахивает халат на случай, если в доме есть кто-то еще, кто может случайно пройти мимо открытого ноутбука. Но ведь он один? Конечно. Может там быть кто-то еще? Кому еще там быть?

Пока Киллиана нет, Винсент заглядывает в мобильник. Там новое сообщение с номера, не занесенного в записную книжку.

Винсент. Я бы хотела

поговорить с тобой о Лу…

когда у тебя будет время.

Допускаю, что, наверное,

нарушаю некие границы, но

он мне РОДНЯ.

– Мина

С какой стати Мина считает, что прислать ей сообщение про Лу – в порядке вещей? И чертов Батист! Дает ее номер кому попало! Если бы не выпитое вино, она не была бы так спокойна. Она смотрит на экран и видит розовый бархатный диван в их доме. Пустой. Киллиана не видно.

Привет, Мина. О чем

именно ты хочешь

поговорить?

Разумеется, я знаю, что он

твой кузен и, кстати сказать,

очень рада, что вы с ним

близки.

Мина сразу начинает отвечать, а Киллиана все нет.

О ваших «отношениях»…

если это можно так назвать?

Б сказал, что ты еще замужем?

Я думала, ты разведена.

Лу знает, что ты замужем?

Мина, ты мне нравишься.

Но я не могу понять,

какое ты имеешь к этому

отношение, честное слово.

Лу взрослый мужчина. Но

скажу, что ДА, он знает, что

я замужем?

Знает, потому что я ему сама

сказала.

Да, он взрослый мужчина,

но ему 25, а тебе 44… тебе

не кажется, что это немного

странно?

Я лишь присматриваю

за кузеном.

Вредная Мина.

Ой. Вино все выветрилось. Лицо Винсент горит. И опять она смотрит на свой диван у себя дома на экране. Киллиана не видно. Киллиана не слышно. Что он там делает? Пальцы бегают по клавишам.

Это похвально…

присматривать

за кузеном. Но может,

все-таки тебе вместо

того, чтобы волноваться

за нас, переживать

за свои собственные дела.

Вау, это что, подкол моего

брака? Это потому, что ты

дружишь с Агат?

Думаешь, я не знаю про

Б и Агат?? Ты живешь

здесь сколько… еще

года нет – и думаешь,

что знаешь про мой брак

больше меня самой только

потому, что работаешь

вместе с моим мужем?

Думаю, лучше всего

завершить разговор.

Согласна.

Пока Винсент пытается осознать, что только что случилось, Киллиан садится на диван, вид у него растерянный.

– Что ты там делал? – спрашивает Винсент.

– Да приходили тут… но уже ушли.

– Кто?

– Неважно.

– Но кто это был?

– Если я тебе скажу, ты придашь этому значение, а это ничего не значит.

Тело Винсент наполняется адреналином, заставляя ее встать – оставаться сидеть с таким выпрыгивающим из груди сердцем слишком нервно. Это Ханна. Она просто уверена, что это Ханна. Может, она сидит рядом с ним, за кадром.

– Это была Ханна? – спрашивает Винсент, чувствуя себя так глупо, что хочет чуть ли не сорвать с себя чертово лицо.

У нее есть Лу, у Киллиана – Ханна. Так все и работает. Так они справляются с ситуацией.

Киллиан поднимает обе руки.

– Да, это была Ханна, только она теперь своевольничает… и ко мне этого особого отношения не имеет… У нее бывают такие навязчивые идеи, которые меняются, стоит ветерку подуть. Мгновение – это будет кто-нибудь другой.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Она говорит, что влюбилась в меня, однако знает, что я женат на тебе… и что люблю тебя. Иногда эти навязчивые идеи у нее в голове приводят ее к моим дверям. Обычно она льет слезы или хочет поговорить… Не знаю, что ей нужно. Вин, клянусь тебе, я не знаю.

– Ах, Киллиан. Как мило с твоей стороны считать, что я все еще верю хотя бы одному произнесенному тобой слову.

– Вин, клянусь нашими детьми… это не то, что ты думаешь.

– Только попробуй. Ну, если только ты хочешь поклясться и Талли заодно. То есть он ребенок не наш, а твой, – говорит Винсент. Она мечется по комнате и поворачивает ноутбук так, чтобы он ее видел.

– Она один раз меня поцеловала. Вот, я тебе рассказываю! Все равно собирался сказать. Один пьяный поцелуй, и все, а потом у нее что-то помутилось… приходит сюда и говорит, что любит меня. Черт его знает, что такое. Бессмыслица. – Киллиан обхватывает голову руками.

Винсент ни слова не скажет о Лу. Она ничего не расскажет Киллиану. Он выбрал так поступить. Пусть прочувствует последствия своего поступка.

– Где она сейчас?

– Нет ее. Ушла.

– Вот уж не повезло тебе, как не ко времени она пришла, прямо во время нашего разговора. Ну и ну. Но знаешь что? Это неважно. Правда… наверное, это вообще не важно, – говорит она. Она смеется, но не помнит, как и когда начала. Наверное, она теряет рассудок. Точно, теряет.

– Что ты имеешь в виду? Почему ты смеешься?

– Киллиан, я иду спать. Спокойной ночи.

Винсент закрывает ноутбук и ставит его на комод. Выключает телефон. Выключает свет. Снимает халат. Ложится на кровать. Смех утекает в подушку, комната вокруг плывет.

2

На следующий день после обеда Винсент все ждет сообщения от Батиста, что из-за Мины их встреча в кафе отменяется, но сообщение так и не приходит. Она надевает льняной комбинезон и отправляется к нему.

Киллиан звонил ей семь раз и прислал десять сообщений. После десятого она наконец ответила ему.

Киллиан, сейчас оставь

меня в покое.

Когда я захочу говорить

с тобой, тогда и поговорим.

Почему ты ведешь себя так,

будто забыл, кто я??

Оба его письма лежат на кухонной стойке нераспечатанными.

Лу прислал сообщение с пожеланием доброго утра. Она рассказала ему о переписке с Миной, и он извинялся, как будто неправильно поступил он сам. Сказал, что поговорит с кузиной и скажет, чтобы отстала. Он сообщил Винсент, что собирается поиграть в парке в футбол, а потом пойдет на рабочую смену в бар. И ничего не сказал о том, чтобы провести время вместе или что он приедет к ней, и она тоже ничего не сказала. Она скучает по нему и винит себя, что была на грани видеосекса с Киллианом, и это уже какое-то извращение и психическая неуравновешенность, ведь Киллиан ее муж и можно подумать, он не видел ее груди.

Ни одна из ее эмоций не ложится в нужное углубление. Как с теми фигурами, которые были у детей, когда они были маленькими: круглая фигура ложится в круглое углубление, а квадратная – в квадратное. Вот как должно быть! Но эмоции Винсент все перепутались и не умещаются там, где должны быть. Треугольник пошатывается.

При виде Батиста, сидящего за столиком на улице, она понимает, что больше озабочена тем, скучает ли по ней Лу, чем какой-то женщиной, которая поцеловала ее мужа и одержима им.

Футболка Батиста сияет белизной на фоне его темно-коричневой кожи. Он курит, сидя со скрещенными ногами, и разговаривает со стоящим рядом мужчиной. Увидев Винсент, он улыбается ей, говорит собеседнику au revoir, и тот уходит. Винсент садится.

– Ах, как много нам нужно обсудить, non? – замечает он, широко улыбаясь.

Батист уже заказал для нее café au lait и pain au chocolat. Она пьет кофе и закуривает сигарету, предложенную Батистом из его пачки.

– Начну с того, что мне тебя не хватало, – говорит он.

Винсент выпускает дым.

– Слушай… Лу неосторожно упомянул при мне, что ты официально еще замужем, а мне не следовало говорить этого Мине. Он даже не знал, что Мина в курсе, пока она не прислала тебе сообщение. Я не давал ей твой номер. Она сама нашла в моем мобильнике. Это уже перебор. Ты же видела, какой она бывает упорной, – говорит он.

– Лу сказал, что, когда дело касается секретов, ты – «могила». И, видимо, иногда это похоже на правду? Взять, к примеру, то, что ты не рассказал про вас с Агат, – парирует Винсент, раз уж настало время поговорить начистоту.

– Как ты узнала?

– Видела, как вы перед Рождеством целовались на концерте «Анчоуса». Вы тогда еще не нашли меня в толпе.

– А с Агат ты по этому поводу разговаривала?

– Нет! Я разговариваю с тобой. Ты любишь говорить, вот и говори. – В Париже стоит чудесный майский день, в городе кипит жизнь и светит солнце. Мимо них, смеясь, пробирается большая группа школьниц.

– Я не знаю почему. Просто подумал, что все будет проще, если ты не будешь знать. Тогда нам вообще не придется это обсуждать, – пожав плечами, говорит Батист. Он тушит сигарету и берется за чашечку с кофе.

– У вас с Миной открытый брак? Поверь, не в моих правилах совать свой нос в чужую жизнь, но она ни с того ни с сего присылает мне сообщение и наезжает на меня из-за Лу, а я даже не знаю, что и как.

– Наш брак такой как есть… без особого ярлыка. Мы любим друг друга. Я иногда сплю с Агат. И у Мины есть друг. Его зовут Том. У них была любовь в школе, – говорит Батист таким тоном, будто пересказывает Винсент сюжет фильма, а не частное внутреннее устройство своей семейной жизни.

– Вот почему Мина меня терпеть не может! Не из-за Лу, а потому, что я подруга Агат.

– Ага… может быть. Хотя что касается Лу, она явно перешла черту. Лу взрослый человек. Он знает, что он делает.

– Значит, ты признаешь, что она меня терпеть не может.

– Совсем чуть-чуть, – показывая два пальца, между которым крошечное пространство, говорит Батист. Он смеется, Винсент тоже. Все это совершенно нелепо.

– Наверное, не стоит этого говорить… но до того, как вы сошлись с Лу, Агат вообще-то размышляла, не захочешь ли ты присоединиться к нам… ну, в постели. Она даже меня спросила, но я сказал, что ты не по этой части. И был прав… да? – интересуется Батист. Он откидывается на стуле, это выглядит сексуально. Винсент считает его красивым. Он холеный, умный и мужественный. Но! Она всегда думает о нем только как о друге, не более. Мысль о том, что он и Агат обсуждали секс втроем с ее участием, кажется ей дикой, ей бы такая никогда в голову не пришла.

Она тут же, просто из любопытства, представляет себе это. Они втроем в ее квартире, в постели. Она между ними. Агат и Винсент на коленях перед ним. Она целует Батиста, ласкает Батиста, позволяет Батисту ласкать себя. Она целует Агат, ласкает Агат, позволяет Агат ласкать себя.

Винсент молча смотрит перед собой, думает и курит сигарету. Вот старичок с собачкой, топая по улице, уворачиваются от человека на электрическом скутере.

– Вот как, – говорит она после слишком долгой паузы. Батист грозит ей пальцем, и на лице у него выражение, которого она раньше не видела, – смесь озорства с сексуальной удовлетворенностью. У нее проскальзывает легкое влечение к нему при виде его нового лица, но скользит оно медленно, как улитка, а она всегда на шаг впереди. – В любом случае я ценю ваше внимание. Merci, – говорит она, ухмыляясь ему.

– De rien[141]. Вот видишь… я был прав, – говорит он. – Спроси у Агат. Мы с ней про это несколько раз говорили.

Он закуривает следующую сигарету и легко меняет тему, спрашивая, как прошла поездка с Лу, и сообщает, что уже говорил с ним об этом. Батист поздравляет ее с тем, что стилистка Зиллы выкупила из галереи все ее серьги. Он рассказывает ей о пропущенных ею ужинах с друзьями и спрашивает, кто устраивает следующий, потому что забыл. Спрашивает, как дела с Лу, хотя Винсент уже понимает, сколько у них с Лу разговоров о ней.

– Похоже, у тебя своих забот полно, чтобы еще и вдаваться в детали наших с Лу отношений, так ведь? – спрашивает Винсент. Пара за соседним с ними столиком держится за руки. Винсент опять бросает на них взгляд, но отводит его, когда мужчина подается вперед, чтобы поцеловать женщину в губы.

– И что, мне уж и не проявить интереса к двум людям, которые так дороги моему сердцу? – спрашивает Батист, допивая кофе. – Ты изо всех сил старалась отбиться от Лу, еще как старалась! Это было на моих глазах! Я еще издалека видел, как этот поезд на всех парах мчится сюда. Лу… он серьезно и полностью запал на тебя. Других женщин для него сейчас не существует. Пусть тебе это станет либо утешением, либо предупреждением. Это уж как сама захочешь, – говорит Батист.

И то и другое. Она хочет и то, и другое. От его слов у нее закружилась голова и заколотилось сердце, и ей кажется, что почва уходит из-под ног.

– Я… я не знаю, что сказать. Он…

– Я знаю, что в июле ты уедешь.

– Но я вернусь! Меня не будет всего неделю!

– Да, но это важный отъезд, так ведь? Встреча с бывшим и все такое?

Винсент кивает.

– Моему мальчику будет тяжко. Думаю, ты понимаешь, – говорит Батист.

Они еще какое-то время болтают и выкуривают еще по сигарете. Винсент возвращается к предыдущей теме.

– Если говорить о Лу, то ты, Батист, наверное, все знаешь о сложных отношениях, правда ведь? Не хочешь со мной опытом поделиться?

– Ой, merde, ты посмотри, который час. Надо бежать. – У него через пятнадцать минут занятия. Подмигнув ей, он касается ее руки. – Извини за Мину. Она успокоится, правда. Она не должна была ничего об этом говорить.

– Ты сказал ей, что встречаешься со мной?

– Нет.

– Значит, нам больше нельзя в открытую пить вместе кофе? Тебе придется держать меня в тайне? – Эмоционально Винсент как сад вытоптанных цветов. Все это так странно и неуместно.

– Разумеется, я могу делать все, что хочу, так ведь? – говорит он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеки. – В пятницу концерт «Анчоуса», я тебе попозже напишу, ça te dit?

Магазин «Go Wilde!» снова открыт, и Винсент занята день и ночь: обжигает глину, делает серьги, обновляет веб-сайт и готовит заказы к рассылке. Она откладывает новую пару специально на день рождения матери Лу: это большие висячие «слезки» того же голубого цвета, что и свитер Лу с узором косичкой, который ей так нравится. С разрешения Лу она стащила у него эту вещь. Свитер лежит на ее кровати среди одеял и пахнет Лу. Она с ним спит.

Во вторник вечером она звонит Моне, чтобы рассказать о сообщении Мины, они долго это обсуждают и высмеивают. Когда Винсент кто-то раздражает, лучше всего звонить Моне, потому что, что бы ни случилось, Моне всегда на ее стороне и из сестринской солидарности тут же начинает ненавидеть потревожившего ее человека. Винсент рассказывает Моне, что Киллиан целовался с Ханной и что Ханна является к нему на порог. Она звонит Тео и пересказывает ему те же факты – ведь это тайны, которые она устала хранить.

Она устраивает видеозвонки с детьми, а потом с Рамоной, но ничего этого им не рассказывает. Когда она связывается с родителями, то тоже не грузит их тяжелыми разговорами. Талли присылает мейл, где перечисляет, что он видел золотого цвета: электрогитару в магазине и окрашенную в золото кадку с растениями перед пабом. Он пишет, что решил назвать первый альбом с ведущим лейблом «Золотой». Она отвечает, что ей очень нравится название, и пишет о золотой цепочке с тигром, не упоминая, откуда она у нее. Еще она пишет о золотой крышке на баночке каперсов.

Винсент и Лу переписываются и перезваниваются, что у них бывает нечасто. Она звонит ему и ведет прямой репортаж о голом барабанщике – он появился впервые после ее возвращения. Она хочет, чтобы Лу приехал, но не желает его об этом просить. Он занят, и скоро они увидятся. В среду он шутит, что уже близок к стойке на руках. В четверг присылает ей видео, как делает эту стойку у себя в спальне.

А еще в четверг – хотя в субботу и ожидается очередной букет – к ее дверям доставляют дополнительный букет подсолнухов от Киллиана и открытку: «Винсент Рафаэле. Ты моя любовь и мой свет. Прости меня за все».

Письма с сургучными печатями, написанные от руки, были типично в стиле Киллиана: романтичные и вдумчивые. Отчаянно извиняющиеся и нежные. На самом деле она не ставит своей целью продолжать его наказывать, и для нее нет вопроса, действительно ли он искренне сожалеет.

Она просто не может решить, имеет ли это еще значение.

В пятницу Агат появляется в квартире вся в оборках, на каблуках и с тремя видами домашнего печенья: лимонным песочным, кокосовым с шоколадной крошкой и сливочным. Она ставит их на стойку и устраивается на диване, чтобы выпить с Винсент вина.

Примерно через час они отправятся в клуб на концерт «Анчоуса». После возвращения в Париж Винсент еще не видела Агат, и поговорить о Батисте и Мине им пока не удавалось. Всю неделю Винсент с беспокойством ждала от Агат сообщения обо всем, но оно так и не пришло, а поднимать тему самой Винсент не хотелось.

– О'кей. Я так взволнована, но пришлось дождаться, чтобы сказать тебе лично! – поджав под себя ноги, говорит Агат.

– Про что? – Винсент делает глоток вина.

– Сегодня в полночь состоится премьера нового клипа Зиллы, где она появляется, кажется, в семи парах твоих серег. Песня называется «Les couleurs de mon cœur»[142]. Она собирается дать ссылку на твой магазин и все такое. Это будет грандиозно! Ты видела предыдущий клип? Около двадцати миллионов просмотров, а вышел он всего несколько месяцев назад. Все это мне рассказала ее стилистка. Она же дала послушать песню, мне очень понравилась. Но клипа я, честное слово, еще не видела. Стилистка хотела все обсудить с тобой, но я типа наплела ей, что ты якобы дала мне разрешение решать все вопросы, и сказала, что у тебя романтическое путешествие с молодым любовником, а когда вернешься, все эти подробности станут для тебя удивительным сюрпризом! Разве это не удивительный сюрприз? Я расхваливала тебя как могла и сказала, что ей не стоит упускать возможности воспользоваться твоими украшениями, ведь они великолепны. В общем, лучше подруги, чем я, у тебя просто нет, можешь уже это признать.

Агат откидывается на спинку дивана, на лице у нее сияет милая самодовольная улыбка.

– У-у… ух ты! Только и могу сказать «ух ты». И думать тоже! – говорит Винсент.

Она так старательно улыбается, что немного побаливает лицо. Видеть Зиллу в своих серьгах будет так весело, но чувство несколько тревожное, почти внетелесный опыт, и Винсент жалеет, что не может прокрутить время вперед, чтобы все уже было позади. Агат все говорит и говорит, она ужасно радуется, и это приятно. Винсент задает много вопросов, а Агат охотно отвечает.

Винсент дожидается, пока улягутся волнения, и тогда говорит Агат, что знает про нее и Батиста – говорит только потому, что больше откладывать не может. Она сообщает ей, что уже обсудила это с Батистом и что Батист рассказал про предложение тройничка.

– Я в курсе, что ты про нас знаешь… Батист сказал. Я не собиралась ничего говорить, пока ты сама не начнешь. Ты к Батисту ничего не чувствуешь, а? Батист 7000? – Закончив говорить, Агат расплывается в улыбке.

– Я к Батисту ничего не чувствую, нет. Ну то есть он, разумеется, привлекателен… но нет. И… когда мы были на концерте «Анчоуса», в декабре, и ты сказала «он бы без проблем смог кого-то закадрить»…

– Я проверяла тебя, но ты ничего не ответила! – Агат смеется. – Ну а предложение о сексе втроем… это лишь шутка. Я сделала лучшее, что могла – подарила тебе на день рождения вибратор.

Она пьет вино и неотрывно смотрит Винсент в глаза. Агат напоминает ей какую-нибудь старинную голливудскую актрису: длинные ноги, которые выкидываются, как клинки швейцарского армейского ножа; манера элегантно одеваться; короткие, почти как у девушки-флэппера, гладкие волосы, заканчивающиеся, как у Амели[143], ровным острым углом прямо под скулами. Будь Винсент бисексуалкой или лесбиянкой, она была бы не прочь завести роман с женщиной вроде Агат, но после одного пьяного любопытного поцелуя с Рамоной еще в колледже Винсент ничего сафического не совершала.

Но она может представить себя в постели с Агат, наслаждающуюся процессом, – ведь она и так к ней уже привязана и внимательна. Возможно, дело в Агат, возможно – в Париже.

Все, кто считает Париж женщиной, правы.

Париж – это la vie en rose[144]. Париж сексуален. Париж роскошен. Париж полон света. Париж полон жизни. Париж – это новое начинание. Париж, mon amour. Париж – один такой на весь мир.

Париж – это Винсент. Париж – это Лу. Париж – это Винсент et Лу.

В Париже она теперь как дома.

