Яков Алексейчик

Сорвавшийся союз. Берлин и Варшава против СССР. 1934—1939

Молчать грешно…

Родная тетя моего отца — для нас бабушка Ульяна — уходила в мир иной через двадцать лет после войны. Будучи уже без сознания, она повторяла одно и то же имя: «Верка! Верка! Верка!» Мама рассказала нам, тогда тоже еще детям, что Веркой звали внучку Ульяны. Бабушка, муж которой погиб в рукопашном бою с немцами еще в начале Первой мировой, два ее сына, невестка и Верка жили в одном доме. Жили бы и дальше, но пришла война. И опять с немцами. Их хата стояла рядом с лесом, к ее хозяевам по ночам стали наведываться сначала красноармейцы-окруженцы, продвигавшиеся на восток, потом партизаны. Им надо было знать, где на данный момент находятся оккупанты, а иногда и просто перекусить. Однажды бабушка вознамерилась сходить в соседнюю деревню посмотреть, что там с домом племянника, ушедшего в партизанский отряд. Верка хотела пойти с бабушкой, но девочке было всего несколько лет, а топать только в одну сторону предстояло почти пять километров. Ульяна торопилась, потому отказалась брать малышку. Та плакала, цеплялась за юбку. Бабушка не стерпела, шлепнула ее по попке и ушла быстрым шагом. Вернулась ближе к вечеру и вместо своего дома увидела пепелище, а на расположенном поблизости кладбище — тела расстрелянных родных ей людей. Убитая Верка лежала на своей маме, которая, даже будучи мертвой, обнимала дочку окровавленной правой рукой, пробитой несколькими пулями. Мама рассказывала, что после похорон бабушка Ульяна пошла в Дрогичин к командиру местной полиции, добилась, чтобы он свел ее с главным в районе гитлеровцем и потребовала, чтобы тот расстрелял и ее. «Сама подохнешь, старуха!» — перевел полицай ответ немца и вытолкал ее на улицу. «Старухе» было немногим больше пятидесяти. Оставшиеся двадцать лет жизни бабушка Ульяна не могла простить себе, что не взяла тогда малышку Верку с собой.

Наша мама о той войне вспоминать не любила. Слово «немец» портило ей настроение. По ночам сквозь сон она временами вскрикивала: «Спасите! Помогите!» Отец, недавний партизан, начинал негромко чертыхаться, что «опять поспать не даст», но чаще говорил ей: «Успокойся! Здесь только женьковцы!» Женьковцами в наших местах называли и продолжают называть бойцов партизанского отряда, создателем и командиром которого был Женька — двадцатилетний лейтенант Красной армии Евгений Макаревич, попавший в окружение на белорусских территориях. Теперь в Дрогичине его имя носит одна из улиц. После слов о женьковцах мама затихала, если же просыпалась, то они смеялись — тихонько, чтобы не разбудить детей.

Иногда она все-таки рассказывала, как спасались от немецких и полицейских облав в болотистых зарослях, которые местные жители называли Магделиной лозой. Стояли чуть ли по пояс в воде, а по насыпи выкопанного перед войной канала, покрикивая: «Штоп! Хальт! Нах хауз!» — постреливая по густым кустам, ходили те, о которых ей не хотелось вспоминать. Мама на всю жизнь запомнила эти слова. На руках у нее во время тех прятаний была сестренка Любка, родившаяся через полгода после начала войны, а ее братика-двойняшку Васю держал старший брат Иван. Дети многое уже понимали и при словах «Тихо, немцы!» — вспоминала мама, замолкали немедленно. Мамин дедушка Максим однажды отказался уходить из дома, чтобы спастись от карателей, потому сгорел вместе со своей избой. Потом кто-то из полицаев, пособлявшим фрицам, рассказывал, что когда они подошли поджигать его хату, дед, уразумев, к чему идет дело, отказался выходить из своего дома, опустился перед иконами на колени и стал молиться. Останки его тела сельчане доставали из-под недогоревшей балки.

В августе 1944‑го, буквально через месяц после того, как пришли наши, маминого брата Ивана призвали в армию. В январе 45‑го мамина мама, моя бабушка Ольга, получила сообщение, что ее сын Иван Старинович в декабре 1944 года пропал на фронте без вести на территории Польши. За каких-то два месяца до печального извещения о сыне погиб ее муж — мой дедушка — Василий. Случилась смерть в лесу, где он помогал соседу заготавливать бревна для нового дома — взамен сожженного немцами. Спиленная сосна вдруг стала падать на тех, кто ее сваливал. Дед Василий увернуться не успел. И вот снова — трагическая весть. Бабушка сразу слегла. Занавесила черной материей окна в доме и лежала почти недвижимо. Дети не знали, что делать. Рыдали. На третьи сутки Ольга Сидоровна поднялась, сняла ткань, закрывавшую окна, опустилась на колени перед иконами, а после молитвы сказала тихим голосом: «Надо попытаться жить, детки». Под ее опекой оставалось восемь душ, в большинстве своем — еще малолетних.

Где-то через год стали возвращаться домой сельчане, дошагавшие кто до Вроцлава, кто до Будапешта, кто до Вены, кто до Берлина. Двое из них служили в одной части с Иваном. Они и рассказали, что с ним произошло. Иван был связистом. Когда искал очередной разрыв провода, громыхнула мина. Придерживая руками вываливающиеся из живота внутренности, он сумел добраться до медсанчасти, в которой уже пребывали его земляки, тоже раненые, но не столь тяжело. Назавтра умер от потери крови. Земляки-соседи похоронили его около польского города Радом. Было Ивану 20 лет.

Примерно в то самое время, когда Ольга Сидоровна получила печальное известие о сыне, одногодок Ивана Стариновича, уроженец Луганщины младший лейтенант Иван Евенко вступал в командование взводом пехоты в пятой стрелковой роте 1196‑го стрелкового полка 359‑й ордена Ленина стрелковой дивизии 1‑го Украинского фронта. Он уже был довольно тертым бойцом. Повоевал сначала с винтовкой в руках, которая, как утверждал, с примкнутым штыком была почти такого же роста, как и сам солдат. Потом ему вручили ручной пулемет. Спустя еще некоторое время штабисты обратили внимание, что у молодого бойца за плечами восемь классов средней школы, и направили его на офицерские курсы. Личным составом вверенного ему взвода, в котором преобладали люди постарше нового командира, он был встречен не очень-то приветливо. В блиндаже за перегородкой из плащ-палатки младший лейтенант слышал их суждения, из которых вытекало, что «этот молодой нас быстро положит». Он же, получив боевой приказ, пригласил понюхавших пороху в разных ситуациях сержантов, чтобы посоветоваться, как выполнять задачу, чем и начал располагать к себе бойцов, а в начавшихся боях показал подчиненным, что во фронтовом деле он не салажонок. Всю жизнь, как награду для себя, вспоминал эпизод, случившийся в германском городе Бреслау, который теперь является польским Вроцлавом. Шел штурм очередного дома. Прижимаясь к стенке, взводный добирался к пролому в ней, чтобы швырнуть туда гранату. И попал под прицел снайпера. Пуля стукнула чуть выше головы. Услышав ее удар, Иван машинально осунулся на землю. Весь взвод закричал: «Младшого убило!» И рванул к нему. Но он вскочил, крикнул: «Я живой! За мной!» Солдатский порыв превратился в атаку. Дом был взят.

Младший лейтенант Иван Евенко в долгих и изнурительных боях за Бреслау успел несколько дней покомандовать и ротой, приняв ее после выбытия из строя своего непосредственного начальника. При штурме очередного дома и сам нарвался на взрыв упавшей мины, когда бежал на помощь раненому соседу — тоже ротному командиру. Получил сразу восемь осколков, два из которых в левой руке носил до конца своих дней. День Победы встретил в госпитале. Демобилизовавшись из армии, он остался на жительстве в белорусском Полесье — в деревне Бродница в Ивановском районе, который соседствует с моим Дрогичинским. Еще будучи на службе, но уже в Бресте, он пришел поздравить с днем рождения одного из своих коллег-офицеров, кстати, тоже Ивана, да еще и Ивановича, только родившегося на Кубани и уже успевшего жениться на белоруске Надежде из той самой Бродницы. К ней в гости приехала ее младшая сестра Мария, недавняя партизанка отряда имени Лазо. За столом она сидела в платке, плотно облегавшем голову. Иван, улучив какой-то веселый момент, стянул платок с головы Марии. Она же разрыдалась, так как недавно переболела тифом и была острижена наголо. Тот вечер связал их на всю жизнь.

Теперь мой дядя рядовой Иван Старинович и мой тесть младший лейтенант Иван Евенко уже «еси на небеси». Возможно, даже общаются их души. Поскольку нынче «им сверху видно все», оба Ивана, как и все их товарищи, громившие гитлеровцев, глядя из иного мира на оставленные ими земные просторы, конечно же, поражены картинами, которые видят именно там, где шли под пули, чтобы Вроцлав, Варшава, Люблин, Краков, Познань стали польскими городами, а не германскими. Даже в кошмарном окопном сне им тогда не могло присниться, что на территориях, откуда они изгоняли гитлеровцев, спасая от оккупации тамошних обитателей, потомки спасенных начнут приравнивать их к убийцам маленькой Верки и ее родителей, к тем, кто кто заживо сжег деда Максима, кто полагал лишним пребывание на этой планете целых народов и планово стремился к их ликвидации. Для ныне живущих смотреть на подобное молча означает поступаться личным достоинством, ибо мы есть на белом свете благодаря победе в той войне. Иначе не было бы ни белорусов, ни украинцев, ни русских, ни евреев, ни поляков… Такое молчание — знак большого греха. Потому начинаю отвечать тем, кто превратил свою так называемую историческую политику в истерически-очернительскую. У меня для этого много и личных оснований. В Великой Отечественной войне погибло семь моих родственников. И только один из них — Иван Старинович — был солдатом.

Автор.

Г. Минск

Они виноваты, что Польша не погибла?

Оба Ивана и их товарищи, разумеется, не могли не обратить внимания на мероприятие, прошедшее на площади имени маршала Пилсудского в Варшаве 1 сентября 2019 года и посвященное 80‑летию начала Второй мировой войны. На том плацу руководство Речи Посполитой громогласно заявило соотечественникам, гостям, соседям, а заодно живым и мертвым бойцам, носившим красноармейскую форму, а также их потомкам, что с приходом Иванов на польскую территорию в 1944–1945 годах освобождение для поляков не наступило. Мол, нацистскую неволю сменила советская, Вторая мировая война для поляков не закончилась 9 мая 1945‑го, а продлилась до 1989 года — полсотни лет, ставших, как прозвучало в официальных польских речах, периодом сплошных мучений для надвислянских обитателей.

Вообще-то «оповещение» такого рода не было неожиданным. Подводившие к нему настроения разогревались в этой стране уже много лет. Как свидетельствовал посол России в Речи Посполитой Сергей Андреев, к тому празднеству, что состоялось на площади имени Пилсудского, в Польше было уже снесено 427 памятников советским воинам. Их «устранение из публичного пространства», как специально отмечено в польском законе о декоммунизации, объяснялось тем, что они символизировали «советское доминирование в Польше в послевоенный период». Не избежал сноса в городе Пененжно Варминско-Мазурского воеводства даже памятник генералу армии И.Д. Черняховскому, командовавшему 3‑м Белорусским фронтом и погибшему именно в этих местах 18 февраля 1945 года. Как утверждают ныне многие авторы, этот выдающийся полководец, которому на момент гибели не исполнилось и тридцати восьми лет, всего несколько дней не дожил до получения звания Маршал Советского Союза.

В ответ на заявление посла Российской Федерации, что Польша нарушает «российско-польское межправительственное соглашение от 1994 года о захоронениях и местах памяти жертв войн и репрессий», из уст варшавских политиков зазвучали слова, что договор касается только кладбищ. Однако уже не является секретом, что не избежали вандализма и многие могилы советских солдат, например в городе Еленя-Гура. Отнюдь не случайно сотруднику Российского института стратегических исследований Олегу Неменскому пришлось констатировать, что в современной Речи Посполитой «существует общественный консенсус по этому поводу, и большинство поляков действительно поддерживает действия властей». В рамках такого консенсуса, «любой гражданин, который осознал, что ненавидит Россию, может пойти на то или иное кладбище и устроить там акт вандализма». Речь он вел о кладбищах, называемых в Польше советскими, хотя словосочетание «вандализм на кладбище» трудно вообразимо по отношению к любому обществу, относящему себя к цивилизованным.

Но есть и другие весьма важные аспекты этой проблемы. Как минимум, два. Далеко не все погибшие на той войне нашли последнее упокоение на кладбищах. В частности, те, кто числится пропавшим без вести. Таковых много. В книге «Память», посвященной моему родному Дрогичинскому району на белорусской Брестчине, названы места захоронения 1398 павших на фронтах воинов-земляков, из которых 609 погибло в Польше. Почти половина. Однако еще 767 — более трети от общего числа не вернувшихся с войны — значатся пропавшими без вести. Если исходить из того же соотношения, то не исключено, что с половиной убывших неведомо при каких обстоятельства случилось такое тоже в боях за Польшу. Кроме них надо помнить и об умерших в концентрационных лагерях на территории нынешней Речи Посполитой плененных красноармейцах, тела которых были сожжены в специальных печах. Где рассеян их пепел, известно лишь Господу. Их же было свыше миллиона, как утверждают исследователи, даже больше, чем погибших в боях при освобождении Польши. Так можно ли обойтись без памятников-символов? Ответ напрашивается сам собой. Слава Богу, отмеченный Олегом Неменским консенсус не охватывает все 100 процентов польского населения. Есть в современной Речи Посполитой и сообщество «Курск», которое «и в судах и на полях» борется за сохранение памятников советским бойцам, ремонтирует и восстанавливает их. В 44 случаях ему это удалось, однако руководитель сообщества Ежи Тыц признает, что из почти 600 объектов такого рода, наличествовавших в Польше на конец 80‑х, теперь вряд ли осталось более сотни.

Параллельно в течение как минимум двух десятков лет в Польше разогревался проект сноса еще одного памятника. На сей раз архитектурного, притом весьма большого, появление которого тоже связано с «советским оккупантом». В отличие от Гитлера, создававшего на польских землях концентрационные лагеря, «оккупант Сталин» подарил столице Речи Посполитой Дворец польской культуры и науки, ставший по-настоящему уникальным сооружением. И самым высоким зданием в Варшаве — 237 метров, и наиболее объемным — 817 000 кубических метров внутреннего пространства. Его общая площадь — 123 084 квадратных метра — более двенадцати гектаров. В нем находится 3288 никогда не пустующих помещений. Во Дворце польской культуры и науки размещаются весьма важные институции. В их ряду — Музей техники и Музей эволюции, находящиеся в ведении Польской академии наук, театры — драматический и кукольный, а также киноструктуры, высшие учебные заведения. Там же расположен Президиум самой Польской академии наук, Высшая аттестационная комиссия. Есть в нем и зал конгрессов, способный вместить 3000 человек, дворец молодежи с большим бассейном, книжные магазины, рестораны.

Процесс дарения дворца начался в 1952 году. Правда, презент мог быть иной: метро, клинический городок, жилой квартал. Поляки выбрали дворец. Современная польская пресса отмечает, что московский архитектор Л.В. Руднев, широко известный к тому времени в СССР и за его пределами как автор главного здания-ансамбля Московского государственного университета, которое во всем мире считается выдающимся зодческим творением, создал на этой же основе пять проектов. Поляки выбрали наиболее высокий вариант. В процессе согласования они попросили добавить еще и помещения для театров, зал конгрессов. Соответственно, росла и высота здания. На сей счет появлялся в польских СМИ и такой любопытный эпизод: «Для определения высоты объекта российские и польские архитекторы собрались у Силезско-Домбровского моста на правом берегу Вислы. На оси будущей высотки летал небольшой самолет, тянущий за собой шар. Стоявшая у моста группа имела контакт с пилотом. Поначалу шар летал на высоте 100 метров, затем все выше — 110, 120. Русские с Рудневым решили, что 120 метров вполне достаточно для самой высокой точки в городе. Поляки с руководителем группы уполномоченным по делам строительства дворца и одновременно главным архитектором Варшавы Юзефом Сегалином стали требовать «Выше!» после каждых очередных 10 метров поднятия шара. В результате высота главной башни определена была в 120 метров, башенка — 160 метров, плюс игла — 230 метров».

Никому, кроме поляков, столь значимых презентов Сталин не преподносил. Созданием огромного подарка занималось «3500 российских рабочих, которые жили в специально для них построенном жилище с кинозалом, столовой и бассейном». Строительство Дворца польской науки культуры в Варшаве длилось с 2 мая 1952 по 22 июля 1955 года. Высотка «с самого начала возводилась как дар советского народа народу польскому». Через два дня после смерти советского вождя — 7 марта 1953 года — совместным постановлением Государственного Совета и Совета Министров Польской Народной Республики еще недостроенному зданию было дано название «Дворец культуры и науки имени Иосифа Сталина». Постановление подписали председатель Совета Министров ПНР Болеслав Берут и председатель Государственного Совета Александр Завадский. Тогда они вряд ли предполагали, что со временем имя «вождя всех народов» превратится в несмываемое пятно для огромного здания, предназначенного быть символом дружбы, а само оно будет настоящим камнем преткновения для польского общества, притом — в политическом смысле — камнем ничуть не меньших размеров, чем сам дворец.

Как отметил польский историк и журналист Марцин Саланьски, после того, как «много гминных (местных. — Я.А.) самоуправлений решилось на снос памятников, славящих Красную армию и ее солдат», краковские комбатантские организации «в ответ на громкое празднование дня рождения дворца, призвали тогдашнего президента Варшавы Анну Гронкевич-Вальц отметить 60‑летие сдачи здания в эксплуатацию решением о сносе архитектурного монстра, напоминающего полякам, что они — невольники Советов». Это означало, что предлагалось убрать огромный комплекс к 2015 году. И та «краковская инициатива» не стала простым сотрясением политического воздуха, вскоре она получила поддержку на самом высоком государственном уровне. Одним из первых ее поддержал нынешний премьер, а в те дни вице-премьер и министр финансов Матеуш Моравецкий. Такую же точку зрения высказал вице-премьер, он же министр культуры и национального наследия Петр Глинский. Поддакнул ему тогдашний министр иностранных дел Радослав Сикорский, которому на месте дворца привиделся большой парк с глубоким озером. Заместитель министра национальной обороны Бартош Ковнацкий, пребывая в эфире станции «Радио ZЕТ», в ответ на вопрос, можно ли взорвать дворец, сразу же заявил, что это были бы «прекрасные учения, прекрасная школа для наших солдат», но высказал сожаление, что «объект включен в реестр достопримечательностей». Матеуш Моравецкий, став уже премьером Речи Посполитой, уточнил, что мечтает об этом сносе целых сорок лет — с самого детства. Появился же он на белый свет уже после завершения строительства дворца в том самом городе, в котором младший лейтенант Иван Евенко со своим взводом упорно дрался за превращение его из немецкого Бреслау в польский Вроцлав.

Несмотря на время от времени звучавшие в Польше суждения, что это «абсурдный замысел», которому нет никакого оправдания, что не надо «сходить с ума, ведь в таком случае придется снести половину Варшавы, отстроенную во времена коммунизма», как выразился представитель правления самого Дворца культуры и науки Себастиан Вежбицкий, можно с большой долей уверенности говорить, что сносу здания помешал только один фактор: высокая стоимость затеянного мероприятия. Специалисты, совершившие прикидочные подсчеты, схватились за голову, так как, «к несчастью помышляющих о разрушении, дворец культуры построен на зависть основательно». На его возведение использовано более 40 миллионов штук кирпича и 26 тысяч тонн стали. Плюс бетон, плиты перекрытия, облицовочный мрамор и не только мрамор. Получилось, что в случае сноса, как подсчитал, например, Адам Стемпень, придется вывезти до 300 тысяч тонн грузов. И если даже четырехосный грузовик может принять в свой кузов 17–20 тонн, сколько же понадобится таких машин? Тысячи, даже десятки тысяч достаточно мощных автомобилей. Сколько предстоит сделать рейсов? Какие заторы повлечет появление грузовых колонн на варшавских улицах? Как долго все это продлится? Некоторые прожектеры предложили провести специальную железнодорожную колею, но тогда надо определить нужное количество грузовых вагонов. При любом варианте лишь на первом этапе, пришли к выводу эксперты, на затеянное потребуется почти миллиард злотых — примерно, 300 миллионов долларов. Но многие аналитики заявили, что названная цифра расходов является минимумом. В реальности же они могут быть в четыре раза больше — свыше миллиарда долларов, а не злотых. Затем, конечно же, потребуются огромные вложения в новое строительство на расчищенном месте.

К моменту упомянутых торжеств на площади имени Пилсудского шел в Речи Посполитой еще один процесс, толчком для которого тоже явилась война и «советская оккупация». Был вновь поставлен вопрос о германских репарациях для Польши, которая, как заявлено, стала самой пострадавшей во Второй мировой войне страной. Она потеряла шесть миллионов граждан, дотла была разрушена ее столица, страна лишилась 90 процентов промышленности в городах, половины железнодорожных структур, более половины имущества службы охраны здоровья, почти половины культурных ценностей, вдобавок к перечисленному вырублено 400 000 гектаров леса. Зазвучали, разумеется, и утверждения, что последствия понесенных потерь сказываются доныне, и не только в экономическом смысле, ведь многие жертвы войны еще живы и «чувствуют себя глубоко оскорбленными». Депутат сейма Доминик Тарчиньский пояснял, что немцы обязаны заплатить еще и постольку, поскольку «германская мощь, о которой теперь слышим на каждом шагу, является результатом и плодом грабежа, имевшего место быть прежде всего в Польше».

Вскоре были оглашены и объемы финансовых претензий. В апреле 2019 года депутат сейма Януш Шевчик заявил о 900 миллиардах долларов, что значительно выше годового валового внутреннего продукта Речи Посполитой в номинальном исчислении, но и эта цифра была снабжена пометкой, что является минимальной. Его коллега по парламенту Аркадиуш Мулярчик дал понять, что надо учесть и многолетнюю инфляцию, а также набежавшие проценты за несвоевременность выплат, случившуюся по вине Советского Союза, который, как упорно твердят многие эксперты и политики в Речи Посполитой, заставил социалистическую Польскую Народную Республику заявить, что «Германия «уже в значительной степени компенсировала свои обязательства по возмещению ущерба» и отказаться от репараций с 1 января 1954 года.

В Берлине на официальном уровне звучал один ответ: вопрос о репарациях давно закрыт. Однажды даже последовал совет не вскрывать ящик Пандоры, и, скорее всего, в подобной рекомендации содержался намек, что в том ящике есть много чего неприятного для самой Речи Посполитой. Тем не менее в Польше процесс набирал силу, наиболее заядлые сторонники взыскания немецких платежей за понесенные в войне насчитали, что с учетом процентов и инфляции нужно увеличить сумму до 25 триллионов злотых — в восемь раз. Теперь уже можно сказать, что претендовать на столь фантастическую сумму польские политики не отважились, но та, на которую они решились, тоже огромна. В первый день сентября 2022 года лидер правящей в Речи Посполитой партии Ярослав Качиньский заявил, что его страна потребует от Германии 6,2 триллиона злотых или 1 триллион 300 миллиардов долларов. При этом он добавил к сказанному, что сумма могла быть и больше, так как подсчитана «самым консервативным образом» и вполне приемлема для немецкой экономики.

Доведено было дело до претензий на репарации в пользу Речи Посполитой и от России — главной наследницы того самого Советского Союза, войска которого изгнали гитлеровцев из надвислянского края. Сформулированный в Варшаве «специальный довод», касающийся обоснованности требуемых выплат и от Москвы, базируется уже не на реальных материальных потерях, а на гипотетических. Мол, следует представить, какой развитой теперь была бы Польша в результате более полного проявления талантов ее граждан, не будь политического и морального гнета, длившегося в течение нескольких десятилетий «советской оккупации». В стороне осталось то, что в социалистические времена Речь Посполитая отнюдь не относилась к отсталым государствам, а обладала весьма ценными для всего мирового хозяйства производствами, являясь, например, одним из флагманов европейского судостроения, от которого теперь остались рожки да ножки. На гданьских верфях ежегодно строилось по три десятка судов, общей грузоподъемностью до полумиллиона тонн. Весьма крупным заказчиком, если не самым крупным, был Советский Союз.

Нельзя не вспомнить в этой же связи, что и польское искусство — кино, театр, литература — наибольшую европейскую и даже мировую известность получило в те самые «подсоветские» годы. Анджей Вайда, работавший во время гитлеровской оккупации грузчиком и кладовщиком в немецких мастерских, о чем сообщают и польские энциклопедии, никак не стал бы знаменитым на весь мир польским кинорежиссером, не поставил бы свои шедевральные фильмы «Канал», «Пепел и алмаз», «Пепел», не приди те самые Советы. Никто не знал бы и о таких великолепных актерах, как Беата Тышкевич, Даниэль Ольбрыхский, Збигнев Цыбульский, Пола Ракса, Франтишек Печка, Збигнев Запасевич, Витольд Пыркош и иже, иже, иже с ними. Пусть не всегда эти видные в киноискусстве люди добрым словом вспоминают о социалистических временах, которые, образно говоря, в Польше уже превратились в пепел, но алмазами они стали именно тогда. И навсегда.

Тем не менее, по ходу начатого процесса обвинение в советском угнетении поляков становилось все более жестким. Аспирант факультета права и администрации Варшавского университета Михал Патрик Садловский исходит из уверенности, что для Польши «период после 1944 года олицетворял абсолютную потерю независимости, подчинение и полный разрыв с культурой широко понимаемого Запада, чьей неотъемлемой частью являлась польская культура». При этом он не уточнил, какую степень независимости поляки имели в годы гитлеровской оккупации, ведь примерно половина их коронных польских земель была включена непосредственно в состав Рейха, за их счет было создано две новые германские провинции, а также увеличена территория Восточной Пруссии и Силезии. Нет оснований назвать воплощением польскости и Generalgouvernement fur die bezetzen polnischen Gebite, то есть Генерал-губернаторство, по велению Гитлера появившееся на остальных оккупированных польских землях во главе с Гансом Франком, повешенным впоследствии по решению Нюрнбергского трибунала. Польское искусство, литература, наука в культуру «широко понимаемого Запада» там тоже не могли вписаться, так как приговорены были к исчезновению. Официальным языком в генерал-губернаторстве был немецкий, напоминает и польский исследователь Кшиштоф Пилявски, законы — тоже, однако его жители в большинстве своем не имели германского гражданства, школы должны были «готовить низкоквалифицированную рабочую силу, обслуживающую немцев». Уже 23 ноября 1939 года нацистские оккупационные власти приняли документ, в котором говорилось, что на польских территориях «университеты и иные высшие учебные заведения, а также средние школы… должны быть полностью закрыты». Полякам «можно разрешить только начальные школы, которые должны учить лишь самым простейшим вещам: умению считать, читать, писать». Следующий документ того же толка, принятый гитлеровцами 15 мая 1940 года, уже устанавливал, что поляков достаточно научить считать до 500 и написать свою фамилию. Умение читать становилось для них не обязательным. На тех землях, которые были включены в пределы самого Рейха, сокращение польского населения «немецкие оккупанты начали уже под конец 1939 г.», отметил Яцек Цезары Каминьски в своей публикации «Убить столицу Польши» в журнале «Przegląd» в феврале 2020‑го. В течение буквально нескольких месяцев — к марту 1940 года — в генерал-губернаторство было выслано «около 400 тыс. поляков». Однако и генерал-губернаторство «должно было стать для них только одним из этапов в путешествии», поскольку «Гитлер решительно настроен в течение 15–20 лет превратить этот край в чисто немецкий». Так что по главной сути «широко понимаемому Западу» предстояло вовсе обходиться без польской культуры, что неизбежно и произошло бы, если бы уровень польской образованности и судьбу поляков в целом продолжил определять Третий рейх.

Главный человек в современней Польше пан Анджей Дуда, выступавший на варшавской площади имени Пилсудского, оставил за рамками своей речи то, что, не приди красноармейцы, он не был бы президентом Речи Посполитой, ибо ее на современной карте Европы попросту не наличествовало бы. Да и польского народа тоже. На занятых гитлеровцами территориях польское население уменьшалось примерно на миллион человек в год. Даже «Nowa Encyklopedia Powszechna», выпущенная в 2004 году Государственным научным издательством в Варшаве, в третьем томе на странице 26 признала, что гитлеровское руководство «намеревалось оставить около 3–4,8 млн поляков в качестве невольничьей рабочей силы». Конечно же, рабочей силы никак не на фронте искусств. Не было бы, скорее всего, и самого пана Дуды с его семейством, так как к 1972 году, когда он родился, нацистский план «Ост», фактически являвшийся смертельным приговором для восточных славян, включая поляков, был бы уже по большей части осуществлен. Как свидетельствуют германские источники, например, «Замечания и предложения по Генеральному плану «Ост» рейхсфюрера СС», подписанные 27 апреля 1942 года начальником отдела колонизации 1‑го управления так называемого Восточного министерства Третьего рейха Э. Ветцелем, в течение тридцати лет должно быть «выселено» до 85 процентов населения Польши. Притом обитателям занятых гитлеровцами территорий предстояло исчезать «целыми этническими группами и народами». Российский историк И.А. Ахтамзян в одной из своих публикаций, посвященных плану «Ост», привел слова рейхсфюрера СС Г. Гиммлера, сказанные им еще в мае 1940 года, о том, что, к примеру, «через 4–5 лет лет должно стать неизвестным понятие «кашубы», поскольку «не будет больше такого народа». Кашубы — «этническая группа поляков», поясняют энциклопедии. Далее Гиммлером были названы другие народы, которым предназначалось переселиться в мир иной в течение «несколько большего периода времени». Из поляков удалось бы уцелеть лишь тем, кому, как иногда выражаются польские же аналитики, гитлеровцы поручили бы пасти отары баранов где-то за Уралом, по их же утверждению, в соответствии с «Generalplan Ost» в Сибирь должно было попасть «16–17 миллионов поляков». Профессор Мария Рутовска при этом подчеркнула, что «условием реализации планируемых переселений такого уровня была победа Третьего рейха в войне против СССР».