– Я польщена, и я тобой восхищаюсь. Секс втроем – это было бы слишком… уж очень странно… чересчур сложно для меня, на грани перевозбуждения, но внимание ценю. Можно сказать, я им поражена. И не думала, что ты действительно на меня запала, просто решила, что ты со всеми такая, – говорит Винсент и быстрее пьет вино. Для такого разговора хорошо бы посильнее опьянеть. Она знает, что краснеет. Она трогает щеку, и Агат, подавшись вперед, тоже касается ее щеки.

– Ну а я восхищена тобой. И рада, что все раскрылось. Чувствуешь себя лучше, не правда ли?

– Наверное, – соглашается Винсент и рассказывает ей о переписке с Миной.

Агат выдает целую тираду на французском.

– Слушай, Мина просто хамка, – переводит она. – То ей все нормально, то она вдруг изображает рассерженную ревнивую жену. Так не получится! А ты знаешь, что она тоже спит с другим? Огромный бородатый англичанин по имени Том, который увозит ее на море, где она позволяет ему делать с ней все, что ему заблагорассудится. К тому же Лу двадцать пять лет! Он не какой-нибудь школьник-девственник, – добавляет Агат. Сопя, она откидывается назад и водит пальцем по краю бокала.

Винсент смеется и качает головой.

– C’est vrai![145] – Агат тоже смеется. – Эй, ничего удивительного, что ты приехала сюда и влюбилась, сама того не желая. С этим просто ничего не поделаешь. C’est Paris[146], – говорит она.

3

«Анчоус» начинает играть «Une tigresse». Днем Лу позвонил ей и попросил на это разрешения. Винсент нравится их общая тайна, и при звуках этой песни, обволакивающих ее среди толпы, она буквально парит в воздухе. Она чуть не вскрикнула от радости, увидев Лу впервые после того, как они сошли с поезда по возвращении из Овер-сюр-Уаза. Она не успела с ним поговорить, потому что они с Агат опаздывали, но протолкались вперед и помахали ему рукой. Он увидел ее и перед началом их отделения помахал в ответ.

Агат поворачивается к ней, смотрит расширенными глазами.

– Это ты, – догадывается она, кивая и потягивая свой коктейль через торчащую из стакана тонкую черную соломинку. На ее коротких ногтях матовый серо-коричневый лак; из-за высокого роста она в своем лиловом платье похожа на ирис. – Ты сейчас слушаешь оргазмы Винсент, – говорит Агат Батисту, когда он поворачивается и наклоняется к ним. Они уже сместились подальше от сцены, где разговаривать гораздо проще.

Винсент не произносит ни слова. Лишь улыбается и пьет свой джин с тоником.

– Теперь это моя любимая песня, – заявляет Агат.

Батист улыбается, кладет руку Винсент на плечо.

– Черт. Ну, теперь и моя тоже, – говорит он.

После концерта они стоят у служебного входа, и Лу выходит с Ноэми. Они разговаривают и смеются. Винсент, прислонившись к стене здания рядом с Агат и Батистом, которые время от времени заигрывают друг с другом, представляет, как обкуренные Лу и Ноэми занимаются сексом. С того первого раза Винсент больше не видела, чтобы Батист и Агат целовались. Временами Батист дотрагивается до ее талии или Агат берет его за руку, но все это неочевидно, и если бы Винсент не смотрела во все глаза, то совершенно ничего бы не заметила.

Загрузив все в фургон, Лу спешит обнять Винсент. Он отстраняется, чтобы взглянуть на нее, потом целует в губы, сначала нежно, потом настойчивее.

– Сколько я тебя не видел? Год? Два? – спрашивает он и снова целует ее.

– Сто лет, – говорит Винсент. Она трется своим носом о его нос. Это чудо, доведенное до абсурда, а не нос.

Ноэми и остальные говорят всем salut, и все отвечают salut. Ноэми по-французски спрашивает Лу, вернется ли он сегодня домой, Лу отрицательно качает головой. Объятия, поцелуи, прощание с Агат и Батистом, снова поздравления от Агат, которая напоминает Винсент, что клип Зиллы выходит в эфир через час.

Лу спрашивает, в чем дело, и Винсент обещает рассказать ему во время прогулки. Она была так занята, что с самого приезда толком не погуляла по Парижу.

Как всегда, опьянев от звезд, они направляются к Сене.

К тому времени, когда они садятся, Винсент уже пересказала все про Зиллу, и Лу сжал кулак и от радости потрясал им в воздухе.

– Еще раз поздравляю, Сент-Винсент! Это гениально, – говорит он, чуть сжимая ей бедро. Она кладет свою руку на его и благодарит.

На берегу много людей, они прогуливаются большими и маленькими группами. Вдали негромко завывает труба.

– Почему Ноэми спросила, придешь ли ты домой? – Винсент сначала забыла об этом, но теперь вспомнила.

– А, да, хотел тебе сказать: она сейчас живет с нами, это временно. Ну, с Аполлоном… Она живет у Аполлона, пока не найдет, куда съехать, – говорит Лу.

– Ясно, – только и отвечает Винсент.

– Это вызывает у тебя какие-то неприятные чувства? Ты думаешь, меня интересует Ноэми? Потому что это не так, она меня никогда не интересовала… во всяком случае по-настоящему, – говорит Лу, берет из-за уха сигарету и, глядя на воду, закуривает.

– Я тебе верю. Ревную, но верю. Батист назвал Ноэми интересной… а что в ней такого интересного?

Лу рассказывает ей, что отец Ноэми родом из Швеции, и Батист любит шутить про то, что она происходит из старинного рода скандинавских принцесс-воительниц, просто потому что напоминает ему актрису из фильма о викингах, который он когда-то смотрел. Лу говорит, что у Батиста с Ноэми есть «своя» шутка о том, что в прошлой жизни он был африканским королем, а она – королевой викингов. В один из вечеров, когда они об этом разговаривали, Ноэми сказала Батисту, что он интересный, и он ответил ей тем же.

– Ты говорила с Киллианом? – меняя тему, спрашивает Лу.

– А здесь при чем это? – не понимает Винсент.

Она заглядывает в телефон и видит, что до выхода клипа Зиллы осталось две минуты. Она чувствует легкость во всем теле, невесомость в конечностях.

– Ты сказала, что ревнуешь к Ноэми, а я ревную к Киллиану, вот и спросил про него. Вот видишь, насколько здесь сильнее твоя власть? – глядя на нее, спрашивает он. – Раз тебе можно иметь мужа, значит, мне можно иметь друга.

– Власть? Почему ты так зациклен на том, что в наших отношениях нет равенства? Ты можешь хотя бы на секунду представить, что у нас одинаковый уровень ответственности? Что мы одинаково вкладываемся? Безусловно, тебе можно иметь друга… что бы это ни значило. Безусловно можно. Дурацкий какой разговор!

Лу пожимает плечами.

– Я говорила с Киллианом, и он сказал, что женщина с работы поцеловала его. И знаешь что? Я что-то где-то почувствовала… но я больше ревную к тому, что Ноэми живет у тебя, чем к Ханне, целующей Киллиана, и вот помоги мне в этом разобраться, – выпаливает Винсент.

– Ну, ты сказала ему про нас, чтобы вернуть его? Ты ведь знаешь, что мне все равно, да? Что я его не боюсь? – Лу курит. Он немного нервный, она ощущает, как от него зигзагами исходит напряжение.

– Нет, не сказала. Я же говорила тебе, что делаю это не из мести. Лу, мы это уже обсуждали.

Он достает телефон и говорит, что пора смотреть клип. Открыв приложение, он набирает имя Зиллы и находит видео. Когда он нажимает «Play», Винсент кажется, что у нее внутри горит бенгальский огонь.

Клип взрывается красками, и каждый раз с появлением нового цвета Зилла поет в новой паре серег. Цвет ее волос тоже меняется. Песня монументальная, припев масштабный и громкий, и когда Зилла широко раскрывает свой красный рот, камера как бы въезжает внутрь, где оказывается еще одна Зилла с новым цветом и новой парой серег, поющая на два голоса с самой собой. Все такое яркое и ошеломительное, и к концу, что неудивительно, Винсент в слезах. Пролистав вниз до информации о клипе, Лу находит ее имя и ссылку на сайт «Go Wilde!». Ее мобильник уже вибрирует, и на экране мелькают сообщения.

Агат посылает скриншоты и «Ну как, понравилось? ЭТО ПОТРЯСАЮЩЕ. ПОЗДРАВЛЯЮ. Biz!»

Батист шлет: «Félicitations[147] Видабс! Ты ЗВЕЗДА».

Она посылает обоим кучу эмодзи в виде сердечек и звездочек, благодарит. Напоминает Агат, чтобы поблагодарила за все Джиджи, Зиллу и ее стилистку.

– А мы хоть сможем еще встречаться, а то ты теперь знаменитость? – с улыбкой спрашивает Лу. Его нервозность улетучилась, причем очень быстро. Может, ей вообще показалось?

– Да ладно. Завтра я буду жутко занята и, возможно, попрошу о помощи. У тебя какие планы?

– Футбол в парке, но это после обеда, а могу и вовсе пропустить.

– Нет, не надо. Помоги тогда утром и, может быть, возвращайся вечером? У меня в запасе есть все материалы, но к такому я, конечно, не готова. К тому же у меня еще и занятия. Агат мне только сегодня рассказала! – говорит Винсент.

– С удовольствием побуду твоим маленьким помощником.

– Спасибо.

– Как же я всю неделю скучал по тебе. Чувствовал, что схожу с ума, – говорит он.

– Как насчет завершить нашу ссору? Не хочу, чтобы у кого-то из нас было плохое настроение. Посмотри на луну! Весна, Париж! Что еще нужно? – Она приникает губами к его губам.

– Ага, больше определенно ничего не нужно… – между поцелуями соглашается Лу. – Но… э-э, не смотри сейчас, но твой лучший друг, твой настоящий лучший друг, проходит у тебя за спиной.

Винсент не подчиняется и оглядывается: там мужчина в футболке и джинсах, она его не узнает.

– Что? Кто? – Винсент ищет глазами кого-нибудь еще.

– Это твой голый барабанщик. Это он. Я его по волосам узнаю из тысячи, – говорит Лу.

Винсент, стараясь, чтобы это было незаметно, снова смотрит на него – и да, Лу прав. Это он. Она дожидается, чтобы он прошел мимо, и только тогда закрывает лицо руками и хохочет.

– Ты повела себе ужасно грубо. Как можно было его не поприветствовать? – со смехом говорит Лу.

Она опять целует его.

– Мы равны. Я не пытаюсь мстить Киллиану. Ты все время это говоришь, но это неправда, pas du tout.

– Ладно. Больше не буду. Я тебе верю.

Всю дорогу домой она чувствует его руки на своем теле. Он закручивает волосы в небольшой узел, карабкается на бортики и спрыгивает с них, приземляясь на обе ноги. Он тянет ее за руку в сторону rue du Cloître Saint-Merri, просто потому что она обожает освещение этих улочек и их очарование, ставшее в свете полумесяца еще милее.

Дойдя до фонтана Стравинского, они садятся на скамейку и слушают, как разношерстный оркестр на другом берегу играет на тарелках, ведрах и гитарах, в которые превратили разнокалиберные картонные коробки с разноцветными резинками.

Ее спальню заливает слабый янтарный свет. Окна открыты, и она раскачивается сверху, над Лу, и он закрывает глаза и придерживает ее за бедра. Она произносит его имя, и он одновременно – ее, и слоги срастаются среди теплого мерцания.

4

Весь июнь заказы на украшения «Go Wilde!» не убывают. Их стало раза в четыре больше по сравнению с обычным количеством, и в те дни, когда Винсент по утрам не преподает, она обжигает глину и делает серьги, пакует заказы и по дороге в музей заносит их на почту. После занятий торопится домой: снова обжигать глину и создавать новые дизайны. Покрыть глазурью, скомплектовать, упаковать оставшиеся заказы. Женский французский онлайн-журнал хочет сделать репортаж о ней и ее украшениях, они приходят к ней и много снимают Винсент, ее серьги и студию. Когда репортаж выходит, число заказов на «Go Wilde!» растет как снежный ком.

Бывают дни, когда она обедает стоя, чтобы выкроить время дойти до церкви Сент-Эсташ, зажечь свечку, посидеть в тишине церкви и поговорить с Иисусом. Чаще всего она чувствует, что Он слушает, но представляет себе, что Он укоризненно качает головой. Она молится за детей, молится за Киллиана, молится за Лу, молится за всю остальную семью. Она просит Бога о прощении и милосердии, даже если не может правдиво утверждать, что не ведает что творит.

Она прекрасно знает, что творит.

Мина больше не пишет, но Винсент замечает, что Батист относится к ней по-другому. Они уже не так часто ходят после занятий в кафе, потому что она очень занята, но и он уже не отвечает на сообщения так быстро, как раньше. А на последнем ужине в конце мая он зашел ненадолго и ушел, не попрощавшись с ней. Возможно, это получилось случайно и Батист тоже занят, но Винсент чувствует, как неодобрение Мины затуманивает их с Батистом дружбу.

Винсент говорит о свадьбе Колма и о том, что еще не выбрала себе платье, а ведь она мать жениха. Агат предлагает зайти к ней и порыться в шкафу. Она говорит, что у нее есть несколько дизайнерских платьев, доставшихся ей бесплатно, когда она встречалась с фотомоделью из Германии – Винсент смутно помнит, что слышала об этом.

Винсент приходит в роскошную квартиру Агат в одиннадцатом округе на чай со сладостями, и после чаепития Агат из шикарного кресла-яйца у себя в спальне смотрит показ мод. Из голубой пачки «Gitanes» она достает одну сигарету, закуривает и открывает окно. В комнату врывается теплый бриз, с веранды пробивается солнце. Винсент нравится шкаф Агат: он полон вавилонских сокровищ в виде кружева, кашемира, бархата, темных одноцветных вещей и полосок. На стене, между корзинками с шарфами и сумочками, – завешанное ожерельями зеркало во весь рост.

Винсент проскальзывает в платье за платьем, пока не находит то, что нужно. Воздушное, бледно-золотое, с тремя ярусами фатина, ниспадающими до щиколоток и нежными, как лепестки. Агат в знак одобрения поднимает обе руки и говорит, что ей идет.

Винсент снимает платье и стоит в одном белье. Агат встает и подходит к ней, касается ее волос.

– Агат…

– Винсент! У тебя что-то в волосах застряло. Если я пошутила про тройничок, это не значит, что я хочу все к этому свести. Боже мой! – держа в поднятой руке добытую из волос пушинку, говорит Агат.

– Ах да. Спасибо, – сгорая от стыда, говорит Винсент. Она надевает джинсы.

Агат смеется, стараясь, чтобы происшествие поскорее забылось, как будто Винсент немного того, но как еще она могла реагировать?

– Я… мне правда нравится платье. Спасибо, – одевшись, произносит Винсент.

– Оно твое, – садясь обратно в кресло и доставая из коробки еще сигарету, говорит Агат. Она предлагает закурить и Винсент, но та отказывается, целует Агат в обе щеки и уходит, забрав платье с собой.

С того дня она с Агат не разговаривала. Винсент не была так занята с тех пор, как дети были маленькие, а с двумя ближайшими друзьями, не считая Лу, что-то пошло не так и отношения стали странными. Выйдя из музея после занятий, она приходит домой смертельно уставшая и хочет спать, но нужно делать серьги.

Она часто отказывает Лу в просьбе остаться у нее, потому что ей нужно делать дела, а когда Лу остается, у нее не получается. Он хорошо исполняет ее указания и помогает с заказами, но в конце концов они оказываются в постели, а после вернуться к работе бывает трудно. Если он спрашивает, действительно ли она хочет, чтобы он ушел, она говорит, что да, и предлагает видеть в этом хорошее: представляешь, какими сильными станут твои руки после всех этих стоек?

Ее рабочая виза истекает в июле, и, хотя она сказала Лу и друзьям, что после свадьбы Колма вернется, по правде говоря, она не знает, как пойдут дела. Да, формально она вернется, но надолго ли? Если она хочет остаться, ей придется подавать заявление на новую визу, про которую она пока мало знает и уже давно хочет спросить о ней у мистера Лорана, но так занята, что пока этого не сделала.

Она пренебрегает Киллианом, отвечая ему не чаще раза в неделю. Она ставит будильник, чтобы не забыть ответить Талли, и старается каждый день желать детям спокойной ночи, даже если в тот день они не разговаривали. Рамона знает, как она занята, и внимания не требует. Родители, Тео и Моне тоже все понимают. Винсент встречает людей на почте, видит студентов в музее искусства, Лоранов в своем здании и иногда Лу. В отличие от того, какую светскую жизнь она вела, только приехав в Париж, к началу лета Винсент превратилась в une petite остров.

К концу июня, когда снова наступает очередь Винсент устраивать ужин с друзьями, она решает сделать что-нибудь необычное. По расписанию в следующий раз устраивать ужин ей выпадет лишь осенью, и она точно не знает, где в это время года будет.

Она предлагает всем одеться в костюмы своих любимых героев фильмов Французской новой волны.

Она и Лу оденутся как Анна Карина и Жан-Поль Бельмондо из фильма Годара «Pierrot le fou»[148]. Винсент подведет глаза стрелками и наденет красное платье с воротником. Лу соберет волосы на затылке и нанесет на лицо синюю краску.

Все воскресенье и понедельник она не отвечает на сообщения Лу, стараясь закончить работу.

Вечером во вторник она посылает ему сообщение, где просит в среду после занятий зайти к ней домой, чтобы облачиться в костюмы и помочь ей накрыть на стол.

Винсент вспоминает тот первый раз, когда он пришел к ней помочь с ужином. Когда он в ее шарфе бродил по гостиной, дотрагивался до предметов и их сердечные струны были уже связаны вместе, хотя ни тот, ни другой об этом еще не знали.

Лу не отвечает, потом наступает утро среды, а от него по-прежнему ничего нет.

Когда приходит время идти на почту, она уже вся на нервах. Не надо было им пренебрегать в начале недели. Почему не ответил? Где он? Что делает?

Он не является на занятие, и ее волнение переходит в панику.

Сегодня мы будем обсуждать неточные воспоминания. Я дам вам время записать воспоминания, которые, вы точно знаете, отпечатались в памяти неверно. Если вы нащупаете воспоминание, которое приукрасили или, наоборот, очернили, запишите его. Если не можете облачить его в слова, набросайте или нарисуйте это воспоминание. Постарайтесь зафиксировать на бумаге как можно больше, а потом те, кто захочет поделиться мыслями, смогут это сделать.

Пока все молча пишут и рисуют, Винсент, извинившись, выходит в коридор и звонит Лу.

– Сент-Винсент, – отвечает он, сильно утяжелив французский акцент. Она как-то сказала ему, что любит, когда он произносит слово «Винсент» медленно, как Ив Монтан выпевает его в «Rue Saint-Vincent», и он иногда теперь произносит его именно так, чтобы вызвать у нее улыбку.

Ей нравится, когда он произносит ее имя. В его губах оно звучит волшебно – как ослепительная вспышка, как облако дыма, как в песне Нины Симон «I Put a Spell on You»[149].

– Лу, я волновалась. Где ты?

Он ответил на звонок.

С ним все в порядке.

Она погорячилась.

На прошлой неделе у нее были месячные, и ее эмоции, превратившись в стеклянные шарики, просыпались через край и теперь перекатываются по всему телу.

– Я не приду, дам тебе вздохнуть, а то все время околачиваюсь возле тебя. Да и на занятиях ты, наверное, устала от того, что я не отрываясь смотрю на тебя во все глаза. Хватит с тебя моих воспоминаний и разговоров о красках.

– Ничего ты не околачивался… я не это имела в виду. Ты не понял. Я не устала от того, что ты рядом, – говорит Винсент.

– Я подумал, что ты хочешь, чтобы мы реже виделись.

– Я совсем не это имела в виду.

– Ну, значит, сам виноват, что сегодня не смогу. Я забыл, что обещал Аполлону заменить его во время смены в баре, чтобы он смог пойти на свадьбу к кузену. Жаль, что не смогу к ужину одеться как Бельмондо. А ведь очень хотел. Приготовил фальшивый динамит и все такое! Весь день пытаюсь кого-нибудь найти, чтобы подменили меня, и собирался тебе позвонить, потому что стараюсь придумать что-то такое необычное, чтобы загладить свою вину перед тобой… Я думал, ты на меня обиделась. И знаки… которые ты подаешь… можно было бы их согласовать между собой, – говорит Лу.

Винсент слышит на заднем плане электронную музыку – низкие ритмичные гудки и высокие звуки глиссандо, как будто она застала его на Нептуне.

– Что это значит? – как можно спокойнее спрашивает она. Вспоминает Киллиана, который говорит, что она подает противоречивые знаки. Они оба знают ее настолько по-разному, что, видимо, это правда.

Мимо идет работница музея с тележкой старинных книг. Винсент изображает улыбку, а женщина в ответ улыбается искренне, отчего Винсент становится не по себе.