Теперь уже известно, что нацистские намерения, связанные с судьбой многих народов, были сформулированы значительно раньше появления «Генерального плана «Ост». Свои далеко идущие замыслы гитлеровцы вынашивали давно. Среди документов, рассекреченных Службой внешней разведки России в связи с 80‑летием начала Второй мировой войны, есть и донесение, связанное с судьбой белорусов и белорусского государства. Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при Совете народных комиссаров СССР, предшествовавшее Комитету государственной безопасности СССР, раздобыло то донесение еще 19 сентября 1933 года. Из его содержания следует, что «по плану Гитлера все волжские немцы переселятся в Белоруссию». Надо полагать, фюрер считал неправильным, что означенные единоплеменники его верных слуг живут где-то «у черта на куличках», на самом деле им надо быть поближе к Рейху. Как следует из донесения, «вопрос о превращении Белоруссии в германскую колонию, насколько удалось здесь узнать, мыслится таким образом», что Белоруссия, уже по-новому заселенная, со временем станет пользоваться правами «подобно Данцигу», но «постепенно будто бы произойдет затем аншлус с Германией» (так в тексте. — Я.А.).

Впрочем, исторические напоминания, какая судьба ожидала белорусские равнины, если бы «дело фюрера германского народа» стало реальностью до самого Урала, появлялись в минской прессе еще до сделанного российской разведкой рассекречивания документов. В день 70‑летия со дня начала Великой Отечественной войны один из них приведен в публикации «Колония «Минск»: архитектура геноцида» в газете «Минский курьер» за 22 июня 2011 года. Ее автор Михаил Михайлов подчеркивал, что «в Минске гитлеровцы намеревались поселить 50 тысяч немцев». При этом «три четверти населения страны предусматривалось истребить или выселить с занимаемой территории. Остальные 25 процентов должны были быть онемечены». Из числа онемеченных для обслуживания переселившихся в Минск арийцев предполагалось оставить «в качестве рабочей силы 100 тысяч местных жителей». Уже цитированный И.А. Ахтазян, напомним в этой связи, подчеркивал, что фигурирующие в плане «Ост» термины «переселение», «выселение», относящиеся к местным аборигенам, не должен никого вводить в заблуждение, поскольку гитлеровцы вкладывали в них свой вполне определенный смысл, прямо связанный с отбытием в мир иной.

К публикации в «Минском курьере» был приложен и «генеральный план переустройства Минска», созданный в то время нацистскими архитекторами. После войны зловещую для будущего белорусской столицы карту среди бумаг строительных структур обнаружил известный белорусский зодчий профессор Леонард Москалевич, который «лично передал ее в фонды музея Великой Отечественной войны в 1988 году». Карта и специальные пометки на ней свидетельствуют, что одним из наиболее крупных зданий в Минске предстояло стать крематорию около нынешней улицы имени Карла Либкнехта. Из специального пояснения, сделанного на карте, следовало, что крематорий одновременно будет и «площадкой для расстрелов». Напомнил автор публикации в «Минском курьере» и о том, что «план нацистских архитекторов по переустройству Минска — составная часть масштабного, если не сказать глобального, плана гитлеровцев по послевоенному (а в своей победе они не сомневались) переустройству всех оккупированных территорий к востоку от границ Рейха».

К сказанному Михаилом Михайловым о Минске есть резон добавить выдержку из публикации Яна Цезары Каминьского, свидетельствующую, что ничуть не лучшими были нацистские планы и по отношению к Варшаве. Согласно плану «Die neue Deutsche Stadt Warschau» («Новый германский город Варшау)», часто называемому «Планом Пабста», составленному к февралю 1940 года немецкими архитекторами Хубертом Гроссом и Отто Нурнбергом под руководством Фридриха Пабста, недавней польской столице предстояло пройти два этапа. Первый — «разбор польского города», второй — «строительство немецкого города», в результате чего он уменьшился бы в десять раз как по населению — до 100 тысяч жителей, так и по территории. Новыми обитателями были бы уже немцы, для обслуживания которых намечался лагерь для примерно 50 тысяч «польских невольников в казармах на Праге» — так называется исторический регион Варшавы, расположенный на правом берегу Вислы. До войны в польской столице обитало 1 миллион 300 тысяч человек. В ходе реализации своих намерений «немцы намеревались выселить большинство населения Варшавы в концентрационные лагеря», планировалось также «разрушить ок. 95 % застройки столицы», это значит, отмечают польские исследователи, оставить одну двадцатую часть. В процессе прорисованного переустройства «площадь Пилсудского при Саксонском дворце была бы названа площадью Адольфа Гитлера (по-немецки Adolf-Hitler-Platz), а дворец Бельведер стал бы его резиденцией». Тот самый Бельведер, в котором в свое время работал маршал Юзеф Пилсудский. На месте взорванного Королевского дворца Фридрих Пабст намечал возведение специального здания, увенчанного огромным куполом, для проведения съездов нацистской партии. Были и дополнительные планы, связанные с Варшавой, согласно которым ее следовало превратить в «пункт реализации потребностей германкой армии». Предприятия по производству оружия и боеприпасов для вермахта, казармы — такое строительство ожидало Варшаву, если бы не наступила «сталинская оккупация».

Осуществись план «Ост» (Восток)», сложно было бы появиться на белом свете и жене президента Анджея Дуды — пани Агате, которая является дочкой польского еврея Юлиана Корнхаузера, родившегося на второй год после завершения войны и ставшего в условиях проклинаемого ныне «социалистического гнета» профессором Краковского университета. На площади имени Пилсудского во время мероприятий, посвященных круглой годовщине начала Второй мировой войны, пани Агата вместе с мужем встречала высокопоставленных гостей. Не засветила бы столь высокая государственная должность и нынешнему премьер-министру Польши Матеушу Моравецкому, в жилах которого течет наполовину еврейская кровь. Его тетя Рума, спасшаяся на советских территориях, после войны переехала в Израиль, но многие родственники пана Матеуша по материнской линии не пережили холокоста. Польскоязычная Википедия о еврейских корнях главы польского правительства умалчивает. Надо полагать, из опасения, что напоминание о такой этнической принадлежности не добавит авторитета действующему премьеру.

Однако даже намека на то, что стало бы с населением Польши в случает реализации плана «Ост», на состоявшихся в Варшаве 1 сентября 2019 года мероприятиях не прозвучало. За рамками официальных выступлений остались и другие важные аспекты. В частности, что в годы проклинаемой «советской оккупации» население Польши возросло на 24 миллиона человек — примерно на 60 процентов, что Польская республика стала членом Организации Объединенных Наций, а в нынешнем Совете Европы она с завидным упорством старается играть все более значимую роль. Живут-поживают и кашубы, а «польский и европейский государственный деятель» — природный кашубский сын Дональд Туск на старте ХХI века семь лет возглавлял правительство Польши. Оставив этот пост в 2014 году, он на пять лет занял должность председателя Европейского Совета. Никакой Евросоюз с его многочисленными структурами Третьим рейхом тоже не предусматривался.

Тем не менее сумма «российского долга» тоже прозвучала задолго до мероприятий на варшавской площади имени маршала Пилсудского. И опять — весьма значимая. За «уничтожение советскими гражданами польского имущества и культурных ценностей», утверждается на Висле, Москва должна выплатить триллион злотых, что равнялось на тот момент примерно 270 миллиардам долларов — полторы современной Чехии, если брать ее годовое производство в номинале, или почти три Словакии. Некоторые варшавские политики стали утверждать, что Советский Союз виноват перед Польшей даже больше, чем нацистская Германия. Экс-министр обороны Антоний Мацеревич потребовал проведения для России «второго Нюрнбергского процесса». Поразительным по наглости заявлением, прозвучавшим в ответ на напоминание, что Речь Посполитая существует, в первую очередь, благодаря красноармейцам, изгнавшим нацистов из ее территорий, стали слова польского политолога Якуба Корейбы, сказанные им в ходе одной из передач на российском телевидении: «Их об этом никто не просил!» Понятное дело, подобный вывод и у него произрос на почве до сих пор существующих в среде поляков умонастроений, основанных на том, что освободили бы Речь Посполитую «западные друзья» — те самые, которые в сентябре 1939 года ради ее спасения не шевельнули ни французским, ни английским пальцем.

Во время мероприятий, проведенных в Варшаве по случаю 80‑летия со дня начала Второй мировой войны, Польша не только безоговорочно была названа наиболее пострадавшей в ее ходе страной. Сами «отметины» прошли так, словно она является и чуть ли не самой победившей. Всем важным гостям — президентам, премьерам, главам парламентов, послам — пришлось маршировать по длинной ковровой дорожке к навесу, под которым стояли пан президент Анджей Дуда с женой пани Агатой, жать им руку, а после этого следовать на заранее предназначенное им место. Исключение было сделано лишь тогдашнему вице-президенту США мистеру Майклу Пенсу, который прибыл на площадь с целой колонной автомашин, на ковровую дорожку не ступил и даже не взглянул на нее. Наоборот, президент Дуда с первой дамой Речи Посполитой вышли встречать его, жали ему руку, что, конечно же, не могло не поставить вопрос, кто на самом деле является главным политическим персонажем на том торжестве — пан Дуда или мистер Пенс. Президент ФРГ Вальтер Штаймайер в своем выступлении намекнул на «американское главенство» в победе над гитлеризмом, поблагодарив за избавление Германии от нацизма именно Соединенные Штаты, хотя, если строго следовать историческим фактам, то Вашингтон вообще-то не объявлял войны Третьему рейху, упорно стараясь как можно дольше держаться в стороне от вспыхнувшей международной схватки. Это Гитлер бросил военный вызов Соединенным Штатам после того, как союзная ему Япония внезапно нанесла сокрушительный удар по американской военно-морской базе в Перл-Харборе.

С тех пор тема репараций с двух сторон в Речи Посполитой не утихает. Прозвучало на сей счет и специальное заявление Ярослава Качиньского — одного из главных польских политиков, что у польских претензий «срока давности нет». Несколько позднее он сказал, что, поскольку Германия отказывается платить, то Польша, таким образом, становится кредитором немецкого государства. Правда, он засомневался, что нынешнее поколение поляков увидит и то, как «Москва примет свою ответственность». Своеобразную красную черту под такого рода побуждениями 14 сентября 2022 года подвел польский парламент: подавляющим большинством депутатских голосов сейм утвердил эту цифру — 1,3 триллиона евро с германской стороны. На следующий день — 15 сентября 2022 года — президент Речи Посполитой Анджей Дуда в интервью журналу «Wprost» заявил, что «если кто-то считает, что не следует создавать конфликт, то пусть спросит у Германии, зачем она в 1939 году тот конфликт начала; Польше положено возмещение ущерба, и конец». Кроме того, добавил он, Польша будет требовать репараций и от России. Окончательная сумма такого рода выплат из его уст в том интервью не прозвучала, однако он подчеркнул, что поляки «просто обязаны такое сделать», что он сам «не видит повода, из-за которого могли бы этого не добиваться». В октябре немецкому правительству была направлена специальная нота по этому вопросу. Берлин ответил, что считает эту проблему закрытой. Польская столица предложила Совету Европы посодействовать в этом деле, поскольку «Варшава не видит у Берлина желания вести диалог по этому вопросу». В январе 2023 года Речь Посполитая обратилась и к руководству ООН с просьбой «посодействовать в получении военных репараций от Германии».

Не исключено, что с самого начала этого действа затея с репарациями от России имела не только финансовую, возможно даже не столько финансовую, сколько политическую задачу — совершить именно такой «перекид» в обе стороны, дабы и в этом ракурсе уравнять нацистский Рейх и Советский Союз в деле ответственности за развязывание Второй мировой войны, а также еще раз подчеркнуть, что сама Речь Посполитая к вызреванию той войны никакого отношения не имеет. Она только страдалица, так как, дескать, 1 сентября 1939 года с запада и севера — той самой Восточной Пруссии — по ее территории ударили гитлеровцы, с юга это сделали не только уже занявшие Чехию немцы, но и словацкие войска, а 17 сентября с востока границу Речи Посполитой перешла Красная армия Советского Союза.

Вскоре после пышных мероприятий на варшавской площади Польша сделала еще один шаг в избранном ею направлении. Свое видение ответственности за начало Второй мировой войны она стала настойчиво распространять и за пределами собственных границ. Менее чем через три недели — 19 сентября 2019 года — Европейский парламент принял резолюцию, в которой тоже было заявлено, что «Вторая мировая война, самая разрушительная в истории Европы, стала непосредственным следствием печально известного нацистско-советского Договора о ненападении от 23 августа 1939 года, известного как пакт Молотова — Риббентропа, а также его секретных протоколов, в соответствии с которыми два тоталитарных режима, задавшиеся целью завоевать мир, делили Европу на две зоны влияния». Вина за развязывание самого страшного мирового побоища уже и в общеевропейском документе была возложена не только на нацистскую Германию, но и на Советский Союз, тот самый Советский Союз, который превратил в ошмотья гитлеровский Рейх, и возвративший к жизни страны, из которых ошмотья делали гитлеровцы. Как засвидетельствовала пресса Речи Посполитой, проект резолюции на рассмотрение Европарламента тоже внесли польские депутаты. Были в варшавских СМИ и утверждения, что причастны к этому представители Литвы, но вскоре Анна Фотыга, работавшая в свое время шефом канцелярии польского президента Леха Качиньского, затем министром иностранных дел Польши, впоследствии ставшая депутатом Европарламента, призналась, что изначально идея сотворения такого документа принадлежит именно ей.

В связи с принятием той резолюции естественен и вопрос: почему Европарламент столь быстро поддержал польскую инициативу, можно даже сказать, что в данном случае он явно пошел на польском поводке? В принципе, ответ вполне очевиден. Ведь Гитлер войну против Советского Союза вел не только силами германского вермахта с его люфтваффе и кригсмарине. Никому и никуда не уйти и от того, что 8‑я итальянская армия на советско-германском фронте насчитывала 235 тысяч солдат и офицеров, боевые возможности которых подкреплялись почти 1000 пушечных стволов разного калибра. Румынские войска только в боях под Сталинградом потеряли 158 850 солдат и офицеров убитыми и ранеными. Они «захаживали» и в Крым, и в Ростов-на-Дону, и на Кубань. Три румынские дивизии «занимались» советскими партизанами. Двухсоттысячная 2‑я венгерская армия под тем же Сталинградом лишилась двух третей своего личного состава. К середине 1944 года вооруженные силы Венгрии насчитывали 700 тысяч штыков, из которых более половины находилось на Восточном фронте. Финская армия в течение трех лет активно участвовала в блокаде Ленинграда. К началу войны ее личный состав превышал 400 тысяч человек. Словацкие воинские соединения на Восточном фронте насчитывали 45 тысяч хорошо вооруженных солдат. Под Сталинградом был вдребезги разбит 369‑й усиленный хорватский пехотный полк. Три хорватские пехотные дивизии в составе германского вермахта яростно дрались за дело фюрера на Адриатическом побережье. Против югославских партизан, а затем частей Красной армии действовала и хорватская горно-пехотная дивизия «Ханджар», в составе германских люфтваффе активно участвовал в боях хорватский авиационный легион, а в соединениях кригсмарине — немецкого военно-морского флота — хорватский морской легион. Болгарских войск на территории СССР не было, однако они усердно воевали против греческих и сербских партизан, освободив от этого занятия многие немецкие дивизии, которые направлялись на Восточный фронт, и, конечно же, в боях с красноармейцами усердствовали больше балканских войников. Впрочем, болгары совершали свои атаки не только на сербских и греческих партизан. Первые четыре американских тяжелых бомбардировщика B-24D, возвращавшиеся после налета на нефтепромыслы в Румынии, были сбиты болгарскими летчиками.

Нельзя не напомнить и о том, что союзники германского фюрера воевали на его стороне отнюдь не из-под палки, даже когда выяснилось, что война закончится не в пользу Третьего рейха, не все они быстро «опомнились», как это сделали румыны и те же болгары, повернувшие штыки против гитлеровцев, с которыми еще недавно шли рука об руку. Оставались и такие, которые продолжали драться с Красной армией с ничуть не меньшим упорством, чем их «немецкие коллеги». Как известно, на взятие Вены соединениями Красной армии было потрачено столько же времени, что и на штурм Берлина. Будапештская наступательная операция длилась три с половиной месяца и затребовала свыше 80 тысяч безвозвратных потерь — больше, чем за Берлин. Есть небезосновательные утверждения, что «последними защитниками Рейхстага были Ваффен-СС из эстонцев и французов».

К сказанному следует добавить, что в так называемом походе на Восток участвовали не только официальные союзники Третьего рейха. Испанская «Голубая дивизия» занимала полсотни километров фронта около Новгорода во время блокады Ленинграда. Была еще и испанская «Голубая эскадрилья». Всего в боях против красноармейцев поусердствовало свыше 45 тысяч пиренейских обитателей, заслужив за старание почти пять тысяч германских Железных крестов и Крестов воинской доблести. Формально же Испания во Второй мировой войне не участвовала. В начале 1943 года в районе Великих Лук воевал датский добровольческий корпус «Данмарк». В белорусских деревнях на Могилевщине и Витебщине до сих пор помнят, как жестко против местных партизан действовали I и III батальоны легиона французских добровольцев — сторонников германских нацистов. Подсчитано, что в советский плен по итогам войны попало 23 136 французов, воевавших на стороне Гитлера. В целом же на стороне нацистского фюрера сражалось около 200 000 французских добровольцев. Если уж на то пошло, то в боях за его дело погибло во много раз больше французов, чем в рядах Сопротивления, о чем на берегах Сены теперь предпочитают помалкивать.

Старательно воевала на территории СССР датско-голландская танковая дивизия СС «Викинг», фламандская добровольческая пехотная дивизия СС «Лангемарк», валлонская добровольческая пехотная дивизия СС «Валлония», голландская добровольческая пехотная дивизия СС «Ландсторм Недерланд», 1‑й датский свободный корпус СС «Данмарк», еще один датский добровольческий корпус «Шальбург», датско-норвежская добровольческая моторизованная дивизия СС «Нордланд», норвежский легион СС и норвежский лыжный батальон, а также состоявший из бельгийских добровольцев фламандский легион СС. Не сидела сложа руки и албанская добровольческая горно-пехотная дивизия СС «Сканденберг». Среди попавших в советский плен оказались и чехи, и шведы, и поляки, и словенцы, и люксембуржцы, и даже около сотни швейцарцев. Специально занимавшиеся этой темой люди пришли к выводу, что в той войне на стороне Гитлера воевало более 1,8 миллиона солдат и офицеров, имевших паспорта других стран, а не Третьего рейха. Они и стали людским материалом для сформирования 59 дивизий, 23 бригад, многих отдельных полков, легионов, батальонов.

Однако этим содействие германскому фюреру не ограничивалось. Чешские предприятия прилежно производили для вермахта танки, пушки, минометы, французские — авиадвигатели, автомашины. Притом в огромных количествах, ведь еще до войны та же Чехословакия занимала 40 процентов в мировой торговле оружием и военным снаряжением, только заводы «Шкоды» в то время производили больше армейского «добра», чем вся военная промышленность Великобритании. Большие автотранспортные потребности германского вермахта, люфтваффе, кригсмарине, СС закрывались в основном французскими усилиями. Нейтральная Швеция без малейших срывов все военные годы поставляла Рейху нужные металлы, нейтральная Швейцария столь же старательно оказывала Рейху банковские услуги. Аналитики утверждают, что непричастной к той войне оставалась только Португалия, тем не менее, как следует из справки начальника соответствующего отдела НКВД СССР А.Н. Бронникова, опубликованной в сборнике «Военнопленные в СССР», был среди взятых в советский плен и один португалец.

Приведенные данные неизбежно подводят к выводу, что на стороне нацистской Германии против СССР воевала фактически вся Европа. Посему, если на то пошло, на всей Европе лежит вина за 27 миллионов советских жизней, ставших жертвой той агрессии, за сожженные белорусские Хатыни, и за смертоносную блокаду Ленинграда, за холокост евреев тоже. В таком случае не стоит крепко удивляться, что потомки европейцев, ответственных за случившееся тогда, теперь не упустили возможность воспользоваться «удобным случаем», всплывшим на волне антироссийских настроений в Польше и не только в Польше, стимулируемых по разным поводам, дабы эту ответственность умалить или, как минимум, затемнить. Умалить или затемнить хотя бы в глазах тех, кто не очень хорошо знает реальную историю. Однако то, что проект упомянутой резолюции был внесен в Европарламент не одним из бывших союзников давно канувшего в аду нацистского Рейха, а сделала это польская сторона, удивляет больше всего. Ведь во время Второй мировой войны Речь Посполитая все-таки значилась в антигитлеровской коалиции. И если бы не «приход Советов», ее не было бы. Впрочем, Австрии, Чехии, Словакии тоже. Можно полагать, не только их…

Нельзя не напомнить, что тот «приход» советских фронтов был в человеческом плане весьма дорогостоящим для СССР, притом по всем географическим направлениям. Как следует из рассекреченных российским Министерством обороны «Справки о числе потерь личного состава войск Советской Армии в период боевых действий на территории иностранных государств в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов», подписанной начальником архива Министерства обороны СССР генерал-майором Дударенко и начальником 2‑го отдела полковником Добровольским, а таже «Справки о потерях Советских Вооруженных Сил при освобождении государств Европы и Азии», завизированной начальником военно-научного управления Генерального штаба СССР генерал-полковником К. Скоробогаткиным и начальником 4‑го отдела полковником А. Грылевым, в боях в европейских и азиатских государствах, куда Красной армии пришлось «наведаться» во Второй мировой войне — от Австрии до Сахалина, — ее потери составили 2 миллиона 909 тысяч 080 человек, из которых 671 тысяча 214 бойцов — убитые непосредственно на поле боя. Специальные примечания, сделанные их составителями в названных документах, уточняют, что приведенные цифры не являются исчерпывающими и окончательными, так как «в данные о потерях не включены: пропавшие без вести, больные и обмороженные», а их за четыре с лишним года тоже было много.

Никуда не деться и от того, что самая большая цена была заплачена Советским Союзом за изгнание гитлеровцев из Польши. В архивных документах зафиксировано, что общие потери на территориях Речи Посполитой составили 1 973 543 человека — две трети от общей платы за освобождение Европы от нацизма и изгнание японцев из Сахалина, Китая. Как значится в упомянутых справках, в сражениях на территории Польши 364 117 бойцов были убиты на поле боя и 1 миллион 573 тысячи 943 ранены. Но сюда, отмечено во второй из них, не включены потери, понесенные в «южной части Восточной Пруссии», более половины которой теперь тоже входит в состав Речи Посполитой. Незадолго до мероприятий на варшавской площади имени Пилсудского начальник Центрального архива Министерства обороны России Игорь Пермяков заявил, что в целом при освобождении Польши в 1944–1945 годах погибло более 477 тысяч советских военных. Цифра потерь, зафиксированных в докладных командиров подразделений после конкретных сражений, разумеется, возрастала и после Дня Победы, потому что в госпитали, где находились на излечении солдаты и офицеры, получившие ранения на поле боя, старуха с косой — смерть — наведывалась еще долгое время. Теперь точно известно, что в современной Речи Посполитой похоронено 600 212 солдат и офицеров Красной армии.

Признают эту цифру и польские власти. Однако павшие в боях с гитлеровцами бойцы уже и на юридическом польском уровне считаются не освободителями Речи Посполитой, а ее оккупантами. Польский сейм 9 января 2020 года принял постановление, в котором признаются советские «жертвы в борьбе с Третьим рейхом», однако утверждается, что это «не принесло свободы и суверенности государствам Центральной и Восточной Европы, а их жителям — уважения прав человека». Сейм опять же заявил о своей прямой обязанности вновь напомнить, что «до начала II мировой войны довели две тогдашние тоталитарные сверхдержавы: гитлеровская Германия и сталинский Советский Союз», а также что «после подписания 23 августа 1939 года в Москве позорного пакта Риббентропа — Молотова первыми жертвами двух тоталитаризмов» стали именно Польша и страны Центральной и Восточной Европы. В мае 2020 года дошло дело до того, польский МИД поправил германского министра иностранных дел Хайко Мааса, который в статье для журнала «Spigel», написанной им в мае 2020 года вместе с директором Института современной истории Андреасом Виршингом, назвал режим нацистского Рейха единственным виновником вспыхнувшей Второй мировой войны. Вопреки решению Европарламента авторы той статьи все-таки подчеркнули, что именно «вопиющие попытки переписать историю» заставили их повторить: «Германия в одиночку развязала Вторую мировую войну своим нападением на Польшу». Но в Варшаве такое мнение сразу же было названо упрощением, которое не соответствует реалиям того времени.

Голоса, звучащие на сей счет в России, включая заявления президента В.В. Путина, в Польше именуются не иначе, как «сталинская пропаганда». В Варшаве упорно твердят, что не подпиши СССР договор о ненападении с Германией в августе 1939 года, войны не было бы. Для заявляющих подобное неважным является, что еще 28 апреля 1939 года Гитлер в одностороннем порядке разорвал договор о ненападении, подписанный Германией и Речью Посполитой 26 января 1934 года, что на момент заключения советско-германского пакта уже был готов германский план «Вайс», предусматривавший удар по Речи Посполитой как раз в конце того самого августа 1939 года. В стороне оставляется и то, что еще 24 июня германским военным командованием были утверждены планы операций и назначены специальные воинские подразделения для захвата мостов через Вислу. Взять же те мосты предстояло в исправном состоянии, дабы они пригодны были для дальнейших действий на востоке, притом не только на польском пространстве. Само собой, уже полностью были готовы к большой войне все вооруженные силы Рейха, ведь невозможно было бы сделать такое в течение недели. Ничто из такого рода факторов не принимается во внимание.

Польские оппоненты в различных телевизионных ток-шоу попросту отмахиваются и от напоминания, что еще в октябре 1938 года была раздербанена Чехословакия, в чем самым активным участником, а заодно и крупным выгодополучателем, заимевшим Тешинскую область в качестве территориального приращения, стала именно их страна. Некоторые из них аргументируют состоявшееся взаимодействие с Гитлером желанием спасти проживающих там своих единоплеменников от нацистской оккупации. Тем не менее, вступление Красной армии в Западную Белоруссию и Западную Украину упорно называется агрессией, но никак не желанием СССР спасти от гитлеровских оккупантов белорусов, украинцев, литовцев, сотни тысяч евреев, а также поляков, обитавших на этих самых землях. Мимо ушей проходит и напоминание о том, что подписанный 23 августа 1939 года договор между СССР и Германией о ненападении был последним в череде таких документов — до этого их случилось полдюжины, а самым первым подписантом подобного рода межгосударственных соглашений стала как раз Польша.

Есть в этом контексте и еще один очень любопытный момент. Ведь если поверить польским политикам, упорно твердящим, что все беды довоенной Речи Посполитой проистекли из пакта Риббентропа — Молотова, то совсем логично представить, с каким ужасом в довоенной Польше было воспринято поступившее из Москвы известие о его подписании 23 августа 1939 года, это значит, как теперь чаще всего утверждается на берегах Вислы, о «сговоре двух диктаторов — Гитлера и Сталина». На самом же деле на заключение советско-германского договора государственные мужи и прочие люди в тогдашней Варшаве отреагировали с абсолютным равнодушием. Было даже заявлено, что он не окажет никакого воздействия на политическую ситуацию в Европе. Уточнялось также, что Польша такой документ с Германией имеет уже более пяти лет, поскольку власти Речи Посполитой, как ни странно, продолжали считать действующей декларацию о ненападении, о разрыве которой Гитлер в одностороннем порядке заявил за пять месяцев до этого. Как пишут даже аналитики в нынешней Польше, советско-германское соглашение, состоявшееся в августе 1939 года, в Варшаве было тогда попросту проигнорировано и названо «разновидностью блефа».