– Это значит, я вижу, когда ты меня гонишь прочь, – говорит Лу. Чей-то вздох? Ее? Возможно, его.

– Лу, я не…

– Послушай. То необычное, что я задумал… Я все спланировал и получается идеально, но попадает на канун твоего отъезда в Нью-Йорк. Это ничего?

– Да. Конечно, ничего.

– Parfait[150]. Какое облегчение. Слышишь облегчение в моем голосе? – Ей кажется, что да. – Мы потом поговорим? Я, наверное, не смогу отвечать на звонки во время работы, но обязательно перезвоню или напишу тебе, – говорит он.

Винсент старается уделять больше внимания тем студентам, кто делится своими воспоминаниями. Пожилой джентльмен, который ходит на занятия с женой, делится неточным воспоминанием о дне своей свадьбы. Он всегда считает, что в то утро шел дождь, а она клянется, что нет, дождя не было целую неделю. Дело было пятьдесят лет назад, но они время от времени нет-нет, да и возвращаются к этому разговору. Их фамилия Биссет, оба родились и выросли в Париже. Молодой мужчина говорит о девушке, которая считает, что их первый поцелуй случился на лестнице, ведущей в квартиру, но сам он помнит, что это произошло в их любимом кафе. Его зовут Антуан, его ногти покрыты черным лаком. Он родился в Лионе.

Мое воспоминание о том, что я сказала любовнику, чтобы он ушел, так как мне надо было закончить работу, а я отвлекаюсь на него, ведь мы только и делаем, что целуемся и ласкаемся, мне намного тяжелее заниматься делом, когда он рядом и смотрит на меня, и у него такие волосы, и его нос, этот его чертов нос, и его руки, и его голос, и когда он говорит по-французски, и этот его язык, а ему двадцать пять, а у меня муж, и скоро я увижу мужа, и скоро я увижу своих детей, и я хочу их видеть, но не хочу уезжать из Парижа, я хочу остаться в Париже, и мой любовник понял то, что я сказала, не так, и теперь я все мучаюсь этим, мучаюсь, что не увижу его сегодня у себя дома, мучаюсь вопросом, когда я его теперь увижу, и переживаю, что у него были другие женщины, которых он ласкал, и хочет ли он ласкать их снова, и переживаю за то, что произошло между нами, и что происходит между нами, и что произойдет между нами.

Сделав глубокий вздох, Винсент делится воспоминанием о своих детях. Один из них в первый день первого класса не успел на автобус, и она никогда не знает, кто именно. И всегда чувствует себя слегка виноватой. Она помнит, что встала рано – надо было обжигать глину – и потеряла счет времени. Ей надо было отвезти в школу одного из детей, и они опаздывали. Она помнит, что вела машину, и помнит беззаботного Колма, пристегнутого ремнем на заднем сиденье. Но она помнит там и Олив – она плакала, переживая, что наживет неприятностей. Оба воспоминания не могут существовать вместе. Когда Колм был в первом классе, Олив еще не ходила в школу. Когда Олив была в первом классе, Колм был в третьем. Как он мог сесть в автобус, если Олив не села? Ни Колм, ни Олив не помнят, что произошло на самом деле, Киллиан тоже забыл.

Ее воспоминание дало толчок воспоминанию еще одной женщины. Ее зовут Лина, и рассказывает она о том, что родители как-то в воскресенье случайно оставили ее в церкви. Вернулись они час спустя, в сильном волнении. Она помнит, как, оставшись одна, сидела на скамье и плакала. Родители же говорили ей, что она была не одна и что с ней все это время был ее кузен.

Винсент отпускает всех на пять минут раньше, чтобы вернуться в квартиру и взяться за приготовление лингуине с помидорами и лимоном.

Визуальный плейлист Винсент: фильмы Жана-Люка Годара в режиме непрерывного воспроизведения без звука.

По вечерам в июне довольно тепло, и можно провести ужин в парке, но так как Винсент устраивает его в последний раз, по крайней мере на какое-то время, она делает это в квартире с открытыми окнами. Она пригласила Лоранов, и они являются с букетом полевых цветов – поздравляют ее с интервью в женском журнале. Агат приходит с Джиджи и тем же парнем, которого приводила к Батисту с Миной. Она оделась как Катрин Денев, а Джиджи с парнем – соответственно в Жюля и Джима[151] из сцены, где они втроем бегут через мост. Агат приветствует Винсент поцелуем и о неловкости во время их последней встречи не упоминает. Батист приходит в твидовом пальто и темных очках – он Бельмондо из «À bout de souffle» – с бутылкой красного, пачкой чайных свечей и старой газетой «Нью-Йорк геральд трибюн». Винсент спрашивает, где он ее взял, и он, смеясь, говорит, что это длинная история.

Она вместе с Батистом выходила из музея. Они обнялись, и он сказал, что сначала едет домой и что будет у нее позже sans[152] Мина. Придя, он не спрашивает, где Лу, и Винсент понимает, что они успели поговорить.

Все разговаривают и смеются, едят и пьют, однако тяжесть от отсутствия Лу так велика, что аппетита у Винсент как не бывало. Она выпивает два бокала вина, а когда одна пара рано уходит, берется за следующий.

Батист говорит, что ему пора, и прощается до завтра. Агат, Джиджи и парень тоже уходят, а Агат просит сообщить, если Винсент захочет на выходных сходить с ней в кафе, но только если она не очень занята.

Женщина из музея искусства, которой нравится посреди разговора переключаться с французского на английский, рассказывает ей историю про нового куратора азиатского искусства. Как он раньше жил в Китае и как его русский дедушка погиб в битве на мечах. Мистер Лоран развлекает всех похожим рассказом о художнике, с которым был знаком, который погиб на дуэли в отношении жены другого мужчины.

Винсент стоит у балконной двери, пьет вино и курит сигареты, представляя себе этих людей, которых она не знает, думая о мировой истории, насилии и кровопролитии, как все это становится всего лишь байками, которыми много лет спустя делятся на званых ужинах.

Уходя, Лораны приглашают ее на политический митинг, который состоится в воскресенье.

Когда все расходятся, Винсент ставит остальную посуду в раковину, наносит пальцем еще красной помады и выходит из квартиры. Она вставляет наушники-капельки и включает плейлист сексуальных песен, который она составила вместе с Лу.

Немного хмельная, она направляется к нему.

Вдоль rue Rambuteau, в образе Анны Кариной, она все идет и слушает, иногда вынимает один наушник, чтобы не сбиться с пути, потом направо, налево, направо, потом назад, так как повернула не туда, потом направо и налево – ой, опять не туда… ну где же, где же, это где-то здесь, о – вот она: rue des Arquebusiers!

Увидев его здание, она подходит и звонит.

– Это Сент-Винсент, – говорит она с французским акцентом. Он отпирает дверь, и крошечный лифт несет ее все выше и выше, и он действительно очень маленький, а в Америке лифты огромные, и вот она уже стучит в его дверь.

Он открывает, и оказывается, у нее льются слезы, хотя она не помнит, когда заплакала.

Он обнимает ее, успокаивает и спрашивает, что случилось.

Она говорит, что ничего не случилось, ничего. Она не знает, что случилось. Лумания? Она так переволновалась за него, и она не знает, что со всем этим будет дальше. С ее отношениями с Батистом и Агат. Она слишком поглощена своими украшениями и испытывает чувство вины, что находится так далеко от детей, и свадьба на следующей неделе, и она будет жить в шикарном отеле одна, пока не приедет дочь, и, может, Лу поедет с ней… Действительно, может, это решение? Она так ему и говорит.

Они на его кровати, ее голова лежит у него на груди. Он молча гладит ее по волосам, потом выдает по-французски целую тираду, и Винсент ничего не понимает, но ей все равно. Звучит красиво, ей становится лучше.

– Думаю, мне не стоит ехать с тобой. Думаю, теперь нужно сначала самой поговорить с Киллианом, – говорит Лу.

– Ладно. Прости меня, если мои знаки кажутся тебе противоречивыми, и за то, что я напрягаю тебя…

– Ты меня не напрягаешь. – Он издает короткий смешок, кожи головы касается теплое дуновение.

– Все будет хорошо. Просто я почти ничего не ела и выпила слишком много. Пока шла, заблудилась, – смеясь сквозь слезы, рассказывает Винсент. Лу поддразнивает ее, ей становится еще смешнее. Он целует ее.

Она сейчас какая-то маленькая и слишком уж уязвимая. Поняв это, она садится и вытирает глаза. Смотрит на него. Он указывает в угол, где лежит фальшивый динамит из «Pierrot le fou» – его красные и желтые палочки связаны бечевкой.

– Я хочу сегодня остаться здесь. Можно?

– Ви, почему ты такая? Зачем вообще спрашивать? – качая головой, говорит он.

«Что-то необычное», задуманное Лу, это опера. «Лакме» в Опере Гарнье. Он открывает Винсент свою тайну накануне, но только для того, чтобы она могла одеться как подобает случаю. Она надевает золотое платье, которое ей отдала Агат, и ждет его. Утром она сложит платье в чемодан.

Лу появляется у ее дверей в смокинге, волосы аккуратно убраны в пучок, в руках белые пионы. Она ахает и говорит ему, что он выглядит великолепно. Она представляет, как он в этом смокинге идет по улицам Парижа, в смокинге ловит такси, в смокинге спускается в метро. Как именно он добирался до ее квартиры? Какая волшебная сила привела его сюда? Смокинг искривил время, и это вырвало ее из реальности.

Он восхищается ее платьем, Винсент ставит цветы в воду. Лу говорит, что это его мама в прошлом году оплатила пошив смокинга, сказав, что он должен быть у каждого мужчины, даже если тот считает, что в нем не нуждается. Он добавляет, что мама, воспользовавшись своими оперными связями, достала им лучшие места в зале, и Винсент вспоминает, что она сложила и красиво упаковала пару серег ко дню ее рождения. Она ставит блестящую коробочку на журнальный столик и говорит ему, чтобы не забыл ее, когда будет уходить утром. Она отдала ему ключи от квартиры. Пока она в Нью-Йорке, он будет приходить и поливать цветы.

Винсент хочет пойти пешком – каблуки у ее туфель с ремешками не такие уж высокие. Держась за руки, они с Лу плывут сквозь предвечерний золотой свет. Ее платье буквально создано для таких летних вечеров, бриз колышет фатин, который бьется о ее ноги. На перекрестке она тянет юбку набок, чтобы случайно не зацепиться.

Здание величественное, в наполеоновском стиле. Огромная люстра среди всей это красноты как алмазный бугорок в бьющемся сердце. Во время «Цветочного дуэта» в первом акте она плачет. Лу кладет руку ей на бедро, она смотрит на него. Даже в темноте его лицо величественно сияет. К концу у нее болит голова. Она бывала в опере, но не так, как сегодня. Не в Париже. Не с любовником.

Не с ЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУ.

Когда они возвращаются в квартиру, она понимает, что сна не будет. Лу снял пиджак, расстегнул «бабочку». Он берет чайник и спрашивает, не хочет ли она чаю.

Чаю не хочет.

Хочет его.

И говорит ему об этом.

Они не могут насытиться друг другом, как будто все случается в последний раз. Как будто оба знают, что, когда она вернется из Нью-Йорка, все будет по-другому.

– А эти знаки противоречивые? – спрашивает она, языком исследуя всего его.

Лу, низведенный до изъяснения базовыми звуками, мычит и быстро мотает головой «нет».

– Ты любишь меня? – спрашивает она. Понимая, как нечестно задавать этот вопрос сейчас, вот так.

– Да. Я люблю тебя, – говорит он. Его ладонь лежит на ее затылке, волосы проскальзывают между его пальцами, рука медленно сжимается в кулак.

Потом, в постели, Винсент извиняется, что спросила, любит ли он ее. Это нечаянно. Она в его объятиях, у нее пропитавшийся дымом, испачканный вином рот, на ней не надето ничего, кроме тигриной цепочки.

– Я бы уже давно признался, если бы не боялся тебя напугать.

– Меня это не пугает. Je n’ai pas peur.

– Теперь моя очередь спросить.

– Вот и спроси, – говорит она. У нее закрываются глаза. – Спроси меня.

В комнате очень тихо, его дыхание горячит ей шею, он дышит глубоко, как будто уже спит.

– Ты любишь меня, Винсент?

– Je t’aime, Loup. Ne sois pas stupide, – говорит она мягко, но пронзительно, ее слова словно булавка с бархатной головкой. Она погружается в сон.

Не задавай глупых вопросов.

Пока ждет в аэропорту, Винсент посылает ему сообщение:

Я одержима тобой.

Он отвечает:

Я одержим тобой.

Она пишет:

Я одержима тобой.

Он пишет:

Я одержим тобой.

Они пишут:

Я одержима тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержима тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержима тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержима тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

Я одержим тобой.

До тех пор, пока она не садится в самолет и ей не приходится выключить мобильник.

Плейлист Винсент | самолет | Париж – Нью-Йорк

“Ne me quitte pas” by Jacques Brel

“NYC” by Interpol

“The Promise” by Sturgill Simpson

“Hardest to Love” by The Weeknd

“New York State of Mind” by Billy Joel

“Iowa (Traveling, Pt. 3)” by Dar Williams

“Fetch the Bolt Cutters” by Fiona Apple

“Crowded Places” by Banks

“Manhattan” by Ella Fitzgerald

“La Lune” by Billie Marten

“New York” by St. Vincent

“Betray My Heart” by D’Angelo

“Master of None” by Beach House

“Babylon” by David Gray

“No Sleep Till Brooklyn” by the Beastie Boys

“The Emperor’s New Clothes” by Sinead O’Connor

“Flash Light” by Parliament

“Gentleman Who Fell” by Milla Jovovich

“Ode to My Family” by the Cranberries

“The Only Living Boy in New York” by Simon & Garfunkel

5

В Нью-Йорке разгар лета. Винсент в пижаме, как раз завершает свой ежевечерний ритуал. Она нежно втирает в щеки увлажняющий крем и вытирает руки о полотенце.

Киллиана она узнает по стуку.

Она затаилась за закрытой дверью номера и делает попытку приготовиться к тому, какие чувства овладеют ею при виде него. Она охладеет или потеплеет к нему? Ее охватят мурашки или сердце уйдет в пятки?

Она ждет, чтобы он постучал еще раз, и только потом открывает дверь.

– Приветик. – Он держит в руках букет белой космеи в бурой бумаге и улыбается ей так, будто она ангел, несущий Добрую Весть.

Она берет цветы и кладет их на комод. Повернувшись к нему, она с размаху оказывается в его объятиях, и дверь закрыта. Ее охватывает лихорадка, теплая волна от ушей устремляется вниз. Сквозь живот. Под колени. Холодом покалывает нос и руки. Это что, сирена? Нет, лишь Киллиан. Она все равно с трудом удерживается, чтобы не перекреститься. Муж обхватывает ее лицо, целует его, целует губы, говорит, как сильно любит ее. Как сильно скучал по ней. Она тоже по нему скучала. Скучала по его губам и по тому, как от него пахнет. Так могло быть всегда, но не вышло. Она представляет, как признается Лу в этом, в этой своей готовности так легко снова отдаться Киллиану и в том, что ее сердце – бомба с часовым механизмом.

Почему? Потому что это Киллиан.

Олив прилетает завтра после обеда, а вечером они вчетвером впервые за целый год ужинают вместе.

– Ты чертовски красивая. Даже не верится, что я гляжу на тебя, – говорит Киллиан. – Как же я счастлив.

На нем темно-синяя футболка и темные джинсы – и то и другое выбирала она. Она покупала ему одежду двадцать пять лет.

Он с обручальным кольцом.

Тигриная цепочка у нее в чемодане, там же голубой свитер Лу. Она отправила Лу сообщение, как только добралась до отеля, и он прислал ей сердечки и je t’aime, написал, чтобы звонила и писала, когда захочет.

Киллиан сидит на кровати, Винсент рядом. Стрелки ее времени медленно двигаются назад. В Париже около шести утра. Она зевает. Не может сдержаться.

– Я в соседнем номере, – говорит он, указывая на стену за их спинами.

– Ты привез Ханну в качестве своей девушки? – спрашивает она, специально по-дурацки расширив глаза.

– Вин.

Киллиан трет лицо обеими руками. Он хорошо выглядит, но она ему этого не говорит. Неужели мускулы его рук даже еще рельефнее, чем год назад? Наверное, от скалолазания. Вот на днях Рамона рассказала ей, что Питер поехал в Кентукки, чтобы пойти с Киллианом в спортзал на скалолазание. Винсент, наверное (и с удовольствием), набрала три-пять килограммов от такой жизни и всех этих pain au chocolat. Ей нравится, как новый вес распределился по телу: заднее место стало немного мягче и круглее. Она наверняка набрала бы и больше, если бы не проходила пешком по городу километров по восемь каждый день.

ИНТ. НЬЮ-ЙОРК СИТИ, НОМЕР В ОТЕЛЕ – ВЕЧЕР

Винсент и Киллиан в непринужденных позах уютно устроились на кровати. Гнетущий и напряженный крупный план: их лица.

РАССКАЗЧИК (З. К.)

Винсент и Киллиан точно такие же, как были год назад. Винсент и Киллиан совершенно другие, чем были год назад.

– Шучу, Киллиан. Все это несуразно, и я устала. Я просто шучу, – потрепав его по ноге, говорит она. Они так и не закончили тот разговор о Ханне, когда их перебили, но Винсент и не хочет ничего выяснять. Если бы только Киллиан знал, что она делала с Лу… что она позволяла Лу делать с собой. Сидя рядом с мужем и глядя на него, Винсент понимает, что ни единая клеточка ее тела не переживает по поводу Ханны. Киллиан будет принадлежать только ей, если она этого захочет.

Он говорит, что Ханна переехала в Сиэтл, там у нее новая работа.

– О'кей, ну… сожалею, что ты лишился своей новой подружки, – говорит Винсент. Киллиан просто смотрит на нее и молча качает головой.

– А ты как… встретила кого-нибудь? Мы этого не касались, не так ли? Даже боюсь спрашивать, – говорит он и скребет щетину. От этой темы ему явно не по себе, до такой степени, что он встает перед ней, прислонившись к комоду – поза могущества, превосходства, думает Винсент.

– Мне нечего тебе рассказать, если ты об этом, – говорит Винсент. Уже несколько месяцев, как она собиралась ему сказать именно это.

– Тебя никто никуда не приглашал? Тебя никто не заинтересовал? Уверен, что вокруг тебя много мужчин. Я знаю, что мужчины за тобой приударяли, – скрестив руки, говорит Киллиан.

– Когда я пошутила про Ханну, то, честно говоря, не собиралась лезть в эту тему сегодня. Я совершенно без сил. Только что перелетела через океан. – Винсент откидывается на кровать и шумно выдыхает.

– Ты права. Прости, – говорит он.

Они остановились в недавно отделанном современном отеле класса люкс на Таймс-сквер, и Винсент нравится, что до Брайнт-парка всего пять минут пешком. Именно туда она собирается завтра. Колм и его невеста живут в Бруклине, так что они будут там. Олив, когда приедет, будет жить в номере с Винсент, и та с нетерпением ждет, когда они допоздна будут вместе смотреть «Как выйти замуж за три дня». Это Их Фильм.

Тео с семьей, Моне, родители – все они к завтрашнему вечеру будут в Нью-Йорке, на том же этаже отеля. Винсент знает, что ее ждет, и пребывает в радостном волнении, но все же ей ужасно хочется спать.

Позднее Винсент пялится в потолок, а Киллиан подходит к кровати сбоку и сверху смотрит на нее. Она может написать Талли про серо-синие глаза его отца. На этой неделе они опять обсуждают синий. Про этот цвет она может говорить без остановки. В последнем обмене мейлами она написала ему о «Синетах» Мэгги Нельсон и о «Самых голубых глазах» Тони Моррисон. У Киллиана глаза très très bleus[153].

– Мне по-прежнему не верится, что гляжу на тебя, – повторяет он.

Киллиан столько не двигается, сколько Лу. Сейчас бы Лу уже стоял на голове. Она представляет, как он бы включал и выключал лампу. Сминал бы подушки.

– Ты здесь спать не будешь. Вся эта большая кровать – моя. Завтра приезжает Олив. – Винсент садится на постели, чтобы отогнуть одеяло и заползти под него.

– Можно я тогда на полу?

– Ты серьезно, Киллиан? – спрашивает она. – Прямо в одежде?

Он медленно протягивает руку и стягивает с кровати вторую подушку.

– Вот здесь будет вполне удобно, – говорит Киллиан, указывая на пол рядом с кроватью.

– Ух ты. Ладно. Спокойной ночи, Киллиан, – говорит она и выключает свет.

Винсент и Киллиан вместе едят доставленный в номер завтрак, и Киллиан, спросив, не возражает ли она, отправляется на пробежку. Пока его нет, приходит Колм. Теперь Винсент в халате сидит у окна, попивая следующую чашку чая, и размышляет, почему американцы еще не подхватили идею с электрическими чайниками. Колм на кровати листает мобильник. За лето он успел загореть и уже мог бы отрастить настоящую густую бороду. Она с трудом сдерживается, чтобы не потрепать по щеке и не расцеловать свое дитя.

– Я не видела сына с сентября, но все равно не могу удержать его внимания, – с притворной досадой говорит она.

Ей известно, как он занят: и свадьба, и новый фильм, над которым он работает. Оба, она и Киллиан, всегда гордились тем, какие независимые у них дети. Ведь есть матери, которым ни за что не удалось бы сбежать на год в Париж. Есть матери, которые не смогли бы посвящать столько времени, сколько она, созданию бизнеса, когда дети были маленькие.

– Извини! Извини, – отбрасывая телефон, говорит Колм. – Николь волнуется насчет… вообще всего. Ее родители только что приехали и уже ее бесят. Спасибо, кстати, что ты меня не бесишь.

– Я, конечно, могу постараться, – говорит Винсент.

– Пожалуйста, не надо.

– Покажи мне трейлер, над которым работаешь, – просит она, предлагая ему снова взять мобильник и сесть с ней к столу.

После просмотра ролика Винсент ставит кружку на стол, чтобы основательно поаплодировать. Это фильм, навеянный дружбой между Лэнгстоном Хьюзом и Зорой Ниэл Херстон, действие происходит в Гарлеме, в будущем. Год назад он поделился с ней этой идеей для афрофутуристической книги с объемными картинками. Его друг в Л. А. еще дорабатывает сценарий.

Она рассказывает ему про французские фильмы, которые все время пересматривает в Париже. О фильмах они с Колмом могут говорить часами, разбирая их и сравнивая, могут смотреть фильмы, ставить на паузу и обсуждать. Она рассказывает ему, что на последнем званом ужине была Анной Кариной и кем оделись ее гости, не упоминая своего пропавшего напарника Бельмондо.

Колм спрашивает, как она считает, останутся ли они с Киллианом вместе, и Винсент отвечает, что ему сейчас сосредоточиваться надо не на этом. Она наливает еще чая и уговаривает Колма пить ромашковый и лавандовый чай, хотя обычно чай он пьет редко. Она говорит, что это полезно для нервов, ведь завтра и суббота промелькнут, как размытое пятно. В воскресенье он и Николь уезжают в Пантеллерию.

Колм пьет чай и просит ее рассказать еще о Париже. Она рассказывает, обходя не только Лу, но и переживания, связанные с друзьями. Но она рассказывает о Зилле и даже показывает ему клип. Она совсем мало говорит о своих весенних разъездах, продолжавшихся целый месяц. Жаль, что она не может рассказать ему о посещении могилы Ван Гога. Зато она может сосредоточиться на Амстердаме и говорит о том, какие чувства у нее вызвало неожиданное появление у Тео родителей и Моне.

В дверь стучат, Винсент открывает – на пороге Киллиан, только что после душа. Он обнимает ее, потом Колма. В общий чат приходит сообщение от Олив, она только что приземлилась в аэропорту имени Джона Кеннеди.

В Париже уже поздно, и Лу, наверное, спит, но Винсент, пока дети заняты другим, идет одна гулять в Брайнт-парк и останавливается там, чтобы написать Лу. Он проснется и прочитает ее сообщения.

Сегодня семейный ужин,

завтра сплошные свадебные

мероприятия.

Суббота – главное

событие.

Наверное, я не смогу

отвечать сразу,

Но ты в mon coeur.

За ужином Киллиан предлагает тост. Не вставая и таким образом освобождая всех от страха, что на них будут глазеть, он, постучав по бокалу, поднимает его. Винсент удостоверилась, что Николь знает: она тоже приглашена на ужин, но невеста проводила время со своими родными где-то в Челси.

Все остальные родные Винсент остались в отеле, а мать Киллиана, Эйлин, пока в Бостоне у друзей, а утром поездом поедет в Нью-Йорк. Винсент не рада предстоящей встрече со свекровью. Она не видела ее много лет и не говорила с ней с тех пор, как вышла книга Киллиана, хотя Эйлин прошлым летом звонила и оставила ей голосовое сообщение, где извинялась за то, что тоже сыграла роль в том, чтобы о Шивон и Талли никто не узнал. Винсент стояла на балконе парижской квартиры и курила. Дважды прослушав, она удалила сообщение.

На Эйлин она не злится, не обижается. Ни то, ни другое не стоит потраченных усилий.

– Это был жуткий год, и все из-за меня. Беру на себя полную ответственность. Я разрушил многое из того, что мы с вашей мамой построили… эту семью… – В конце голос Киллиана срывается. Олив оглядывается, не смотрят ли на них. Колм неподвижен, не сводит глаз с отца. – Спасибо за ваше прощение. За вашу любовь. За принятие Талли. Вы – все самое важное и драгоценное в моей жизни.

Ирландец в Киллиане полнее всего проявляется, когда он взволнован, и Винсент это даже нравится. Ей нравится, что у нее муж-ирландец. Его акцент становится сильнее, он больше краснеет, даже глаза становятся синее. Эта часть его ДНК очевидна в дочери: Винсент убеждена, что глаза Олив, когда она расстроена, тоже становятся коричневее. Олив и Колм сидят и молчат, и Винсент чувствует, что должна что-то сказать.

– Я рада, что нам выпал шанс оказаться здесь. Колм, мы с папой желаем тебе и Николь всего того счастья, что было у нас, желаем от всей души. За исключением прошедшего года, мы с папой были счастливы… наша маленькая семья была счастливой… и давайте выпьем, чтобы в будущем такого было еще больше, – поднимая бокал, говорит Винсент.

Киллиан сломал их, это так. Но вот они – снова вместе. Ее маленькая семья прошла сквозь испытания и выплыла. Она ни за что не забудет эту надежду, которую чувствует. В нее можно погрузиться с головой. Когда смотришь на лицо мужа и на лица детей в сиянии свечей, то рана медленно заживает.

– Выпьем, – говорят Колм и Олив одновременно и чокаются бокалами.

Оба, Киллиан и Винсент, вытирают глаза, а официант – Винсент только сейчас понимает, что он стоял у них за спиной во время последней части тоста, – мягко спрашивает, интересует ли их десертное меню.

Олив в ванной готовится ко сну, Киллиан и Винсент в коридоре. После ужина она зашла поздороваться в номера к родным и к Рамоне. Все уставшие, так что пообщаются они на следующий день. А сейчас Винсент хочет забраться в постель и с дочерью смотреть «Как выйти замуж за три дня», но пока не может этого сделать, потому что Киллиану надо поговорить.

– Значит, ты не требуешь развода? – прислонившись к стене и скрестив руки на груди, спрашивает Киллиан.

Все их разговоры теперь такие: начинаются in medias res[154] и заканчиваются так же стремительно. Был еще раз, когда Киллиан спросил ее, задумывается ли она о разводе, и было это сразу после выхода книги.

По коридору в их сторону идет тетя Винсент в пижаме и несет ведерко со льдом. Винсент подходит к ней и обнимает, говорит, как рада ее видеть. Тетя здоровается и с Киллианом, а потом уходит и скрывается за дверью номера.

– Я не требую развода, нет, – после ее ухода говорит Винсент.

– Просто не хочу, как дурак, ходить и думать, что шансы есть, когда их нет.

– Значит, ты уже больше не занимаешься поисками виллы?

Мысль, что он покупает ей виллу, нелепа, но ей приятна мысль о том, насколько драматичным и романтичным был бы этот поступок-воздаяние. Приятна ей и мысль о скорой поездке в Италию. Она думает об исключительно высокой пенке капучино и crespelle[155]. О ночных купаниях под звездным небом Тосканы.

– Этим я, разумеется, еще занимаюсь.

– Так. Конечно. Ты можешь купить ее на деньжищи от фильма «Полураскрытая роза», да? – говорит Винсент.

– Знаешь ли ты, что я даже представить себе не могу, что можно любить другую женщину так, как я люблю тебя? Что я даже не буду знать, где отыскать на это силы?

Киллиан складывает ладони на макушке и смотрит на нее в ожидании ответа. Она очень любит, когда он так делает.

– Хорошо, – только и говорит она.

– Кто такой Волк? – когда Винсент садится на кровать, спрашивает Олив.

– Что?

– У тебя вибрировал мобильник. Пришло сообщение от какого-то Волка. Рядом с именем стоял большой красный ИКС. Не думай! Я не читала, – говорит Олив, как будто нет ничего глупее, чем читать сообщения в телефоне матери. Она загружает фильм на айпад, лицо у нее влажное и хорошенькое, как цветок под дождем.

– Ой, это… просто студент. Из музея, – говорит Винсент. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но она борется с искушением схватить с тумбочки мобильник. Вместо этого она устраивается рядом с дочерью и нажимает «Play».

Они выпивают один на двоих бокал вина и едят из пачки лимонное печенье, ставя на паузу каждый раз, когда что-то происходящее в фильме напоминает им о чем-то еще и надо это обсудить. Однажды, когда Олив еще училась в старшей школе, она заболела и осталась дома, и Винсент взяла напрокат этот фильм, который они посмотрели и очень полюбили. Это был первый фильм, который они провозгласили «своим». Мальчишки такого не понимали, а девчонкам как раз этого и было надо – фильм принадлежал им, и только им. Теперь они смотрят его каждый раз, когда оказываются вместе, даже если, включив его, занимаются другими делами. Тот факт, что так много эпизодов фильма происходит в Ирландии, просто счастливое совпадение.

На Олив пижамные шорты с божьими коровками, и Винсент спрашивает, знает ли она, что группа божьих коровок называется «loveliness»[156]. Они говорят о том, что это очень мило и что ничего лучшего они в жизни не слышали. Винсент не помнит, где именно прочитала этот факт, но вспоминает, что Лу называет их «ladybirds» вместо «ladybugs» и как это бесценно, когда наружу пробиваются кусочки его «британскости».

Дочь без остановки и по-доброму рассказывает о своей веселой соседке по квартире и о том, что у них до сих пор живет секретная кошка, а ведь в их квартирном комплексе содержание домашних животных запрещено. Ее соседка – очаровательная сумасшедшая кошатница и даже один раз хотела, чтобы они усыновили хорька, но Олив пришлось проявить твердость и отказать. А что касается мальчиков, Олив слишком разборчива и занята, чтобы сейчас об этом беспокоиться. Но все же упоминает симпатичного парня с практических занятий, который носит отличные джемпера и немного превосходит ее интеллектом, что, по ее собственному признанию, вызывает у нее некоторый интерес.

Винсент говорит про Зиллу и показывает дочери клип. Той очень нравится, она просит поставить его еще раз.

Когда фильм заканчивается, Олив спрашивает Винсент, можно ли ей задать неудобный вопрос.

– Хорошо, – говорит она, едва не сказав d’accord. Она скучает по Парижу больше, чем по Кентукки. Она жаждет оказаться в Париже. Ей кажется, что эта боль физическая.

– Скажи правду. Ты еще любишь папу? Даже после всего, что произошло?

Олив с сонным взглядом сидит, откинувшись спиной на изголовье, и заплетает длинные волосы в косу через плечо. Она так похожа на себя маленькую, на ту милую девочку-крошку у мамы-Винсент. На ребенка, которого она в муках рожала тридцать шесть часов, который уже тогда делал все на своих условиях и чей характер с тех пор не изменился. Винсент не верится, уже в который раз, как она и Киллиан в этом большом и неистовом мире сотворили Колма и Олив – двух целых новых удивительных людей.

– Да, люблю, – говорит Винсент.

Какое облегчение, что можно сказать правду, даже если только иногда. Даже если это только полуправда.

Че-е-е-ерт. Tu me manques[157].

Я сплю в твоей постели.

Она пахнет тобой.

К твоему возвращению

руки у меня будут накачаны

запредельно.

Лу прислал еще одно видео стойки на руках – в этот раз он в ее спальне, босые ноги прижаты к стене.

И будь уверена! Твои цветы

напитаны и солнцем,

и водой. Они обожают меня!

6

Утром в день свадьбы Колма светит солнце. Оно пробивается сквозь занавески и падает на голый торс Киллиана, который лежит на полу рядом с кроватью, где спят Винсент и Олив. Вчера вечером, после предсвадебного ужина, он напился вместе с Колмом и его друзьями и теперь, лежа на спине, негромко похрапывает. Олив тоже спит, а Винсент – нет, потому что ее организм считает, что сейчас полдень, хотя солнце взошло всего около часа назад.

В Париже Лу спросил ее, есть ли вероятность, что она будет спать с Киллианом, пока будет в Нью-Йорке. Она сказала, что нет, причем искренне. Это решение она приняла, еще когда они с Лу даже не целовались. Все это время, пока они были женаты, если Винсент была хотя бы самую малость расстроена из-за Киллиана, она была неспособна на физическую близость. Это выводило его из себя, да и она не жаловала у себя эту способность охладевать к нему в постели, если он только слегка огорчил ее. Она могла целовать его, да, но ей было нелегко отделить мозг и сердце от, собственно, секса. Возможно, ему это было легко, но не ей.

Она смотрит на Киллиана, спящего на полу у нее в номере.

Его готовность сделать себя уязвимым. Как он не пытается скрыть отчаяние в глазах, в голосе. Каким милым он был вчера, когда, пьяный и глупый, убедившись, что Олив уснула, стучался в их дверь. Как поцеловал ее пивными губами и сказал, что любит. Как снял рубашку и аккуратно повесил ее на спинку стула.

Она скучала по его телу, даже когда этого совсем не хотела.

Он мужчина сорока с чем-то лет. Совсем не такой, как Лу с его юношеским неистовством. В теле Киллиана есть какая-то животная грубость. Оно сбитое и жилистое, будто создано для того, чтобы рубить дерево топором.

Они семья.

Они ее создали.

Это их семья.

Ее охватывает какая-то другая нежность к мужу, когда он рядом. Сильная, страстная, ностальгическая тяга, и ей пришлось пересечь океан, чтобы ее вспомнить и испытать. Ни еженедельная доставка цветов, ни письма с сургучными печатями не сработали. Ни видеозвонки, ни сообщения, ни телефонные разговоры. А срабатывает он, спящий на полу, дышащий ровно и глубоко, она, наблюдающая за ним с кровати, и их дочь, спящая рядом с ней.

Винсент отдает свой номер девушкам для подготовки к свадьбе – пусть пользуются, главное, чтобы все поместились перед зеркалом. Николь со своей мамой тоже здесь, как и все пять свидетельниц, включая Олив. Аврора и Моне, Ивонн, Фенна и Флорентина. Еще Рамона. Матери Киллиана нет, но в церкви во время репетиции Винсент все-таки подошла к ней поздороваться. Эйлин поднялась и обняла ее, и пусть Винсент показалось, что ее обнимает кактус, на объятие она все-таки ответила.

Только когда все взгляды устремляются на идущую по проходу Николь, наполненные до краев глаза Винсент проливаются слезами грусти и радости одновременно. Ее сын, ее дитя – уже молодой мужчина. Колм, такой красивый в темно-синем костюме, сцепив перед собой руки, стоит у алтаря; при виде невесты его нижняя губа дрожит. Киллиан берет ее руку в свою, она не противится.

Винсент выпивает узкий бокал шампанского «Вдова Клико» со своей порцией курицы с картошкой и грибами. После еды и речей она устремляется на танцпол, где вместе с Авророй, Моне, Олив, Рамоной и племянницами танцует под «ABC» группы Jackson 5. Торжество проходит в том же отеле, где они остановились, во вместительном зале мигают огни, а на столах в стеклянных подсвечниках мерцают белые свечи.

Она чувствует на себе глаза Киллиана. Перед ним бокал виски. Он сидит рядом с Соломоном, который, повернувшись, разговаривает с кузеном Винсент. Когда песня заканчивается, Винсент подходит к ним.

– Винни! Эй, Винни! – подняв руку, как будто она его не видит, говорит кузен. Он двоюродный родственник ее отца, приехал на машине из Кливленда и очень веселый, когда выпьет. Таким она его уже видела на других свадьбах и на каждом семейном сборе. – Я как раз спросил у твоего мужа, каким чертом он думал, но ничего хорошего он мне не ответил. А тебе он что-нибудь ответил? – держа руку у нее на плече и наклонившись к уху, говорит он как-то слишком громко. Диджей переходит к песне Марвина Гэя, и с танцпола как раз вовремя доносится радостный вопль Моне. Эта песня ей решительно по душе.

– Откуда мне знать! – говорит Винсент ему в ухо.

– Мужчины бывают недоумками, и мы полагаемся на вашу женскую милость и очарование терпеть нас… и не прикончить во сне, – говорит кузен. Поначалу промахнувшись мимо соломинки, он все же делает еще глоток коктейля.

– О, поверь, я-то знаю! Благослови вас, недоумков, господь, – говорит она. Он смеется, она тоже. Киллиан наблюдает за ними, вполне осознавая, что речь идет о нем. Потом с жалким видом опускает глаза и краснеет.

“Into the Mystic” – песня Винсент и Киллиана, так что, потанцевав под Джеймса Тейлора с Колмом, пока Николь составляла пару своему отцу, Винсент принимает приглашение Киллиана. Песня начинается, они двигаются сквозь толпу.

Под “Into the Mystic” они танцевали на своей свадьбе, когда она была беременна Колмом. И ставили ее в каждую годовщину свадьбы по пути на ужин по этому случаю. Именно Киллиан рассказал ей, что Ван Моррисон – североирландский автор-исполнитель, она об этом не задумывалась.

Киллиан крепко обхватывает ее, его теплая ладонь прижата к вырезу на спине платья. Агат могла бы гордиться тем, какой неотразимой чувствует себя в нем Винсент, какой элегантной и ослепительной. Она сделала свидетельницам серьги: большие висячие синие круги, дополняющие их платья цвета розового золота и подходящие под цвет синих мужских костюмов. Себе и матери Николь она сделала по паре розово-золотых серег.

– Ты чертовски хороша, – говорит Киллиан.

– Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь. Правда. Мог ведь себя вообще запустить, пока я отсутствовала, – говорит она. На нем костюм почти такого же оттенка синего, как и у Колма. Волосы короткие, а бороду он отрастил, как ей нравится больше всего: густую, но постриженную. Вот мерзавец.

– Что ты сделала с обручальным кольцом? – интересуется Киллиан.

– Оно у меня в сумке. Там его ношу.

– Значит, в Сену не выбросила?

Винсент отрицательно качает головой.

– Будешь со мной потом на полу грести под «Rock the Boat»?[158] – Слова «rock the boat» он не говорит, а поет.

– Возможно, – говорит Винсент, у которой вырывается смешок от неожиданной легкой какофонии.

Киллиан прижимается щекой к ее щеке, она прикрывает глаза. Пока длится их танец, никого вокруг не существует.

Она перебирает в голове причины, чтобы его простить.

Он был молод, частично виноват отец. И мать тоже.

Винсент, когда хочет, бывает холодной и неприступной. Возможно, из-за этого он не находил в себе сил рассказать ей.

Он такой хороший отец их детям.

Он еще и хороший муж.

Он признал, насколько был не прав, и умолял его простить.

Его тело в этом костюме.

Его руки, обхватившие ее.

И глаза.

Киллиан ее муж; Лу спит у нее в квартире почти за пять тысяч километров. Любовь между ней и Лу не такая, как эта, и ей не нужно, чтобы кто-то еще любил ее так, как любит Киллиан. Это место занято.

Любовь к Лу так мимолетна, может ли она истончиться так же быстро, как вспыхнула?

Любовь Киллиана эластична, она растянулась более чем на половину ее жизни.

Это две любови не одинаковы.

И разве могло быть по-другому?

Они одни в комнате, целуются. Олив допоздна засидится с девочками в другом номере. Поцелуи настоящие, как раньше. Как целуются они с Лу. Она не готова рассказать об этом Киллиану, но хочет поделиться с ним кое-чем, что от него скрывала, чтобы немного сбросить уровень давления.

Винсент рассказывает ему о Талли. Что они часто обмениваются мейлами. Что она слушает его музыку и познакомила его со своим отцом, что вылилось в его контракт с ведущим лейблом. Что он шлет ей фотографии из сада Шивон.

Галстук Киллиана развязан, рот в ее красной помаде.

– Ух ты, правда? Ну… то есть, думаю, с твоей стороны было лишним от меня это скрывать, но как здорово, что Соломон ему помог… и что вы общаетесь, – переварив новости, говорит он. – Вау.

– Не тебе злиться на меня за то, что я тебе чего-то не рассказала.

Винсент уже отдышалась и садится на стоящий в номере двухместный диванчик, и платье лепестками ложится вокруг ее ног. Киллиан хлопает себя по бедру, призывая ее положить ноги на него. Она так и делает.

– Это честно, Вин. Я не могу быть вечно наказанным, но все честно. И я это принимаю.