В таком случае логично поинтересоваться и тем, как в Речи Посполитой была воспринята польско-германская декларация о ненападении, подписанная в Берлине еще 26 января 1934 года — первая по счету в названном ряду. Тоже спокойно? Отнюдь! Она произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Политической бомбы, разумеется. В высоких государственных и общественных кругах Польши прозвучали даже требования привлечь к суду тогдашнего главу польского Министерства иностранных дел полковника Юзефа Бека. Резонен и вопрос: одинаковы ли были политические и особенно военные условия, в которых они появились?! В том-то и дело, что нет, а чтобы убедиться в правильности такого утверждения, достаточно уточнить и сравнить хотя бы численность германских вооруженных сил, имевшихся в распоряжении Гитлера в январе 1934 года и при нападении на Польшу в сентябре 1939‑го. Так вот на момент прихода фюрера немецких нацистов к власти и даже спустя год — на день подписания польско-германской декларации о ненападении — военные возможности Германии весьма жестко ограничивались Версальским мирным договором от 28 июня 1919 года, который подвел итоговую черту под Первой мировой войной. В статье 160 этого документа четко обозначалось, что «германская армия не должна будет насчитывать более семи дивизий пехоты и трех дивизий кавалерии… Общий численный состав армии… не должен превышать ста тысяч человек, включая офицеров и нестроевых и будет исключительно предназначен для поддержания на территории порядка и для пограничной полиции… Германский Большой Генеральный Штаб и всякие иные подобные формирования будут распущены и не могут быть восстановлены ни в какой форме». Показательна в этом же смысле и статья 168, в которой сказано, что изготовление «оружия, снаряжения и всякого рода военного материала может производиться лишь на тех заводах или фабриках, местонахождение которых будет доведено до сведения и представлено на одобрение Правительства, Главных Союзных и Объединившихся держав, и число которых эти последние оставляют за собой право ограничить».

Статья 170 запрещала Германии как импорт, так и экспорт «оружия, снаряжения и военного материала». Статья 171 лишала ее возможности иметь «производство и ввоз в Германию броневиков, танков или всякого рода других подобных машин, могущих служить для военных целей». Резко был ограничен и военный флот, а статьей 191 не позволялась «постройка и приобретение всяких подводных судов». В статье 201 говорилось также, что «в течение шести месяцев, которые последуют за вступлением в силу настоящего Договора, изготовление и ввоз воздушных судов, а также двигателей для воздушных судов и частей двигателей для воздушных судов будут воспрещены на все территории Германии». И вот к 1 сентября 1939 года — всего через пять лет после прихода нацистов к власти — вермахт насчитывал уже 4 миллиона 222 тысячи бойцов. Только в военно-воздушных силах числилось 400 тысяч человек — в четыре раза больше, чем все германские вооруженные силы за пять лет до этого. Для атаки на Польшу к 1 сентября 1939 года было сосредоточено полтора миллиона солдат и офицеров армии Рейха.

Как такое Гитлеру удалось? Попробуем вникнуть в некоторые обстоятельства, чтобы попытаться выяснить, как все было на самом деле с тем соглашением между нацистским Рейхом и Речью Посполитой. Не замалчивается ли нечто, напоминающее о поговорке, которая дает понять, кто зачастую громче всех требует, чтобы поймали вора?..

Гитлер поставил на Пилсудского

Даже в Польше в публикациях, посвященных польско-германской Декларации о неприменении силы в отношениях между этими странами, подписанной 26 января 1934 года в Берлине министром иностранных дел Третьего рейха Константином фон Нейратом и чрезвычайным и полномочным послом Речи Посполитой Юзефом Липским, чаще всего содержится признание, что инициатором ее появления стал маршал Юзеф Пилсудский. В расположенном на берегах Вислы государстве он тогда был главным человеком по реальной власти, не являясь ни президентом, ни премьер-министром правительства, а только (?!) военным министром и генерал-инспектором польских вооруженных сил. По его личному распоряжению Адольфу Гитлеру было направлено специальное послание с предложением заключить двусторонний договор, хотя лишь полгода до этого маршал на полном серьезе демонстрировал готовность к принятию по отношению к нацистской Германии весьма жестких шагов совершенно противоположного характера, вплоть до объявления ей войны — все было именно так, о чем недвусмысленно и неопровержимо свидетельствуют исторические факты.

В то же время сказанное вовсе не означает, что фюрер нацистов, возглавивший германское правительство всего за год до появления той самой декларации о польско-немецком ненападении, якобы вовсе не стремился к изменению отношений с этим восточным соседом, притом переустройству их по своему собственному усмотрению. Есть основания полагать, что в реальности все было наоборот. Коренное переформатирование контактов с этой страной Гитлер считал для себя проблемой и задачей номер один, поскольку на Речь Посполитую маршала Пилсудского он тогда глядел как на самое уязвимое звено в образовавшемся после Первой мировой войны пограничном периметре Германии, с которого можно было начать пересмотр того периметра, не устраивавшего не только пришедших к власти нацистов, но и абсолютное большинство немцев, прежде всего в том, что касалось потерянных в результате Первой мировой войны территорий. К сказанному нужно обязательно добавить, что замышленный фюрером «пересмотр» германского пограничного периметра — в его даже предварительной прорисовке — касался не только немецко-польских отношений. Как вскоре выяснится, им предполагались куда более отдаленные и весьма серьезные последствия, затрагивавшие интересы других государств в рамках все тех же амбициозных нацистских планов. Да и не мог он ограничиться инертным выжиданием после того, как в своей книге «Майн кампф» открыто заявил о грандиозных намерениях по переделыванию Европы и остального мира. История его действий, последовавших вслед за занятием кресла канцлера, красноречиво свидетельствует, что обозначенные им задачи, на первых порах поразившие воображение абсолютного большинства государственных деятелей планеты, не сразу и не всеми из них воспринятые с должной серьезностью, не стали простым сотрясением воздуха, зачастую характерным для начинающих, но амбициозных политиков, как поначалу очень многие даже в Германии смотрели на Гитлера. На самом же деле к заявленным целям лидер нацистов сразу стал двигаться с последовательностью и настырностью, достойными куда лучшего применения. И первой на этом пути оказалась Польша.

Весьма любопытный эпизод на сей счет, указывающий на то, что Гитлер отнюдь не склонен был пассивно наблюдать за ходом происходящих вокруг немецкого государства событий, содержится в воспоминаниях известного германского дипломата Герберта фон Дирксена, многие годы представлявшего интересы своей страны — сначала до нацистской Германии, затем уже нацистского Третьего рейха — в Польше, Советском Союзе, Японии и Великобритании. Касался тот эпизод как раз контактов с Речью Посполитой, но случился тогда, когда автор мемуаров работал чрезвычайным и полномочным послом в Советском Союзе и приехал в Берлин, чтобы от самого фюрера получить ответы на вопросы, связанные с отношениями Германии с СССР. В названии изданных воспоминаний «Москва, Токио, Лондон. Двадцать лет германской внешней политики» их автор, полное имя которого Эдуард Вилли Курт Герберт фон Дирксен, почему-то не указал Варшаву, хотя по ходу его двадцатилетней дипломатической службы он изрядно напрягался именно в польской столице. Не назвал, скорее всего, потому, что, будучи главным связующим звеном в выстраивании отношений между Германией и Польшей на самом начальном этапе двусторонних контактов после Первой мировой войны, он все-таки значился не чрезвычайным и полномочным немецким послом в только что возродившейся Речи Посполитой, а временным поверенным. До этого фон Дирксен несколько месяцев поработал в германской дипломатической миссии в Киеве, где ему пришлось иметь дело с множеством, как сам выразился, местных лидеров, по его словам, «полупатриотов, полубандитов», даже принять самое непосредственное участие в судьбе первого украинского послереволюционного гетмана Павла Скоропадского, которого «под видом раненого хирурга немецкой армии» вывозили «на поезде Красного Креста в Германию». Потом ему выпало попасть в состав Международной балтийской комиссии, вообще не имевшей постоянной штаб-квартиры и обитавшей в поезде, передвигавшемся «взад-вперед по Восточной Пруссии, Латвии и Литве».

В Варшаву фон Дирксен отправлялся уже довольно опытным дипломатом, однако все равно «был полон беспокойства», поскольку ехал в страну, отношения с которой в историческом смысле «были осложнены многолетней взаимной неприязнью». Усложняло его работу и то, что главный интерес польских властей тогда был сконцентрирован не на контактах с Германией, а на восточных соседях Речи Посполитой. Немецкому дипломату на все оставшиеся годы отложилось в памяти, что вскоре после новоселья возглавляемой им миссии руководитель политического департамента польского МИДа Каэтан Моравский — «богатый землевладелец из Познани, умный, приятный, но слишком шовинистически настроенный человек, сияя от радости, сообщил мне, когда я впервые увиделся с ним, что маршал Пилсудский взял Киев». Шел май 1920 года, «старая мечта польского империализма стала явью», подчеркивает немецкий дипломат, добавляя к сказанному, что это было «абсолютно немотивированное нападение на Советский Союз», но оно способствовало «увеличению польской территории на восток». Употребленные фон Дирксеном слова «польский империализм» в годы, о которых идет речь, часто звучали во многих странах, особенно европейских, притом на разных политических уровнях, включая самые высокие. Британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж называл новую Польшу даже главным империалистом в Европе.

Вспоминая о работе в этой стране, германский дипломат — пусть с некоторой иронией — писал и о том, что «с точки зрения внешней политики вообще и внутреннего развития в частности Варшава была самым интересным местом для наблюдений». По его словам, «там всегда было приготовлено в запасе какое-нибудь острое ощущение». Например, «или генерал Желиговский отправляется в Литву и захватывает Вильно, или же князь Сапега или другой член оппозиции начинает какую-нибудь маленькую революцию, или происходит смена кабинета, или мирные переговоры с Советским Союзом оказываются на грани срыва, пока, наконец, 18 марта 1921 года подписывается мирный договор». Так что в те быстро меняющиеся, как теперь говорят, волатильные времена ему в Варшаве требовалось держать ухо востро. Подводя итоговую черту своей работе в Польше, фон Дирксен не счел нужным скрывать, что Речь Посполитая его «бесконечно измотала», там он изрядно «устал от решения этой трудной задачи — поддержания наших отношений с нею, от всех связанных с этим расстройств и отрицательных эмоций». Однако, скорее всего, польский период в профессиональной биографии фон Дирксена стал поводом и для эпизода, случившегося в Берлине, но во время работы дипломата уже в Москве, где он к тому времени пятый год возглавлял германское посольство в Советском Союзе. Он просто напрашивается на упоминание, поскольку прямо относится к неожиданному повороту в польско-германских отношениях, свершившемуся ровно через год после прихода нацистов к власти в немецком государстве. Несмотря на истечение многих лет, Герберт фон Дирксен не позволил себе оставить тот случай в стороне при написании своих воспоминаний, тем более, что произошел он в ходе беседы дипломата не с кем-нибудь, а как раз с главой немецкого правительства, которым совсем недавно стал Гитлер. Фон Дирксен не называет дня, когда новый канцлер принял его в своем берлинском кабинете, однако поясняет, что встречи с ним добивался он сам, руководствуясь острым желанием «прояснить фундаментальный вопрос отношения Гитлера к России», хотя это было не единственное побуждение, определявшее его настроения. Их беседа состоялась вскоре после знаменитой, что специально подчеркнул дипломат, речи фюрера «о внешней политике Третьего рейха», прозвучавшей 23 марта 1933 года.

Стремление Герберта фон Дирксена поскорее встретиться с новым канцлером стимулировалось и тем, что уже тогда «из стран, наиболее обеспокоенных внешней политикой нацистов», опять по его же словам, «Россия, вероятно, была самой первой». Ведь, напоминает дипломат, не так уж давно в книге «Mein Kampf» Гитлер открыто «изложил свое намерение расчленить Россию и аннексировать Украину». На момент той встречи самым важным для немецкого посла в СССР, как и многих его коллег по МИДу, был вопрос, «будет ли Гитлер как ответственный лидер Германии выполнять это намерение или же его книга была просто бессознательной и необдуманной вспышкой юношеской горячности, и с тех пор он отказался от таких принципов ради более взвешенного подхода к государственным делам». Не всем верилось, что он намеренно планирует «вызвать враждебность со стороны Советского Союза». Если же дело шло к такому варианту, то «мою работу в Москве следовало заканчивать» — даже такое допускал чрезвычайный и полномочный посол, однако у него теплилась надежда, что фюрер нацистов, оказавшийся во главе правительства, все же столь далеко устремляться не станет и «ограничится лишь подавлением германских коммунистов». В русле именно такого развития событий, говорит о себе дипломат, он «считал возможным поддерживать взаимные отношения с Россией на удовлетворительном уровне».

Подстегивали Герберта фон Дирксена к выяснению подобного рода нюансов и зафиксированные им настроения в среде советских политиков и государственных деятелей, о чем тоже он не преминул напомнить. Послу ведомо было, что по поводу прихода нацистов к власти в Германии «с советской стороны в течение первых нескольких месяцев превалировала тактика глухого молчания». Пресса СССР «воздерживалась от обличительных речей и уничтожающей критики и ограничивалась простым сообщением фактов», но явная «тревога и скептицизм, царившие в руководящих кругах России, сквозили во всех беседах, которые мне довелось вести с ведущими советскими политиками». Представители Советского Союза выслушивали тезис, поясняющий, что «меры, предпринимаемые Гитлером в отношении германских коммунистов, не скажутся на наших отношениях», однако все же «демонстрировали крайний скептицизм относительно гитлеровских намерений вообще». Слишком многое не соотносилось между собой.

В русле подобных рассуждений Герберта фон Дирксена нельзя не напомнить, что разного рода колебания, недоумения, основательные раздумья на обострившуюся «германскую тему» были тогда во многих странах и столицах. Вот что сообщал министру иностранных дел Великобритании Джону Саймону английский атташе в Париже полковник Гейвуд после своих бесед во французском Военном министерстве, состоявшихся даже на полтора месяца позднее встречи фон Дирксена с Гитлером — в мае 1933 года: «Генерал Мойран заявил, что хотя, по его мнению, все германские вожди и большое количество немцев сошло с ума, о чем свидетельствуют буквально средневековые взгляды, высказанные фон Папеном (на тот момент вице-канцлером Германии. — Я.А.) и фон Нейратом (тогда еще главой МИД Германии. — Я.А.) в их последних речах, и которые звучали прямо-таки невероятно в ХХ-ом столетии, — у них еще остались кое-какие мыслительные способности, и генерал считал возможным, что Гитлер все же не решится зайти так далеко, чтобы совершенно не считаться с мнением всего мира и в особенности с объединенным мнением Франции, Великобритании и Америки, и поэтому не пойдет по пути открытого вооружения». (Цитата приводится с сохранением пунктуации, наличествующей в тексте, хранящемся в Российском государственном военном архиве. — Я.А.)

К сказанному полковник Гейвуд добавил и свой вывод: «Я лично вынес впечатление, что французы сильно настроены против того, чтобы предпринять какие-либо действия военного характера по отношению к Германии». Далее следует его пояснение, на чем основана такая позиция официального Парижа: «Генерал Мойран полагает, что Франция не захочет и не сможет предпринять обособленные шаги в отношении применения санкций. Версальский договор является документом международного значения, нарушения договора затрагивают в одинаковой мере различные страны; решение по поводу применения санкций и само применение санкций также должно носить международный характер. По его мнению, достаточно будет применить меры воздействия экономического и финансового характера для того, чтобы образумить Германию; военные санкции могут быть применены только в самом крайнем случае, так как при настоящем настроении умов в Германии такие мероприятия могли бы повлечь за собой войну». И если бы «Франция, Великобритания и САСШ придерживались одних и те же взглядов и заняли бы твердую позицию в отношении Германии, то такого рода мероприятия оказались бы лишними». Донесение полковника Гейвуда стало известно советской разведке не позднее 19 мая 1933 года. Значит, не были секретом французские настроения и для советского руководства.

Современный польский политический аналитик Михал Пшеперский тоже констатирует, что поначалу «гитлеровская Германия вызывала удивление и изумление Европы». Однако, как оказалось, все-таки еще не опасение и логично проистекающее из этого намерение поставить наглеца-фюрера на место. И если уж немецкие профессиональные политики, глядя в будущее в первые недели и месяцы нацистской власти в немецком государстве, пока не исходили из равенства между тем, что они слышали в речах Гитлера, с его реальными политическими шагами, которые он должен будет предпринимать, то и в СССР, не исключено, тоже пока не могли поверить, что на родине великих поэтов Генриха Гейне и Иоганна Гете, выдающихся композиторов Вольфганга Себастьана Баха и Людвига ван Бетховена, без которых невозможно представить мировое музыкальное искусство, столь же выдающихся философов Георга Вильгельма Гегеля, Иммануила Канта, а также еще более дорогих тогдашнему советскому руководству Карла Маркса и Фридриха Энгельса, на главной вершине власти вдруг может оказаться некое исчадие ада. Да и очутилось оно на означенной вершине, подчеркнем еще раз, в результате вполне демократических выборов, а не военного или дворцового переворота. Присутствовало в европейских и более удаленных настроениях как удивление, так и настороженность, но было и выжидание, надежда на какое-то прояснение, потому все, в Германии тоже, упорно ждали «первой официальной речи нового диктатора», в которой, как тогда представлялось политикам, поднаторевшим в различного рода жизненных и ситуациях и их переплетениях, он расставит соответствующие акценты. Однако новый германский канцлер «откладывал ее на протяжении почти двух месяцев».

Как показало время, фюрер нацистов действовал вполне для него расчетливо, с учетом сильных и слабых сторон своих оппонентов и вероятных противников, тщательно выискивал у них наиболее болезненные точки, нажимая на которые можно кое-кого «тормознуть», а кое-кого подтолкнуть к выгодному для себя пути. В то же время Гитлеру самому надо было почувствовать уверенность в пребывании на занимаемой должности, дождаться, к примеру, случившейся в августе 1934 года кончины престарелого германского президента Пауля фон Гинденбурга, которому было почти девять десятков лет, присвоить себе и его государственные полномочия, ликвидировав президентский пост, а также везде расставить своих, преданных ему людей. Отнюдь не случайно в кресле руководителя Министерства иностранных дел Германии вместо профессионального дипломата Константина фон Нейрата вскоре оказался не окончивший даже средней школы Иоахим фон Риббентроп, «безграничное честолюбие и непомерные амбиции» которого весьма и весьма удивляли того же Герберта фон Дирксена, о чем он тоже не преминул упомнить в своих мемуарах. Сам Герберт фон Дирксен через полгода после беседы с Гитлером тоже был переведен на работу из Советского Союза в Японию. В Москве его сменил идейно более близкий фюреру Вернер фон Шуленбург, раньше других германских дипломатов вступивший в НСДАП. Все откровенно намекало, что политика и по отношению к СССР и другим странам будет такой, как скажет фюрер нацистов, а не профессионалы из немецкого МИДа, привыкшие топать дорожкой, понятной прежде всего их собственной логике, притом во многом традиционной.

На той долгожданной для Герберта фон Дирксена встрече фюрера-канцлера с германским послом в Москве, который, как он сам признает, все еще «считал возможным поддерживать взаимные отношения с Россией на удовлетворительном уровне», их беседа приняла, по мнению дипломата, «благоприятный оборот». Благоприятный для фон Дирксена — так ему тогда показалось. Гитлер предпочел на поднятую послом тему долго не рассуждать, задал всего несколько вопросов и повторил слова, уже произнесенные им во время выступления в рейхстаге, о своем согласии «на дружественные отношения с Советским Союзом при условии, что тот не будет вмешиваться во внутренние дела Германии». Поверить в услышанное фон Дирксена побудил еще один аргумент, касающийся отношений с СССР, на тот момент довольно примечательный, даже убедительный, как тогда показалось послу. Перед их встречей, напоминает дипломат, Гитлер «представил доказательства искренности своих намерений, пойдя на шаг, который хотя и держался в строгом секрете, но оказал важную услугу Советскому Союзу в деликатном вопросе платежей по долгосрочному кредитному соглашению». Незадолго до выступления фюрера нацистов в рейхстаге из Москвы уведомили Берлин, что для нее «отсрочка платежей за март и апрель была бы крайне желательна», и сразу же «вопреки нашим ожиданиям, Гитлер объявил о своем согласии» на запрошенное промедление.

Спустя много лет, вглядываясь в подобного рода нюансы, есть основания предположить, что на тот момент отношения с Советским Союзом для Гитлера еще не являлись приоритетными. Он, похоже, считал возможным, даже нужным для себя оставить их пока на политическом удалении, а самому заняться куда более близлежащими и более нервирующими проблемами и задачами. Для такого отодвигания были основания экономического характера, которые тормозили другие весьма важные для него побуждения. Да, как следует из относящегося к тому же времени еще одного агентурного материала 4‑го управления штаба Рабоче-Крестьянской Красной армии, основанного на высказываниях германского вице-канцлера Франца фон Папена, Россию нацистский фюрер называл «мировой заразой» и уверял своих соратников, что «тот, кто освободит русский народ от ига большевистского режима… заслужит вечную благодарность всего света». Уже на первых порах своего своего должностного взлета «Гитлер полагал, что миссией национально-крепкой Германии является повести народы всего мира на штурм тирании угнетателей России», однако все-таки осознавал, что на тот момент «эта надежда была необоснованной». Объединить народы для достижения такой цели еще не было возможности, ибо, видел он, «ни одна страна в Европе не имеет денег на ведение войны». Наоборот, текущие события демонстрировали ему, что вместо стремления к войне с Россией «нации соперничают в деле заполучения русского рынка». Как говорил Франц фон Папен, «даже Германия, к великому сожалению Гитлера, зависит от русских требований — всевозможной продукции ее промышленности, чтобы колеса германских фабрик вертелись». Посему канцлер на том этапе пришел на какое-то время к компромиссному для себя самого выводу, что «если только правители СССР» не станут насаждать в Германии «коммунистического движения, находящегося под влиянием русской пропаганды и русского золота», то он не намерен возражать «против деловых сношений с русскими», более того, он «в действительности сам предложил, чтобы были предоставлены кредитные гарантии германского правительства для русско-германских сделок». Однако на будущее «Гитлер убежден в том, что Советская форма правления осуждена на гибель», на что он направит и собственные усилия, но сначала следует накопить необходимые ресурсы — военные, производственные и прочие.

Принимая Герберта фон Дирксена, новый германский канцлер своим поведением фактически давал понять послу в СССР, что встреча с ним — это жест политической вежливости по отношению к авторитетному дипломату, никак не больше. Потому и вопросов с его стороны было мало, а «холодные голубые глаза» фюрера, чего тоже не мог не заметить и не отметить в своих мемуарах Герберт фон Дирксен, упорно «избегали моего взгляда». Как теперь представляется, весьма важным подтверждением того, что отношения с СССР Гитлер откладывал «на потом», что не они его тогда сильнее всего нервировали, стал и эпизод, а фактически сигнал, тоже прозвучавший на той самой встрече. Даже через много лет — при написании своих мемуаров — фон Дирксен признавался, что никогда не сможет его забыть. Во время беседы, посвященной обсуждению контактов Германии с СССР, абсолютно неожиданно «Гитлер встал, подошел к окну, уставился немигающим взглядом в парк, окружающий рейхсканцелярию, и мечтательно заметил: «Если бы только мы могли договориться с Польшей! Но Пилсудский — единственный человек, с которым это было бы возможно».

У Герберта фон Дирксена, следует из его мемуаров, был на тот момент собственный взгляд на вероятность восстановления дружественных или же хотя бы не враждебных отношений Германии с Речью Посполитой, притом такая вероятность, тоже твердо прорисованная в его представлении, была тогда, как он считал, единственной. Потому он сразу же ответил Гитлеру, что добрососедское контактирование с Польшей «возможно только в том случае, если бы Германия отказалась от своих требований в отношении «Данцигского коридора». Затем добавил, что подобный отказ нереален, ибо именно «эти требования, поддержанные всем народом, объединили немцев в годы внутренней борьбы и смуты». Из произнесенного послом суждения фактически вытекало возражение, гласившее, что договориться с Польшей не представляется возможным.

«Данцигский коридор» в то время в Германии и других странах называли еще и «Польским коридором», а также «Висленским коридором», обеспечивавшим доступ к Балтийскому морю для возродившейся после Первой мировой войны Польши. Его максимальная ширина не выходила за пределы 200 километров, в самом же узком месте составляла всего 30, а на морском побережье лишь немногим превышала 70. Однако он отрезал от остальных германских земель Восточную Пруссию, превращал ее в анклав, попасть в который после войны немцам стало возможным только объездным морским путем или же с разрешения польских властей через тот самый коридор. Берлинскими подданными такое обстоятельство воспринималось как «унижение германского достоинства». Но этим не исчерпывались поводы для их неудовольствия. По результатам Великой войны немцам, понесшим в ней весьма серьезные территориальные потери, как раз для вновь появившейся на европейской политической карте Речи Посполитой пришлось отдать больше всего своих владений, что тоже весьма крепко ударило по немецкому самолюбию. Говоря другими словами, самые значительные земельные приращения за счет Германии получила страна, с которой Германия не воевала, так как до войны ее не существовало. Новой Речи Посполитой досталась площадь, равная 43 тысячам 600 квадратным километрам, в то же время Франция довольствовалась 15 тысячами 520 километрами, еще 3900 квадратных километров было присоединено к Дании, 2400 отдано Литве вместе с морским портом Мемель, ставшим после этого Клайпедой. Почти 2000 квадратных километров занял Данциг (по-польски Гданьск), объявленный вольным городом, 990 квадратных километров взяла Бельгия, 320 — Чехословакия. Итого — 67 690 квадратных километров — 12,5 процента довоенной германской территории. Польше досталось почти в три раза больше, чем всем остальным «изымателям». Вместе с означенными пространствами Германия потеряла и пять с половиной миллионов населения, которое, правда, состояло не только из немцев, но их там было довольно много.

Задевали германцев и другие моменты. Во-первых, твердили они, если во время боевых действий нога ни одного солдата воевавших с ними армий не ступала на их земли, то почему, следовал далее вопрос, сделаны столь значимые территориальные отчуждения, особенно в пользу Речи Посполитой? Во-вторых, в результате появления «Данцигского коридора» более миллиона обитавших на нем немцев, как отмечает фон Дирксен, вынуждены были оставить обжитые дома и переехать «на государственную родину». В этой связи не так уж сложно представить, сколько антипольских настроений они привезли вместе с собой в места нового проживания. В-третьих, на еще почти миллион германцев, все-таки решивших и дальше жить на пространствах образовавшегося коридора, ставшего польским, свалился новый для них статус «нетитульной нации», что они восприняли крайне болезненно. К тому же власти возродившейся Речи Посполитой не стали по отношению к ним проявлять свою добрую расположенность, несмотря на то, что в некоторых местностях оставшиеся там немцы составляли весьма значительную долю обитателей. К примеру, в уезде Дзялдово их было 34,5 процента, а свой уездный центр они продолжали называть Зольдау. В Хойнице (для них по-прежнему это был Кониц) — 18,5, в Грудзенце (Грауденц) — 27,8, в Хелмно (Кульм) — 27,5, в Вомбжезьно (Бризен) — 31,1, в Семпульно-Краеньске (Цемпельбург) — 48,2 процента. В целом немецкий удельный вес в том коридоре почти достигал пятой части обитателей коридора — 19,1 процента. И была это отнюдь не бедная и не пассивная в социальном смысле часть населения, никак не испытывавшая удовольствия от выпавшей на их долю новой государственной и политической ситуации.

Тот территориальный инцидент настолько «глубоко уязвил германское общественное мнение», специально акцентировал Герберт фон Дирксен, что «даже несмотря на период переживаемого страной глубочайшего упадка», под чем он подразумевал резкое снижение уровня жизни, немцы всегда были едины «в своем требовании справедливого решения проблемы «коридора». Справедливого в их собственном понимании, конечно же, ибо поляки случившееся для них земельное приобретение отнюдь не считали неоправданным и неправильным. Сам посол Герберт фон Дирксен — и в политическим, и в личном плане — потерю тех восточных пространств тоже воспринимал не иначе, как «унижение немецкого народа». При этом он добавлял, что у немцев, проживающих в Германии с ее новыми границами, появилось ощущение еще одной военной угрозы, на сей раз «со стороны злопамятного и экспансивного соседа, находившегося в пределах досягаемости — около 60 миль — от Берлина». В придачу ко всему прочему это «породило чувство недоверия к Польше».

Гитлер не мог не учитывать такие настроения. Наоборот, возглавив все виды власти в Германии и не имея возможности игнорировать злополучную для большинства немцев «коридорную проблему», он решил использовать ее для укрепления собственных позиций внутри страны, притом с последствиями, ведущими, на первый взгляд, в совершенно разные стороны от самого коридора как в географическом и в политическом смыслах. Герберт фон Дирксен, что вытекает из его воспоминаний, в ходе беседы с новым главой германского правительства этого еще не уловил. Своим утверждением о невозможности немецкого отказа от коридора, он фактически давал канцлеру понять, что в данном случае тот занимается фантазированием, к которому его подталкивает и его политическая неопытность. Однако, как потом оказалось, для понимания намерений нового канцлера политического опыта или чутья не хватило фон Дирксену. Выслушав посла, Гитлер не стал продолжать разговор на затронутую тему. Не исключено, что по ходу встречи он заговорил о Польше и Пилсудском лишь постольку, поскольку хотел еще раз убедиться в традиционном, по его мнению, сугубо инерционном мышлении немецких государственных аппаратчиков, не способных на резкие политические повороты и развороты.

Рассчитывать, что Польша на каких-то условиях сама поступится «Данцигским коридором», у Берлина, конечно же, не было никаких оснований. Притом из этого исходили не только в Германии и Польше, а и во всей Европе. В мае 1933 года начальник 4‑го управления Штаба РККА Я.К. Берзин и начальник 3‑го отдела 4‑го управления Штаба РККА А.М. Никонов в служебной записке на имя начальника Штаба РККА А.И. Егорова тоже не преминули напомнить об экономическом значении упомянутого коридора для Речи Посполитой, отметив, что он «к настоящему времени, в связи с международной торговлей Польши, приобрел важнейшее значение». Красноречивым свидетельством того, насколько нужны и важны были для варшавского правительства балтийские порты, подчеркнули они, является феноменальный рост населения городка Гдыня, в котором поляки начали строить новый порт, так как в «вольном городе Данциг», находившемся под кураторском Лиги Наций, но входившем в польский таможенный союз, она не могла распоряжаться всем, хотя и имела особые права. Как свидетельствуют исторические источники, когда первый морской корабль вошел в порт Гдыни в 1923 году, население города составляло всего 1000 человек. Спустя всего три года оно выросло до 100 000 жителей. В упомянутой служебной записке Я.К. Берзина и А.М. Никонова подчеркивалось также, что в 1932 году из общего польского экспорта более 13,5 миллионов тонн «падают на порты Данциг и Гдыня». При этом ее авторы сослались на публикацию в польском журнале «Przegląd gospodarczy» за апрель 1933 года, в которой отмечалось, что «трудности сбыта в истекшем году на рынках Австрии и Чехословакии, а также на балканских рынках еще больше усилили естественную тенденцию роста торговых оборотов через порты». Значение коридора впредь будет возрастать, звучал прогноз, потому «часто фигурируемые разговоры о возможности соглашения между Польшей и Германией на основе возвращения Германии Данцигского коридора и компенсации Польши Литвой и Мемельским (ныне Клайпедский. — Я.А.) портом, являются маловероятными. Мемельский порт для Польши не является экономически выгодным, так как основа экспорта — уголь находится в Верхней Силезии, значительно удаленной от Мемельского порта». Отмечалось также в записке, что это и «регион наиболее интенсивного земледелия», обладающий «значительными излишками хлеба». Из сказанного со всей очевидностью вытекало, что Польша никак не могла согласиться на возвращение коридора Германии.

Был и еще один весьма важный международный аспект, заслуживающий того, чтобы не остаться вне внимания, — военный. Анализируя соотношение армейских сил «государств версальской и анти-версальской группировок», авторы записки информировали советское командование, что в соответствии с заключенной в конце 1932 года польско-французской военной конвенцией «Франция, в случае нападения Германии на Польшу, должна объявить войну Германии». Для защиты от немцев балтийских портов она вышлет «свою эскадру в составе: 2 линейных кораблей, 4 крейсеров, 4 истребителей, 3 подводных лодок и 1 минного заградителя» — весьма приличные силы. Точно так же «Франция поступит в случае войны Польши с СССР». Игнорировать это в Берлине не могли. И вот Гитлер обронил фразу, из которой проистекало, что в отношениях с Речью Посполитой он намерен исходить не из конфликта, которому почти полтора десятка лет, а из взаимодействия на какой-то замышленной им основе. Но не о том же, как вести войну с Варшавой, он мечтал договориться с маршалом Пилсудским.

В двустороннем смысле проблема коридора становилась тупиковой для обоих претендентов на обладание этим отрезком суши: одни не в состоянии были примириться с его потерей, но еще не имели ресурсов вернуть ее силой, другие не могли согласиться на возврат и даже располагали возможностями для военного отпора в случае наезда на коридор. Последующее время со всей очевидностью засвидетельствовало, что ее решение фюрер нацистов видел в ином контексте, выходившем далеко за пределы злополучного для немцев отрезка суши. Дальнейший ход событий подтвердил, что тот сигнал, поданный Гитлером для Польши и лично Пилсудского, стал очень даже значимым не только для Речи Посполитой, но и для всей Европы, поскольку оказался многосторонним. Он был направлен в прошлое, ибо затрагивал итоги Первой мировой войны, особенно статьи Версальского договора, подводившего под ней черту, вовсе не удовлетворяющую немцев. Одновременно был нацелен и в ближайшее будущее, так как довольно прозрачно давал понять, что Гитлер не намерен мириться с ситуацией, в которой после четырехлетней драки оказалось попавшее под его властную руку государство. Кроме того, он вполне прозрачно намекал, в каком порядке новый германский лидер предпочитает иметь дело с соседями и остальной Европой, чтобы ту ситуацию перевернуть с версальских ног на нужную ему голову. Сам фюрер к тому времени уже определился, какой его первый шаг международного характера и в какую сторону может и даже обязан стать ключом к рисуемому им германскому, европейскому — и не только европейскому — будущему. Он уже не сомневался, что это должен быть шаг в сторону Речи Посполитой.

Причины своего расчета именно на Польшу и Пилсудского в ходе той беседы с послом в Москве Гитлер не счел нужным раскрывать, потому прекратил свои суждения на затронутую тему. Видимо, полагал, что всему нужен подходящий момент. Конечно же, помнил он и о немецкой поговорке, гласящей, что если о чем-то знают двое, значит, знает и свинья. Однако, довольно прозрачно намекнув, что свою активность во внешней политике намерен начать именно с Речи Посполитой, он повел дело к совершенно новому варианту развязывания проблемы, которая ему виделась куда шире и куда важнее коридора, чего не уловил посол. Нацистский лидер вознамерился затеять сложную политическую комбинацию, целью которой была вся Польша, даже не только Польша, но все-таки прежде всего Польша. Предпринятые им шаги вскоре показали, что он и соответствующие нацистские службы уже знали, довольно точно просчитали, на какие чувствительные «польские точки» следует нажимать. Ничто ведь не проистекает из ничего, тем более глобальные замыслы политиков.

В данном случае речь идет о замыслах, постепенно вызревавших не только в Берлине, но и в Варшаве, где тоже не сидели, сложа политические руки. Из чего они проистекали? В поисках ответа на этот вопрос нужно сделать экскурс в более раннюю историю. Прежде всего, в историю Первой мировой войны, поломавшей предшествовавшее ей бытие на всем Евразийском континенте. Вторая Речь Посполитая, как и коридор, ставший для Германии и Польши тем, что древние латиняне называли petra scandali — камнем преткновения, случился в соответствии с подписанным 28 июня 1919 года Версальским договором, завершившим войну, длившуюся четыре года, три месяца и две недели. Общие потери в ней только убитыми и пропавшими без вести составили более 18 миллионов солдат и офицеров, еще почти 55 миллионов облаченных в военную форму людей получили ранения. Число немцев среди них превысило два миллиона человек. Россия оставила на полях сражений 1 миллион 810 тысяч солдат и офицеров, Франция — 1 миллион 327 тысяч, Австро-Венгрия — 1 миллион 100 тысяч, Османская империя — 804 тысячи, Великобритания — 715 тысяч. Самые большие утраты, что следует из приведенных цифр, понесла Германия, которая в свое время так упорно подталкивала европейскую и планетарную ситуацию именно к большой войне, твердя о нехватке жизненного пространства и грядущем дефиците продовольствия для растущего немецкого населения. Опоздав к разбору колоний, Германская империя, тогда называвшая себя Вторым рейхом, стремилась к новому переделу мира, результатом которого в Европе и, возможно, не в только в Европе, главенствующим должен был стать голос Берлина.

Спусковым крючком для развязывания всемирной драки, триггером, как теперь модно выражаться, стало убийство наследника австро-венгерского престола принца Франца Фердинанда и его жены Софии, совершенное 28 июня 1914 года сербским националистом Гаврило Принципом в городе Сараево. Со стороны Вены сразу последовал ультиматум, а ровно через месяц после тех злосчастных выстрелов австро-венгерские войска перешли границу Сербии, но Россия еще до этого устами своего министра иностранных дел С.Д. Сазонова заявила, что не сможет «смотреть равнодушно… на унижение Сербии», потому начала сперва частичную, а затем и всеобщую военную мобилизацию. Германия — союзница Австро-Венгрии — сочла это за повод объявить России войну, что она и сделала 1 августа 1914 года. Отметим специально, не Австро-Венгрия бросила первый военный вызов России, вознамерившейся защищать Сербию, а Германия. Спустя еще два дня — тоже из Берлина — такое уведомление получили Франция и Бельгия. Назавтра «взаимностью» Германии ответил Лондон. Австро-Венгрия информировала Россию о начале войны с ней только 6 августа. В Европе вспыхнувшую войну сразу же назвали Большой, Великой. В России ее именовали Второй Отечественной, даже Великой Отечественной, народ же окрестил по-своему — германской.

Спустя годы она воспринимается как тяжелое испытание, которого нельзя было избежать, однако до войны, да и сразу после ее начала, по этому поводу раздавались и иные суждения, притом исходившие от людей высокого ранга и немалого авторитета. У нее тогда даже появилось еще одно название, пусть неофициальное, но довольно широко распространенное в политических кругах России, и не только России. Впервые оно прозвучало из уст широко известного человека, коим был граф С.Ю. Витте — бывший министр путей сообщения, министр финансов, экс-председатель Совета Министров Российской империи. Вступление России в ту войну он назвал «дурацкой авантюрой», с которой следовало «как можно быстрее покончить». Как вспоминал потом в своих мемуарах французский посол в России Жорж Морис Палеолог, Сергей Юльевич исходил из того, что у России попросту нет причин участвовать в такой большой потасовке. Если говорить о возможных территориальных приращениях, так, вопрошал он, «разве империя Его Величества недостаточно велика? Разве у нас нет в Сибири, Туркестана, на Кавказе и в самой России огромных пространств, которые еще предстоит открыть?». Самому крупному государству на планете, считал граф, не потребна Восточная Пруссия — «разве у государя и без того не слишком много немцев среди подданных?». Сомневался он, даже в том, нужен ли России «Константинополь, чтобы водрузить крест на Святой Софии, Босфор, Дарданеллы», а уж тем более, считал он, не потребна империи Галиция, ибо незачем «присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь». В негативном контексте охарактеризовал граф и решение поспешить на «помощь нашим кровным братьям» сербам, так как считал, что будет справедливым, если «сербы понесут наказание, которое заслужили». Вдруг в таком случае дело закончилось бы потасовкой между австрийцами и сербами — это вытекает из его суждений.

Высказывания С.Ю. Витте не оказались гласом вопиющего в пустыне. Еще в феврале 1914 года член Государственного Совета — высшего законодательного органа при российском императоре — бывший министр внутренних дел России П.Н. Дурново направил на имя Николая II специальную записку, тоже имевшую целью предостеречь главного в стране человека от вступления в большую войну. К ней в Европе, по глубокому убеждению автора, вели сугубо чужие для Российской империи интересы, так как «центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии». Намерения этих двух государств он считал несовместимыми, однако их «столкновение ни в коем случае не может свестись к единоборству Англии и Германии», предупреждал этот представитель весьма знатного дворянского рода. Великобритания пойдет «на вооруженное выступление не иначе, как обеспечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав». Германия, в свою очередь, тоже не страдает от одиночества, посему «будущая англо-германская война превратится в вооруженное между двумя группами держав столкновение». П.Н. Дурново точно обозначил идущие к противоборству стороны: это «Россия, Франция и Англия, с одной стороны, Германия, Австрия и Турция — с другой», указав при этом, что главная тяжесть выпадет на Россию, так как «Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна», а Франция «будет придерживаться строго оборонительной тактики», поскольку бедна людскими ресурсами, потому «роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам». Россия же «к столь упорной борьбе» тоже не готова, с большой долей уверенности утверждал П.Н. Дурново.

Содержался в записке императору и еще один антивоенный довод. П.Н. Дурново на полном серьезе говорил и о том, что «жизненные интересы России и Германии» нигде не сталкиваются, есть «полное основание для мирного сожительства этих двух государств». Ведь «будущее Германии на морях, то есть там, где у России, по существу наиболее континентальной из всех великих держав, нет никаких интересов. Заморских колоний у нас нет и, вероятно, никогда не будет… Избытка населения, требующего расширения территории, у нас не ощущается». В такой ситуации «русские пользы и нужды едва ли… противоречат германским». Подчеркивал П.Н. Дурново также и то, что «в отличие от английских или французских, германские капиталисты большею частью, вместе со своими капиталами, и сами переезжают в Россию». Англичане и французы «сидят себе за границей, до последней копейки выбирая из России вырабатываемые их предприятиями барыши». Немецкие предприниматели «подолгу проживают в России, а нередко там оседают навсегда», более того, они «скоро осваиваются в России и быстро русеют». Можно не сомневаться, что член Государственного совета Российской империи знал родившегося в Санкт-Петербурге немца адмирала Николая Оттовича фон Эссена, который к началу Первой мировой войны стал командовать Балтийским флотом. Не ожидая специальных распоряжений от российского Верховного главнокомандования, этот адмирал приказал перегородить морские проливы минными заграждениями, что впоследствии спасло Санкт-Петербург — тогдашнюю столицу империи — от германского удара со стороны моря. В мае 1915 года Н.О. фон Эссен умер в Ревеле — нынешнем Таллине — от воспаления легких и навечно упокоен на питерском кладбище. В нынешнем российском военно-морском флоте есть сторожевой корабль «Адмирал Эссен», что красноречиво говорит о заслугах этого человека перед государством, которому он служил верой и правдой. И не только он один в названном немецком семействе. Родной брат адмирала Антоний фон Эссен в то самое время исполнял обязанности варшавского генерал-губернатора. Сын командующего флотом, тоже Антоний, будучи 29‑летним командиром русской подводной лодки, через два года после смерти отца погиб во время боевого похода. Зять адмирала летчик Владимир Дитерихс — тоже русский офицер немецких кровей — нес боевую службу в качестве флаг-офицера штаба воздушного дивизиона Балтийского моря. Отец зятя контр-адмирал В.К. Дитерихс возглавлял Комиссию для наблюдения за постройкой кораблей для Балтийского флота. Писатель-историк Валентин Пикуль утверждал, что на Балтийском флоте в Первой мировой войне каждым четвертым боевым кораблем командовал немец, но не было ни одного случая их перехода на противоположную сторону. Веру — дочь адмирала фон Эссена — в 1941 году расстреляли гитлеровцы в Петергофе.

Стоит подчеркнуть в этой же связи, что Балтийский флот не был «исключением для немцев». В те самые годы «Первой шашкой России» называли генерала от кавалерии Федора Келлера, командовавшего поочередно бригадой, дивизией, 3‑м конным корпусом русской армии на сухопутном фронте войны с Германией. Российский генерал-фельдмаршал граф Иван Иванович Дибич-Забалканский — четвертый после генерал-фельдмаршалов М.И. Кутузова, М.Б. Барклая де Толли и И.Ф. Паскевича и последний полный кавалер ордена Святого Георгия — до поступления на русскую службу носил имя Ханс Карл Фридрих Антон фон Дибич-унд-Нартен. Его отец барон Ханс Эренфрид фон Дибич служил адъютантом прусского короля Фридриха Великого. Сын же стал русским генералом в войне с Наполеоном. Давно знаменит был в дореволюционной России и инженер-генерал, генерал-адъютант Э.И. Тотлебен, замыслами которого были созданы многие крепости на русских границах. В Севастополе и теперь стоит ему памятник, поставленный за заслуги при обороне города в Крымской войне. Еще в 1760 году его однофамилец Готтлоб Курт Генрих фон Тотлебен командовал русскими войсками, занявшими прусскую столицу Берлин в ходе Семилетней войны. После нее Россия и немецкое государство, называвшееся тогда Пруссией, затем Второй германской империей, не воевали между собой полторы сотни лет, что, можно полагать, тоже добавляло П.Н. Дурново уверенности при формулировании им изложенных в записке выводов. По прошествии более чем столетия, особенно после того, как между Западом и Востоком бездонными пропастями пролегли две мировые войны, развязанные германскими Рейхами, теперь все это кажется как минимум удивительным, но что было — то было, в той России дела с немцами обстояли именно так.

Однако только ли с точки зрения отсутствия противоречий смотрели на отношения с Россией и в Берлине? Достаточных оснований для такого рода утверждений нет. Наоборот, есть сведения, что там все чаще заявляли о себе политические воззрения совершенно иного порядка. Еще за четверть века до Первой мировой войны дипломат Бернхард фон Бюлов исходил из того, что следует «пустить русскому при случае столько крови, чтобы тот… 25 лет был не в состоянии стоять на ногах». По его убеждению, немцам «следовало бы надолго перекрыть экономические ресурсы России путем опустошения ее черноземных губерний, бомбардировки ее приморских городов, возможно большим разрушением ее промышленности и ее торговли», а также «оттеснить Россию от тех двух морей, Балтийского и Черного, на которых основывается ее положение в мире». Россия ему виделась вовсе не сильной, а слабой ее можно было сделать «только после отторжения тех частей ее территории, которые расположены западнее линии Онежская губа — Валдайская возвышенность — Днепр…» Бернхард фон Бюлов на момент написания цитированного письма работал в германском посольстве в Санкт-Петербурге и получил резкий ответ канцлера Отто фон Бисмарка, заявившего с трибуны рейхстага, что «Россия не желает завоевывать немецкую землю, а мы не желаем земли русской». Однако в начале ХХ века германское правительство возглавил уже тот самый Бернхард фон Бюлов и, будучи в столь высоком статусе, заявил, что Россию следовало бы «низвести до уровня второстепенной державы», однако сделать это удастся «лишь в случае ее социального разложения либо», добавлял он еще один момент, «в случае утраты ею Украины».

К тому времени, констатирует уже современный немецкий историк Рольф-Диттер Мюллер в своей книге «Враг стоит на востоке. Гитлеровские планы войны против СССР в 1939 году», в Германии сформировалось поколение, полагавшее, что следует не разрушить «жизненно важные ресурсы России», а завоевать их и «сделать Германию мировой державой». Такие идеи «наложили отпечаток на формирование военных целей в Первой мировой войне». Притом тогда «образ России был двойственен». С одной стороны, усиливались разговоры «об угрозе российской политики экспансии», но с другой — ширилось представление о России как о «колоссе на глиняных ногах». «Натиск на Восток» — вот образ, укоренившийся в общественном сознании после 1905 года, подчеркивает автор. За год до Первой мировой войны начальник германского полевого Генерального штаба Хельмут фон Мольтке-младший тоже считал, что «рано или поздно в Европе случится война, в центре которой окажется борьба германцев против славян. Подготовиться к ней — обязанность всех государств, выступающих в роли знаменосцев германской духовной культуры. Однако нападение должно быть инициировано славянами». В этом смысле Гаврило Принцип выполнил пожелание фон Мольтке-младшего. Но вовсе не случайно Германия самой первой объявила войну России.

Теперь уже известно, что по ходу Первой мировой войны осуществились многие предсказания С.Ю. Витте и П.Н. Дурново. Реальностью стало и самое важное пророчество, связанное с судьбой целого ряда государств. Сергей Юльевич и Петр Николаевич считали, что разгоревшаяся война принесет смертельную опасность для самого существования схлестнувшихся в ней империй. По ее итогам, полагал, например, С.Ю. Витте, правившие в Германии и Австро-Венгрии «Гогенцоллерны и Габсбурги настолько измельчают, что пойдут по миру». Для России вспыхнувшая многосторонняя потасовка «будет одновременно означать и конец царизма!» П.Н. Дурново тоже исходил из того, что в случае неудачи «при борьбе с таким противником, как Германия… социальная революция, в самых крайних ее проявлениях, неизбежна». В самом деле, ту большущую войну пережила лишь Британская империя. В биографии Австро-Венгерской, Германской, Османской и Российской империй муза истории Клио поставила весьма жирную и кровавую точку. Но, как вскоре засвидетельствовала та же Клио, не во всем и не окончательную. Рольф-Диттер Мюллер пришел к выводу, что уже в происходившем в немецких головах на финише ХIХ века, «можно обнаружить истоки размышлений Гитлера в отношении войны на Востоке 1941 г.». Дело в том, что «ядро его политических взглядов составляло отношение к России», притом сформировалось оно значительно раньше, нежели он изложил их в программном произведении «Майн кампф». По главной сути «корни плана «Барбаросса», восточной войны Гитлера 1941 г., уходят намного глубже», так как сама идея «войны Германии против России возникла еще в конце XIX века». Теперь уже можно уточнить, что не одной, а двух войн, так как одной схваткой германцев против славян дело не закончилось.

Но если отношение к России являлось ядром взглядов германских политиков еще на переломе столетий, а затем и фюрера нацистов, то резонен и вопрос, не на том ли фундаменте ему виделось и сотрудничество с Польшей в действиях, направленных против Советского Союза. К логичному ответу вполне определенно подводит та же записка П.Н. Дурново, в которой при перечислении главных угроз для России, связываемых с возможным большим конфликтом в Европе, назван и «польский вопрос», отнесенный к опасностям внутригосударственного характера. В случае военного столкновения русских с немцами, считал граф, солидаризируясь с С.Ю. Витте, возможны столь «неприятные осложнения в Польше», что «мы не будем в состоянии во время войны удерживать ее в наших руках». Подразумевалось Царство Польское, входившее тогда в Российскую империю. И в таком предположении оба графа опять же не оказались в одиночестве. Возможность «неприятных осложнений» в этом регионе не исключалась и на самом высоком официальном уровне в России. На фоне допущений подобного рода уже в первые дни той войны была сделана весьма серьезная попытка успокоить поляков обещанием им новых свобод и даже территорий. Император Николай II сразу же сказал, что по результатам начатого в Европе противоборства в Царство Польское будут включены и польские земли, отнятые по ходу войны у Германии и Австро-Венгрии, с последующим предоставлением ему весьма широкой автономии. Конечно же, он исходил из грядущей победы, не мог же российский самодержец двигаться к войне с пониманием, что ее итогом станет собственное поражение. Вслед за ним и великий князь Николай Николаевич-младший, пребывавший в должности Верховного главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами империи, подписал специальное обращение к полякам, в котором тоже заявил, что вскоре «заветная мечта ваших дедов и отцов может осуществиться… сотрутся границы, разделяющие польский народ», воссоединятся поляки «под скипетром Российского Императора», под этим же скипетром «возродится Польша, свободная в своей вере, языке и самоуправлении».

Однако опасения, связанные с польским вопросом, возникли не только на фоне вспышки большой войны. Воззвание великого князя стало фактическим признанием, что российская государственная политика по отношению к полякам, начатая за сто лет до этого, не принесла империи желаемого результата. Тот же министр иностранных дел С.Д. Сазонов впоследствии без всяких экивоков утверждал в своих «Воспоминаниях», что после Наполеоновских войн царь Александр I совершил «роковую ошибку», настояв на создании под своей эгидой того самого Царства Польского, которое потом его брат Николай I объявил «органической частью» Российской империи. Состоявшееся «присоединение Польши к России, не будучи вызвано необходимостью обороны, было, по существу, дело несправедливое, а с русской точки зрения, оно было непростительно», пришел к выводу С.Д. Сазонов. При этом он добавил, что случившееся присоединение стало спасительным для поляков, ибо «если бы Александр I не взял себе Польши, то из-за своей слабости она все равно не могла бы начать жить самостоятельной государственной жизнью, а превратилась бы в такую же бесправную прусскую провинцию, как остальные ее части, доставшиеся Пруссии по разделам Польши». Далее следовало утверждение, что «нам во всех отношениях было выгоднее предоставить Пруссии, одной или совместно с Австрией, совершить это недоброе дело», тем паче, что тогда в Европе «никто не был вправе ожидать, что Россия возьмет на себя роль спасительницы польской независимости», ибо «такая задача была ей не по силам», а главное — она «не вызывалась ее интересами». Император Александр, восстановив Польшу, сохранил «почти неприкосновенным ее государственный аппарат и строй национальной жизни», однако последующие события показали, что «налагать на Польшу руку, даже с лучшими намерениями, было поступком несправедливым и неразумным, за который Россия тяжело поплатилась». Спустя годы состоявшееся присоединение «с точки зрения русского национального интереса… должно быть рассматриваемо не только как ошибка, но и грех против России».

Под тем грехом подразумевались изменения, внесенные Александром I в разделы первой Речи Посполитой, в которых во второй половине XVIII века активно поучаствовала его бабушка императрица Екатерина II. Теперь даже профессиональные историки часто называют их «разделами Польши», чего не избежал в своих мемуарах и С.Д. Сазонов, однако расчлененная Австрией, Пруссией и Россией большая страна на самом деле была конфедерацией, состоящей из двух государственных образований — Королевства Польского и Великого княжества Литовского, появившегося к востоку от Польши после нападения Золотой Орды на Русь в середине ХIII столетия. Авторитетный польский историк Павел Ясеница в своей книге «Польша Пястов» отмечал, что татаро-монгольское нашествие создало «просто сказочную конъюнктуру для Литвы», которая стала военным путем занимать одно за другим обессилевшие русские княжества. Вскоре под властью литовцев — последних язычников Европы, не имевших письменности, не знавших градостроения, живших разбойными походами на все стороны света — главной разновидностью их «хозяйственной деятельности», — оказалась территория почти в миллион квадратных километров. Именно так, по словам Павла Ясеницы, образовалась огромная «литовская империя», в которой «восемьдесят процентов земель и населения было русским». Речь Посполитая, что в польском языке означает «общее дело», «общая вещь», появилась в результате союзных отношений Польши и Литвы, основанных поначалу на династической унии, подписанной в ныне белорусском Крево в 1385 году, затем на межгосударственной — Люблинской — в 1569‑м. На протяжении четырех столетий того союзничества польская сторона прилагала усилия для того, чтобы стать в ней главной хозяйкой, все чаще ту конфедерацию называли Польшей, однако общими были только король да двухпалатный сейм, до конца своих дней королевство и княжество имели отдельные правительства, бюджеты, армии, правовые кодексы, суды, эмиссию денег, а на границе между ними, пролегавшей западнее Бреста и Белостока, взимались таможенные сборы.

Инициатором тех разделов стала не Россия. Как справедливо писал в XIX веке еще один авторитетный польский историк, ксендз и повстанец Валериан Калинка, на самом деле Екатерина II даже противилась разделам, поскольку желала иметь буфер между своей страной и набирающей силу Пруссией. Влиятельный польский публицист и политик Александр Бохеньский тоже отмечал, что русской императрице необходим был «польский заслон на западе», ведь она в это время вела войну с Османской империей. Царица в той ситуации предлагала Речи Посполитой совместно действовать против Турции, с которой Польша тоже постоянно воевала, согласилась выделить на увеличение армии Речи Посполитой триста тысяч золотых дукатов — более тонны драгоценного металла — и даже сделать польского короля Станислава Понятовского главнокомандующим объединенными вооруженными силами, противостоящими османам, однако тот умудрился целый год не реагировать на такое предложение. Екатерина, отмечает автор, почувствовала себя обманутой, потому на фоне австро-прусского сближения и «под влиянием прусского шантажа встала перед альтернативой: потерять гегемонию во всей Польше или согласиться на ее раздел».

Павел Ясеница уточняет, что о разделах «начали говорить с самого начала 1769 года», в этом деле «пальма первенства принадлежит Парижу, Берлину, Вене». Первой такую идею провозгласила австрийская владычица Мария-Терезия. Ее предложение понравилось в Берлине, который и стал главным движителем предложенного процесса. Получило оно одобрение и в Париже. Екатерину II к участию в расчленении Речи Посполитой подтолкнула Австрия, которая еще за два года до подписания первого разделительного трактата заняла польский город Спиш, а заодно с ним Чорстыньское, Новотарское и Сондецкое староства, мотивируя учиненное тем, что Варшава не отдает денежный долг. Узнав об этом, русская царица и произнесла широко теперь известные слова: «Почему бы всем не взять?» Она не могла не видеть и не понимать, что если Речь Посполитую разделят только Вена и Берлин, то граница Австрии выйдет на Днепр, к самому Киеву, а граница Пруссии — к Смоленску и на Западную Двину. Согласиться на такое императрица не смогла.

Самой Речи Посполитой трудно было избежать раздела еще и потому, что эта страна в хозяйственном смысле не развивалась. Адам Смит — один из отцов мировой экономической науки и современник Екатерины II — в своем знаменитом труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» отметил, что о наличии в Польше какой-либо промышленности едва ли можно говорить, если не считать немногочисленных «домашних производств, без чего не может существовать ни одна страна». Теперешний польский аналитик автор книги «Поляцтво» Рафал Земкевич, сославшись на сэра Адама, отметил, что тогда на его родине не производилось ничего, «кроме простейших вещей, необходимых для домашнего употребления». Британский исследователь польской истории Норман Девис напоминает, что ту большую страну называли польской забегаловкой, польским посмешищем, даже польским борделем. Доктор наук, польский историк Магдалена Микрут-Маеранек в наши дни пишет даже о том, что в поляках на Западе видели неких индейцев-ирокезов, на первую Речь Посполитую смотрели как на своеобразный заповедник, в котором «узкая элита жестоко трактовала подданных».

В то же время, добавим, вся Европа знала, сколько нужно дать депутату польского сейма, чтобы тот своим возгласом «Не позволяю!», звучавшем на латыни как «Liberum veto!», сорвал принятие парламентского решения. Современный польский писатель Анджей Зелиньский в своей книге «Скандалисты в коронах» сообщает, что цена «Liberum veto» в одно время составляла пятьсот червонных злотых — по нынешним меркам это около 1700 граммов драгоценного металла, так что кричавший на сейме о своем несогласии знал, чем его возглас обернется для него лично. Именно таким способом, уточнил Анджей Зелиньский, в Польше был сорван «в среднем каждый третий из созванных» сеймов, а «в 1741–1760 годах процент срывов достиг 100», значит, почти два десятка лет подряд высший орган государственного управления не смог принимать никаких решений.