Ее сумка на полу. Она нагибается, достает из внутреннего кармашка на молнии обручальное кольцо и показывает ему в качестве доказательства, что оно у нее. Он берет кольцо, сжимает в ладони и отдает обратно. С кем-то другим такой пристальный взгляд глаза в глаза утомил бы Винсент, и ей пришлось бы отвести глаза, но это ее муж и она подготовлена.

Киллиан приподнимает платье до колена, касается ее кожи.

– Ты действительно хочешь, чтобы я поверила, будто у тебя не было секса… целый год? – спрашивает она.

– Беру в свидетели свою правую руку, – поднимая ее, говорит Киллиан. – То есть это из-за частой мастурбации.

Винсент смеется, он тоже.

– Ага… я поняла. Можно было не объяснять, но спасибо.

– Ты действительно хочешь, чтобы я поверил, будто и у тебя не было секса… целый год? – спрашивает он. – Винсент, с которой я знаком… жила бы уже в страданиях.

– Киллиан, мне нечего тебе рассказать, хотя моя подруга Агат все-таки подарила мне на день рождения вибратор.

Она думает о том, что он остался у нее в ящике там, в квартире. Представляет себе, что Лу находит его. Думает о том, когда Лу внутри, о его губах, о них двоих – ласкающихся, и целующихся, и дышащих, и спящих и… и…

Киллиан, мне нечего тебе рассказать. По крайней мере, пока нечего.

– Вибратор? Интересно, – говорит он.

– Представляешь?

– Вообще-то, я бы хотел узнать об этом подробнее, – наклоняясь к ней и целуя ее в губы, говорит Киллиан.

– Можешь спать в кровати, но секса у нас не будет. Сегодня не будет. Над этим придется еще поработать. Только поцелуи. Договорились? Можешь идти и мастурбировать в ванной, пока я сплю, или что там еще, – смеясь, говорит она.

– Непременно. Договорились, – беря в ладони ее лицо, соглашается он.

В Париже девять утра, и Винсент садится на стойку в ванной и пишет сообщения Лу – ведь поцелуи с Киллианом не означают, что она не скучает по Лу. И что она не любит Лу. А что они означают, она не знает.

Здесь ночь.

Я зациклена на разнице

во времени, только так мне

удается за этим уследить.

В Нью-Йорке все

нормально. Правда-правда!

Но далеко не так,

как в Париже. Xo

Она пишет дальше, рассказывая, что свадьба прошла хорошо, и посылает фото, которое сделала Моне: она, Олив и Колм у церкви. Потом просто сидит и рассматривает две фотографии на мобильнике: на одной Лу среди бликов свечи на Лазурном берегу, а на другой – они вдвоем в поезде, по дороге из Овер-сюр-Уаза в Париж. На ней Винсент смотрит в камеру, а Лу смотрит на Винсент.

Ах да, красавица!

Париж без тебя не тот.

Я отправляюсь на завтрак

с Лизетт и Эмилиано. Они

теперь вместе.

Я все тебе расскажу.

Может, если будет время,

позвонишь мне на неделе?

Умираю, хочу услышать

твой голос, Сент-Винсент. X

А позднее она посылает ему фото своей груди в полумраке ванной, отрезав лицо.

ВИН. СЕНТ.

Этого я никогда не удалю.

МНЕ. КОНЕЦ.

МИР. ПРАХУ. МОЕМУ

Ты идеальна.

А ты точно все еще

настоящая?

Je promets[159].

Утром в воскресенье в ресторане отеля большой завтрак – прощание с Колмом и Николь, улетающими на самолете. Зал забит родными Винсент, родными Николь, друзьями Колма и Николь. Винсент садится за стол с Рамоной и Питером, так как среди всей этой суеты у нее почти не было времени поговорить с лучшей подругой, а, исходя из того, сколько всего она ей не рассказывает, ей кажется, что виделись они в последний раз не на Рождество, а несколько лет назад.

Киллиан за большим столом вместе с ними. Он уже принялся за вторую чашку кофе, они с Питером обсуждают серию игр «Subway series» между Янкис и Метс. Рамона спрашивает, все ли с Винсент в порядке.

– Да, конечно. То есть… понятия не имею, кто я и где я, но все нормально, – улыбаясь, говорит Винсент и доедает свой тост. Рамона смотрит на нее многозначительно.

– Когда придет время, ты все выложишь? Потому что я тебя достаточно хорошо знаю, чтобы понять: у тебя не все в порядке. Давай, Винни. Тебе думать, что я не поняла, было бы для меня оскорбительно. Даже задело бы мои чувства, – мягко говорит Рамона. Она сидит спиной к мужу – он и Киллиан, когда собираются вместе, очень шумят, так что, если бы Винсент с Рамоной обернулись инопланетянами и стартовали от Земли, их мужьям, наверное, понадобилось бы хотя бы несколько минут, чтобы это заметить.

– Прости. И да, да. Конечно, я все тебе расскажу! Ты же знаешь. А пока просто знай, что вчера мы спали в одной постели. Так что прогресс… или вроде того? – добавляет Винсент. Она точно не знает, зачем все это говорит, но вникать в это сейчас было бы слишком. Пока это неважно! С остальным она разберется в Париже. Гладкий камешек ее тайн приносит успокоение, даже среди хаоса.

– И? – спрашивает Рамона.

Винсент слышит смех Моне у себя за спиной и оборачивается: Тео и Моне хохочут вместе с папой. За соседним с ними столиком Олив разговаривает с Николь. Колм сидит там же, уткнулся в мобильник.

– Я почувствовала: что-то сдвинулось, – говорит она.

– Что ты имеешь в виду? – Большие карие глаза Рамоны становятся еще больше.

– Точно не знаю, – говорит Винсент.

– Ты счастлива?

– А ты?

– Я да. И хочу, чтобы ты тоже была счастлива, – говорит Рамона с грустным лицом.

Среди подруг Винсент Рамона самая добрая. Она из тех женщин, которые возят с собой в машине всякие снеки и подарочные карты, чтобы раздавать стоящим на перекрестках бездомным. Из тех женщин, которые ухаживают за общинными садами старичков и выдирают сорняки, когда те сами не могут. Она переживает, когда окружающие ее люди несчастливы. Она переживает, когда ее цыплята несчастливы. Бывало, что во время их разговоров Рамона принималась рассказывать, как подумала, будто один цыпленок или лама впали в депрессию, или будто кроликам не хватало внимания, и она перенесла их из сарая в дом.

Рамона рыдала вместе с Винсент, когда открылась тайна Киллиана. Плакала о том, как расстроилась Винсент и как все это вынуждает лучшую подругу уехать, и плакала, потому что дала трещину их четверка. Рамона болела за то, чтобы Винсент и Киллиан продержались и остались вместе. Питер тоже. Винсент бросает взгляд на Питера, и он, видимо, чувствует это, потому что оборачивается и встречается с ней взглядом. Его глаза загораются, он улыбается ей.

– Как хорошо смотреть на тебя, Винсент Уайльд. Сколько раз за этот уикенд я это сказал? – говорит Питер с типичным акцентом штата Теннесси. Питер – еще один мужчина в жизни Винсент, к которому она чувствует привязанность, как к брату. Они с Рамоной очень давно вместе, и он всегда был замечательный. К тому же рыжей масти. К рыжим Винсент всегда питала симпатию.

– Ну, мне это слышать не надоедает! – улыбаясь в ответ, говорит Винсент.

Киллиан пьет кофе и наблюдает за ней. Она помнит вчерашние поцелуи. Они уже практически полжизни целуются. Она помнит их взаимное желание, работающее вхолостую.

К их столу подходят ее родители. Папа кладет руку ей на плечо, Винсент накрывает ее своей рукой. Мама разговаривает с Рамоной, и к ним подходит Тео, который вступает в разговор с Киллианом и Питером. Но тут их перебивает Колм, который подходит и обнимает Тео. В ресторане шумно и людно, все происходит одновременно.

Это ее семья.

Возможно, в Париже она совсем другая женщина, и та парижская женщина – и есть она настоящая. Но будучи сейчас в Нью-Йорке, в окружении всей семьи, она потрясена тем, как они любят друг друга. Сколько всего они друг другу простили.

Она пока не готова от всего этого отказаться, даже после того, что сделал Киллиан.

И она не несчастлива, но…

Она была бы счастливее, если бы могла раздвоиться.

Прежде чем уехать с Николь в аэропорт, Колм заходит в номер Винсент, где она, Олив и Киллиан сидят и вполглаза смотрят телевизор – Олив переключает каналы. Некоторое время шел «Форсаж», потом программа о ремонте жилья. Теперь идет программа о путешествиях, и молодая ведущая отправляется во Вьетнам в поисках самой острой лапши, которая там имеется.

– Ты вернешься в Кентукки ко Дню благодарения? К Рождеству? – спрашивает Колм у Винсент. Они сидят за столом у окна.

Олив положила голову отцу на колени, и Киллиан нежно гладит ее по волосам. Винсент, глядя на них, не может не расчувствоваться. Как им удалось подняться до такого уровня великодушия? Воздух пропитан магией, и почти кажется, что ничего плохого в их семье не случилось, но почему? Неужели просто потому, что она уехала? Просто потому, что они какое-то время были врозь? Какая доля их счастья зависит от нее? Если сказать «да» Лу и «нет» Киллиану, значит, сказать навсегда «нет» и вот этому всему?

– Мне бы хотелось найти время до того, чтобы нам где-то собраться… вместе с Талли, – говорит Винсент.

Олив вскакивает.

– Правда? То есть ты и раньше говорила, но считаешь, это действительно произойдет? Ты этого хочешь? – Последний вопрос она адресует Киллиану.

– Да. Разумеется. Конечно, хочу, – кивая, говорит он.

– Может, просто сделать это на Рождество? – предлагает Колм. – Здесь или там, для меня значения не имеет.

– Для меня тоже, – говорит Винсент. Можно встретиться в Дублине. Талли может приехать в Кентукки. Нью-Йорк в декабре прекрасен.

Но нет, не Париж. В Париже нельзя. Париж принадлежит ей.

– Я с ним поговорю и что-нибудь решу, – говорит Киллиан.

– Мне так не хватало этого – побыть с вами вот так. Мои маленькие… – Винсент теперь вовсю плачет.

– Мама, не надо! – качая головой, говорит Олив. Она выпячивает нижнюю губу в фальшивой гримасе, это смешит Винсент.

– Скоро у нас будет конкретный план. Было бы хорошо жить в ожидании этой встречи, – говорит Колм. Он бросает взгляд на мобильник и сообщает, что через десять минут должен идти. Винсент заверяет его, что понимает и, конечно, она в порядке, с ней все будет хорошо.

Колм и Николь улетают после обеда. Рамона и Питер – к вечеру. Моне и Олив утром на такси вместе поедут в аэропорт имени Джона Кеннеди, откуда улетят одна в Калифорнию, другая в Теннесси. Семья Тео до конца недели остается в Нью-Йорке, ее родители тоже. Киллиан прощается с матерью, которая поздним рейсом летит в Сан-Франциско.

Винсент, Киллиан и Олив ужинают с ее братом, сестрой и родителями в модном стейк-хаусе в Гринвич Виллидж. Папа решил пошутить и спрашивает Киллиана, согласен ли тот, чтобы папа оплатил счет, напомнив, что в «Полураскрытой розе» Киан за такое осудил родителей. Когда Винсент пересказала папе эту сцену, он с любовью коснулся ее лица. Они вместе посмеялись, ведь все это так глупо.

– Я уже лично извинился перед всеми вами, но хочу сделать это еще раз. Я стал другим человеком. И хотя это и было всего-то год назад, но, поверьте, я за этот год прошел более чем серьезную эволюцию. Чуть не потерял семью и больше никогда не поступлю так, чтобы опять поставить ее под удар, – говорит Киллиан.

Соломон протягивает руку Киллиану, тот пожимает ее.

– Я нисколько не сомневаюсь, что ты ничего такого больше не сделаешь, мистер Уайльд. Ни по отношению к моей дочери, ни по отношению к моим внукам. Обо мне не беспокойся. Я все равно не читал этот чертов роман, – серьезно говорит Соломон. Винсент вся кипит, вспоминая, как папа и Лу пили виски в Амстердаме и слушали вместе пластинки. Она благодарна родным, что хранят секрет и не дали вырваться ни одному слову.

– Я сказала Винни, чтобы копы были наготове, если вдруг ты меня разозлишь, – громко говорит сидящая по другую сторону стола Моне.

– За что я тебя и люблю, Моне, – говорит Киллиан.

Тео молчит и ухмыляется, Винсент откашливается.

– По-моему, можно уже сменить тему, – говорит она.

– Честное слово, такой поразительной семейки на всей земле не найти. Вот приеду домой и буду, к чертям, целую неделю спать, – говорит Олив и тут же прикрывает рот рукой, извиняясь перед бабушкой и дедушкой за вырвавшееся ругательство. Киллиан, улыбаясь, кладет руку на спинку ее стула.

Винсент опять в слезах, когда прощается с Моне и Олив, да она уже и счет потеряла, сколько раз плакала за этот уикенд.

Потом она и Тео идут на долгую прогулку, и он рассказывает ей, что ему и Ивонн, скорее всего, предстоит расстаться. Он говорит, что вместе с ними в Нью-Йорк приехала сестра Ивонн, которая остановилась в другом отеле, где сейчас и находится сама Ивонн; дочери там, с ней. Тео утром тоже выезжает из отеля и остаток недели проведет у друга в Гарлеме. Винсент говорит, что сожалеет по поводу Ивонн, но он вроде не огорчен. Скорее, испытывает облегчение.

– Кстати, с Лу ты совсем другая. Я заметил, – говорит он, когда они идут мимо Флэтайрон-билдинг, направляясь к Вашингтон-Сквер-парку. На улице жарко, но ветерок приятный. Киллиан на пробежке, и Винсент представляет, что они случайно натыкаются на него, потного, в шортах и с наушниками.

– Уж не хочешь ли ты этим сказать, что мне следует развестись с Киллианом, а нам с Лу, тобой и твоей следующей женщиной всем вместе затеряться где-нибудь в Европе? – беря его под руку, говорит она.

– Ух ты. Ну, раз уж ты об этом заговорила…

– Другая в каком смысле? – интересуется она, когда они переходят Двадцать первую улицу.

– Ну, не знаю. Какая-то более… открытая и раскрепощенная… может быть, просто потому что на самом деле я никогда не видел тебя ни с кем, кроме Киллиана. Впрочем, это не столько о них… сколько о тебе. Знаешь, у тебя все будет хорошо, как бы там ни было.

– И у тебя.

– Понятно. – Тео кивает. – Может, с нами что-то не так? Мы фрики?

– Определенно, – говорит она. Состроив друг другу рожи, они смеются. – Ах, как я скучаю по Парижу, – жалуется она, когда они переходят Пятнадцатую улицу. – В Нью-Йорке хорошо, но я устала от американцев. Чертова политика и патриотическое размахивание флагом, от которого хочется умереть. Дайте мне проблемы другой страны, а не эти. То есть все хотят съездить в Париж, правда ведь? А я хочу умереть в Париже. Дожить до глубокой старости, покуривая в открытые окна, вплетая в волосы цветы… с истекающим соком манго у меня на коленях.

– Вот оно, это жестокое проклятье, не так ли? Где бы ты ни был, ты всегда скучаешь по Парижу. В твоих словах поэзия… так красиво, – говорит Тео с таким чувством, какого она не слышала от него очень давно. Возможно, слезы у него на глазах она себе вообразила, зато свои собственные – она точно знает – настоящие. Старший брат обнимает ее за плечи.

Кому: TullyHawke@gmail.com

От кого: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

Тема: Прямая передача из Нью-Йорка

Привет, Талли! Посылаю тебе фотки со свадьбы! На одной чудесная пара, на другой – все мы, включая моих сестру, брата и его дочерей, а также наших родителей. Нам тебя не хватало! Киллиан скоро сообщит о реальных планах до конца года всем нам встретиться. Возможно, уже сообщил? Нам все равно где. Можно здесь, а можем и в Дублин прилететь. Что думаешь ты?

Твоей маме это не покажется странным? Мне правда хочется, чтобы для всех все прошло с минимальными потерями.

Я рассказала Киллиану, что мы с тобой переписываемся и все такое, так что можешь теперь обсуждать или не обсуждать с ним это, сколько захочешь.

Знаю, что не так давно мы уже брали фиолетовый цвет, но он у меня любимый… уж прости! Гуляя в Центральном парке по Зимнему саду, я видела фиолетовые гортензии. А выходя из дома, заметила очаровательную парочку близнецов в фиолетовых платьицах.

Надеюсь, вчерашний концерт прошел хорошо!

Через несколько дней я отсюда уезжаю. Очень, до боли, скучаю по Парижу.

До скорого!

С любовью,

В

PS: Не выбрать ли тебе цвет на следующую неделю?

Кому: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

От кого: TullyHawke@gmail.com

Тема: Re: Прямая передача из Нью-Йорка

Винсент,

Мне очень нравится фотка, где вы все. И это почти невероятно, потому что платье у твоей мамы тоже фиолетовое. 😊 Не стоит извиняться, что у нас опять фиолетовый. Он мне нравится. Имер купила на днях новые ножницы с фиолетовыми ручками и радостно их мне продемонстрировала, потому что знает о нашей с тобой игре. Она их специально выбрала… то есть представляешь, как мило?

Концерт вчера прошел просто отлично. Спасибо, что помнишь. Это определенно крупнейшее мероприятие из тех, где мне доводилось играть. Я еще долго буду наслаждаться этим чувством. 😊 Собираюсь написать твоему папе, как только допишу это письмо.

С Киллианом я об этом пока не говорил, но мне нравится идея где-то встретиться. (!!) Признаюсь, что волнуюсь! Я готов, но в то же время мне страшно быть вместе со всеми… Понимаю, что я белая ворона, уж поверь мне. Но ведь мы все взрослые.

Солоко теперь тоже в списке необходимых встреч!

А про маму не волнуйся. Я уже с ней это обсудил. Говорю же, она классная.

Счастливого пути!

Le grá,

Талли

PS: Давай опять возьмем желтый.

Кому: TullyHawke@gmail.com

От кого: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

Тема: Re: Прямая передача из Нью-Йорка

Дорогой Талли!

Ура желтому!

Папа тоже очень хочет с тобой встретиться! Он надолго не задерживается в одном месте. Он обязательно сообщит тебе, когда в следующий раз будет недалеко от Дублина.

Кстати! Ты не белая ворона. Ты наша родня. Мы любим тебя.

Кому: VincentRaphaelaWilde@gmail.com

От кого: TullyHawke@gmail.com

Тема: Re: Прямая передача из Нью-Йорка

Спасибо, Винсент. Я вас всех тоже люблю.

Остаток недели в Нью-Йорке Винсент целиком посвящает прогулкам с Киллианом в Центральном парке и совместным завтракам, обедам и ужинам. Она в одиночку совершает поход по магазинам, пока ждет его после тренировки по скалолазанию. Он спрашивает ее, можно ли ему пойти, оставив ее одну, и она соглашается. Покупает себе фалафель и, сидя на солнце на траве, в первый раз после отъезда звонит Лу по FaceTime. Он у нее в квартире и очень взбудоражен. Без конца говорит, что скучает. И из-за того, что она так далеко и ее чувства сплелись и перемешались, на долю секунды его напор кажется ей немного приторным, как застрявшая в зубах ириска.

За эту мысль она сама себя ненавидит.

Но! Она рада его видеть и убедиться, что Париж на месте, а Лу все еще там. Она рада видеть свою кровать и одеяла, на которых он лежит, его темные волосы, рассыпанные по ее подушке, как разлитые чернила. Прощаясь, он говорит ей, что любит, и она отвечает тем же.

Увидев выходящего из спортзала Киллиана, красного и потного, она позволяет ему целовать и целовать себя – наверное, потому что любит его так, как не сможет больше любить никого и никогда, и, наверное, он тоже это знает. Наверное, Лу любит парижскую Винсент, а Киллиан любит ту, которая в Нью-Йорке и Кентукки. Наверное, все это правда.

– Когда ты уехала в Париж, я думал, что нам ни за что во всем это не разобраться. Я заслужил, знаю. Но я просто подумал, что ты решила сдаться, – в темноте номера в отеле говорит Киллиан.

Они целовались так долго, что губы онемели, и он провел большим пальцем по ее груди. Она мягко оттолкнула его. Теперь она лежит и почти спит, но Киллиан сидит на кровати – он сексуально неудовлетворен и настроен поболтать.

– Я решила сдаться, – бормочет она.

– А сейчас?

Он оттягивает бретельку ее топа и касается татуировки.

– Не знаю. Купи виллу, тогда поговорим.

– Я дам тебе все, что захочешь, любовь моя. – Он целует плечо, шею. – Тебе обязательно возвращаться в Париж? Можно мне с тобой? – Он напоминает ей, что у него отпуск и что поехать он может. Он свободен.