Настоящей катастрофой для Речи Посполитой стало XVIII столетие, заключил Павел Ясеница, пришедший к выводу, что к развалу и разделам Речь Посполитую привел «факт фатального пренебрежения государственными трудами», так как «исключительные интересы власти и народа очень часто выглядели как две расходящиеся линии, временами находящиеся и в остром конфликте». Подтверждением обреченности страны стало и то, что даже разбор Речи Посполитой за деньги был узаконен ее сеймом. В апреле 1773 года, делает уточнение Анджей Зелиньский, на утверждение первого раздела польско-литовской конфедерации «три государства-разделителя передали из общей кассы, предназначенной на подкуп послов», 46 тысяч червонцев — это значит почти 160 килограммов золота. Спустя двадцать лет на сейме в Гродно утверждена была конвенция и о втором разделе.

При обращении к истории той Речи Посполитой не помешает сказать, что в ней было много похожего на чудеса. Первым удивительным шагом на пути к ее появлению на европейской карте стала та самая уния, заключенная в 1385 году в замке Крево — ныне это центр сельсовета в Ошмянском районе белорусской Гродненской области. Согласно этой унии еще малолетней польской королеве Ядвиге предстояло стать женой куда более возрастного великого литовского князя Ягайло, а ему надеть на свою голову королевскую корону Польши, так как польские законы не позволяли занимать монарший трон женщинам. Даже после состоявшейся 16 октября 1384 года в Кракове ее коронации она величалась не королевой, а королем Польши. Ягайло же перед этим собирался жениться на дочери московского князя Дмитрия Донского, против которого еще недавно намеревался драться на Куликовом поле рука об руку с татарским темником Мамаем, подвластным только хану Золотой Орды. Однако он «благоразумно опоздал», в расчете на то, что Дмитрий и Мамай нанесут один другому непоправимый урон, в результате чего самым сильным на огромном пространстве станет литовский князь. Просчитавшись, Ягайло сначала подписал договор о своем полном подчинении Дмитрию и о признании православия государственной религией Великого княжества Литовского. Правда, в Москве за это ему пообещали только жену и покровительство, а из Кракова, который был тогда столицей Польши, посулили и королевскую корону. Потому Ягайло, как пишут польские историки, никогда, никому и ни в чем не доверявший, даже семью, в которой родился и вырос, называвший змеиным гнездом, в каждой ситуации предпочитавший иметь как минимум два выхода, пожелал заиметь корону и молодую супругу.

Путь к Кревской унии был весьма трудным еще и потому, что до этого отношения поляков с литовцами были сугубо враждебными. Из-за литовских грабительских набегов все правобережье Вислы считалось опасным для ведения хозяйства. Надвислянские обитатели смотрели на литовцев как на дикарей, юная Ядвига даже подозревала, что у Ягайло есть хвост. Она посылала доверенного человека в баню с будущим мужем, дабы тот удостоверился, что у него все как у людей, напоминает С.М. Соловьев в своей «Истории России с древнейших времен». Юную Ядвигу уломали, убедив ее, что задачей задуманного брачного союза должен стать не только отпор крестоносцам, уже обжившимся на польском севере, но и распространение католицизма на восток путем подчинения Литвы — такова была основная суть унии, придуманной монахами францисканского ордена, который тогда был главным идеологом в государствах Западной и Центральной Европы. В книге «Мысли о давней Польше» Павел Ясеница отметил, что «в действительности на союз пошли два качественно разные мира». Князь А.М. Волконский — историк, дипломат и католический священник — в одном из своих исследований сделал вывод, что «трудно найти в истории другой династический брак, который был бы столь богат последствиями, как устроенный польскими магнатами брак Ядвиги и Ягайло». Явно обозначившийся к тому времени «естественный ход событий — объединение русского народа — остановился». Как бы в виде приданого «Польша получила Литву, а с нею и часть России», именно та затеянная в Крево свадьба, а не «не оружие, не заселение, не торговля отдали судьбу белорусов в руки Польши». Констатировав «полное отсутствие национальных оснований для господства Польши над Белой Русью», А.М. Волконский фактически пришел к тому же выводу, что и польский историк Павел Ясеница: в августе 1385 года в замке в Крево был дан старт попыткам соединить несоединимое, которые продолжались ровно четыре столетия.

К разряду чудес, связанных с Кревской унией, можно отнести и то, что главным поводом для ее подписания, считалась угроза, исходившая для Польши и Литвы от Тевтонского ордена. Но крестоносцев, в одно время оказавшихся бездомными, на польские земли пригласил польский же князь Конрад Мазовецкий. Зазывал их князь для борьбы с племенем пруссов — на тот момент язычников, с которыми у пана Конрада дела никак не ладились. В 1231 году тевтоны осели на правом берегу Вислы и первым делом построили крепость, давшую начало городу Торн. Рыцари, пожизненным занятием которых была война, с пруссами быстро справились, после чего взялись за поляков, затем и за ятвягов, литовцев, на которых тоже, по их же признанию, смотрели как на придорожную траву для своих коней. Ягайло уже отдал ордену часть земель княжества, от Польши оставалась только ее южная сторона, ее королю крестоносцы стали грозить, что достанут его своими мечами даже в Кракове. Последующие за Кревской унией четыреста лет повлекли еще полдюжины уний, главные польские усилия были потрачены на то, чтобы огромные территории превратить в сугубо польское унитарное государство, пишет еще один варшавский историк — Ежи Лоек. Черту под полонизационными процессами предстояло подвести конституции, принятой сеймом Речи Посполитой 3 мая 1791 года, в которой Литва как государственное образование уже не упоминалась. Но конституция «продержалась» лишь полтора года. Против нее выступили магнаты и шляхта, так как она отменяла «Liberum veto» и другие ее привилегии. Уже это дает повод сказать, что главным препятствием на пути укрепления польского государства стал именно эгоизм шляхты, которая личные устремления и представления о себе ставила выше интересов страны.

Не является тайной, что не желали укрепления Речи Посполитой и ее соседи. Особенно западные. В этом тоже сказались «тевтонские корни». История развивалась так, что утихомирить крестоносцев совместными польско-литовскими усилиями не удалось. Да, через полтора десятка лет после Кревской унии королевские и великокняжеские ратники общими силами нанесли крестоносцам серьезное поражение в Грюнвальдской битве, но потом события повернулись так, что орден, несмотря на выпавшие на его долю перипетии, перерос в Прусское герцогство, затем в Прусское королевство, а оно во второй половине XVIII столетия стало главной силой в деле демонтажа Речи Посполитой. Далее та же Пруссия, подчинив несколько десятков удельных немецких государств, сотворила Германскую империю, развязавшую сначала Первую, а затем и Вторую мировую войны. Так что приглашение на Балтику крестоносцев, совершенное мазовецким князем, возымело тоже очень далеко идущие последствия. Кто знает, как пошла бы европейская история, не будь той инициативы пана Конрада. Однако точно ведомо, что расчленение Речи Посполитой проходило при европейском молчании, ведь не стали возражать против этого ни Англия, ни Франция, ни Швеция, ни Османская империя…

Нельзя не напомнить и о том, что на финише раздела Речи Посполитой российская императрица Екатерина II не стала участницей дележа собственно польских территорий, называемых в Польше коронными. Их северная часть вместе с Варшавой отошла к Пруссии, а южная — с Краковом — к Австрии. С.Д. Сазонов подчеркнул, что «приобретения России по трем разделам» вернули ей «древнее историческое наследие и объединили ее этнографически, дав ей вместе с тем и прекрасную границу, основанную на принципе разграничения народностей». Однако никуда не уйти и от того, что с прекращением истории первой Речи Посполитой «чудеса», связанные с польским вопросом, как ни странно, не прекратились. Притом начались они еще при Екатерине II, которая из каких-то соображений вдруг озаботилась судьбой получившего ранение в бою с ее войсками польского повстанца Тадеуша Костюшко, утихомиривать которого посылала самого главного российского полководца А.В. Суворова. Императрица велела перевезти Костюшко на лечение в Санкт-Петербург. Нынче часто пишут, что в результате тот оказался в Петропавловской крепости, но забывают добавить, что не в камере, а в доме коменданта крепости. В книге «Приговоренный к величию» польская писательница Марцелина Грабовска уточняет, что повстанцу с его ординарцем в жилище коменданта было выделено две удобные комнаты, а вскоре он был переведен в дворец князя Орлова, получил возможность выезжать в город, его «телом занялся личный врач самой императрицы». Сюда на встречу с Костюшко приехал сам новый император Российской империи Павел I, предложивший польскому генералу имение с 1000 крестьян за обещание никогда больше не воевать против России. В ответ тот попросил эквивалентную стоимости имения сумму денег и получил предназначенные британским банкам векселя на 60 тысяч рублей. Еще 12 тысяч рублей взял на дорожные расходы. По тем временам это были огромные деньги, ведь за 2,5–3 рубля можно было купить коня или корову. Дали ему и карету, на которой он укатил в Стокгольм, а оттуда отбыл в Лондон. Историк Александр Широкорад уточняет, что взял Костюшко и соболью шубу, соболью шапку, столовое серебро. Марцелина Грабовска констатировала, что, покинув Россию, он все оставшиеся годы безбедно прожил на деньги Павла I.

Далее последовали еще более чудные политические повороты. Александр I, сын Павла, спустя менее трех лет после своего воцарения назначил польского князя Адама Ежи Чарторыйского министром иностранных дел Российской империи. Не охладило симпатий Александра к этим западным соседям и то, что в наполеоновском походе на Россию приняло участие свыше ста тысяч поляков, составивших пятую часть армии французского императора. В оккупированной Москве они вместе с баварцами вели себя безобразнее всех, даже церкви превращали в конюшни. Тем не менее, взяв Париж, Александр I тепло принял того же Тадеуша Костюшко, попросившего о встрече, в ходе которой царь пообещал ему, что «поляки обретут свое отечество, свое имя, а я буду иметь удовольствие убедить их, что тот, которого они считали своим неприятелем, забыв о прошлом, исполнит их устремления». В 1815 году на Венском конгрессе, поставившем точку в Наполеоновских войнах, российский император настоял на фактическом возрождении польского государства. При этом он нарушил весьма важную договоренность, принятую тремя государями при разделах первой Речи Посполитой. Тогда три монарха условились, что никогда и никто из них не будет пытаться воскресить этого «больного человека Европы», напоминает польский же журналист Анджей Романовский. Более того, была у них и договоренность, что «ни один монарх не будет включать в свою титулатуру понятия «король Польши». Этот параграф не решился нарушить даже Наполеон, создавший «не Польшу, а только Варшавское герцогство» — по-польски княжество, которое жило по французским законам и являлось одним из французских протекторатов, его главой Наполеон назначил саксонского короля Фридриха Августа I. Поляки с явной иронией говорили, что герцогство хотя и Варшавское, но кодекс в нем французский, король саксонский, монета прусская и только солдат польский.

Александр I, по сути, реально «воскресил Королевство Польское», подчеркивает Анджей Романовский. В российкой терминологии оно стало называться Царством Польским. Корону Царства надел на себя сам Александр I, но его наместником в новом государственном образовании, которое на первом этапе не входило в состав Российской империи, стал дивизионный генерал Юзеф Зайончек, командовавший сначала 16‑й дивизией пехоты, затем V корпусом в совсем недавно двигавшейся на восток Великой французской армии и потерявший ногу в знаменитых боях с русскими на реке Березина. Вместе с назначением он был повышен царем в звании до генерала от инфантерии — полного генерала по тем временам. Серьезное ранение на Березине получил и польский генерал Кароль Князевич, тоже удостоенный больших милостей российского императора. Тяжелую травму на той же Березине заимел и командовавший польской дивизией генерал Ян Домбровский, воевавший с русскими еще в Италии — против А.В. Суворова. Получив от русского царя орден Святого Владимира и орден Святой Анны 4‑й степени, став генералом от кавалерии, а также российским сенатором, он возглавил комитет по созданию армии Царства Польского, которую сформировали из вернувшихся из Франции польских воинских формирований, дравшихся против русских в течение всего наполеоновского похода на восток. Польский князь Юзеф Понятовский, командовавший в том походе на Москву корпусом своих соотечественников, погибший потом в знаменитой Битве народов уже на территории Саксонии, единственный из иностранцев, которому Наполеон даровал звание маршала Франции, был торжественно перезахоронен в Кафедральном соборе на краковском Вавеле — рядом с королями. Участвовали в той процедуре и высокие представители российского генералитета.

В том же 1815 году Александр I даровал Царству Польскому конституцию, которой не имела сама Россия. Он же учредил Варшавский университет, военную, политехническую, лесную, горную высшие школы, институт народных учителей. Император Николай I продолжил политику брата в польском вопросе. В результате, по его же словам, там, где была «песчаная и грязная пустыня, мы провели здесь превосходные пути сообщения, вырыли каналы в главных направлениях». Подтвердил он и вывод Адама Смита, что ранее «промышленности не существовало в этой стране», что «это мы основали суконные фабрики, развили разработку железной руды, учредили заводы для ископаемых. Существенное преимущество, данное мною польской промышленности для сбыта ее новых продуктов, возбудило даже зависть в моих других подданных. Я открыл подданным королевства рынки империи; они могли отправлять свои произведения далеко, до крайних азиатских пределов России». Польша в России в самом деле получила такие условия для хозяйствования, что вскоре превратилась в самый развитый в промышленном отношении регион империи. Ее население за сто лет возросло в четыре раза. Город Лодзь стали сравнивать с британским Манчестером, который тогда был мировым лидером в текстильной промышленности. Население Лодзи выросло с 428 человек в 1800 году до 600 000 в 1915‑м. Анджей Романовский приводит на этот счет еще одну интересную картину: «Представим себе Варшаву времен короля Стася (Станислав Понятовский — последний король Польши. — Я.А.): плывущие по сточным канавам нечистоты, Варшава смердела клоакой. Кто навел в этом деле порядок? Москаль, ген. Сократ Старинкевич, назначенный царем президентом Варшавы и создавший в этом городе канализацию». Современный польский историк Бронислав Лаговский признает, что пребывание польских земель в составе Российской империи было наиболее благоприятным этапом во всей тысячелетней биографии Польши. Однако его землячка публицистка Зофия Бомбчиньска-Елёнек отмечает, что «поляки упорно убирают из своей исторической памяти всякие позитивные явления, особенно в период Царства Польского, созданного царизмом после наполеоновских войн».

Как на все эти изменения отреагировали поляки тех времен? Они ответили двумя восстаниями. Первое из них вспыхнуло через семнадцать лет после создания Царства Польского, второе — еще через тридцать. Далее последовало два покушения на российских императоров. В первый день марта 1881 года студент Технологического института в Санкт-Петербурге Игнацы Гриневицкий, родившийся, как пишут польские энциклопедии, «в польской шляхетской семье герба «Пшегиня», взрывом бомбы лишил жизни Александра II. Через шестнадцать лет — тоже 1 марта — должно было состояться убийство Александра III, но заговор был сорван соответствующими имперскими структурами.

После польских восстаний, особенно после второго, по обе стороны было сделано несколько довольно жестких выводов. Первый из них огласил польский маркграф Александр Велёпольский, служивший в Царстве Польском помощником императорского наместника Константина Николаевича — родного брата российского императора Александра II: «Для поляков еще можно сделать что-то хорошее, с поляками — никогда». Потом Велёпольский уточнял, что это не его слова, он их только озвучил. Возможно, к такому выводу пришел сам царский наместник. Второе резюме сформулировал русский философ ХIХ века В.С. Соловьев — почетный академик Императорской академии наук, сын знаменитого историка С.М. Соловьева. В статье «Великий спор и христианская политика», опубликованной в 1883 году, еще до следующего покушения на царя, он отметил, что если бы «император Александр I думал более о русских, нежели о польских интересах», то «коренную Польшу возвратил бы Пруссии», а в таком случае, вероятно, «нам не было бы необходимости рассуждать о Польше», ибо польский вопрос был бы решен путем «неизбежного онемечивания», от которого «Россия спасла Польшу в 1815 году». В бывшем Великом княжестве Познаньском, присоединенном к Пруссии, «польский элемент… не может устоять перед немцами и все более и более поглощается ими». Тем не менее, «польские патриоты скорее согласятся потонуть в немецком море, нежели искренно примириться с Россией», невзирая на то, что «тело Польши сохранено и воспитано Россией», сделал вывод этот авторитетный ученый.

Почему Александр I пошел на создание Царства Польского? С.Д. Сазонов допускал, что объяснить подобное возможно не иначе, как «слабо развитым национальным сознанием» императора, которое «в редкие, совершенно исключительные минуты его жизни, как в 1812 году… у него ярко вспыхивало», но вскоре «вновь угасало, уступая место обычной ему расплывчатой мировой скорби». На непостоянство государя обращал внимание и А.С. Пушкин, заметивший, что царь «в лице и жизни арлекин». Есть историки, утверждающие, что Александр I «жил на два ума, имел два парадных отличья, двойные манеры, чувства и мысли», ему хотелось нравиться всем, чему способствовал его «врожденный талант». Желание снискать симпатии у поляков, мол, побудило царя и к решениям, внесшим весьма серьезные изменения в разделы Речи Посполитой, чтобы добрым отношением к ним изменить их отношение к русским. Однако вряд ли Александр, будучи человеком, которого даже Наполеон называл тонким, хитрым византийцем, подходил к польской проблеме только с такой стороны. Решение создать Царство Польское было подвигнуто также и его нежеланием отдать Австрии и Пруссии все коронные польские земли, населенные отнюдь не симпатизировавшими России обитателями, что стратегически укрепило бы ближайших оппонентов и противников. Цель задобрить поляков, похоже, являлась частью задачи, связанной с намерением уменьшить опасности для России с западной стороны. Однако в результате все получилось наоборот, ибо, по мнению С.Д. Сазонова, «непримиримо враждебная России Польша внедрялась в ее состав и значительно ослабляла ее политически, сыграв роль нароста или грыжи в нормальном до этого времени организме Русского государства». Александр не учел, что «между Россией и Польшей лежало, как зияющая пропасть, три века почти беспрерывной войны, в которой Польша часто играла роль нападавшей стороны и нередко бывала победительницей».

Вообще-то во временном смысле та пропасть была как минимум в два раза шире. Если уж стремиться к большей точности, то не помешает напомнить, что западный натиск на восток, чаще всего обозначаемый немецкой фразой «Drang nach Osten», был начат не германцами, а поляками еще в начале XI века. В августе 1018 года польский князь Болеслав Храбрый захватил Киев — тогда столицу Руси. Поводом стал отказ Предславы — сестры великого князя киевского Ярослава — выйти за него замуж. Пленив княжну, Болеслав прилюдно ее изнасиловал, затем с двумя сестрами вывез в Краков, а заодно и все богатства Ярослава, признают и польские источники, тот же Павел Ясеница. Дальнейшая судьба Предславы неведома. Зато известно, что это была первая иностранная оккупация в истории Киева, но не последняя со стороны поляков даже в том столетии. Через полвека Болеслав Смелый — правнук Храброго — вновь дважды захватывал Киев, воспользовавшись усобицей между русскими князьями. В 1581 году уже король Речи Посполитой Стефан Баторий со своим войском осаждал Псков, удивляясь при этом, что этот город не меньше Парижа. В начале XVII столетия войска Речи Посполитой заняли Москву, что раньше удавалось только золотоордынцам. Русским царем тогда был назван польский королевич Владислав, а экс-царь Василий Шуйский увезен в Варшаву, где 29 октября 1611 года бил челом польскому королю, признавая себя побежденным. Современный варшавский историк Юзеф Шанявский утверждает, что в тот день «Польша праздновала самую крупную победу в своей истории». Умереть Василию Шуйскому суждено было в польском заточении. Московского Кремля и трона Владислав, правда, никогда не увидел, но еще целых четверть века он не отказывался от царского титула, украшал себя во время торжеств специально изготовленной «московской короной» и время от времени повторял попытки вновь атаковать русскую столицу. В ходе одного из таких походов — в 1635 году — Владислав, уже не королевич, а польский король, чуть не попал в русский плен, но выручил его верный на тот момент слуга — запорожский казак Богдан Хмельницкий, отмеченный королем за это золотой саблей.

Исторические причины для того, чтобы задуманное Александром примирение не получилось, в самом деле были весомыми. В.С. Соловьев имел немалые основания сделать вывод, что «нельзя сойтись с поляками ни на социальной, ни на государственной почве». Но не удалось расположить к себе поляков не только по историческим причинам, утверждают польские же исследователи. В ходе процесса их задабривания проявились и факторы иного плана. Один из них зафиксировал известный польский политический деятель Роман Дмовский, ныне называемый на берегах Вислы главным идеологом польского национализма. В своей книге «Мысли современного поляка», изданной в самом начале ХХ столетия, говоря об экономических преобразованиях на польских землях, он признал, что Царство Польское «не было готово к таким резким переменам», затеянным российским правительством, так как «не обладало соответствующим человеческим материалом для творения новой жизни». Ведь до этого в Речи Посполитой главные ее обитатели — шляхтичи— имели только одну обязанность: защищать страну от вражеского нападения. В мирные же дни они проводили время на балах и разного рода увеселениях. Шляхтичу непозволительно было заниматься каким-либо производством или торговлей, за такое его могли понизить в статусе до мещанина, что было бы воспринято им и его окружением как большой позор. Расхожим было суждение, что шляхтич предпочтет умереть от голода, но не измажет себя физическим трудом. Современный польский историк, член Польской академии наук Януш Тазбир в своей публикации «Привилегированное сословие феодальной Польши» в журнале «Вопросы истории» в 1977 году прямо отметил, что для шляхты «физический труд считался позорным».

Но отмена крепостничества, экономические реформы «выбросили тысячи шляхетских семей с земли на городскую мощенку, вынуждая их представителей, непрактичных, неспособных к самостоятельной активности на новой почве, к поискам хлеба на путях, требующих больших, нежели ранее, усилий», констатировал Роман Дмовский, обратившись к тем временам. На польских пространствах, по его словам, создалось «ненормальное, удивительное положение». С одной стороны — поле «для получения не только хлеба, но и богатства для активных особей», с другой — «легион людей, нуждающихся в хлебе, вынужденных в результате общественной деградации снижать свои потребности, однако людей пассивных… неспособных двигаться вперед, найти недалеко лежащее поле деятельности», на котором можно создать себе «способ жизни и источник доходов». Более подробен в этом русле академик Януш Тазбир, которого в данном случае тоже лучше процитировать: «Шляхетские нравы, сформировавшиеся в сельских условиях и существующие в виде многочисленных пережитков и в наши дни, оказались не только непригодными, но и во многих случаях вредными в эпоху индустриализации страны из-за своего пренебрежительного отношения к времени, чрезмерного индивидуализма, презрения к систематическому исполнению обязанностей, неприязни к идее экономии и лишений. Возникшие в своих основных чертах в эпоху, когда Польша либо отказывалась догонять остальную Европу, либо, занятая другими проблемами, не могла вступить в соревнование с нею, эти нравы становились помехой в моменты, когда лихорадочно делалось все, чтобы ликвидировать различие между Польшей и остальной Европой».

Никуда не уйти и от того, что «шляхетская культура оказывала сильное влияние на культуру других слоев общества, поскольку во все времена и под всеми географическими широтами примером служили обычаи, манера поведения и мода правящего класса» — и это отметил Януш Тазбир. Как-никак, а «господский пример всегда импонировал, особенно если учесть, что его видели каждый день в непосредственной близости». Мещане, то есть горожане, тоже «старались по возможности подражать красочной, поражавшей воображение шляхетской культуре». Весьма важным результатом подражания стало то, «приходившие в упадок городские поселения не могли противопоставить ее сельскому характеру ничего достаточно привлекательного», говоря еще точнее, «мещанство не только не создало собственной, заманчивой культурной программы, которая была бы в состоянии воздействовать на другие слои, но и само оказалось под влиянием шляхты». Как и шляхту, польских мещан-горожан стало характеризовать «потребительское отношение к жизни». В такой ситуации, признал Роман Дмовский, «новые формы производства стали создавать элементы чуждые, свободные от традиционной польской пассивности, прежде всего немцы и евреи», а собственно польский фактор «был весьма скромным в той самостоятельной, творческой деятельности». В другой своей книге «Германия, Россия и польский вопрос» он отметил, что «разленившийся шляхтич-земледелец нуждался все в большем количестве посредников, почтительно подчинявшихся его желаниям». На роль таких посредников «прекрасно подходили евреи». Они не стремились к «какому-либо самостоятельному положению в Речи Посполитой», говоря иначе, к своему политическому и социальному самовыпячиванию, однако, двигаясь по пути улучшения собственного благосостояния, демонстрировали не только желание, но и умение. Постепенно «в их руки перешел почти весь товарообмен в (Привисленском. — Я.А.) крае».

Подобного рода нюансы, несмотря на явный экономический прогресс в родных польских чертогах, весьма болезненно сказались на польских настроениях. Ведь шляхтичи, отмечал в своей книге «Як жылі нашы продкі ў XVIII стагоддзі» и белорусский профессор Адам Мальдис, ставили знак равенства между собой, нацией и государством, утверждая, что горожане, среди которых было много евреев, и крестьяне ниже их в физическом и умственном смысле, что и происходят они не от библейского Иафета, а от подлого Хама — «магнатская спесь не знала границ». Даже «король Речи Посполитой в сравнении с Каролем Радзивиллом выглядел «бедненьким». О том, что шляхта считала себя самым совершенным слоем нации, а поляков — принадлежащим к ведущим народам Европы, вершиной вершин, не преминул напомнить в одном из своих интервью и Януш Тазбир, подчеркнув, что ее мегаломания «достигала заоблачных высот». Еще в начале XVII столетия монах-францисканец, доктор богословия, поэт, композитор Войцех Демболенцкий утверждал, что «на небесах, тоже говорили по-польски». И вдруг оказалось, что «вершину» оттесняют в сторону те, кого она считала ниже себя. Произошло же подобное, получается, по вине создавших новую экономическую ситуацию русских чиновников, чего шляхта простить никак не могла. Своеобразным восклицательным знаком к такого рода настроениям стало суждение, высказанное в начале ХХ века тем же Романом Дмовским, пребывавшим на тот момент депутатом Государственной думы Российской империи: польский патриот больше ненавидит Россию, чем любит Польшу.

Властям Российской империи было уже невозможно оставить подобное вне внимания. По утверждению того же С.Д. Сазонова, «польский вопрос настоятельно требовал разрешения». Предполагалось же оно в форме дарования полякам «самоуправления для удовлетворения их национальных запросов», что было «крайне заманчиво и сняло бы с плеч России тяжелую обузу». Но его выработку сдерживало понимание, что «о восстановлении польской независимости до великой войны… не могло быть и речи», так как «отказ России от Царства Польского привел бы нас, весьма вероятно, к войне с Германией, владевшей значительной частью коренного польского населения, в отношении которого она не допускала никакого компромисса». Однако и когда вспыхнула война, мешала сделать соответствующий шаг нерешительность Николая II. Министр С.Д. Сазонов впоследствии писал, что «Россия никогда не имела менее самодержавного Государя, чем Николай II». В польском вопросе, «как почти во всех случаях его жизни, его намерения были благи, но воля его была не самодержавна».

На заседании Совета Министров империи в июле 1915 года глава российского МИДа сделал заявление, что «вопрос о польской автономии требовал немедленного разрешения путем Высочайшего манифеста» и дарования полякам «самоуправления для удовлетворения их национальных запросов». Могло последовать предоставление полякам возможности жить, образно говоря, по-фински. Великое княжество Финляндское, тоже входившее в Российскую империю, обладало настолько широкой внутренней автономией, что финны не служили в русской армии, так как в соответствии с постановлением финского сейма, принятым еще в 1877 году, их войско предназначалось только для того, чтобы «защищать престол Финляндии и родину финнов». На государственную службу в Финляндии русских брали лишь после получения ими финского гражданства. Там действовал даже иной календарь, что учитывалось и в императорских указах. Для внутренних платежей использовалась финская марка, за общественным порядком следила финская полиция. В.И. Ленин, ставивший своей главной целью свержение самодержавия в России, по пересечении границы с этим княжеством, считавшимся частью империи, становился недосягаемым для российских правоохранителей, как и в Кракове, который тогда принадлежал Австро-Венгрии. Но Николай II вновь отложил принятие столь назревшего решения до окончания войны.

И все-таки не все результаты столетнего существования Царства Польского стали отрицательными для России. Никаких польских восстаний в русских тылах после вспышки большой войны не произошло. Наоборот, утверждал Павел Ясеница, польские крестьяне, существенно поправившие свои хозяйственные дела, глядя на отступавших русских, вздыхали: «Наши уходят…» Кроме того, обозначился в польских настроениях еще один важный нюанс. Стремясь к возрождению Речи Посполитой, шляхта перестала уповать только на восстания. Расчет на возобновление польской государственности уже связывался именно с большой войной в Европе. Особенно грезил таким политическим поворотом будущий маршал Польши Юзеф Пилсудский, руководивший на тот момент боевой организацией Польской социалистической партии и полагавший, что для возрождения Речи Посполитой сначала Германия и Австро-Венгрия должны разгромить Россию, после чего Франция с Великобританией при содействии Соединенных Штатов Америки разобьют Австро-Венгрию и Германию. Тогда вновь появится Польша. Такого рода суждения Пилсудский вслух выразил еще в феврале 1914 года. Одни авторы пишут, что его «предсказания» прозвучали в ходе лекции, прочитанной им в Париже на конференции Географического общества, другие полагают, что они случились при иных обстоятельствах, но в принципе никто их не отрицает.