– Киллиан, нет. Да, обязательно. И нет, тебе со мной нельзя. Париж мой.

– Я не могу без тебя, – говорит он.

Или это «я не могу поехать без тебя».

Винсент не уточняет.

Плейлист Винсент для путешествия самолет Нью-Йорк Сити – Париж

“Les Champs-Elysées” by Joe Dassin

“C’est si bon” by Yves Montand

“La mer” by Charles Trenet

“Paris” by Édith Piaf

“Je veux” by Zaz

“I Love Paris” by Frank Sinatra

“Tous les garçons et les filles” by Françoise Hardy

“Ne me quitte pas” by Nina Simone

“Le moulin” by Yann Tiersen

“Un jour comme un autre” by Anna Karina

“La bohème” by Charles Aznavour

“Le temps est bon” by Isabelle Pierre

“Une belle histoire” by Michel Fugain et le Big Bazar

“Les amoureux des bancs publics” by Georges Brassens

“Le temps de l’amour” by Françoise Hardy

“Il est cinq heures, Paris s’éveille” by Jacques Dutronc

“Je t’aime tant” by Julie Delpy

“Je cherche un homme” by Eartha Kitt

“April in Paris” by Billie Holiday

“J’ai deux amours” by Madeleine Peyroux

7

Лу у нее в спальне делает стойку на руках.

– Осторожнее, Лу! Книги! – предупреждает Винсент. Только что он лежал с ней на кровати, они оба были в нижнем белье и, скрестив ноги, играли в ладоши. – К тому же у нас только что был секс, и тебе стойка на руках вообще не нужна!

Она вернулась поздно вечером накануне, сказав Лу, чтобы не ждал. Он спал в ее постели, голый, и тогда она сняла с себя одежду и забралась к нему. Они занялись сексом дважды, и Лу обращался с ней, как будто она воскресла из мертвых.

Когда Лу был внутри, она вспоминала Киллиана, жалея, что не в состоянии усилием воли заставить себя заглянуть далеко в будущее и понять, чего она хочет на самом деле.

Париж и Лу слепились вместе, и она не могла отодрать их друг от друга. Ее любовь к городу и ее любовь к нему уже много месяцев как перемешались, впитались друг в друга и легли красивым рисунком ей на сердце. Переводная картинка. Она чувствует, что ведет себя глубоко двулично, когда сама с собой ведет разговор о Киллиане. Его красота, его врожденное обаяние… в Нью-Йорке они подействовали на нее точно так же, как в восемнадцать лет, обвораживая ее. Винсент продолжает отделять его образ от его поступков и находить ему отговорки, ведь он Киллиан, ее Киллиан, и она будет любить его вечно.

* * *

– Ой, на этот раз я просто валяю дурака, – аккуратно приземлившись на ноги, поясняет Лу. – Хочется немного подурачиться.

– Сегодня я открываю магазин, и хотя это не значит, что тебе надо уйти, но у меня действительно много работы.

– А что у нас сегодня?

– Vendredi[160], – отвечает Винсент. Пятницу переводить ей нравится.

– У «Анчоуса» сегодня концерт. Прости, забыл тебе сказать.

– О'кей… э-э, возможно, я смогу прийти. – Она еще не акклиматизировалась после перелета, но не прочь выйти, если успеет все подготовить для утренней отправки на почте.

– Не переживай, как получится. Только напиши мне потом, ладно? – Он берет с кровати трусы и надевает их. Она наклоняется вперед, подставляя губы.

«Ле Маре». Агат у входа в клуб в чем-то полосатом и черных балетках.

– Bonsoir![161] Смотри, как по-французски ты выглядишь! – говорит Винсент. Не давая Агат времени ответить, Винсент извиняется за то, что случилось возле стенного шкафа, когда она примеряла платья.

– Да ладно! Перестань! Я обожаю тебя такой, какая ты есть. Ой, как это мило и очень по-американски с твоей стороны – извиниться, хотя ты не совершила ничего плохого. Я бы так не смогла, – потрепав ее по щеке, говорит Агат.

– Вот уж не хотела, чтобы между нами оставалась какая-то неловкость.

– Волноваться нужно не обо мне, – прямо в ухо говорит Агат и сжимает ее плечо. Винсент оборачивается: к ним подходят Батист и Мина.

Батист улыбается, и лицо Мины выражает что-то, что Мина может считать улыбкой, но больше похоже на выражение, когда сдерживают противную отрыжку. Винсент видела ее настоящую улыбку, и это не она.

– Привет, Винсент. Поговорим? Всего минуту? – оказавшись перед Винсент, предлагает Мина. Винсент ничего не отвечает, просто отходит за Миной в сторону. Батист и Агат, оставшись по другую сторону от входа, продолжают переговариваться. Винсент до предела измотана перелетом и работой, но то, что Мину больше заботят отношения Винсент с Лу, чем собственный муж в трех метрах от нее со своей любовницей, она считает просто внеземной чепухой, и ей уже хочется лечь прямо на тротуар и заорать, а потом уснуть.

На Мине красуется пара серег «Go Wilde!», которую Батист купил ей на Рождество, – фиолетовые и терракотовые прямоугольники болтаются под ее прической с загнутыми наружу кончиками.

– Понимаешь, наверное, я всегда буду немного стервозно относиться к твоим отношениям с моим младшим кузеном, потому что он… ну… он мой младший кузен. Но Б говорит, ты думаешь, что я тебя терпеть не могу, а это глупость! Мы же взрослые люди, не школьники, – добавляет Мина.

Винсент не уверена, возможно, ей бы больше хотелось поспорить с Миной, не устань она так сильно. Наверное, решение пойти было ошибкой, но она уже здесь, а Мина сделала паузу и смотрит выжидательно, ждет ответа.

– Мина, успокойся, бога ради. Если тебе надо кого-нибудь не любить, не люби меня. Но ты отказываешься… и вот на тебе, – говорит Агат, становясь рядом с Винсент.

– Агат, вообще-то, дело в Лу… – начинает Мина.

Батист тоже уже рядом, стоит на тротуаре, невозмутимый, как облако в безветренный день. Встретившись с Винсент глазами, он подмигивает ей.

– Дело не в Лу, а во мне, и все потому, что Винсент моя дорогая подруга. Просто оставь это, честное слово, – говорит Агат и берет Винсент за руку.

– Кажется, мне и говорить-то ничего не надо, если честно, – отвечает Винсент.

Мимо них ко входу протискивается группа молодых ребят. На одном из них такая же футболка с «Анчоусом», как у Винсент.

– Думаю, нам нужно зайти внутрь и получить удовольствие от концерта, non? – предлагает Батист, как будто отец семейства, пытающийся умерить ссору детей.

– Дело тут не в Лу, – тихо говорит Агат, обращаясь к Винсент и не отпуская ее руки.

Лицо Мины смягчается, она признает поражение. Агат легко толкает Винсент в бок, и они входят в здание, оставив Батиста и Мину на тротуаре одних.

Когда концерт заканчивается, Винсент заглядывает в мобильник – там сообщение с пожеланием спокойной ночи от Киллиана, который ждет не дождется, когда снова ее увидит. Он пишет дальше.

Что насчет августа?

Ты успеешь закончить все

дела в Париже?

Можем поехать куда-нибудь,

если ты не устала

путешествовать? В Италию?

Люблю тебя.

Она отвечает:

Август… наверное, да.

Ты же знаешь, Италия

всегда меня привлекает.

Они это потом обсудят. Как только она свяжет себя каким-то одним обязательством, все остальные фрагменты ее жизни непременно сойдутся вместе каким-нибудь разумным образом.

Лу загружает вещи и прощается с членами группы, потом подходит к освещенной уличным фонарем Винсент. Мина и Агат теперь дружелюбно болтают, и Винсент никогда их не понять, нечего даже и пытаться. Слишком многого она не знает, да и не хочет знать. Главное, чтобы ее во все это не впутывали, вот и все!

– Хочешь прогуляться? – поговорив с Батистом и Агат и перебросившись парой слов с кузиной, спрашивает Лу. Обычно они целуются в щеки и обнимаются на прощание, но сегодня Лу просто машет Мине рукой. И хотя Винсент в полной мере не наслаждается этим чувством, все-таки она немного рада, что его отношения с Миной не вернулись в нормальное русло. – Ой, погоди. Познакомься. Лизетт. Моя сестра, – говорит Лу и трогает за руку молодую женщину, которая разговаривает с Эмилиано.

– О, привет. Привет, Лизетт. Меня зовут Винсент, – протягивая руку, говорит она.

Но Лизетт просто берет и целует Винсент в обе щеки.

– Вот она, женщина, покорившая сердце моего старшего брата, – грозя ей пальцем и улыбаясь, говорит Лизетт.

Сестра Лу точно такая же, как на фотографиях в квартире у Лу. Винсент, наверное, ее и сама бы узнала, если бы не усталость. Или недомогание. Может, и то, и другое. Она начинает плохо себя чувствовать, но все равно улыбается Лизетт и говорит, как обожает Лу.

– Но ты ведь скоро уезжаешь из Парижа? Что будет? – спрашивает Лизетт. Лу смотрит на Винсент, и ей кажется, что все вокруг ждут от нее ответа на этот вопрос, но она его не знает. Пока не знает. Не знает, и все тут!

– Ты подала заявление, чтобы получить вид на жительство? – спрашивает Мина.

– Нет пока, – покрываясь потом, говорит Винсент.

– Когда истекает твоя рабочая виза? – продолжает Мина. Теперь она говорит с Винсент профессиональным тоном, будто она и есть тот теряющий терпение человек за стойкой в посольстве, а Винсент – тупая, запутавшаяся американка.

– Э-э, скоро. До конца этого месяца.

Она так и не поговорила о визе с мистером Лораном, и хотя и пыталась прочитать онлайн правила, но все было так запутано, что она бросила свои попытки.

– Тогда подавать уже поздно. Тебе, разумеется, обязательно надо пойти и удостовериться, потому что я не до конца уверена… но ты, видимо, слишком затянула, – говорит Мина.

– Здесь могут быть какие-то ходы, ведь квартира принадлежит твоим родителям. Давай, я тебе помогу? – вступает Батист. Агат вторит ему, выражая те же чувства.

– Куда бы ты ни отправилась, брата тебе придется взять с собой, иначе он с ума сойдет! – с жаром говорит Лизетт, улыбаясь ему. Лу тоже улыбается, но Винсент понимает, что он расстроен.

* * *

Она прощаются со всеми и отрываются от группы. Лу молчит.

– Забыла поговорить с мистером Лораном о визе. Я что-нибудь придумаю, – коснувшись его руки, говорит она.

– Или… ты уедешь, и я тебя больше никогда не увижу, – лавируя между велосипедом и двумя низкими столбиками на тротуаре, говорит Лу.

– Нет, Лу. Нет. На это ушло время, но теперь я действительно чувствую себя парижанкой. Ушло чувство вины, что я недостаточно знаю французский, потому что теперь я его знаю довольно хорошо! Когда я приехала сюда в прошлом году, я волновалась каждый раз, когда шла в pharmacie, а вот пришла туда недавно и с тем же парнем все время говорила на французском. И хотела тебе об этом рассказать! Просто у меня в мозгу должна была открыться дверка… и теперь она распахнута настежь. Неужели ты правда думаешь, что я хочу отсюда уехать? – Винсент обводит рукой все вокруг. Все. Она прожила в Париже почти год, и сейчас они идут по rue des Archives, которая здесь с тринадцатого века. Париж – живое и дышащее существо, обхватившее ее своими щупальцами.

Сегодня она слишком устала, чтобы долго ходить.

– Тогда провожу тебя до дома, – останавливаясь, говорит он и протягивает ей руку.

Когда они оказываются в квартире, ей уже совсем нехорошо. Она идет в ванную почистить зубы и умыться. Когда она заканчивает, Лу в нижнем белье лежит у нее на кровати и листает книгу стихов Филлис Уитли.

– Как романтично выйти из ванной и увидеть, что ты в постели читаешь стихи. Спасибо, – говорит Винсент. Помазав руки кремом, она забирается под одеяло. Он кладет книгу на тумбочку и залезает к ней.

– Мы поссорились? Думаю, что нет, но такое чувство, что да.

– Прости, что у тебя такое чувство. Я не думаю, что мы поссорились. Просто я устала и не очень хорошо себя чувствую, – говорит она и выключает свет.

Они ложатся «ложкой» и засыпают.

Утром Лу готовит ей тост и чай и хочет удостовериться, что с ней ничего не случится, если он уйдет поиграть в парке в футбол, но если что, он никуда не пойдет. Она заверяет его, что все в порядке. Просто все вместе, видимо, дало такой эффект. Она почти всегда после самолета заболевает, плюс смена часовых поясов и ПМС, не говоря уже о последствиях встречи в Нью-Йорке со всей семьей. Все это настигло ее, и она ужасно себя чувствует.

Лу говорит, что принесет потом поесть и может помочь, если у нее есть работа.

Когда он уходит, она радуется тишине.

Она еще какое-то время спит. Потом звонит по FaceTime Олив, которая никак не может решить, постричься ли ей как Зилла и Джин Сиберг или просто сделать челку.

8

Но в первый же день задержки Винсент понимает, что беременна. Она знает. Задержек у нее не бывает, а для менопаузы слишком рано – она уже раз пять спрашивала у врача о симптомах перименопаузы, но ни одного из них у нее нет.

У нее было две беременности. Она знает.

Как и знает, когда именно это произошло. Чертова опера. Золотое платье, смокинг. Они начали в кухне и едва успели добраться до спальни.

Презервативов в тумбочке не оказалось.

Киллиан сделал вазектомию. Им не приходилось думать о презервативах уже двадцать лет! Это был единственный раз, когда они с Лу не были очень-очень осторожны, и Винсент подумала: каковы шансы?

Каковы шансы, что сорокачетырехлетняя женщина в Париже забеременеет, однажды поступив совершенно безрассудно?

Как будто в Париже предохраняться вообще необязательно.

Она покупает в аптеке тест, просто чтобы удостовериться, и, проделав все, что нужно, и сев на пол в ванной с положительной описанной тест-полоской в руке, рыдает с открытым ртом, утирая сопли.

Вернувшись в постель, она проверяет телефон: там сообщение от Киллиана, что он с нетерпением ждет августа и их новой встречи.

Киллиан. СНАЧАЛА ДАЙ

ПЕРЕЖИТЬ ОСТАТОК ИЮЛЯ.

Я пока точно не знаю, что

чувствую!!

Она больше не может сдерживаться перед ним. Это гормоны! Особенно гормоны беременности! Из-за них она совершенно не владеет собой, и возможно, если она скажет ему об этом… если скажет, что забеременела от любовника, все может закончиться.

Она швыряет телефон на пол и опять плачет. Хочет рассказать Моне, но та слишком далеко. Рамона не знает о Лу. Миссис Лоран слишком близка с Авророй. Единственная женщина в Париже, кому можно рассказать, это Агат.

Она уже на день опаздывает с заказами «Go Wilde!», а они после клипа Зиллы и статьи в журнале все продолжают приходить. Мобильник постоянно вибрирует. Она поднимает голову и доползает до него.

Пропущенный звонок Киллиана и четыре новых сообщения.

Вилла. ТВОЯ вилла.

Наша вилла.

Я пробовал тебе

дозвониться,

чтобы ты слышала мой

голос, но она НАША.

Встретимся в Тоскане,

в августе?

Обещаю ни в чем на тебя не

давить. Просто хочу, чтобы

ты ее увидела.

Я слетал туда в июне

и стойко держался, чтобы

увидеть, как пройдет наша

встреча в Нью-Йорке,

и дождаться момента, чтобы

сообщить тебе.

Снова лечу туда в августе,

буду ждать тебя.

Он прислал ссылку на виллу в Серравалле-Пистойезе, Пистойя, Тоскана.

Он прислал множество фотографий.

Он прислал себя в белой льняной рубашке и коричневых брюках, стоящего в дверях.

Она пытается осознать, что пока она держала в тайне свою поездку с Лу, Киллиан тоже держал в тайне свое итальянское путешествие.

Она щелкает по приложениям на телефоне, будто в трансе, выжидая целый час, только потом отвечает:

Что??? Киллиан, это мечта.

Не знаю, что сказать.

Не могу в это поверить.

Что нам теперь с ней

делать?

Жить там! Останавливаться,

когда захочется! Сдавать,

когда нас нет!

Делай с ней что хочешь, она

твоя.

Ты сказала, что ничего

серебряного на двадцать

пятую годовщину

не хочешь, вот оно,

несеребряное.

Это БЛАГО, родившееся

из всего того дерьма, что

я совершил, Вин,

Так оно и есть.

Позвони мне поскорее,

пожалуйста!

Позвоню. Скоро позвоню.

Но сначала она звонит Агат и просит приехать. Агат говорит, что будет минут через двадцать. Винсент просит ее привезти целый пакет pain au chocolat, потому что не представляет, что сможет проглотить что-то, помимо хлеба и мятного чая.

– Даже не верится, что ты мне сказала. Ты ведь не любишь никому ничего рассказывать, – крепко обняв ее, так что Винсент едва может дышать, говорит Агат и нежно гладит ее по волосам.

– Ты так успешно держала в секрете все о себе с Батистом, что я вполне доверяю это тебе, – говорит Винсент. Отщипнув кусочек булки, она жует ее. Они на ее кровати, окна открыты. Винсент слышит сирену, крестится и снова плачет.

– Вот тебе тоже сенсационная новость, если ты еще не знаешь… Я пару лет назад забеременела. От Батиста. Но потеряла ребенка. Ну, это был еще не ребенок… погибшее плодное яйцо. Я даже размышляла, не оставить ли ребенка, до того как потеряла его. Батист тоже его хотел. Случившееся меня неожиданно сильно расстроило, его тоже. Нам было очень тяжело это пережить. Плюс Мина, которая категорически против чьих бы то ни было детей. Знакома с ней? Она несколько вздорная, – смеясь сквозь слезы, говорит Агат.

Винсент говорит ей, что очень сожалеет, и тоже смеется сквозь слезы – что удивительно, если подумать о ее состоянии и об абсурдности происходящего.

– Боже мой, я слишком стара для этого. Я уже рожала! Мои дети выросли! – говорит позже Винсент, прикладывая ладони к животу.

– Как ты думаешь, что скажет Лу?

Винсент задумывается на полминуты.

– Понятия не имею, правда, – говорит она. Больше ничего ей в голову не приходит. – Скажу ему прямо сегодня, он все равно поймет, что что-то не так. Он все чувствует.

– Понятно. Он чрезвычайно чувствителен. Идет в наборе с Лу 7000, – говорит Агат, и Винсент снова смеется, пока рациональная часть мозга наверстывает время.

После ухода Агат Винсент принимает душ и выжидает еще час, прежде чем позвонить Киллиану. Восторг по поводу виллы у нее искренний, и она довольна, что притворяться не приходится.

И вот оно, опять: голос Киллиана мгновенно возвращает ее в реальность и их совместную жизнь. Как можно не встретиться с мужем в Тоскане, на вилле, которую он купил для нее? Не сделать это было бы сумасшествием, независимо от состояния ее утробы.

Она впервые благодарит его за виллу и сообщает, что, конечно, приедет. Сядет в поезд и приедет к нему. На протяжении всего разговора она все щелкает и щелкает по фотографиям виллы: цветы, бассейн, скульптуры в саду – и представляет себя там, обживающей ее. Обживающей ее вместе с мужем. Она предлагает пригласить детей, а также Талли и Шивон. Она просит его всем об этом рассказать и разослать фотографии, и чтобы август встроился в их расписание, особенно у Олив, которая ни за что не захочет пропускать занятия. Киллиан говорит: «Хорошо, да, о'кей», и спрашивает, уверена ли она насчет Талли и Шивон, и она говорит твердое «да». Она уверена.

Когда возвращается Лу, он спрашивает, как Винсент себя чувствует, и она говорит, что о'кей. Они идут к ней в спальню, где она принимается рассказывать ему о книге Киллиана, о Талли и о реальных причинах ее бегства в Париж.

Лу, потный после футбола, признается, что несколькими неделями ранее, когда зашел с Аполлоном и Ноэми в книжный магазин, увидел там «Полураскрытую розу». Целую стопку. Заметив на обложке имя Киллиана, он все понял. Он купил книгу и прочитал ее всю, размышляя, расскажет ли она ему что-нибудь и когда.

Винсент плачет на кровати. В последнее время Винсент все время плачет на кровати. Она хотела сначала все рассказать о книге, а потом – о беременности. Но теперь они увлечены темой Талли и тем, как ее муж мог так поступить.

– Не знаю, Лу. Я не знаю! Меня все об этом спрашивают, будто у меня есть ответ, но у меня его нет!

– Даже не знаю, как ты можешь простить его и вернуться после этого, – говорит Лу. Он сложил ладони на макушке – точно так же, как Киллиан, когда стоял в коридоре отеля. Она любит, и когда Лу тоже так делает, но это значения не имеет. Он мерит шагами ковер на полу у ее кровати.

– Я должна простить его, ведь он отец моих детей, – говорит Винсент. Слезы текут с новой силой не только при мысли, что Киллиан отец ее детей, но и что Лу отец крошечного почти-ребенка в ее утробе. – А кто сказал, что я к нему возвращаюсь?

Нить ее собственной истории ускользает от нее.

Что она говорила Лу про август? Она не может не поехать на виллу, но не останется ли ее сердце в Париже? И зачем ей тело без сердца?

– Ты возвращаешься к нему, я чувствую… Ты даже визу не продлила, – чуть повысив голос, говорит Лу.

Он больше не ходит. Она опять объясняет, что с визой произошла невинная ошибка. Да, примерно через неделю уехать ей придется, но это не значит, что она не может вернуться.

Она просит прощения за то, что не рассказала ему о книге, и выкладывает ему все остальное: о переписке с Талли и как он подружился с ее отцом. О вилле. Она показывает ему фотографии и открывает на телефоне приложение YouTube, показывает еще и страничку Талли.

Лу сидит на краю ее постели, смотрит на нее.

– И еще… и время, конечно, паршивое для такого разговора, ведь мы говорим совсем о другом… и я уже Агат сказала, потому что мне было необходимо сначала поговорить с женщиной… но, Лу, я беременна. И пока ты не успел ничего сказать, что бы вывело меня из себя, ребенок твой. С Киллианом я в Нью-Йорке не спала, к тому же так быстро не беременеют. С Киллианом я не спала больше года. Это случилось, когда мы ходили в оперу, в тумбочке не было презервативов. Это был вечер, когда было… мое платье и твой… смокинг. Если бы не это, не эти полоски и волосы… твои чертовы бедра, боже мой, – отмахиваясь от него, говорит Винсент.

«Кто такой Волк?» – спросила у нее дочь.

Кто боится этого доброго волка, сидящего у нее на кровати?

Темные глаза Лу мгновенно теплеют, краешек рта загибается кверху. Он тянется к ней, обнимает ее.

– Tu es sérieuse?[162] – шепчет он ей в ухо.

– Да! Лу! Я серьезно! Тебе не кажется, что у меня и так столько всего сейчас происходит? Считаешь, я буду что-то такое выдумывать, чтобы развлечься? – Она суетливо убирает волосы с лица.

– А ты хочешь этого ребенка? – осторожно спрашивает Лу. – Сразу скажу, что я бы хотел оставить его… если ты хочешь.

– C’est moi qui décide, – говорит она.

Они все молчат и молчат, но церковные колокола звонят.

– Тебе… безразлично, – прерывает молчание Лу. – И больше ты ничего об этом не скажешь?

– Безразлично? Нет! Я на долю секунды перестала плакать, и ты подумал, что мне безразлично? Так спешишь осудить мои чувства, а я даже еще не знаю, что чувствую! И кто так говорит? Безразлично?

– Прости. Пожалуйста… Просто я разучился тебя понимать, – говорит он. – Но если ты вместе с ребенком сбежишь в Италию, я ничего не смогу сделать. Ты исчезнешь, и я больше никогда не увижу тебя… вас обоих. – Он обхватывает голову руками.

– Лу… почему ты считаешь, что я… способна на такое? Как я могу так поступить?

Как же она устала. Хочется есть, и одновременно ощущение полного живота, кружится голова. Даже болит. Она помнит все эти ощущения с тех времен, когда была беременна Колмом и Олив. С Колмом они продолжались целых пятнадцать недель. С Олив было легче, или она постепенно привыкла, точно она не знала.

– И если оставлю… ты молодой… это будет мое решение, а от тебя я ничего не ожидаю. Мне не нужны твои деньги, и тебе не придется… ничего делать. Вот был бы ты старше! Я просто не могу не чувствовать, что краду у тебя время. Прости, но это так. Полный сумбур, – говорит Винсент.

Язык плохо ее слушается. И кажется, что она говорит о чьей-то еще жизни. Слова сказаны, но ни на слух, ни по ощущениям не воспринимаются как обозначающие реальность, которую ей предстоит осознать и в которой предстоит разобраться. Она уже отъединилась от ребенка, хотя бы на время, чтобы на практике увидеть и почувствовать эту реальность.

– Необязательно, чтобы был сумбур. Мы можем взглянуть на это по-другому. Изменить свой возраст я не могу, поэтому не знаю, что говорить, когда ты яростно гонишь меня прочь, – говорит Лу. Лицо у него печальное. Настолько, что она плачет.

– Помнишь, мы ехали на поезде в Лондон и я сказала тебе, что это будет как в трагедии… как в одной из тех старинных, написанных мужчинами книг, где женщина заводит любовника, занимается сексом для удовольствия и в конце умирает? С такими, как я, у вселенной разговор короткий. Это что-то вроде наказания. Беременна в сорок четыре года… в сорок пять рожать. И начинай все сначала. Даже не верится, если честно, что все это на самом деле. Я… мы натворили дел. Этим все сказано, – говорит она и лежащей возле ее ноги смятой салфеткой вытирает нос, промокает глаза.

Лу ложится на кровать и смотрит в потолок. Она спрашивает, о чем он думает.

– Не знаю.

– Лу, я ведь люблю тебя. Это как-то потерялось среди всего прочего, но зато правда. Люблю.

– Может, это не наказание. Может, мы ничего не натворили. Я хочу, чтобы ты оставила ребенка. Я мог бы купить тебе виллу. В Тоскане их полным-полно, – говорит он и тоже плачет, прижимая ладони к глазам.

Взгляд Винсент падает на полку.

Mon cœur mis à nu[163]. Bonjour tristesse. Vivre sa vie[164].

Она встает с кровати и подходит к стопке книг возле комода.

Достает «Два бегущих поезда» Августа Уилсона и, не произнося ни слова, держит так, чтобы Лу мог прочитать название.

– Quoi? – не понимает он.

Винсент, постучав пальцем по названию, прикладывает его к губам, делая знак молчать.

Поняв ее замысел, он вытаскивает «Корни»[165] и показывает ей. Она отвечает книгой «О дивный новый мир», а он уже берет в руки «Ночь нежна» Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда. У нее: «В поисках утраченного времени» Пруста. У него: «Поклонник вулканов» Сьюзен Зонтаг. После длительного раздумья она останавливается на книге «Их глаза видели Бога»[166]. А когда он показывает ей «Родню» Октавии Батлер, она снова принимается плакать.

Он заключает ее в объятия, и они плачут вместе, потому что все меняется, а иногда, когда все меняется, только и остается, что плакать.

Они перекусывают. Они спят.

Утром Винсент поднимается рано и пытается заняться кое-какой работой. Лу помогает ей с обжигом глины и упаковкой посылок. Перед началом занятия по созданию ювелирных украшений она занесет их на почту. Июль почти закончился, и ее время в музее тоже. На выходе из здания она встречает мистера Лорана, который грустно улыбается, напоминая ей об этом.

9

Мы состоим из воспоминаний. И это не шутка. Наш гиппокамп помогает нам их хранить и воспроизводить. Наш мозг в своих хранилищах содержит огромное богатство. Представьте себе наш мозг, нашу душу без воспоминаний. Думаю, вам захочется сохранить даже самые неприятные из них, если вам скажут, что вы можете одним махом потерять их все.

Что вы узнали, чему научились на этих занятиях по журналированию, что вы понесете с собой дальше? Что-то, к чему вернетесь через воспоминания? Есть ли у вас любимое воспоминание про наши занятия? Не обязательно возникшее в этих стенах, но и по дороге в музей, при входе в здание или выходе из него? Не думайте, что оно слишком мелкое, чтобы его вспоминать, или слишком крупное, чтобы пытаться его осознать.

Молодой человек, который посещает еще и занятия по созданию ювелирных изделий, рассказывает о том дне, когда они делились негативными воспоминаниями, и как истории, рассказанные остальными, заставили его понять, что не его одного в классе преследуют плохие воспоминания. Это дало ему возможность почувствовать более крепкую связь с остальными, не только в классе, но и в целом мире. Это чувство связи с другими вызывает в нем желание быть к людям добрее. Молодого человека зовут Гийом, он из Бордо.

Пожилая женщина делится историей про то, как примерно на полпути между ее домом и музеем ей стало жарко, и она остановилась, чтобы достать из рюкзака бутылку с водой. Она села у фонтана и увидела, что рядом умывается небольшая серая кошка. Они сидели вместе, два маленьких существа, которым понадобилось отдохнуть. Это помогло ей понять, что замедляться нормально и что она тоже зверь.

Винсент рассказывает о первом дне занятий. Как она уронила за дверью класса банку с цветными карандашами, и все остановились и помогли ей собрать их. Что это послужило отличным способом снять напряжение первого дня и что теперь она, наверное, будет нарочно так делать. Еще она делится счастливым воспоминанием о походе в оперу с другом. Как они шли в Оперу Гарнье и каким неподвижным было небо, когда они возвращались из театра к ее дому.

Лу вернулся на последнее занятие, не сводит с нее внимательных глаз и слушает всех, грызя кончик ручки. Он сидит прямо напротив нее в своей рубашке с подсолнухами, положив ногу щиколоткой на колено. Когда одна женщина делится воспоминанием о дне, когда она узнала, что беременна, Винсент кладет руку на живот. Подняв глаза, она видит, что Лу по-прежнему наблюдает за ней. Она потрясена, что стены музея не задрожали и не рухнули под тяжестью всего того, что осталось несказанным.

Однажды вечером я подошел к ее окну и наблюдал за ней, за ее движениями в освещенном помещении. Она не знала, что я там.

Однажды вечером я подошла к его окну и наблюдала за ним, за его движениями в освещенном помещении. Он не знал, что я там.

10

Плейлист Винсент для путешествия поезд Париж – Тоскана

“Une tigresse” by Anchois

“Come Back to Me” by Tully Hawke “The Girl from Ipanema” by Stan Getz and João Gilberto

“America” by Simon & Garfunkel

“Clay Pigeons” by John Prine

“Mambo Italiano” by Dean Martin

“Ain’t No Mountain High Enough” by Marvin Gaye and Tammi Terrell

“(What a) Wonderful World” by Sam Cooke

“Buona Sera” by Louis Prima

“Harvest Moon” by Neil Young

“Come Thou Fount of Every Blessing” by Sufjan Stevens

“Postcards from Italy” by Beirut

“Forever Young” by Rhiannon Giddens and Iron & Wine

“iMi” by Bon Iver

“Both Sides Now” by Joni Mitchell

“Gypsy” by Fleetwood Mac

“The Weakness in Me” by Joan Armatrading

“All I Want” by Toad the Wet Sprocket

“Butterfly” by BTS

“Delicate” by Damien Rice

Так долго на поезде Винсент одна еще никогда не ездила. Париж – Лион. Лион – Турин. Турин – Милан. Милан – Болонья. Болонья – Тоскана. Она сидит рядом с приятной пожилой итальянкой, которая напоминает ей бабушку. Винсент немного спит и через определенные промежутки времени ходит в туалет по-маленькому. Иногда ее тошнит. Она ест крекеры и пьет газировку.

Она сходила к врачу, сдала анализ крови, и врач сказал, что срок беременности почти шесть недель и спросил, не желают ли они через трансвагинальный ультразвук послушать сердцебиение. Да. Лу был с ней, улыбался и держал ее за руку, хотя она и говорила, что с ней все хорошо. Она не хотела все время напоминать ему, что она не какая-нибудь беспомощная девочка, которая никогда через это не проходила, поэтому не возражала, чтобы он касался ее плеча и спрашивал, как она. У Лу выступили на глазах слезы, когда он услышал легкий стук сердца их ребенка. Винсент, глядя в окно, находилась в каком-то заколдованном состоянии приятного изумления.

Агат по-прежнему была единственным человеком, которому она об этом рассказала. Винсент дала понять Лу, что не собирается препятствовать тому, чтобы он поделился новостью с друзьями, но просто считает, что об этом не стоит говорить, пока они точно не решат, что делать. При этом она не хотела, чтобы он ходил и носил эту тяжелую тайну в себе, поэтому разрешила рассказать Аполлону и Батисту, понимая, что, как только узнает Батист, тут же узнает и Мина.

Когда Винсент уезжала из Парижа, она пообещала сообщить Лу, как только доберется до Тосканы, но он все время писал ей, как он скучает, что он очень рад ребенку и что ничего не изменилось лишь оттого, что она ненадолго уезжает.

Он прислал ей песню, которую сочинил для ребенка. Он назвал ее «La lentille»[167], потому что врач сказал им, что сейчас ребенок размером с горошину. Лу снял на видео весь визит к врачу и даже подключил мобильник к кардиомонитору, чтобы как можно четче записать звук.

Фоном в песне, будто драм-машина, проносится туктуктуктуктуктук сердца их ребенка. Винсент в слезах слушает убаюкивающие гипнотические гудки, которые повторяются так долго, а итальянские деревни мелькают в окнах так быстро, что она уже и не знает: жизнь то ли кончается, то ли начинается.

Лу пишет опять.

Ребенок! Сделано в Париже.

Сделано в Париже. Она опять плачет и с нежностью вспоминает плачущую женщину, которую они с Лу видели в поезде по дороге в Лондон.

Женщина, сидящая рядом, касается ее руки и спрашивает, все ли в порядке, и Винсент кивает и говорит: «Да, спасибо». Она в порядке. Она рассказывает соседке, что беременна, и женщина говорит, что поняла это по лицу Винсент. У нее такой дар, и она никогда не ошибается, ни разу за семьдесят три года. Она говорит Винсент, что у ребенка будет копна волос и, наверное, будет мальчик, но это она отгадывает правильно не всегда, а чуть чаще, чем в половине случаев.

Добралась до Тосканы,

все хорошо! От видов дух

захватывает.

Но не переживай!

Я скучаю по тебе.

Рад слышать. Говори

со мной почаще,

Сент-Винсент.

Ладно?

Киллиан с букетом полевых цветов стоит прямо у вокзала рядом с маленьким желтым «Фиатом». Увидев Винсент, он широко разводит руки, и она оказывается в его объятиях. Он говорит, что очень рад ей и восхищается тем, как мило она выглядит в этом белом платье. Киллиан слегка помешан на ней в белых платьях, и поэтому она сначала не хотела его надевать, но ведь она его так любит – это легкое платье в «швейцарский горошек».

– У тебя горят щеки. В поезде было жарко? – касаясь ее волос, спрашивает Киллиан.

– Нет, было нормально. Я в порядке. – Он отдает ее цветы. – Спасибо, Киллиан.

Он грузит вещи в машину, они уезжают.

До виллы ехать полчаса на север, а когда они оказываются на месте, Винсент, не веря своим глазам, прикрывает рот рукой. Все выглядит еще более великолепно, чем на фото и чем она себе представляла: светлый и темный камень красиво и ярко выделяются на фоне синего, золотого и зеленого – прямо как в одном из ее любимых фильмов. Ей хочется задержаться здесь, но Киллиан берет ее за руку и ведет внутрь виллы, куда он привез что-то из ее оставшихся дома вещей, чтобы создать ощущение комфорта.

Серое, связанное косичкой одеяло с их кровати, подушка, которую она не взяла. Чайник и чашка, белые кружки для капучино. Кардиган, который она уже почти не носит, но носила раньше. Он аккуратно сложен на диване, и она, взяв его, подносит к лицу.

Пахнет их домом. Пахнет домом.

Из-за учебного расписания Олив они с Колмом прилетят только через два дня. Еще прилетают Талли и Шивон. Винсент сказала обоим, чтобы каждый привез близкого человека. Потом оказалось, что сестра Талли приехать не сможет. На вилле четыре спальни, места хватит всем.

В ту первую ночь вдвоем на вилле она не возражает против поцелуев Киллиана в постели, понимая, к чему все идет. И да, она скучала по нему, очень скучала. Он тот же, что и раньше, и он другой.

Он внутри, там же, где ребенок Лу.

Потом они сидят у открытого окна, едят один персик на двоих.

– Твой кулон мерцает… как маленькое пламя, – говорит сидящий по другую сторону свечи Киллиан и подается вперед, чтобы коснуться тигра.

У нее сладкие, липкие губы, и теперь уже она хранит большой секрет.

– Вина не хочешь? – спрашивает он.

– Нет.

– Почему?

– Потому.

– Ты когда-нибудь думаешь снова надеть обручальное кольцо? – спрашивает он.

– Возможно, – врет она в темноте.

Следующие два дня они лениво отдыхают под буггенвиллией, плавают в бирюзовом свечении. Готовят и едят. Делятся какими-то историями, которые сохранили друг для друга. Винсент рассказывает свои истории, как вышивальщица, работающая со сложным рисунком. То прошивая, то пропуская, обнажая лишь то, что ему позволено увидеть.

Они три раза вместе, и все три раза Винсент представляет, что она с Киллианом «до».

Все три раза она думает о Лу, хочет Лу и скучает о Лу.

Окна открыты. Белый жасмин в больших стаканах на обеих прикроватных тумбочках, и еще букет на комоде в бутылке из-под молока. Рядом тихо похрапывает Киллиан. В голубом свете она пишет je t’aime в Париж молодому мужчине, и он шлет ей je t’aime в ответ.

Этого недостаточно, и она выходит из спальни, звонит ему. Признается во всем осторожным шепотом.

Je suis désolée. Je suis désolée.

Винсент ложится обратно в постель и спит, окутанная своим французским парфюмом с лесистым ароматом, на ней огромная футболка с «Анчоусом» и больше ничего.

Ей снится Лу.

Талли Хоук такой же очаровательный в жизни, каким и представал в своих мейлах, и при встрече с ним Винсент плачет. Он выше ростом, чем она себе представляла, и немного полнее. Он бородатый и добродушный, восхищается их новым домом и обнимает ее, немного даже приподнимая в воздух. Он привез с собой свою девушку, Имер. Она тихая, по-летнему загорелая, с лучащимися глазами, на ней платье в полоску и белые кроссовки. Винсент не может сдержать слез, когда Талли встречается и впервые обнимается с Колмом и Олив. Он обнимает и Киллиана.

Шивон похожа на свои фотографии, но ниже ростом и меньше, чем Винсент представляла, но еще красивее. Ее даже охватывает какая-то абсурдная, ретроспективная ревность при мысли о ней вместе с Киллианом в Дублине. Шивон не сразу подходит к нему. С тех пор, когда они были тинейджерами, они видят друг друга в первый раз. Обнимая его, она плачет, и Винсент опять не может сдержать слез. Муж Шивон и Киллиан нерешительно улыбаются друг другу и пожимают руки.

Олив сделала короткую стрижку, и Винсент, подойдя на кухне к ней сзади, трогает остриженные кончики.

– Обожаю новую стрижку. А вдохновил меня Париж, – говорит Олив, изображая французский акцент. Она сидит и нарезает желтые перцы для соуса к пасте. Колм и Талли здесь же, сидят за столом и разговаривают. Николь и Имер у стойки режут салат, заправляют его.

На мобильном Колма играет музыка – песня, написанная его дедом Соломоном.

Винсент выходит подышать ранним августовским воздухом. Шивон сидит рядом с мужем, Киллиан напротив, смотрит на нее. Винсент представляет, как они были тинейджерами там, в Дублине, и как они понятия не имели, куда приведут их жизненные пути, насколько они в конце концов окажутся параллельны и перпендикулярны друг другу.

Винсент думает о будущем ребенке и какая жизнь может быть уготована ему.

Киллиан смотрит на Шивон и улыбается Винсент, и тогда Шивон оборачивается к ней.

– Какой замечательный дом! – Шивон обращается ко всем присутствующим. В ее голосе восторг, тембр легкий и приятный, и ирландский акцент намного сильнее, чем у Киллиана, да и у Талли тоже.

– Даже не верится, – качая головой, соглашается Винсент.

– Мечта Вин. Она сказала, что хочет виллу. Раз хочет, значит, будет, – широко улыбаясь ей, говорит Киллиан.

– У меня не хватает слов благодарности к вам, что пригласили нас, – говорит Шивон.

– Это было единственное разумное решение, – садясь к ним за стол, говорит Винсент. Она и Шивон одновременно протягивают руки, чтобы коснуться руки другой.

Талли не привез с собой гитару, но на вилле нашелся старый расстроенный инструмент – он был здесь, когда Киллиан приезжал в первый раз. После ужина Талли по мере возможности настраивает гитару и играет пару песен. У Винсент в голове не укладывается, что она слышит их вживую и что вся ее семья вместе, здесь, вот так. Шивон знает каждое слово, и Винсент наблюдает, как мама артиста, прикрыв глаза и прижимая руку к сердцу, одними губами повторяет текст.

– А у нас есть небольшое объявление, – обращаясь к столу, говорит Колм. Они сидят под оливково-зелеными шпалерами, освещенные закатным солнцем: Тоскана вся погрузилась в оранжевое золото и мерцает.