Суждения Пилсудского интересны и художественными образами, которыми он иллюстрировал тот «возрожденческий процесс». Известный в современной Польше историк и политик, один из главных исследователей жизни и деятельности маршала Томаш Наленч в книге «Юзеф Пилсудский. Легенды и факты», написанной им в соавторстве с женой Дарьей, приводит на сей счет выдержки из интервью Пилсудского, относящегося к февралю 1924 года: «Я утверждал с самого начала, — говорил польский маршал, — вопреки всем, что война продлится значительно дольше, чем многие предполагали. В результате обе стороны, победитель и побежденный, будут истощены и ослаблены. Такая ситуация дает возможность быть в конце сильными тем, кто, будучи слабым вначале, найдет в себе достаточно моральной и материальной силы, чтобы продержаться. Тогда представится возможность влиять на судьбы Польши, если мы такими силами будем располагать. Я не делал никаких предположений, кто победит — эти или те. Я был убежден, что и те и другие ослабнут, а мы сможем воспользоваться этим… Ситуацию после войны я рисовал следующим образом: три огромных великана, истекая кровью, больные дизентерией, скорчились в состоянии агонии, а маленький полячек вертится вокруг них, униженно прося места для себя. Я сравнивал нашу задачу с бегами. Кони мчатся к финишу, а мы же, как муха, уселись на ухе одного из них. В момент приближения к финишу муха улетает с обессилевшего коня и приходит первой». Под тремя великанами Юзеф Пилсудский понимал Австро-Венгрию, Германию, Россию, поделившими в конце XVIII столетия Речь Посполитую. Он исходил из того, что в ходе столь крупного столкновения не только кто-то побьет кого-то, а кто-то окажется изрядно побитым. Еще кое-кто, вовсе не будучи главным в обширной драке, получит возможность извлечь собственную выгоду из передряг, выпавших на очень больших. В такой прорисовке «польская государственная оказия» ему представлялась не только вполне очевидной, но и неизбежной. При этом Пилсудский никоим образом не обозначил, должна ли сама польская муха способствовать процессу или же может ограничиться сидением на ухе одной из лошадей в ожидании ослабления скачущих.

Теперь известно, что события в Первой мировой войне стали развиваться не совсем так, как желали русский император и будущий польский маршал. Их ход больше соответствовал предсказаниям П.Н. Дурново, изложенным в его записке, направленной Николаю II. Без тронов остались Романовы в России, Гогенцоллерны в Германии, Габсбурги в Австрии. Но с Российской империей такое случилось не в результате военного поражения от немцев и австрийцев, как предполагал Пилсудский. Ее «съели» две революции. Сначала буржуазная — в феврале, затем социалистическая — в октябре 1917 года, обе тоже совершенно неожиданные, как и Великая война. Ведь еще в январе 1917 В.И. Ленин сокрушался, что «мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». Он собирался переезжать из Швейцарии в далекую Америку, но уже через полтора месяца произошла первая революция, в результате которой Россия осталась без царя. Нежданной она казалась и британскому политику Уинстону Черчиллю, который спустя годы в своей книге «Мировой кризис» отмечал, что в 1917 год Российская империя вступала значительно окрепшей, даже непобедимой. Царь Николай II «к этому моменту выиграл войну для России», но «ее корабль пошел ко дну, когда гавань была уже на виду».

Спустя целое столетие не может не вызывать удивления с недоумением, что российского императора в критические для него дни и часы даже из высшего армейского руководства поддержали только два человека: тот самый генерал от кавалерии — немец по национальности — Ф.А. Келлер, командовавший 3‑м конным корпусом, потом убитый украинскими петлюровцами, а также генерал от кавалерии, стоявший во главе Гвардейского кавалерийского корпуса, азербайджанец Гусейн Хан Нахичеванский, через два года расстрелянный чекистами. Все командующие фронтами, отнюдь не исповедовавшие марксизм, даже генерал-адъютант М.В. Алексеев — начальник штаба Верховного главнокомандующего, коим был сам Николай II, выступили за отречение императора от престола.

Известный варшавский политик и публицист Станислав Цат-Мацкевич, обратившись к тем временам в своей книге «Польская катастрофа 1939 года и ее причины», сформулировал три объяснения случившейся в России революции. Прежде всего, полагал он, к ней привел большое государство Николай II — джентльмен, мистик, человек, «совершенно не имевший чувства реальности». По мнению этого аналитика, у царя был «фантастический ум, готовый в любую минуту поверить в любую политическую сказку», а также «всем уступить, всем угодить». С каким-нибудь «другим членом этой династии на престоле Россия имела бы больше шансов избежать катастрофы, которая ее постигла». Второй причиной Станислав Цат-Мацкевич назвал мировую войну, от которой Николай II не посчитал нужным уклониться. Третьей — российскую интеллигенцию, для которой были характерны «отсутствие государственного чувства», а также совершенно «антигосударственные инстинкты». У нее «каждая антигосударственная организация вызывала симпатии», а тот, «кто помогал в борьбе с единовластием, становился ее «попутчиком», снабжал материальными средствами». Если вести речь о средствах, то, напоминал польский автор, «из истории российских социалистических партий мы знаем, что партии эти распоряжались тысячами», поступавшими «из карманов богатых фабрикантов, землевладельцев, состоятельных адвокатов, врачей…» Станислав Цат-Мацкевич в этой связи привел полный горькой иронии эпизод о том, как «Щегловитов, императорский министр юстиции, посаженный большевиками в Петропавловскую крепость, встретил на тюремной прогулке г-на Терещенко, министра правительства князя Львова, богача, который прежде был известен субсидированием революционного движения». Во время встречи И.Г. Щегловитов язвительно заметил: «Говорят, Вы заплатили пять миллионов, чтобы попасть сюда. Как жаль, что я об этом раньше не знал, я бы посадил Вас сюда бесплатно». Так Иван Щегловитов напомнил Михаилу Терещенко о денежных суммах, в свое время переданных им революционерам. Сформулировал польский аналитик и еще один вывод, мимо которого трудно пройти: «Российскому интеллигенту лишь казалось, что он мыслил антиправительственно, на самом же деле он мыслил антигосударственно».

Кое в чем все-таки не ошибся в своих предсказаниях и Пилсудский. Довольно точным оказался его образ польской мухи, сидящей на ухе одной из лошадей, галопирующих к финишу войны. Возрождение польской государственности в самом деле не стало результатом военных усилий самих поляков. Они служили и воевали и в российской, и в австро-венгерской, и в германской армиях. Больше всего их было в российской, меньше всего — в германском рейхсвере. Британец Норман Девис утверждает, что во время Первой мировой войны в вооруженных силах этих империй числилось почти два миллиона поляков, но по разные стороны фронта. К примеру, основательно вошедший в историю возродившейся Речи Посполитой генерал Юзеф Халлер начинал ту войну в чине австро-венгерского подполковника. В таком же звании и на одной стороне с ним воевали Казимеж Соснковский и Владислав Сикорский — тоже будущие польские генералы. Владиславу Сикорскому в годы уже Второй мировой войны предстояло побыть и главой польского правительства в изгнании, и Верховным главнокомандующим польскими вооруженными силами. В составе австро-венгерской армии, создав из добровольцев три бригады польских легионеров, дрался с русскими и Юзеф Пилсудский, получив от австро-венгерского командования звание бригадира — нечто среднее между полковником и генерал-майором. Маршалом он стал в марте 1920 года уже в возрожденной Польше, собственноручно подписав декрет, которым «возложил на себя» это высокое звание.

В те же годы не менее известный польский генерал Владислав Андерс, будучи поручиком русской армии и командуя эскадроном драгун, за проявленную храбрость и боевые способности был отмечен семью орденами, включая орден Святого Георгия 4‑й степени, за фронтовые отличия направлен в Академию Генерального штаба в Петрограде, где по окончании ускоренного курса получил соответствующий диплом и погоны капитана из рук самого Николая II. Родившийся на Люблинщине Юзеф Довбор-Мусницкий стал в русской армии генералом, командовал дивизией, корпусом, успел побыть и начальником штаба армии. Российским генерал-лейтенантом и георгиевским кавалером был и его родной брат Константин. Бригадой, дивизией, корпусом командовал в Первой мировой родившийся за Варшавой в деревеньке Шпеталь-Дольны генерал Антон Деникин, мамой которого была полька Эльжбета Вжесиньская, до конца своих дней, по признанию сына, говорившая только по-польски. Был среди русских офицеров того времени и морской офицер Георгий Пилсудский, командовавший на Балтийском флоте эсминцами «Внушительный», «Мощный», «Видный», «Победитель». В звании капитана второго ранга он возглавил дивизион эскадренных миноносцев и своим военным умением отличился в жестоком сражении за Моонзундские проливы в 1917 году. За годы службы был отмечен семью орденами, четыре из которых получил еще в Русско-японской войне. Георгий Сигизмундович, появившийся на свет в Санкт-Петербурге, родство с Юзефом Пилсудским, завершившим свой жизненный путь в российской столице, отрицал категорически, утверждая, что сам он происходит из псковских дворян. После Октябрьской революции работал капитаном в Севзапгосречпароходстве. Арестован 17 июля 1937 года по обвинению в шпионаже. Расстрелян 27 августа 1937 года в родном ему городе, сообщает «Ленинградский мартиролог». В тот год с такой фамилией выжить было проблематично. Польскоязычная Википедия о Георгии Пилсудском даже не упоминает.

Возвращаясь к довоенным предсказаниям Юзефа Пислудского, связанным с польским будущим, можно с изрядной долей уверенности сказать, что, «польская муха» столь желанного для нее финиша достигла, сидя уже на революционном коне. Спустя год после установления в России власти большевиков германскому кайзеру Вильгельму II тоже пришлось 10 ноября 1918 года спасаться в Нидерландах от собственных революционеров. Монарх Австро-Венгрии Карл I отрекся от престола лишь на два дня позднее Вильгельма II. В реальности Польша возродилась «в пустоте, возникшей после падения трех государств, ее разделивших». К такому выводу пришел в своей книге «Божье игрище. История Польши» и Норман Девис, всю жизнь плотно занимающийся польской историей. По его мнению, своим появлением на политической карте Европы Польша «не обязана даже самим полякам, которые, отличаясь в боях, ведущихся всеми столкнувшимися армиями, в конце концов стремились к взаимной нейтрализации собственных политических сил», видимо, чтобы избежать внутрипольского конфликта. Норман Девис даже позволил себе суждение, гласящее, что вторая Речь Посполитая «в ноябре 1918 года была вызвана к жизни в результате процесса, который биологи называют партеногенезом» — это значит «однополовым размножением», при котором «женские половые клетки (яйцеклетки) развиваются без оплодотворения».

Говоря о восстановлении польского государства по результатам Первой мировой войны, нельзя все-таки не вспомнить и о том, что заметный вклад в этот процесс внесла Германия. Такое ее действие поначалу было вызвано желанием до миллиона увеличить число солдат-поляков, воюющих за дело Второго рейха, путем создания Польского вермахта. Она же сделала так, что во главе новой Речи Посполитой оказался Юзеф Пилсудский. В немецких источниках есть сведения, что о возможном возрождении Польши в виде королевства германский кайзер Вильгельм II говорил еще в самом начале Первой мировой войны. В беседе с поляком по происхождению полковником Богданом фон Гуттен-Чапским он пообещал, что «в случае победы Германии в войне он предоставит польскому народу свободу и независимость». Однако далеко не все высокопоставленные немцы разделяли таких суждений главы Рейха. Начальник Генерального штаба Эрих фон Фалькенгайн предполагал, например, что польские земли лучше присоединить к Австро-Венгрии, в то же время канцлер Германии Теобальд фон Бетман-Гольвег считал, что вариант с польским возрождением был бы наихудшим. Не было по этому поводу единства и среди тех, кто командовал польскими легионерами. Как раз на такой почве случился конфликт между Юзефом Пилсудским и тем же Владиславом Сикорским, который тоже полагал, что новое польское государство должно возродиться под австрийской, а не германской эгидой. Из приведенного невольно вытекает и то, что без внешнего покровительства польская мечта о восстановлении Речи Посполитой не вырисовывалась в реальности даже ее самым активным сторонникам.

В ноябре 1916 года Австро-Венгрия и Германия, оккупировав польские земли, входившие ранее состав российского Царства Польского, заявили о грядущей самостоятельности Польши. Как заметил по поводу случившегося Герберт фон Дирксен, немецкий «канцлер фон Бетман-Гольвег выступил за воскрешение Польши из небытия». Напоминая об этом, фон Дирксен даже спустя много лет добавил к сказанному, что «мудрость этого шага постоянно ставилась под сомнение влиятельными политическими кругами в Германии и Австрии». Значит, непросто было Берлину и Вене прийти к такому решению. Но оно было сделано. Юрисдикция провозглашенного образования, которое было названо Регентским Польским Королевством, распространялась только на территорию бывшего Царства Польского, входившего в Россию. Ни Германия, ни Австро-Венгрия не пожелали возвращать полякам земли, входившие в Королевство Польское до раздела первой Речи Посполитой. О независимости Польши было заявлено без указания ее границ, после чего по Европе пробежала шутка, что речь идет о самом крупном государстве в мире, так как никто не знает, где заканчиваются его пределы. Формально Регентским Польским Королевством управлял регентский совет, состоявший из варшавского архиепископа Александра Каковского, варшавского мэра Здзислава Любомирского и крупного землевладельца Юзефа Островского, реальная же власть принадлежала германскому генерал-губернатору Гансу Гартвигу фон Безелеру.

Юзеф Пилсудский сразу же предложил генерал-губернатору свои услуги в формировании Польского вермахта, воюющего на стороне Германии и Австро-Венгрии. Создание такого вермахта фон Безелер весной 1917 года и начал с включения в его состав польских легионов, солдатам и офицерам которых предстояло принести присягу верности германскому кайзеру, клятву «братства по оружию с войсками Германии, Австро-Венгрии и союзных им государств». В декабре 1916 года командир польских легионеров приехал в Варшаву и вошел в состав Временного государственного совета, созданного германской администраций. Пилсудский продолжал жить мечтой о разгроме России двумя германскими империями. Но клятва верности германскому и австро-венгерскому императорам не могла означать самостоятельности ни формируемой из поляков армии, ни самого польского государства, на появление которого дали, наконец, согласие два соседа. До Пилсудского стало доходить, что муха польской державности, несколько лет сидевшая то на австрийском, то на немецком коне, никуда не долетит, значит, все предыдущие его старания были напрасными. История распорядилась так, что Польше предстояло возродиться в результате не победы, а поражения тех, на чьей стороне дрались подчиненные ему легионеры. В войне все явственнее обозначался перевес стран Антанты. Тогда Пилсудский предписал легионерам не присягать германскому кайзеру. Его распоряжение 9 июля выполнили офицеры и солдаты 1‑й и 2‑й бригад, но 3‑я бригада, которой командовал полковник Юзеф Галлер, предпочла ослушаться и вошла в состав Польского вермахта, пока еще называемого Польским вспомогательным корпусом. К первым двум формированиям Берлин и Вена сразу же приняли меры, свидетельствующие, что они шутить не собираются. Несколько тысяч легионеров было интернировано, еще столько же в составе армии Австро-Венгрии отправлено на итальянский фронт. Самого бригадира Юзефа Пилсудского взяли под стражу, он оказался в Магдебурге, где его содержали «в одноэтажном деревянном доме, в котором наказание арестом отбывали офицеры местного гарнизона».

Биографы Пилсудского пишут, что пребыванием в заключении это назвать трудно, так как он «имел в своем распоряжении три комнаты», был у него и «фельдфебель, присматривающий за хозяйством», а сам «узник» мог без всяких ограничений передвигаться по прилегающей к дому территории. Его каждодневные занятия мало походили на тюремные: «Вставал в половине восьмого. В восемь завтракал. Потом два с половиной часа гулял в саду». До обеда прочитывал доставляемую ему газету «Магдебургише цайтунг», позволяющую ориентироваться, что происходило в Германии и в мире. В половине первого — обед, хороший и вкусный, заказанный в ресторане. Затем, как сам вспоминал, наступала самая приятная минута — наслаждение чаем собственной заварки. Пообедав, он «играл несколько часов в шахматы, читал, писал. В половине седьмого — ужин. После него — любимый пасьянс». Но главное заключалось в другом. Как впоследствии признавал сам Пилсудский, пусть и с некоторым оттенком юмора, случившееся тогда заключение позволило ему стать главой нового польского государства, так как оно перечеркнуло его предыдущее сотрудничество с Германией и Австро-Венгрией, участие в боевых действиях на их стороне. Наоборот, подчеркивают и историки, с момента его ареста «и так большая популярность — как жертвы преследований и борьбы с оккупантом — еще возросла». Так сказать, русские страдания дополнились германскими.

В то же время не лишним будет предположить, что немцы, изолируя тогда Пилсудского, вовсе не убирали его с военной и политической арены, а предпочли — на всякий случай — приберечь столь амбициозного человека для других времен и иных обстоятельств. И такая оказия подвернулась. В тот самый день, когда кайзер вынужден был спасаться бегством в Нидерланды, к Пилсудскому в Магдебург прибыли «два германских офицера в гражданской одежде», которые доставили его в Берлин, а оттуда «специальным поездом направили в Варшаву», где 10 ноября прямо на вокзале прибывшего бригадира приветствовал представитель Регентского Совета, заодно сообщивший, что для него приготовлена должность военного министра. Профессор Варшавского университета Витольд Модзелевский по этому поводу иронизирует, что Пилсудский, как и Ленин полтора года ранее, был доставлен в Варшаву германским железнодорожным транспортом, с той лишь разницей, что Ленину и его попутчикам был выделен вагон, а Пилсудскому — специальный поезд. Уточним, однако, что поезд для Пилсудского тоже состоял всего из одного вагона в сцепке с паровозом, но все-таки это был отдельный поезд специального назначения. Главное, как представляется, состояло в другом. Даже в дни краха своей империи и бегства кайзера немецкие офицеры высшего ранга сочли нужным позаботиться о том, чтобы во главе новой Польши, появление которой на политической карте Европы становилось неизбежным, очутился человек, настроенный прогермански и антирусски, а не наоборот. Прибыв в Варшаву, Пилсудский оказался на тот момент единственным человеком, под рукой которого были значительные военные формирования, притом имеющие немалый фронтовой опыт. Назавтра Регентский Совет вверил ему командование всем будущим Войском Польским, а 12 ноября поручил ему создать национальное правительство. Спустя еще двое суток Совет заявил о самороспуске и передаче Пилсудскому всей «верховной власти в Польском Королевстве». В тот же день «своим декретом верховный главнокомандующий изменил название государства на Польскую Республику». Своим же декретом от 22 ноября Пилсудский объявил, что принимает обязанности временного Начальника государства — такая должность была введена декретом Регентского совета — и тем самым «берет на себя наивысшую власть в Польской Республике и будет ее исполнять до избрания Учредительного сейма». Перед этим — 16 ноября — он уведомил «о создании польского государства» другие державы, однако в их числе не было России, ставшей уже Советской, а тем более других государств, тоже заявивших о себе к востоку от Польши — литовского, белорусского, нескольких украинских. Сформулированное Романом Дмовским правило о соотношении любви и ненависти в отношении к Востоку начинало действовать в новых исторических условиях.

Однако вполне точным оказалось предсказание Пилсудского о вступлении в войну США, которые тогда принято было называть Северо-Американскими Соединенными Штатами. Они сделали это в настолько удобное для себя время, что стали диктовать условия Версальского мира, поставившего точку в большом противоборстве. Прямое отношение заимели Соединенные Штаты и к тому самому «Данцигскому коридору», появившемуся у новой Речи Посполитой. В знаменитых «Четырнадцати пунктах» американского президента Вудро Вильсона, предложенных им в качестве проекта мирного договора, были сформулированы два принципа, на основе которых «должно быть создано независимое польское государство». Согласно первому из них ему предстояло «включать в себя все территории с неоспоримо польским населением». Специальная комиссия, приезжавшая из Версаля, установила, что преобладает польское население как раз на тех территориях, которые на правах Царства Польского входили в Российскую империю. Так что, не сотвори Александр I Царство Польское, возможно, некому было бы создавать вторую Речь Посполитую. По второму вильсоновскому принципу новой Польше «должен быть обеспечен свободный и надежный доступ к морю». Приведенные условия были изложены в тринадцатом пункте вашингтонского проекта, а названная цифра, как известно, не считается счастливой, однако именно под таким номером намечался выход возродившейся Польши к Балтийскому морю, ставший для Берлина и Варшавы коридором преткновения на многие годы.

Но был еще один момент, тоже весьма важный и тоже имевший военно-стратегический характер. Еще на этапе возрождения польской государственности Пилсудский пояснял полякам, что на западе их страна будет иметь границы, которые ей определит Антанта, а на востоке им следует заполучить те рубежи, которые удастся завоевать. Норман Девис в этой связи отметил, что случившийся на исходе Первой мировой войны «слом всякого порядка в Восточной и Центральной Европе подтолкнул возрожденную Речь Посполитую к целому ряду детских авантюр». По его подсчетам, «в 1918–1921 годах она одновременно вела шесть войн»:

— война украинская, начатая во Львове 1 ноября 1918 года, еще до официального провозглашения второй Речи Посполитой, закончившаяся падением Западно-Украинской Народной Республики в июле 1919 года и установлением польской власти в Восточной Галиции по реку Збруч;

— великопольская война — за Познань и окружающие ее земли — была завершена тем самым Версальским договором, согласно которому Польша получила Познань;

— война в Силезии с перерывами длилась до июля 1921 года и завершилась подписанием специальной конвенции в Женеве;

— литовская война, боевые действия в ходе которой длились до октября 1920 года, формально шла все межвоенное время;

— войну чехословацкую — с января 1919 по июль 1920 года — завершил международный арбитраж, разделив между двумя странами спорную Тешинскую область;

— польско-советская война, которую Норман Девис называет самой крупной, завершилась в марте 1921 года подписанием Рижского мирного договора.

Территориальный вопрос на востоке ставился весьма жестко. Польский маршал по этому поводу специально уточнял, что единственным способом общения с Россией он считает войну. Более того, напоминают Томаш и Дарья Наленч, в том, что касалось «восточных дел», Юзеф Пилсудский «не желал признавать ничьего мнения, кроме своего». И все-таки к сказанному британским исследователем польской истории вновь напрашивается некоторое уточнение. Война, которую на берегах Вислы принято называть польско-советской, на самом деле тоже состояла из нескольких межгосударственных конфликтов. Она жестоко задела Западно-Украинскую, Украинскую Народную, Галицийскую Советскую Республику, которым пришлось исчезнуть. Захватывали польские войска даже латвийский город Даугавпилс, за уход из которого маршала Эдварда Рыдз-Смиглого упрекали всю его последующую жизнь в довоенной Польше. Белорусской государственности Варшава тогда в упор не видела ни в каком ее качестве. Поначалу она проигнорировала Белорусскую Народную Республику, заявившую о себе еще раньше второй Речи Посполитой — 25 марта 1918 года. Делегаты из Варшавы называли ее фикцией даже на заседаниях в Версале при обсуждении вариантов послевоенного польского обустройства. Не признала Польша и Советскую Социалистическую Республику Белоруссия (ССРБ), провозглашенную 1 января 1919 года и уже 14 февраля получившую польский удар в спину. Обращения коммунистических властей из Минска с предложением обсудить острые вопросы в Варшаве игнорировались. То, что ни литовцы, ни белорусы, ни украинцы не желали жить в возрождаемой поляками Речи Посполитой, в расчет и не принималось. Дескать, литовцев слишком мало, дабы им иметь собственное государство, потому надлежит им быть в Польше. Белорусы — это ноль, позволял себе сказануть Юзеф Пилсудский. В специальных записках, рассылаемых по европейским столицам, ему поддакивал Роман Дмовский, твердя, что у белорусов нет никаких национальных признаков, а украинцам, обитавшим на Волыни, очень нужной новой Речи Посполитой, лучше было бы поселиться где-то в других местах.

Оставлялось Польшей в стороне и то, что не все новые государства к востоку от польских границ ориентировались на социализм. Как известно, не имелось подобных намерений у руководителей Белорусской Народной Республики. Литва же поначалу собиралась стать королевством, имеющим на троне в Вильнюсе одного из германских принцев — Вильгельма фон Ураха, которому светило стать Миндаугасом II. Не являлись советскими Западно-Украинская Народная Республика и Украинская Народная Республика. Польскую агрессию на них, в целом антиукраинскую политику Варшавы осуждала даже Лига Наций. Была, разумеется, у Польши и война с Советской Россией, с которой Советская Белоруссия и Советская Украина после польского нападения заключили оборонительные договоры, потому и выжили, хотя всякое могло случиться и в этой ситуации. Так что в целом тогда вторая Речь Посполитая затеяла чуть ли не десяток войн. Они объяснялись ее желанием вернуть все земли, принадлежавшее первой Речи Посполитой до известных разделов, случившихся на исходе XVIII столетия, хотя, как известно, не вся та Речь являлась только польской. Однако при обращении к прошлому Варшава признавала лишь два вида мнений: свое считала правильным, остальные — безосновательными. По главной сути на том же принципе основывался и польский взгляд на будущее ближайших восточных соседей. Мол, мы лучше знаем, кто вы есть и чьи вы будете, холопы.

Началом «польско-советской войны» стал еще один любопытный момент, замалчивавшийся в социалистические времена. Его суть состоит в том, что удар по красноармейским гарнизонам в белорусских местечках Береза-Картузская и Мосты, расположенных в доброй сотне километров к востоку от исконных (коронных) польских земель и от пограничных с ними городов Брест и Гродно, легионеры Юзефа Пилсудского 14 февраля 1919 года нанесли по согласованию с генералом Эрихом фон Фалькенгайном, на тот момент командующим Х армией германского рейхсвера, штаб которой размещался в Белостоке. Тогда вся Польша и часть белорусских земель еще были под контролем войск Германии, постепенно уходивших на запад после расторжения Советской Россией Брестского мирного договора. В ответ на соответствующую просьбу из Варшавы и по согласованию с Берлином Эрих фон Фалькенгайн разрешил пропустить польские воинские части по немецким тылам к линии соприкосновения с Красной армией. Тем, кто теперь твердит о «сговоре Сталина и Гитлера» в 1939 году, не мешало бы знать, кто из польских политиков создал подобного рода «прецедент».

Не повредит вспомнить и о том, что в годы «польско-советской войны» в британском Министерстве иностранных дел послу Речи Посполитой Евстафию Сапеге вполне недвусмысленно поясняли: чем обширнее будет кусок земли, который Польша оторвет себе на востоке, тем больше оснований появится для возможного союза России и Германии и их совместных действий, направленных на возврат потерянного обоими государствами. Конечно же, в Лондоне еще никому в голову не приходило допущение, что к власти в Берлине придут нацисты, о Гитлере тогда вряд ли кто на берегах Темзы слыхивал, однако ход событий показал, что англичане, как говорится, тогда глядели в воду. Особенно резко и образно реагировал на варшавские территориальные претензии британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, заявивший однажды, что скорее вручит обезьяне свои часы, чем согласится отдать Польше Верхнюю Силезию. Норман Девис пишет также, что, как и в Великобритании, «менее всего симпатий» вызывали польские аппетиты в Соединенных Штатах Америки. Когда представлявший интересы Польши на Версальской мирной конференции Роман Дмовский говорил о восстановлении Речи Посполитой в границах, которые она имела перед разделами, «большинство тех, кто слышал это, представляло себе мононациональную Польшу, ограниченную территориями, заселенными поляками». Не более того. Однако претензий на востоке у Варшавы было весьма много, и выражались они не только в приобретении собственно польских территорий.

В польско-советской войне, которая шла вкупе с большевистско-белогвардейской, не исключались исходы, нежелательные для обеих сторон. Первый состоял в том, что советская власть могла пасть, но она избежала такой судьбы во многом благодаря… Юзефу Пилсудскому, хоть и воевавшему против нее. Как утверждал в своих мемуарах командовавший Вооруженными силами Юга России генерал А.И. Деникин, польские войска прекратили свой натиск на красных как раз тогда, когда деникинцы уже вступили в Тульскую губернию, откуда до Москвы оставалось чуть больше двух сотен верст, потому большевики стали активно готовиться вновь уйти в подполье. В случившейся остановке польского наступления А.И. Деникин видел едва ли не главную причину, помешавшую ликвидировать советскую власть. О том, что возможность свержения в самом деле существовала, уже в наше время пишет и польский историк Витольд Модзелевский. В своей книге «Прелюдия Рижского договора» он без всяких оговорок отметил, что «объединение усилий и скоординированность действий польских и российских (белогвардейских) войск непременно дало бы возможность задушить в зародыше первое социалистическое государство».

Почему не удалось усилия скоординировать? Непреодолимым оставался вопрос о границах России с новой Польшей. В своих воспоминаниях «Кто спас советскую власть от гибели», опубликованных в Париже в 1937 году, А.И. Деникин подчеркнул, что окончательное решение на сей счет в условиях Гражданской войны принять было невозможно, поэтому белый генерал «настаивал на сохранении временной границы впредь до разрешения судеб приграничных земель совместно польской и будущей общероссийской властью», подчеркивая, что то самое окончательное решение должно быть основано «на базе этнографической». По-другому, полагал он, поступить было нереально «в тогдашнем хаосе международной и междуусобной борьбы и версальских пререканий, при отсутствии общепризнанной всероссийской власти, при наличии изменчивых фронтов, возникавших и падающих правительств, эфемерных гетманов и атаманов». Однако подобный подход никак не устраивал Юзефа Пилсудского. Ему не только мерещились куда более обширные просторы Речи Посполитой, параллельно он «задавался планами иными, более грандиозными». Опираясь на высказывания польского генерала Тадеуша Кутшебы, в своих воспоминаниях А.И. Деникин подчеркивал, что польский маршал стремился к «новой организации Востока Европы», желая сделать это «путем полного раздела России и сведения ее территории в границы, населенные коренным русским элементом». Сославшись и на однофамильца генерала Тадеуша Кутшебы историка Станислава Кутшебу, А.И. Деникин утверждал также, что Юзеф Пилсудский «имел целью отделение Польши от России буфером в виде враждебного России тяготеющего к Польше (вассального) государства — Украины — страны плодородной, богатой углем и заграждающей для России столь важные для нее пути к Черному морю». Белый генерал, оказывается, мог стать союзником Пилсудского лишь в том случае, если бы он «не противился политическим тенденциям отрыва от России инородных элементов», в частности, «признал бы украинское движение». Но Деникин на такое не шел, в его окружении тоже не нашлось никого, кто поддержал бы польские устремления подобного рода. Более того, если бы белому командованию стало известно реальное намерение Пилсудского, связанное с украинским государственным строительством, то это «выявило бы наше враждебное отношение к Деникину, что для нас было невыгодно», полагали польские военные. Посему в их кругах решено было скрывать такие планы не только от русского генерала, но и от Антанты, а к их выполнению «приступить только после падения Деникина». Такова была инструкция, которую Пилсудский дал своим армейским подчиненным. Она являлась реальным камуфляжем «безграничного национального эгоизма».

Юзеф Пилсудский действительно руководствовался честолюбивым для себя и своих соотечественников желанием сделать новую Польшу даже большей, чем Германия и Франция вместе взятые, чтобы она стала ключевым государством в Восточной Европе, с которым «каждый, не исключая Антанты, будет считаться». В таком случае, утверждал он, «будет легко, используя любые предлоги, которые всегда найдутся», решать все дела в свою пользу, исходя из положения, при котором «мы будем более нужны другим, чем они нам». Победой белых армий в Гражданской войне в России такие планы перечеркивались, в этнических границах Польша стала бы маленькой страной, на которую вряд ли кто в Европе обращал бы внимание. Пилсудский в той ситуации счел, что лучше будет сработать в пользу красных, остановив наступление своих войск, о чем его людьми большевики были уведомлены заранее. Сделать это ему было не так уж и трудно, пишет Витольд Модзелевский, если учесть, что вся «внешняя политика и военные дела были в руках Пилсудского», а «польские, как и российские социалисты (или большевики) имели за плечами многолетние личные и политические контакты». Поляков, писал по этому поводу и Павел Ясеница, в рядах сподвижников Ленина было больше любых других инородцев.

Но было и такое, что на одном из этапов польско-советской войны засветилась и вполне очевидная перспектива исчезновения только что возрожденной Речи Посполитой. В августе 1920 года Красная армия оказалась у стен Варшавы; в падении которой в те дни и среди поляков мало кто сомневался. Ситуация стала настолько отчаянной, что Юзеф Пилсудский вручил президент-министру — так тогда называли главу правительства Речи Посполитой — Винценты Витосу заявление о своей отставке с должностей Начальника государства и Верховного главнокомандующего польской армией. В тот же день, «сильно прибитый и неуверенный», он отправился на встречу со своей семьей «в Бобово около Тарнова», где находилось имение его адъютанта Болеслава Венява-Длугошовского. Для подкрепления подобного утверждения депутат польского сейма Петр Згожельский в своей публикации в журнале «Polityka» сослался и на книгу жены Юзефа Пилсудского, добавив уже от себя, что тогда маршал повел себя, как «капитан, который тайно на шлюпке убегает с тонущего корабля». Весьма конкретно на сей счет высказывался и современник Пилсудского известный польский политик Мацей Ратай, на тот момент министр по делам религий и просвещения, затем маршал сейма Речи Посполитой. По его словам, «Пилсудский под влиянием неудач потерял голову». Тогда «им овладела депрессия, бессилие, даже самых близких ему людей удивляла его апатия». По Варшаве даже поползли слухи, что «Пилсудский подписал с большевиками тайный пакт и намерен отдать им страну», более того, он уже «упаковывает чемоданы, собирает золото и деньги и готовится к выезду в Швейцарию».

Положение спасли другие политики и военные. Тот самый президент-министр Винценты Витос сыграл на национальных чувствах соотечественников, которые на польском гражданском поле сработали эффективнее, чем большевистские призывы построить новой общество. Не предавая огласке заявление Начальника об отставке, глава правительства призвал соотечественников «начать борьбу не на жизнь, а на смерть», заявив, что «нужно спасать Отечество, нужно отдать ему все — имение, кровь и жизнь, ибо та жертва стократно оплатится, когда спасем государство он неволи и позора!» Призыв нашел широкий отклик. В короткий срок армию удалось увеличить на 250 тысяч штыков. Добивать отступающих от Варшавы красноармейцев выходили даже крестьяне с вилами в руках. Военный же военный план разгрома красного фронта, которым командовал будущий Маршал Советского Союза Михаил Тухачевский, создали начальник штаба Войска Польского генерал Тадеуш Розвадовский вместе с главой французской военной миссии в Речи Посполитой генералом Максимом Вейганом, отмеченным потом командорским и серебряным крестами ордена «Виртути Милитари» — наиболее почетной военной наградой в Польше. О весьма значимой роли высокопоставленных французских штабистов в поражении Красной армии под Варшавой красноречиво говорит и тот факт, что следующим после Пилсудского маршалом Речи Посполитой стал Фердинанд Фош — французский маршал и непосредственный начальник генерала Вейгана. Сам же Пилсудский, сообщает Петр Згожельский, после разгрома красных под Варшавой как ни в чем не бывало вернулся к прежним обязанностям, сказав при этом президент-министру Винценты Витосу, что о своем заявлении об отставке он просто забыл.

Неизбежен в таком случае и вопрос, почему Франция так старалась ради Польши. Ответ тоже не является большим историческим секретом. Суть его в том, что поражением Деникина и Колчака в России перечеркивался и один из французских стратегических планов. Париж нуждался в обновленной Антанте, имеющей силу удерживать Германию от ее агрессивных намерений, которые у немцев с окончанием Первой мировой войны и подписанием Версальского мира никуда не делись. Наоборот, замечает профессор Варшавского университета Витольд Модзелевский, унизительные для них условия мира «грозили быстрым возрождением германского реваншизма», как только для этого появится шанс. Если рассматривать ту ситуацию объективно, поясняет профессор, «кайзеровская армия не была в 1918 году ни разбита, ни ликвидирована». Не случайно же немцы твердили, что нога ни одного вражеского солдата на их землю не ступала. Победа Антанты была «прежде всего результатом политическим, а не военным». Однако на отпор готовому в любой момент вспыхнуть германскому реваншизму способна была только та Антанта, в которой присутствовала бы сильная Россия, что делало возможным создать своеобразные тиски, давящие на немцев как с запада — силами французов, так и с востока — русскими. Россия виделась Парижу единственным значимым противником Германии, при условии, что «она не будет пронемецким государством». Но на советскую власть и большевиков, имевших целью довести дело до всемирной революции, рассчитывать было невозможно, потому Англия и Франция так активно поддерживали Белое движение. С его поражением на восточной стороне Европы оставалась только одна страна, на которую Парижу можно было полагаться в противодействии немецким амбициям. Когда стало недоставать России, «роль главного союзника на востоке была авансирована Польше». При этом присутствовало и понимание, что маленькая Речь Посполитая, не располагающая основательными военными ресурсами, серьезной опасности для Германии не могла бы представлять. Посему та же Франция приложила очень много усилий для поддержки Польши в ее движении в смоленском и киевском направлении, оказав ей даже более значимую военную помощь, чем армиям того же генерала А.И. Деникина. Одним из таких «вкладов» стало французское полководческое пособление полякам в разгроме красноармейских войск под Варшавой. Иного выбора, как утверждают многие аналитики, у Парижа не было.

В то же время не было выбора и лично у Юзефа Пилсудского, выражает уверенность Витольд Модзелевский в своей книге «Польша — Россия. Чудо над Вислой — победа, предзнаменовавшая катастрофу». Скорее всего, маршал понимал, что «поражение большевиков в 1919 году дало бы Пилсудскому знать, что его время как политика, с которым можно считаться, закончилось», поскольку одной из сторон удерживающих Германию тисков вновь стала бы не Польша, а Россия, пусть и не царская, а республиканская, парламентская, но и не красная, а белая. Из этого проистекал крах и личных планов польского маршала, так как «французы быстро удалили бы его от всех важных функций, что и намеревались сделать в 1920 году». Персональная катастрофа для Пилсудского усугублялась еще тем, что он и его соратники в самой Польше «не имели шансов на получение власти в ходе демократических выборов», подчеркнул и этот нюанс профессор Варшавского университета. Говоря иначе, Пилсудский был бы убран с польского государственного поля, чтобы не путался под европейскими политическими ногами со своими амбициями. О том же, что амбиции у него есть и что они выходят далеко за польские пределы, вряд ли кто сомневался в странах, имеющих дело с Речью Посполитой.

После поражения под Варшавой в августе 1920 года польско-советский фронт откатился далеко на восток. Точку в так называемой польско-советской войне поставил Рижский договор, подписанный в марте 1921‑го. В результате конфликта, продолжавшегося свыше двух лет, исчезли с политической карты Европы Украинская Народная Республика, Западно-Украинская Народная Республика, Галицкая Советская Социалистическая Республика. Советская Белоруссия потеряла примерно половину земель. Несоветская Литва лишилась Вильнюса — своей столицы — вместе с окружающими этот город территориями. Правда, и Речь Посполитая добилась не всего того, чего желала, развязывая поход на восток, однако обзавелась территориями, сделавшими ее почти равной по площади с вышедшей из Первой мировой войны Германией. При этом Польша стала обладательницей одной из самых крупных армий в Европе. Вдобавок в 1921 году Речь Посполитая подписала военно-политический договор с Францией, предусматривавший и армейское взаимодействие в случае конфликта с немцами. Так Германия со всей очевидностью оказалась в реальных тисках. Ликвидировать их представлялось только нажимом на Польшу, ибо давить на Францию в этом смысле было еще делом безнадежным.

В то же время нет оснований сказать, что донацистские правительства Германии ничего не предпринимали с целью исправить территориальную ситуацию, сложившуюся не в немецкую пользу. Предпринимали, притом весьма настойчиво. Поначалу усиленно старались нарушить внутреннее спокойствие в Речи Посполитой, используя внутринациональные противоречия. В этом контексте весьма интересна фактура, изложенная в книге известного в Польше исторического аналитика и журналиста Эугениуша Гуза «Загадки и тайны сентябрьской кампании», в которой автор попытался исследовать не только события 1939 года, но и их давние истоки, их политическую подоплеку. Одна из ее глав называется «Замолчанное покушение с немецким фоном» и начинается словами о том, что в нынешней Польше мало кто знает о попытке убить президента Речи Посполитой Станислава Войцеховского, совершенной во Львове 5 сентября 1924 года во время его приезда в этот город на открытие промышленной выставки. Тогда в карету, в которой восседал глава Польши, из толпы был брошен пакет со взрывчаткой, однако он упал под копыта лошадей военного эскорта, сопровождающего президента. Покушавшимся был 19‑летний украинский студент Теофил Ольшевский, который сразу же подался на запад, и 3 октября его задержал немецкий патруль при нелегальном переходе германской границы. Ольшевский не стал скрывать, что по поручению Украинской военной организации он совершил покушение на президента Войцеховского, тем не менее, вскоре был признан «политическим беженцем».

В Польше тот случай не был предан огласке. В варшавском журнале «Tygodnik Illustrowany», опубликовавшем обширный отчет о выставке, не было сказано ни единого слова об инциденте с главой государства. Даже в воспоминаниях президентского адъютанта Генрика Комте, в которых перечислены тысячи деталей, связанных с такой службой, нет ничего о брошенной в кортеж его шефа бомбе. Точно так же еще три года перед этим польские власти замолчали покушение на самого Юзефа Пилсудского, и тоже во Львове, во время открытия специальных торгов в сентябре 1921 года, которое совершил молодой украинец Степан Федак. Обратившись к межвоенным временам и перечисляя исторические факты, Эугениуш Гуз сообщает в своей книге и о том, что только в тридцатые годы «от рук украинских националистов погибло 36 украинских политиков, заподозренных в коллаборации с Варшавой, а также 25 польских персон». Конечно же, те убийства не оставались без ответа, «в свою очередь правительство Речи Посполитой отвечало умиротворительными мерами и быстрыми судами. На виселице закончило жизнь около ста украинских националистов». В креслах воевод все чаще стали появляться военные люди. Например, в Луцке это место занял генерал Мариан Янушайтис. Полковник Вацлав Костек-Бернацкий возглавил сначала Новогрудское, затем Полесское воеводство на западнобелорусских территориях.

Однако «польская пресса старалась притишить драматическое эхо, стараясь создать впечатление, что ситуация находится под контролем». Говоря точнее, Речь Посполитая «была заинтересована в приглушении в общественном мнении — собственном и заграничном — всяких беспокойств и конфликтов с украинским меньшинством. Культивировалось мнение, что на Восточных кресах (Восточных окраинах. — Я.А.) идет нормальная жизнь». Дескать, все довольны тем, что оказались в польском государстве. Немецкая пресса на эту тему тоже помалкивала, хотя причины были иные — она не желала раскрывать многие факты, суть которых состояла в том, что «без германской финансовой и политической поддержки украинские националисты были обречены на вегетирование», то есть выживание, пишет автор. В реальности же в Берлине настолько были заинтересованы «в польско-украинском конфликте», что «помогали украинцам даже кредитами во имя ограничения польской конкуренции». Но факты такой поддержки со стороны различных структур в Германии «только в небольшой степени были известны властям второй Речи Посполитой».

Сферой негативного воздействия германских властей стала и польская экономика, подчеркивает Эугениуш Гуз. Поскольку в первые годы после возрождения Польши «тайные немецкие попытки блокирования вооруженным путем пограничных решений версальской конференции» не принесли нужного результата, поясняет он, то «в 1924—28 годах началась работа над очередным сценарием понуждения Речи Посполитой вернуть Германии поморский коридор и Верхнюю Силезию путем экономического нажима». Способствовали тому реалии польской хозяйственной ситуации, которым тогда никто не мог позавидовать. На этой почве в Берлине и появился замысел, иронизирует автор, «помочь в финансовом оздоровлении Польши» собственным и международным капиталом, но сугубо «под германским контролем», поскольку на самом деле ставилась задача всячески тормозить развитие соседнего государства, дабы со временем поляки осознали свою ошибку и отказались от соответствующих территорий в силу того, что собственными силами развивать их они не в состоянии. Начав действовать подобным образом, «Германия стала всеми способами негативно влиять на экономическую ситуацию в Польше, на что имела возможность как самый сильный хозяйственный сосед». Эугениуш Гуз подчеркивает, что именно такого рода «нюанс в новейшей истории Польши и польско-германских отношений однозначно подтверждают документальные ресурсы МИД Веймарской Республики» — так у историков принято именовать немецкое государство, существовавшее в период с 1919 по 1933 год. Прежде всего, утверждает автор, по различным мотивациям тормозилось подписание торгового соглашения, что удалось растянуть на целых восемь лет — до 1930 года. Немецкие эксперты, настроенные крайне антипольски, исходили из того, что на Германию приходилось 40 процентов польской внешней торговли, тогда как доля Польши в германской едва достигала четырех, а если так, то нажим может принести нужный эффект. Значит, можно диктовать свои условия в каждом конкретном случае.

Своим международным влиянием Германия старалась и у других государств отбить охоту оказать финансовую помощь Речи Посполитой. В немецких политических кругах споры на эту тему порой принимали весьма острый характер. В целесообразности такого подхода сомневался даже посол Германии в Польше Ульрих Раушнер, мотивируя свою позицию тем, что «история не знает примеров, когда бы какое-то государство финансовым нажимом добилось территориальных уступок». Однако ему, напоминает Эугениуш Гуз, возражал шеф департамента Восточной Европы германского Министерства иностранных дел тот самый Герберт фон Дирксен. Соглашаясь, что подобных исторических примеров в самом деле нет, он, тем не менее, полагал, что «ничто не мешает сделать такую попытку». С какой, мол, стати надо «изначально делать ставку на силовое решение»? Мирным же способом можно развязать проблему только экономическим нажимом. Продолжая давить на экономически ослабленное государство, притом лишенное международной помощи, твердил он, создадим такой шанс. Мотивируя свою позицию тем, что Польша неплатежеспособна, нужно отбивать и у других стран желание оказать ей помощь кредитами. И поскольку Германия лучше всего ориентируется в польских делах, приводил еще один довод фон Дирксен, то к ее мнению прислушаются и Франция, и Англия, и Соединенные Штаты Америки.

Тактику Герберта фон Дирксена, подчеркивает Эугениуш Гуз, всячески поддерживал и со своей стороны обосновывал глава Национального банка Германии Ялмар Шахт, регулярно посещавший Польшу, принимавший влиятельных поляков в Берлине. Все усилия такого рода патронировал сам министр иностранных дел Густав Штреземан, который «публично утверждал, что в отношениях с Польшей видит только возможность использования экономики для потребностей политики». В 1926 году, когда в прессе появились утверждения, что Англия вознамерилась выделить Речи Посполитой кредит, в британскую столицу сразу же направился Ялмар Шахт, а «шансы Шахта в Лондоне были большими, поскольку было известно, что в различных ситуациях международной политики англичане выражали больше понимания для позиций немецких, нежели польских». Английским банкам, как следует из обнаруженного Эугениушем Гузом документа, относящегося к 1927 году, Ялмар Шахт внушал, что «без согласования с Германией каждая сумма, выделенная Польше, станет потерянными деньгами». Точно так же осуществлялся нажим на богатые финансами Нидерланды, в депешах из Берлина в Гаагу открытым текстом говорилось, чтобы голландцы отказались от намерений помочь полякам. Когда весной 1927 года стало известно о прибытии в Европу главы Федерального резервного банка Соединенных Штатов Америки, который заодно и в Польше намерен был «оговорить вопросы кредита», Шахт заявил, что прежде чем «американец подастся до Варшавы, он встретится с ним в Берлине». Не помогал, сокрушается Эугениуш Гуз, даже аргумент, что «Польша Пилсудского спасла в 1920 году Германию от опасности большевистского наезда».

В русле действий подобного рода донацистская Германия так и не подписала с Польшей никакого двустороннего соглашения, касающегося западной польской границы, которая с немецкой стороны так и оставалась непризнанной. В берлинских кабинетах продолжали витать даже надежды, что «удастся убедить Англию и Францию в необходимости откорректировать версальские решения, касающиеся восточной границы Германии». Столь же недружественная политика по отношению к живущему вдоль Вислы соседу велась Берлином и в рамках Лиги Наций, которая тогда была фактическим предшественником ООН. Там тоже немецкие представители действовали «в духе изоляции Польши». В частности, это они блокировали «сильно форсируемый Варшавой план предоставления Польше постоянного места в Совете Лиги Наций».

Третьим способом дискредитирования Польши стал подкуп пишущих иностранцев. Одним из них польский автор называет британца Роберта Дональда. Как вытекает из переписки между Берлином и германским посольством в Лондоне, состоявшейся 22 июня 1926 года, отмечает Эугениуш Гуз, ему «немцы сами подготовили соответствующие тексты», те самые, которые «он мог бы опубликовать за собственной подписью». Затем зашла речь и о выпуске соответствующей книжки, после появления которой «Gazеtа Warszawska» 16 июля 1929 года проинформировала своих читателей, что в ней Роберт Дональд «одобряет разделы Польши, выступает за аннулирование версальских решений, касающихся границ, поморский коридор, по его мнению, должен вернуться в Рейх, в Верхней Силезии следует провести новый плебисцит». При этом «Gazеtа Warszawska» с горечью констатировала и то, что высказывания Дональда будут восприняты в качестве весомых доводов, так как в авторе видят «основательного журналиста, который долгие годы возглавлял известную в Англии газету «Daily Chronicle». В числе британских «соратников» Роберта Дональда польский исследователь называет и ученого Уильяма Доусона — «автора многих книжек, посвященных истории Польши», но «дважды женатого на немках», а также известного еще и тем, что в свое время он был «секретарем премьера Ллойд Джорджа». На одинаковых с Уильямом Доусоном условиях использовалась и голландская писательница Карин Мишели. Германский МИД вышел и на «итальянского фашистского публициста Цезаре Санторо», который тоже «за вознаграждение опубликовал в римской прессе несколько антипольских текстов».

Когда усилия подобного рода смогли бы привести ситуацию с тем же коридором к желанному для Германии результату, неизвестно. Зато ведомо, что Адольф Гитлер, став канцлером, принимая соответствующие дела у своего предшественника на этом посту Курта фон Шлейхера и выслушав его подробный рассказ о подходах к решению территориальной проблемы с Польшей, ответил молчанием, а выйдя из кабинета, сразу же обронил: «Я буду действовать иначе!» Скорее всего, по этой причине он не отреагировал и на слова Герберта фон Дирксена, заявившего, что от «Данцигского коридора» поляки откажутся лишь в случае своего военного поражения. У фюрера был свой сценарий, совершенно иной, идущий значительно дальше упомянутого коридора и даже дальше Польши. И есть довольно веские основания сказать, что к «собственному плану» подталкивала Гитлера и восточная политика Речи Посполитой, которая была откровенно агрессивной. Давнюю русофобию существенно «обогатил» антисоветизм, приобретенный по собственному желанию польских политиков, особенно их Начальника. В феврале 1930 года в докладной записке «Большевистская пропаганда, славянские меньшинства и Польша» французский посол в Польше Лярош сообщал своему парижскому руководству, что в Речи Посполитой стало вполне очевидным «национальное чувство ненависти к России». Вряд ли об этом не знали и не информировали Берлин германские дипломаты, работающие в Варшаве, тем более германские разведчики, а также живущие в Речи Посполитой немцы. Значит, можно не сомневаться, известно было и Гитлеру, что русофобия и антисоветизм, поселившиеся в польских политических настроениях, вполне могут быть использованы при выстраивании нацистских планов, направленных против СССР. Такой сосед явно годился в напарники.

Те самые военные тиски, давившие на Германию с запада силами французской армии, а с востока — войском польским, больше всего нервировали высокопоставленных немецких армейцев. Авторитетный в их среде генерал Ханс фон Зект буквально забрасывал канцлеров своими посланиями, в которых кроме проклятий в адрес Польши содержались требования как можно быстрее и даже в первую очередь избавиться от случившихся клещей. В своей речи в рейхстаге 24 января 1931 года, посвященной германской внешней политике, он без тени сомнения заявлял, что «враждебная позиция Польши по отношению к Германии, несмотря на невыгодное географическое положение Польши между Германией и Россией, может быть объяснена лишь абсолютной уверенностью Польши в помощи Франции против Германии». Генерал пребывал в уверенности, что «полной несуразностью политической жизни следует признать расчеты на возможность соглашения между Польшей и Германией и вообще рассматривать Польшу, как возможного контрагента соглашения. Соглашение невозможно — это должны сознать те, кто ожидает от хозяйственного сотрудничества выгод и для Германии». Он исходил из того, что «невозможно заключить хозяйственный мир», так как останется вопрос, будет ли такой мир «более вредным для нас или для Польши». Генерал был уверен, что «по всем вопросам внешней политики Германии Польша должна во всех случаях рассматриваться как принципиальный и непременный противник». Генерала фон Зекта особенно волновало то, что из-за коридора, оказавшегося во владении Речи Посполитой, «все железнодорожные мосты через Вислу находятся в руках Польши», а они «могут быть взорваны польскими войсками в любой момент и потребуется для восстановления около 6 недель времени». К приведенным словам не помешает добавить, что польская принадлежность тех мостов остро задевала высшее германское командование все оставшееся до Второй мировой войны время, потому при подготовке к ней планы для их захвата специальными подразделениями были составлены одними из первых.

Гитлеру, как вскоре оказалось, первостепенная задача тоже виделась в сломе военных клещей-тисков, связывавших Рейх по рукам и ногам. Важность такого слома состояла прежде всего в том, что после него можно будет махнуть рукой на Версальский договор, столь основательно урезавший Германию не только в территориальном, но и в военном смысле. Однако сделать слом, по его замыслу, предстояло Польше, с которой он и вознамерился договориться. Не продолжать препираться по разным текущим поводам, коих было множество, а именно договориться, после чего действовать совместно, а не вопреки один другому. Видимо, не будет преувеличением, если сказать, что главной надеждой на принятие Варшавой подобного политического поворота для него являлась упомянутая русофобия польских политиков. В ней Гитлер не мог не усматривать гарантии, что Польша ни в коем случае не предпочтет добрые отношения со своим восточным соседом, коим являлся Советский Союз, в ущерб западному — это значит Третьему рейху.

Последовавшие потом события засвидетельствовали, что он не ошибся, хотя сигналы, способные побудить его к беспокойству на сей счет, в Берлин поступали. Притом довольно основательные. В июле 1932 года — всего за шесть месяцев до того, как фюрер нацистов стал канцлером Германии — в Москве послом Речи Посполитой в СССР Станиславом Патеком и заместителем наркома иностранных дел СССР Николаем Крестинским, кстати, уроженцем Могилева, по поручению президента Польши и Центрального исполнительного комитета СССР — предшественника Верховного Совета — был подписан польско-советский договор о ненападении. В первой его статье говорилось, что договаривающиеся стороны «отказались от войны как орудия национальной политики в их взаимоотношениях, обязуются взаимно воздерживаться от всяких агрессивных действий или нападения одна на другую как отдельно, так и совместно с другими державами». Вторая статья уточняла, что «в случае, если бы одна из договаривающихся сторон подверглась нападению со стороны третьего государства или группы третьих государств, другая договаривающаяся сторона обязуется не оказывать, ни прямо, ни косвенно, помощи и поддержки нападающему государству в продолжение всего конфликта». В третьей отмечалось, что «каждая из договаривающихся сторон обязуется не принимать участия ни в каких соглашениях, с агрессивной точки зрения явно враждебных другой стороне».

К подписанию такого документа стороны двигались целых шесть лет. Главным мотором процесса была советская сторона. Но переговоры шли с большими перерывами. Начатые в январе 1926 года с целью нормализовать контакты между странами, изрядно испорченные так называемой польско-большевистской войной, они были на четыре года прерваны убийством в Варшаве советского полномочного представителя Петра Войкова в июне 1927‑го. Однако у СССР все ощутимее ухудшались отношения с Японией. После захвата японцами Маньчжурии, случившегося в 1931 году, резко обострилась ситуация на восточной советской границе. Регулярными стали ее нарушения, обстрелы прилегающих территорий и советских судов, забросы вооруженных групп. Угроза противостояния на два фронта никем в Советском Союзе не могла быть проигнорирована, ибо такая ситуация в военным смысле тогда считалась самой опасной. Та угроза вновь подтолкнула СССР к заключению договора с Польшей, дискуссии о котором возобновились в 1931 году. В июле 1932‑го — состоялось его подписание, что в принципиальном смысле никого в Европе не удивило. Немецкий военный атташе в Советском Союза полковник Гартман в те дни пояснял армейскому министру Германии, что «нынешняя весьма дружественная политика России в отношении Польши… имеет под собой хорошо понятное основание», главным образом это «заботы на Дальнем Востоке, понуждающие Россию обеспечивать свою безопасность на западе где только возможно».

Польшу же к подписанию договора с СССР подталкивали весьма болезненные для нее пограничные проблемы, которые межвоенная Речь Посполитая имела почти по всему периметру своих территорий. В каком-то роде исключением являлась Румыния, но не считали справедливыми свои границы с Польшей ни Германия, ни Литва, ни Чехословакия, тоже повоевавшие с ней на этой почве. В Литве у Польши не было даже посольства, весьма натянутыми оставались отношения с Чехословакией, которую Пилсудский называл искусственным созданием Версальского мира. Рижский мирный договор, подписанный в 1921 году и обозначивший границы между РСФСР, УССР, БССР и Речью Посполитой по итогам польско-советской войны, два года не признавала Лига Наций, поясняя это тем, что он стал результатом польской агрессии. При заключении договора с Польшей в 1932 году советская сторона все равно воздержалась от письменной констатации, что существующую на тот момент границу с этой западной соседкой можно считать окончательно признанной, тем не менее, Рижский договор все-таки был назван «основой их взаимных отношений и обязательств», что позволило польской стороне считать пограничный вопрос на востоке урегулированным. В этом контексте для Речи Посполитой он был весьма полезен.