Винсент поняла, что невестка беременна, как только Николь вышла из машины. Эта мысль появилась у нее уже на свадьбе, но сейчас Винсент знает точно. К тому же Николь не прикоснулась к еде. Винсент смотрела, как она ковыряется в салате и отщипывает от хлеба, как и сама Винсент.

– Малыш Уайльд родится в марте, – протягивая руку к животу Николь, говорит Колм. Николь улыбается и опускает глаза.

– Колм! – всплеснув руками, говорит Олив. – Поздравления вам обоим!

– Черт возьми, внуки пошли! – радостно восклицает Киллиан.

– Моя любовь ко всем вам огромна. Поздравляю! – говорит Винсент, вставая с места и направляясь к Николь, чтобы обнять ее и Колма. Коснуться их лиц.

Внук или внучка Винсент будет примерно одного возраста с ее ребенком, и ее дух, ее душа, ее сердце пропитаны любовью и светом. Все встают, обнимаются, поздравляют. Винсент и Киллиан находят друг друга и крепко держатся за руки.

– Ты чувствуешь себя старой? Потому что я чувствую себя чертовски старым, – говорит он ей в ухо.

Она молчит. Только плачет и кивает.

11

Убедившись, что все спят, Винсент в белой ночной сорочке и голубом свитере Лу выходит на улицу.

До этого он прислал ей песню «I’ll Stand by You»[168] группы Pretenders.

Она звонит ему, стоя под луной.

– Понимаю, тебе это может показаться диким, но я действительно хочу этого, хочу этого с тобой. И меня ничто не пугает, – говорит Лу.

– Если ты позовешь меня замуж, я закричу. Только попробуй.

Лу смеется, Винсент тоже.

– Ты тоже не пугай меня, – просит он.

– Ладно. Прошедший год в Париже был для меня лиминальным[169], переходным. Как поезда… они тоже лиминальные пространства. Возможно, поэтому я так их люблю. И беременность. Мы находимся в пороговом, переходном пространстве… и пока мы в нем останемся, о'кей? Я немного побуду здесь, мы подождем.

Она смотрит вверх, на небо. Лу молчит.

– Нам столько нужно еще сделать… например, Миконос. Мы можем поехать на Миконос с ребенком, – говорит он.

– И нам еще надо пробежать по Лувру, как в «Bande à part»[170] и «Мечтателях».

– Поехать поездом в Вену, как в фильме «Перед рассветом». Я буду смотреть на тебя, пока ты слушаешь «Come Here» Кэт Блум.

– Мы будем целоваться на Ризенрад[171].

– Ты можешь сымитировать телефонный звонок в Café Sperl. А когда вернемся в Париж, можем брать уроки танго на берегу Сены. Или сальсы. У них и сальсу преподают, я проверил.

ЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУ.

– Лу, дело в тебе. Пожалуйста. Возьми и приезжай в Тоскану. Здесь все. И тебе тоже следует быть здесь. Это единственное разумное решение. «Искать приключения для меня не выбор, а судьба», – говорит она.

– Quoi?

– Ты все слышал. Садись в поезд и приезжай в Тоскану. Всю нужную информацию я пришлю.

Лу слушает ее дыхание.

– Tu es sérieuse? – спрашивает он, заикаясь.

– Да! Серьезно! Киллиану я все расскажу. А ты просто приезжай, и мы разберемся. Не знаю, что еще сказать, но я хочу, чтобы все произошло именно так. Так все и должно произойти, – говорит Винсент и кладет руку на живот – их горошина, их sacre coeur[172], их souvenir, их полураспустившаяся роза, их маленькое французское дитя, «сделано в Париже».

– Я приеду, Ви… ты же знаешь, что приеду. Je t’aime.

– Je t’aime, – говорит она.

«Nous avons décidé. Nous décidons. Nous déciderons», – думает она, закрывая глаза.

Мы решили. Мы решаем. Мы решим.

ЖЕНЩИНА ПО ИМЕНИ ВИНСЕНТ

Une film

НАТ. ВИЛЛА В ТОСКАНЕ – ВЕЧЕР

Винсент открывает глаза и смотрит вверх на луну.

РАССКАЗЧИК (З. К.)

Винсент точно знает, что скажет. Она поднимет Киллиана с постели, и они встанут под луной со звездами, а дети и все остальные будут спать в доме, и Лу будет в Париже стучать по клавишам в поисках билета на утренний поезд, а в Кентукки будет на шесть часов меньше, но это больше не будет иметь значения, потому что все они сейчас в Тоскане, и, может быть, Лу и ребенок и есть исполнение тех желаний, которых она еще не высказала, хотя она еще не знает, что собирается делать. И как может кто-то знать, что он собирается делать, когда все дико непредсказуемо? Одно последнее дыхание, и нас больше нет, один последний удар сердца – и все. Так что да! Винсент посмотрит на мужа, этого человека, которого действительно очень любит, хотя она любит и Лу тоже, и себя, и искусство, и еще Париж, и она любит своих детей и нерожденного внука так же сильно, и, может быть, может быть, она любит и этого ребенка так же сильно. Да, это так… она знает. И она представляет себя одну с этим ребенком – их ребенком, ее ребенком. Одну – ни Киллиана, ни Лу. Она представляет себя с каждым из них, с обоими. Она представляет своих детей, своих брата и сестру, родителей и что они скажут, когда узнают, что она беременна. Она пока ничего не знает, поэтому придется подождать, ведь если еще немного подождать, она будет знать наверняка. Это так! Она будет думать про это, и знать это, и смотреть на своего красивого мужа с сонными глазами в лунном свете. Она скажет ему, что Лу не причинял ей боли, как это сделал он… по крайней мере пока не причинял и, возможно, никогда не причинит. Она скажет Киллиану, что любит его!

Он уже здесь.

Она любит его!

Но это не все.

ЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУЛУ.

ВИНСЕНТ:

Киллиан, мне… мне нужно кое-что тебе рассказать.

Винсент ломает четвертую стену и смотрит в камеру. Она моргает, ее подбородок дрожит, и одинокая слеза, блеснув, стекает по щеке. Мы видим, как красная роза ее сердца все крутится и крутится, она в цвету, и слышим, как она бьется быстро-быстро, как сердце ребенка.

Небо меняет окраску и превращается в вихрь ярко-синего и канареечного цветов с картины Ван Гога «Звездная ночь».

В кадре надпись «FIN».

Но! Губы Винсент снова оживают. Ее сорочка сияет, залитая светом похожей на лимон луны. Киллиан убирает ее волосы назад и, как любовник, касается ее лица.

Благодарности

Как всегда, большая и полная любви благодарность моему литературному агенту, Керри Д’Агостино, за каждую мелочь, о которой ты заботишься. И моему редактору, Элизабет Куланек, спасибо, ты настоящее сокровище. Я очень ценю вас обеих.

Огромное спасибо моей команде GCP[173]: Энди Доддсу, Аманде Притцкер, Элли Розенталь и Алане Спендли.

Особое место в моем сердце занимают редакторы-корректоры. Большое спасибо, Тарет Митч и Лора Черкас, за то, что вы такие хорошие.

Особое спасибо всем в Curtis Brown, Ltd.

Особая благодарность Линде Даггинс. Xo

Отдельное спасибо Эрике Хаус и нашим урокам французского по Zoom, которые приносили мне такую радость и освещали мой темный путь. Merci, Эрика, за твою яркую, милую одухотворенность. Merci bien.

Особая благодарность Алейне Джованнитти за вау… за многое. Большое спасибо, красавица. Ты навсегда моя любимая, и я очень рада, что мы нашли друг друга. Спасибо за то, что виртуально кричала и плакала со мной насчет… каждой крошечной, малюсенькой детали, правда… каждый день. Спасибо огромное.

Я писала эту книгу за кухонным столом, и в постели, и на диване… закрывшись от остального мира во время глобальной пандемии. Не представляю себе ту темноту и странность и весь две тысячи двадцатый год или свою остальную жизнь без света, который несут Ким Намджун, Ким Сокчин, Мин Юнги, Чон Хосок, Пак Чи Мин, Ким Тхэхен, Чон Джонгук, BTS и ARMY[174]. Они действительно очень много для меня значат, и я их так люблю и ценю это сейчас и навсегда. Borahae[175].

Как всегда, спасибо Винсенту Ван Гогу: он вдохновитель и гениальный художник и писатель, который так мне дорог, будто он мой реальный друг. Милый Винсент, душа моя.

Спасибо, Париж.

Спасибо, дорогой читатель.

Спасибо моей семье, всегда. Я люблю вас.

Спасибо вам, R и А, за то, что вы такие. Я люблю вас и обожаю быть вашей мамой.

И моему мужу, Лорану, – опять и в который раз он кормил и поил меня, пока я работала. Спасибо за то, что так хорошо заботишься обо мне, и за то, что любишь меня так сильно, как Иисус. Я люблю тебя. Я твоя. Всегда.

Примечания

1

On y va (фр.) – «пошли», «идем».

2

Тиховарка (также «медленноварка», «долговарка», «самоварка», «кашеварка») – керамическая толстостенная кастрюля, установленная в корпус с программируемым электроподогревом, предназначенная для томления блюд при сравнительно низкой температуре.

3

Добрый день. Два кофе и один латте, пожалуйста. Спасибо (фр.).

4

Пошел в задницу! (фр.)

5

Сарториальный (sartorial – портной) – относящийся к правилам одежды, хорошо, правильно одетый (сарториальный этикет).

6

По одной из версий происхождения названия блюда, считается, что придумали его проститутки, потому что эта паста готовится быстро, а также из простых ингредиентов, которые не требуют длительного процесса готовки и которые всегда есть под рукой. То есть, как и путана, эта паста всегда готова насытить и не занимает много времени. Также существует версия о хозяйке борделя в Испанском квартале Неаполя, которая завлекала клиентов не только жрицами любви, но и быстро приготовленными вкусными спагетти. Кроме того, эта паста имеет очень ярко выраженный запах, который манил моряков, изголодавшихся по женскому телу и по вкусной еде. Другой вариант повествует о том, что спагетти путтанеска из красных, черных, зеленых, темно-фиолетовых ингредиентов острого соуса по своей цветовой гамме якобы напоминают яркие одежды проституток.

7

Я голоден (фр.).

8

Дино – динамичное движение, которое позволяет альпинисту перепрыгивать с одной скалы на другую.

9

Журналирование – это регулярное ведение записей о своих мыслях, чувствах, переживаниях и событиях жизни.

10

Loup (фр.), произносится как «лу», – «волк».

11

Разновидность мандарина, известная как «марокканский мандарин».

12

Пионы, маки, лилии, ромашки, орхидеи, нарциссы (фр.).

13

Лесли Файст – канадская певица и автор текстов к песням, известная под именем Feist.

14

Знакомые (фр.).

15

Очень.(фр.).

16

Иногда (фр.).

17

«Отверженные» (фр.). Мюзикл по одноименному роману Виктора Гюго.

18

«Вперед, Уайльд!» (англ.) Игра слов, т.к. фамилия Wilde созвучна со словом Wild (дикий, безумный) и альтернативная интерпретация выражения переводится как: «Будь безбашенным! Оторвись!»

19

Книжный магазин в Париже.

20

Salut (фр.) – «привет».

21

Ш. Бронте. Джейн Эйр. Перевод В. Станевич.

22

Имеется в виду ирландский писатель и поэт Джеймс Джойс.

23

Британская писательница, автор романов, в том числе двух автобиографических произведений.

24

Норвежский писатель, автор биографических романов.

25

Как прекрасна сегодня луна (фр.).

26

Булочка с шоколадом (фр.).

27

Мать (фр.).

28

Свободно (фр.).

29

Кварталы (фр.).

30

О да, мой друг (фр.).

31

Спасибо. Большое спасибо, молодой человек (фр.).

32

До свидания (фр.).

33

Это правда (фр.).

34

До завтра (фр.).

35

Стивен Пол «Эллиотт» Смит — американский певец, автор песен и мультиинструменталист.

36

Обыгрывается фамилия Уайльд (Wilde). Wild (англ.) – дикий.

37

Мне семьдесят пять лет.

38

Ага (фр.).

39

Тельняшка (фр.).

40

До скорого (фр.).

41

BLM – общественное движение, выступающее против расизма и насилия в отношении чернокожих.

42

Сидони-Габриэль Колетт – французская актриса мюзик-холла, писательница, журналистка. Предмет ее романов – ироническое описание жизни светской богемы и мелких буржуа.

43

Это хорошо-хорошо-хорошо (фр.).

44

Клево (фр.).

45

Песня, написанная в 1971 году и ставшая фактически стандартом поп-музыки.

46

Чудесный вечер (фр.).

47

Очень молодой (фр.).

48

Дикаркой (фр.).

49

Comment – «Как, что» (фр.).

50

«Бато-Муш» – компания речного транспорта, разговорное название для прогулочных корабликов в Париже.

51

Une surprise (фр.) – «сюрприз».

52

Здесь «бутылочная ракета» – что-то или кто-то, очень популярный, «ходовой товар» сегодня, но который исчезнет завтра. Как бутылочная ракета, которая выстреливает в небо с громким шумом и исчезает. Однодневка, кто-то, имеющий разовый успех.

53

Спокойной ночи (фр.).

54

Keg stand (англ.) – развлечение на вечеринках, когда участник ухватывается руками за бочонок (или бочку) с пивом, а другие участники держат ему ноги выше головы и в рот суют кран и открывают его. Задача выпить как можно больше или пить как можно дольше.

55

Должно быть, это была любовь (англ.).

56

«Чтобы пофлиртовать с тобой» (фр.).

57

Привет (фр., разг.).

58

Пон-л’Эвек (Pont-l’Èvêque, фр.) – мягкий сыр из коровьего молока.

59

Ричард Райт (англ. Richard Wright) – американский писатель, один из самых значительных афроамериканских писателей. «Black Boy» («Черный парень») – автобиографический роман.

60

«Кошелек или жизнь», «гадость или сладость».

61

У. Шекспир Ромео и Джульетта. Акт 1, сцена 5. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

62

«Под небом Парижа» – фильм Жюльена Дювивье 1950 г., а также песня из фильма, которую позднее исполняли многие артисты, в том числе Ив Монтан, Эдит Пиаф и Мирей Матье.

63

Деятельность социальной сети Инстраграм запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности.

64

Поцелуй (англ.).

65

Целую тебя (англ.).

66

Фланёр (фр. Flâneur) – это свободный прохожий, любитель праздных прогулок.

67

Люблю гулять по Парижу (фр.).

68

«Вьючное животное», песня группы Rolling Stone.

69

Маленькая смерть (фр.). Часто об оргазме.

70

У. Шекспир. Король Иоанн. Акт III, сцена I. Перевод Н. Рыковой (в оригинале «полураспустившаяся роза»).

71

Flagrante delicto (лат.) – на месте преступления.

72

Говядина по-бургундски (фр.).

73

Яйца кокотт или запеканка из яиц (фр.).

74

«Женщина есть женщина», фильм Годара 1961 г.

75

«Все здесь тебя хотят».

76

«Идеальное сочетание».

77

«Ненасытная топка».

78

«Я не чувствую лица».

79

«Я твой человек».

80

«Ты имеешь надо мной власть».

81

«Потому что ночь».

82

«Ангел».

83

«Не могу перестать думать о тебе».

84

«Уединение».

85

«Оправдай мою любовь».

86

«Разговор».

87

«Самое сладкое табу».

88

«Влюблена».

89

«Две недели».

90

«Улица Сент-Винсент».

91

Я тебя люблю… я тебя тоже нет (фр.).

92

Во французском фильме (фр.).

93

Имеется в виду прическа принцессы Леи из «Звездных войн».

94

Ага… все время (фр.).

95

И. (фр.).

96

Джеймс Болдуин – американский романист, публицист, драматург, активный борец за права человека. С 1948 года жил в Париже.

97

Иди в жопу (фр.).

98

«Бассейн», фильм 1969 года.

99

Ни за что, совсем нет (фр.).

100

Сеть ресторанов быстрого питания.

101

Волк и тигрица (фр.).

102

Cпасибо и нет (фр.).

103

Семплер (англ. sampler) – электронный музыкальный инструмент, а также прибор для воспроизведения, записи и обработки семплированных звуков.

104

Это бесполезно (фр.).

105

Это неправда (фр.).

106

Ты мой. Ты весь мой (фр.).

107

Стопа, живот, грудь, шея (фр.).

108

Мармит (англ. Marmite) – торговая марка бутербродных паст, производимых в Великобритании компанией Unilever.

109

Purple (англ.) может переводиться как «фиолетовый», «лиловый» и «пурпурный».

110

С любовью (фр.),

111

Какой сюрприз это все (фр.).

112

Отлично (исп.).

113

Walkman (Уокмен) – популярная торговая марка компании Sony, под которой продаются ее портативные аудиоплееры.

114

ИРА – Ирландская республиканская армия.

115

Маленького принца (фр.).

116

«Здравствуй, грусть!» (от фр. – bonjour tristesse) – роман Франсуазы Саган.

117

Привет, красавица! (фр.)

118

Курица тикка масала – блюдо индийской кухни. Тикка – кусочек (мяса), масала – смесь пряностей (специй).

119

– Правда?

– Чистая правда (фр.).

120

Ни за что! Придумал же такое! (фр.)

121

Отличная работа, ребята! (фр.)

122

Что такое? (фр.)

123

Ты мелкий говнюк (фр.).

124

Голодная как волк (фр.).

125

Маленький лайм (фр.).

126

Huile Prodigieuse – сухое масло фирмы Nuxe.

127

Bal d’Afrique – духи фирмы Byredo.

128

Поздравляю! (нидерл.)

129

Dank u – «спасибо» (нидерл.).

130

Яблочный сироп (нидерл.).

131

Свободная женщина (фр.).

132

Что? (фр.)

133

Это как? (фр.)

134

Да, пожалуйста, прямо сейчас (фр.).

135

Моя вишня (фр.).

136

«Cиний час» (фр.), время до рассвета.

137

Лепестком (фр.).

138

«На последнем издыхании» – дебютный полнометражный фильм Жана-Люка Годара 1960 г.

139

Очень романтично (фр.).

140

Имеется в виду песня «It’s All Coming Back to Me Now» – «Все это возвращается сейчас ко мне».

141

Не за что (фр.).

142

Краски моего сердца (фр.).

143

Амели – героиня одноименной французской романтической комедии 2001 г. режиссера Жан Пьера Жене.

144

Жизнь в розовом (фр.).

145

Это правда! (фр.)

146

Это Париж (фр.).

147

Поздравления (фр.).

148

«Безумный Пьеро» (фр.).

149

«I Put a Spell on You» – «Я тебя заколдовала» (англ.).

150

Замечательно (фр.).

151

«Жюль и Джим» – фильм Франсуа Трюффо 1962 г. по одноименному полуавтобиографическому роману французского писателя Анри-Пьера Роше.

152

Без (фр.).

153

Очень, очень голубые (фр.).

154

В середине дела (лат.).

155

Блинчиках (ит.).

156

Миловидность, очарование, прелесть (англ.).

157

Я скучаю по тебе (фр.).

158

«Rock the Boat» – песня американского трио The Hues Corporation 1973 г. Есть традиция танец под эту песню исполнять на свадьбах и днях рождения: танцующие садятся на пол в ряд и «гребут», как на лодке. Эта традиция особенно популярна в Ирландии.

159

Я обещаю (фр.).

160

Пятница (фр.).

161

Добрый вечер (фр.).

162

Ты серьезно? (фр.)

163

«Мое обнаженное сердце» – книга Шарля Бодлера.

164

«Жить своей жизнью» – фильм Жана-Люка Годара.

165

«Корни» – роман Алекса Хейли.

166

«Их глаза видели Бога» – роман Зоры Нил Херстон.

167

Чечевица (фр.); здесь – горошина.

168

«Я буду рядом» (англ.).

169

Лиминальность (от лат. līmen – порог, пороговая величина) – физиологический, неврологический или метафизический термин, обозначающий «пороговое» или переходное состояние между двумя стадиями развития человека или сообщества.

170

«Посторонние», фильм Жана-Люка Годара 1964 г.

171

Гигантское колесо обозрения в Вене.

172

Святое сердце (фр.).

173

Grand Central Publishing.

174

BTS – южнокорейский бой-бэнд, АРМИ (ARMY) – название, объединяющее их фанбазу.

175

«Borahae» («I purple you» на корейском) – особенная фраза, ею дорожат многие АРМИ. Ви из BTS придумал ее, говоря о последнем цвете радуги, фиолетовом, который означает, что и фанаты, и группа будут любить и доверять друг другу до самого конца. Это стало фирменной фразой АРМИ и BTS.

Content

Лиса Кросс-Смит
Полураскрытая роза

Часть первая. Винсент & Киллиан

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая. Винсент et Лу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть третья. Женщина по имени Винсент

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Благодарности

Примечания