Последующие годы со всей очевидностью продемонстрировали, что, подписывая договор с СССР, польские власти вовсе не собирались улучшать со своим восточным соседом контакты, которые относились к сфере политики, тем более военного дела. Ставилась задача сделать акцент на экономических аспектах, особенно на продаже своей продукции в большую страну. Польские власти упорно давали понять: давайте будем торговать, но не рассчитывайте на большее. Понуждали их к такому подходу и итоги прежнего пребывания Польши в составе России. Ведь построенные в имперские годы те же прядильные и ткацкие фабрики в Речи Посполитой были явно недогружены. По-другому и не могло быть, поскольку возможности таких производств в свое время были рассчитаны и ориентированы на пространный российский рынок. Польский историк Бронислав Лаговский в своей книге «Польша больна Россией» отметил, что в дореволюционное время до 90 процентов продукции упомянутых производств расходилось по огромной империи Романовых. В 1939 году, после присоединения Белостока к БССР, белорусские власти с удивлением узнали, что почти половина предприятий такого рода, имеющихся в этом городе, простаивает или разрушена. Да и в целом за межвоенное время Речь Посполитая так и не вышла на валовые производственные показатели в промышленности, которые Царство Польское имело в 1913 году — до Первой мировой войны. Выработка в расчете на душу населения, если судить по цифрам, которые приводит современный польский историк Войцех Рошковский, в 1938 году была почти в пять раз ниже, чем в той же Германии.

Обращаясь к истории тех лет, просто нельзя оставить в стороне и слова Гитлера о том, что Пилсудский — это единственный человек, с которым есть возможность договориться. Вне сомнения, он учитывал и личностные особенности маршала, особенно русофобские настроения Пилсудского, которые вряд ли уступали его собственным. Трудно представить, что германские службы не во всех подробностях знали биографию польского Начальника. Им, конечно же, известно было, что в покушении на императора Александра III, которое должно было состояться 1 марта 1887 года, вместе со студентом физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета Александром Ульяновым — старшим братом будущего вождя Октябрьской революции В.И. Ленина — участвовали студент юрфака того же высшего учебного заведения Бронислав Пилсудский, а также его родной брат Юзеф Пилсудский, закончивший первый курс на медицинском факультете Харьковского университета. Кстати, как утверждает профессор Бронислав Лаговский, в студенческом корпусе Санкт-Петербургского университета — столичного по тем временам — в середине XIX столетия поляки составляли тридцать процентов, а в Киевском их число достигало половины. Примечательно в этом смысле и то, что из шести родных братьев Пилсудских трое имели возможность поучиться в университетах, их отец тоже обладал дипломом о высшем образовании, полученным в Агрономическом институте в Горы-Горках на Могилевщине — теперь это «Белорусская государственная орденов Октябрьской революции и Трудового Красного Знамени сельскохозяйственная академия».

В числе приговоренных к смертной казни за попытку того покушения российского монарха оказались Александр Ульянов и Бронислав Пилсудский. Мать Александра и отец Бронислава, проживавший тогда в российской столице, обращались к императору с прошениями о помиловании сыновей. Письмо Марии Ульяновой царь оставил без последствий, ее сын был повешен. Брониславу Пилсудскому смертная казнь была заменена пятнадцатью годами каторги. Он был отправлен на остров Сахалин, где вскоре, как отмечают и польские источники, «по предложению императорской академии наук» занялся изучением жизни местных народов — айнов, нивхов, ороков, составлением словарей их языков, записыванием на восковых роликах их песен и их речей, сохранившихся доныне, даже женился на дочери одного из нивхских старост, которая родила ему сына и дочь. Теперь у здания Сахалинского областного краеведческого музея возвышается памятник Брониславу Пилсудскому. В нынешней Японии — в городах Хоккайдо и Йокогама — проживает полтора десятка его потомков, один из них — Казуясу Кимура — владелец фирмы «FC Engineering» в Йокогаме. В современной Речи Посполитой побывал несколько раз, присутствовал и на открытии выставки, посвященной его дедушке, в Татровском музее в городе Закопане. Умер в декабре 2022 года, о чем не замедлила сообщить польская пресса.

Юзефу Пилсудскому в современной Польше стоит много памятников, но он, в отличие от Бронислава, после отбытия пятилетней ссылки в Сибири всю свою оставшуюся жизнь посвятил борьбе с Россией, которую стал считать неприемлемой в любом ее виде. Гитлеру, конечно же, было известно то, чего не утаивал сам Пилсудский, который, как признают и польские историки, «никогда не скрывал своей врожденной враждебности к «реакционной» России и прогерманских симпатий». Не была большой тайной и поездка Пилсудского в Токио во время Русско-японской войны с предложением создать в японской армии легионы из попавших в плен поляков, служивших в русских вооруженных силах, а также организовать диверсионную работу в российских тылах, если на это японцы выделят соответствующие средства. Принимали его там на весьма высоком уровне, но изложенные им идеи отвергли. Вряд ли не были Гитлеру ведомы и слова Пилсудского, гласящие, что когда он возьмет Москву, то на стенах Кремля будет начертано: «Говорить по-русски запрещается».

Фюрер, можно полагать с большой долей уверенности, понимал и то, что во время так называемой польско-большевистской войны на восток маршала толкала не только антикоммунистическая мания. Томаш и Дарья Наленч пишут в своей книге, что Пилсудский «действительно, к коммунизму и осуществленным большевиками общественным переменам… относился враждебно. Говорил об этом неоднократно, чаще всего, впрочем, в контактах с представителями Запада, жаждущими услышать подобного рода заявления. Однако, в сущности, хотя он коммунизм отвергал и осуждал, ему было безразлично, какой строй утвердится в России. Он был даже готов, хотя и с характерной для антикоммуниста гримасой неудовольствия, признать правительство большевиков, так как ошибочно оценивал его характер и поэтому был убежден, что оно погрузит Россию в хаос, лишив ее великодержавности. А это считал исключительно благоприятным для Польши явлением». Его коронной мечтой была концепция «Польши, доминирующей в Центральной и Восточной Европе и подавляющей своей мощью Россию, далеко оттесненную от Европы и в силу этого вынужденную довольствоваться завоеваниями в Азии». Он исходил из того, что «мир западной культуры заканчивается на восточных границах Польши», которые считал нужным отодвинуть как можно дальше. Невольно возникает ощущение, что такого рода устремления мало чем отличались, если отличались, от тех, которые стали основой восточной политики фюрера нацистов.

Ведомо Гитлеру было, конечно же, и то, насколько напористо способен Пилсудский действовать в задуманном им направлении, о чем красноречиво свидетельствовали его резкие движения внутрипольского порядка. Уйдя в 1923 году со всех государственных постов и уединившись с семьей на вилле в Сулеювке, он через три года — в мае 1926‑го — совершил военный переворот, объявил немедленные выборы главы государства, победил на них, отказался от поста президента, тем не менее занял президентскую резиденцию в варшавском дворце Бельведер. Надо полагать, президентскую должность маршал отверг потому, что она усложняла бы ему жизнь многими формальностями, неизбежными при ее исполнении, ответственностью за принятые решения, а так, «не заморачиваясь», полагаясь прежде всего на людей армейских, он мог делать и приказывать все, что считал нужным. В Речи Посполитой и за ее пределами хорошо было известно, что без согласия этого человека никакая муха, даже «едущая» на погонах, на фуражке или на шляпе самых высокопоставленных польских государственных людей, не взлетит, никуда не полетит и нигде не сядет. Французское посольство еще в марте 1931 года поставило свое правительство перед фактом, что в Польше «никто не смеет принимать что-либо без Пилсудского», но добавило при этом, что он «является наполовину сумасшедшим», ненавидит парламентаризм и презирает Францию, «обвиняя ее в том, что она предала Польшу».

В самом деле, в начале 30‑х появились проблемы с деятельностью французского военного представительства в Варшаве, даже с польско-французским межгосударственным договором. Пилсудский все чаще стал высказываться в том смысле, что это не Польша должна нуждаться во Франции, а наоборот — Франция в Польше. Парижская пресса еще в 1921 году во время приезда маршала в Париж для подписания союзного договора высказывалась о его устремлениях довольно откровенно. Газета «L’Opinion», к примеру, писала, что «Пилсудским управляют большие личные амбиции», генерал Вейган не скрывал, что «маршал является жестким и завистливым» человеком. Не исключено, что, выстраивая отношения с Францией, сам Пилсудский не мог забыть еще об одном обидном для него моменте, случившемся в ходе того визита. Тогда французские власти сделали отступление от общепринятого протокола и вечером привели его не в Гранд-Опера, куда обычно приглашали гостей столь высокого уровня, а в Комеди-Франсез. На что именно таким шагом хотело намекнуть французское руководство, можно только догадываться, однако намек все-таки был, притом довольно прозрачный, в чем не сомневались и поляки. Конечно же, поведенческие особенности Пилсудского, о которых сообщали французские дипломаты своему руководству, не могли остаться вне внимания и немецких посольских — да и не только посольских — работников. Значит, знал их и Гитлер, определяя, какими должны быть его первые шаги во внешней политике по периметру германских границ, с кем он их будет совершать.

Герберт фон Дирксен, упоминая о Пилсудском, утверждал, что он был «авантюристом, искателем приключений», что «сама его натура не позволила ему превратиться в твердого и умеренного национального лидера». Немецкий дипломат, более двух лет проработавший в Польше, пришел к заключению, что «если бы Польша смогла выдвинуть в качестве лидера настоящего государственного мужа с ясным видением перспективы и умеренностью во взгляде — типа Масарика или Кемаль-паши, дела могли бы принять другой оборот». Томаш Масарик, как известно, стал первым президентом образованной в 1918 году Чехословакии. Начавшаяся в том же году революция в Османской империи под руководством Мустафы Кемаля завершилась провозглашением Турецкой республики, Мустафу Кемаля в этой стране и теперь величают Ататюрком — отцом турок. Ныне Пилсудский вряд ли менее популярен у своих соотечественников, чем Масарик и Ататюрк у своих, однако фон Дирксен, подразумевая умение видеть перспективу, проявлять умеренность в политических поступках, считал, что в отличие от Масарика и Ататюрка «у маршала Пилсудского таковые качества отсутствовали». Тем не менее на встрече с новым германским канцлером Гитлером дипломат услышал абсолютно прозрачный намек, что тот не прочь сделать ставку прежде всего на этого варшавского политика. Можно не сомневаться, амбициозность предводителя поляков, перемешанная с авантюрностью, сыграла далеко не последнюю роль в том, что стартовую и главную роль в сломе военных тисков, в которых пребывала Германия после Первой мировой войны, Гитлер отвел Польше и лично Пилсудскому.

Касаясь польско-немецких отношений того времени, нельзя не задаться и вопросом, неужели маршал Пилсудский не усматривал никакой опасности для своего государства и польского народа, исходившей от Гитлера и его единомышленников, оказавшихся у власти в большом соседнем государстве. Есть основания сказать, что все-таки усматривал, более того, он увидел ее даже раньше других европейских руководителей, которые на первых порах проявляли неспешность и заметную неопределенность в оценке всего того, что стало происходить в Германии. Неопределенности многих из них способствовали поначалу и сведения, поступавшие из Берлина, которые еще не на все сто процентов свидетельствовали о грозящей Европе катастрофе. Вполне спокойные вести шли и в Варшаву, в чем легко убедиться, заглянув в польскую прессу того времени. Собственный корреспондент весьма популярной тогда газеты «Kurjer warszawski» свое сообщение из Берлина, переданное в редакцию 30 января 1933 года — в день утверждения Гитлера германским канцлером — начал со слов вроде бы весьма однозначных: «То, что в течение нескольких дней витало в воздухе в качестве угрозы, превратилось в свершившийся факт: Гитлер стал канцлером Империи». Но далее последовало утверждение, что беспокоиться пока не следует, так как не очень всполошились сами немцы. Например, информировал он своих читателей в Польше, германские «республиканцы отреагировали намного спокойнее, нежели можно было предполагать, исходя из их предыдущих выпадов против Гитлера». Пресса «за исключением социал-демократов и коммунистов не стала стрелять в Гитлера острыми пулями, как это делала прежде, она приняла назначение Гитлера с тихим отстранением, почти равнодушием и надеждой, что его руководство не будет долгим». В том же сообщении излагалось и предположение, ходившее в рядах германской республиканской партии, что «гитлеровцы, оказавшись в правительственных креслах, отбросят демагогические выкрики и угрозы и возьмутся за упорную работу». В противном случае «за все, что теперь может наступить, республиканцы назначают виновным президента Гинденбурга» и предупреждают, что если эксперимент с Гитлером не оправдается, тот будет вынужден сделать соответствующие выводы. Было в сообщении и утверждение, что «авторитет президента Гинденбурга оказался сильно подорванным». Из перечисленного однозначно следовало, что немецкие политические силы застыли в ожидании, пока «одни только социал-демократы и коммунисты обещают острую борьбу против нового кабинета, в которой готовы использовать самые острые средства», вплоть до всеобщей забастовки.

Другим сообщением, поступившим из корреспондентского пункта в Берлине, «Kurjer warszawski» информировал своих читателей, что один из ближайших сотрудников Гитлера, шеф имперского пресс-бюро Функ вместе с министром внутренних дел Фриком «приняли представителей зарубежной прессы, которым заявили, что новое правительство не намерено экспериментировать как в сфере политики, так и экономики. В особенности оно будет избегать экспериментов, которые могли бы ослабить валюту. Правительство намерено вести политику мирную и дружественно сотрудничать со всеми народами». При этом корреспондент не удержался и задался вопросом, ответа на который он не знал: «будет ли это относиться к Польше». Вместе с тем он сообщил также, что «министр Фрик попросил представителей зарубежной прессы лояльно сотрудничать с властями и одновременно предостерег от «татарских подходов». Журналисты тем не менее интерпретировали заявление министра как «угрозу и обещание острой цензуры». Еще одна заметка сообщала, что правительство Гитлера чувствует себя весьма неуверенно, поскольку обладает в парламенте слабым большинством и «не сможет существовать без терпимости центра и баварской народной партии». Центристские политические силы, по словам ее автора, стали «тем язычком на весах, от отклонения которого будет зависеть судьба кабинета». В то же время «корреспонденту «Kur. Warsz.» стало известно от хорошо информированных людей, что, не желая допустить диктатуры Гитлера», тот политический центр, «похоже, решится на тихую терпимость к кабинету», но не на его поддержку.

Более пессимистические отклики на назначение Гитлера канцлером, связанные с будущим Германии, поступали в Варшаву из австрийской столицы. Исключением были только заявления венских нацистов. Левая же газета «Allgemeine Zeitung» приравняла его приход к власти к битве на Марне, завершившейся в 1914 году поражением немецкой армии, предсказывала «несчастливые результаты как с точки зрения внутренней, так и внешней политики», даже предупреждала, что «гражданская война стучится в двери империи». Она также исходила из того, что «дорвавшись до власти, фашизм легко не выпустит ее из своих рук», потому «перед немецким народом открывается период позора и унижения куда большего, чем в наполеоновское время». Венская «Neues Wiener Extrablatt» писала, что «выдвижение Гитлера в канцлеры означает объявление войны немцам-республиканцам и демократам», добавляя при этом, что президент «Гинденбург отдал государство на грабеж меньшинству», что он «настежь открыл дверь гитлеровскому фашизму». В то же время газета не решилась предсказать ближайшее будущее Германии. Допускала, что «вспыхнет хаос, гражданская войны, диктатура», однако предполагала также и то, что «народ молча примет приход Гитлера к власти». Из Парижа тоже поступали утверждения, что «в Германии пришло к власти реакционное, милитаристское правительство», в кулуарах французского парламента «господствовала раскаленная добела атмосфера». Издание «Journal des Débats», оценивая ситуацию на континенте, даже склонилось к выводу, что «бешенство правит миром».

В последующие дни в европейские столицы из Берлина шли сообщения, что не так уж просто для фюрера нацистов складываются дела даже в правительстве Германии. В самом начале марта 1933 года расхожими были мнения, что в правительственной коалиции, во главе которой оказался Гитлер, сконцентрированы противоречия между националистами и нацистами, восточным юнкерством и западными промышленниками. Были заявления об их нарастании, даже категоричное суждение, что «30 января Гитлер не захватил власть, он был лишь допущен к ней». Среди руководителей штурмовых отрядов тоже случались вздохи, что их фюрер «не может немедленно провести в жизнь свою программу, т. к. нынешний кабинет раздирают противоречия», Гитлер сам признавал, что «пока лишь ухватился руками за лестницу, но еще не поднялся ни на одну ступеньку».

Конечно же, главный человек в Речи Посполитой, коим являлся маршал Пилсудский, для выводов о том, что происходит в доме западного соседа, пользовался не только мнениями, гуляющими по газетным страницам. Он был тертым политическим калачом, понимал, что от германских пертурбаций зависит жизненная погода и в Польше, потому интересовался ими усердно, прилагая усилия и для получения сведений, как говорится, из первых рук, притом из весьма важных. Польский историк и педагог Бартош Борковский в беседе о своей книге «К войне. Обличья ХХ века» с журналисткой Натальей Похронь сообщил, что Пислудский еще до прихода нацистов к власти в Германии направлял своих людей на тайные встречи с крупными представителями гитлеровского окружения, дабы выяснить, куда может повеять германский ветер и насколько опасен он будет для Польши. Бартош Борковский утверждает, что ему известно как минимум о двух таких встречах, первая из которых состоялась еще в 1930 году. Это была беседа специального посланника Юзефа Пилсудского с Отто Вагенером — одним из советников Адольфа Гитлера и шефом штаба нацистских штурмовых отрядов. Доверенный человек польского Начальника приезжал в Мюнхен с целью «навязывания контактов с предводителями НСДАП». Второй стала «встреча генерального консула Речи Посполитой Александра Ладося уже с самим шефом штурмовых отрядов Эрнстом Рёмом». Понятное дело, это были «тайные встречи с целью изучения ситуации, определения настроений, господствующих в обоих государствах». Польские власти нервировало появление у нацистов во время избирательных кампаний «сильно антипольских, беспокоящих лозунгов», посему они желали знать, «каким является реальное отношение НСДАП к Польше, а также будет ли Германия, управляемая Гитлером, агрессивной по отношению к ней или же предпочтет стратегию мирного сосуществования». К сказанному Бартош Борковский добавляет, что Отто Вагенер договорился и о свидании польского посланника с самим Гитлером, а также, что оно состоялось и продолжалось целых два часа. О степени его таинственности свидетельствует уже то, пишет автор, что до сих пор не известно, «кем был посланник, его фамилия остается анонимной».

Несколько больше, признает этот польский исследователь, теперь известно «о встрече Ладося и Рёма». По его словам, шеф штурмовых отрядов «почти объяснялся перед польским дипломатом, убеждая его, что лозунги во время избирательных кампаний — это только игра, рассчитанная на приобретение расположения избирателей». Он даже нажимал на то, чтобы «польское правительство не обращало на это избыточного внимания, так как после обретения власти людьми НСДАП новая Германия пожелает найти согласие с Польшей». Эрнст Рём «в своих комплиментах зашел настолько далеко, что применил к польскому народу термин «Herrenvolk» — раса господ». Трудно судить, чего в приведенном комплименте больше: опасений, касающихся возможных антинацистских действий руководства Речи Посполитой в случае прихода немецких нацистов к власти, или же намеков на будущее взаимодействие.

Есть основания полагать, что к подобного рода встречам польская сторона стремилась не только для выяснения, каким видит будущее нацистская сторона. Посланники из Варшавы, как вспоминал потом Отто Вагенер, приезжали и с готовыми польскими предложениями, поскольку Юзеф Пилсудский, оказывается, уже «вынашивал планы тесного взаимодействия Польши с Третьим Рейхом в хозяйственных вопросах». Притом, утверждал Отто Вагенер, речь шла о «весьма смелых предложениях». В частности, о «ликвидации таможенных барьеров», не исключалась и договоренность о «возможном открытии границ с целью интенсификации торгового обмена между Польшей и Рейхом». В дополнение «планировалось облегчить немцам поездки в Восточную Пруссию». Возможно даже, допускает Бартош Борковский, намекала польская сторона и на согласие «построить автостраду, соединяющую Германию с Пруссией», правда, говоря такое, он добавляет, что он «не располагает никакими доводами, которые бы позволили подтвердить это с полной уверенностью». Зато польский аналитик-германист Войцех Вихерт счел нужным подчеркнуть, что «Пилсудский был, пожалуй, первым государственным мужем, который трактовал Гитлера как почтительного партнера еще до 1933 года», это значит до того, как тот стал канцлером Германии.

Кто знает, не по результатам ли еще тех встреч у фюрера нацистов стало вызревать желание сделать ставку на Польшу и Пилсудского на самом первом этапе внешнеполитической деятельности. Ведь после подписания в январе 1934 года польско-германской декларации о ненападении стали решаться как раз двусторонние проблемы из перечисленного ряда. Но есть повод заметить, что у главаря нацистов были основания и еще одного рода для такой ставки. Вовсе не экономического, а сугубо личного толка. О них со всей ясностью сказал польский историк, директор Фонда польско-германского сотрудничества Кшиштоф Рак в одном из своих интервью в связи с выходом в 2021 году его книги «Пилсудский: между Сталиным и Гитлером». После специальной оговорки, согласно которой «трудно разгадать, что было у Гитлера в голове», автор тем не менее сделал весьма важный посыл. По его мнению, «на основании доступных источников можно все-таки утверждать, что, видимо, в определенном смысле он восхищался Пилсудским». Ведь «маршал оказался эффективным диктатором». Совершив майский переворот в 1926 году, он «добился авторитарной власти и смог ее удержать». Нацистский фюрер также учитывал, что «Пилсудский выиграл войну с Советами», а это для Гитлера имело особое значение, отмечает Кшиштоф Рак, ибо и его основной целью «был большой крестовый поход на восток», результатом которого должны стать «разгром и ликвидация России как таковой». Пилсудский тоже давно «пришел к выводу, что это государство следует уничтожить вне зависимости от того, будут им управлять коммунисты, монархисты или демократы». На такой почве у Гитлера произрастала и «разновидность уважения к Пилсудскому». Войцех Вихерт в заголовок одной из своих публикаций в апреле 2019 года вынес слова Гитлера о том, что Юзеф Пилсудский — это «воспитатель народа».

В то же время Юзеф Пилсудский, подчеркивает Кшиштоф Рак, поначалу держался в какой-то мере дистанционно по отношению к новому канцлеру Германии. В нем еще жили сомнения, что «гитлеровская революция будет иметь длительный характер», что Гитлеру «удастся удержать власть так же, как удалось ему самому». Кроме того, маршал считал, что фюрер немецких нацистов, желая «покорить целый континент», все-таки «ставит себе задачи, невозможные для реализации». К сказанному нужно добавить, что на подобное развитие событий Пилсудский смотрел не только как на нереальность, но и как нежелательность, ведь в таком случае и ему пришлось бы подчиниться Гитлеру, что никак не могло его устроить, поскольку в себе самом он тоже видел вовсе не второстепенного человека в Европе. У него уже с десяток лет вызревала идея так называемого Междуморья — конфедерации государств, включающей Польшу, страны Прибалтики, Белоруссию, Украину, Чехословакию, Венгрию, Румынию, а по возможности Финляндию с Грузией и Грецией. Заняв территорию от Балтийского до Черного моря, даже от Арктического океана до Средиземного моря, о чем говорят и современные польские исследователи, она бы стала силой в Европе, не позволяющей Германии и России громко заявлять о себе. Возглавить Междуморье, конечно же, должна была Речь Посполитая. И вдруг на таком мечтательном фоне появляется амбициозный деятель, притом не маршал, даже не генерал, а недавний ефрейтор, возымевший намерение всех подмять под себя.

Кшиштоф Рак пишет в этой связи, что приход вождя нацистов к власти в Германии поначалу Пилсудский трактовал двойственно — «и как угрозу, и как шанс» для Польши. О том, что маршал видел в Гитлере угрозу, свидетельствуют «слухи и о превентивной войне, и определенная демонстрация силы польской стороны, направленная в немецкую сторону». Такими шагами, поясняет автор, Пилсудский намеревался «предупредить руководство Германии, что с ним шутить не надо». Одновременно маршал «наблюдал за Гитлером и усматривал определенный потенциал для компромисса». Тем не менее, на первых порах в нем доминировало ощущение угрозы. Вскоре оно даже укрепилось, ведь при бурных разногласиях и препирательствах в немецкой руководящей верхушке парламентские выборы, прошедшие 5 марта 1933 года, все-таки зафиксировали возрастающую поддержку нацистов в германских общественных слоях. Чувство опасности в Варшаве стало настолько сильным, что Пилсудский тогда «предлагал Франции начать агрессивную войну против национал-социалистической Германии», отметил в своих мемуарах и Герберт фон Дирксен. Более подробно об этом рассказал в сентябре 2014 года польский военный исследователь Томаш Басарабович в публикации «Почему мы не начали превентивной войны с Гитлером». Как следует из его статьи, вспыхнувший конфликт мог стать весьма опасным для фюрера нацистов. Однако «Гитлер тогда еще мыслил довольно трезво», не мог рисковать «войной с более сильной Польшей, понимал, что получит мощного тумака, а в результате может даже попрощаться с Восточной Пруссией». Подобного рода исход был вполне реален, поскольку Германия имела «только сто тысяч солдат, никакого флота, никакой авиации, а Дуче (Муссолини. — Я.А.) станет его союзником только через несколько лет».

Томаш Басарабович приводит и несколько фрагментов «тайного рапорта посла фон Мольтке министру иностранных дел Рейха от 29 апреля 1933». Из них вытекают весомые аргументы. Во-первых, поляки серьезно встревожены тем, что в случае «фиаско конференции по разоружению Германия получит возможность вооружаться», в результате чего «уменьшится военный перевес Польши над Германией, которым она нынче обладает». Одновременно существуют опасения, «связанные с развитием Германии». Остерегаются в Польше и того, с какой силой «вспыхнула в Германии национальная идея». Поляки допускают, что если «будут порваны цепи, ограничивающие вооружения, то вся энергия Германии сконцентрируется на большой цели, т. е. на восточных границах, и что немцы не станут тормозить с применением силы». В этой ситуации «польские государственные мужи стоят перед большой дилеммой»: ждать, пока «Германия окрепнет в военным смысле, пока она достигнет внутренней консолидации, пока соотношение сил склонится в пользу Германии» или же медлить «не стоит, пока есть время, нужно использовать свой военный перевес и довести дело до радикального развязывания дела коридора путем завладения Восточной Пруссией».

Томаш Басарабович отметил также, что «угроза войны с польской стороны трактовалась в Германии архиважно», чему способствовала в те дни «огромная агитация, которая ныне идет против Германии» в Речи Посполитой. Польское правительство «поддерживает даже бойкот немецких товаров». Фактически «Польша поставила Гитлера перед ультиматумом», и он «вынужден был отступить», ознакомившись с докладом фон Мольтке. Кроме того, «абвер доносил ему из Польши, что в восточных воеводствах Речи Посполитой проходят маневры, приближенные к боевым условиям». В Вильно после тех маневров был проведен военный парад, «намекающий на подготовку к атаке на Восточную Пруссию». Состоялось и еще одно важное решение, принятое Юзефом Пилсудским. Еще 18 апреля 1933 года «маршал собственноручно написал проект президентского декрета, касающегося сформирования Правительства защиты и народного единства на случай войны с Германией». На оригинале того проекта президент Игнацы Мосьцицки уже сделал пометку «Согласен». Для подтверждения серьезности всех тех намерений Томаш Басарабович приводит и еще один аргумент. Суть его в том, что когда адъютант Пилсудского переписывал тот проект, то взял и спросил у маршала, в самом ли деле намерен Гитлер напасть на Польшу, на что получил многозначительный ответ: «Даже если бы мы на него напали, это тоже было бы обороной».

Но предполагаемый удар Польша намеревалась наносить не только своими силами. В Париж — тогда же в апреле 1933 года — была послана инициатива провести совместную с Францией атаку на ставшую нацистской Германию. Ее привозил граф Ежи Потоцкий, о политическом весе которого красноречиво говорит то, что он был членом сената, профессиональным дипломатом, впоследствии работавшим чрезвычайным и полномочным послом Речи Посполитой в Италии и Соединенных Штатах Америки. Посещал французскую столицу и бывший адъютант маршала Пилсудского, в то время командовавший второй кавалерийской дивизией Войска Польского генерал Болеслав Венява-Длугошовский, которого в Речи Посполитой называли первым уланом страны. Дариуш Балишевский уточняет в этой связи, что Венява-Длугошовский был не просто генералом и «офицером для специальных заданий», но и особо доверенным лицом польского руководителя. На родине его знали как любимчика Пилсудского, удостоенного чести быть одним из свидетелей во время женитьбы маршала — второй уже раз — на Александре Щербиньской. С первого улана не сводили глаз польские дамы, сам он не пропускал ни одного банкета, ни одного тоста, ни одной юбки, вдобавок довольно успешно занимался стихосложением, переводами с французского. Современная польская журналистка Агнешка Янас уточняет, что любой костюм сидел на нем идеально, словно он в нем родился, однако пан Болеслав предпочитал все же кавалерийский мундир, особенно после случая, происшедшего с ним в 1934 году. Во время похорон короля Югославии Александра бригадный генерал Венява-Длугошовский официально представлял Польшу, но случилось так, что опоздал на траурные мероприятия. Скандал получил громкое европейское звучание, потому Пилсудский немедленно вызвал бывшего адъютанта с отчетом. Тот прибыл тщательно побритым, трезвым, пахнущим хорошей туалетной водой, но в цивильном смокинге. Разъяренный маршал сразу же взвился:

— Что это за шутовство?

И услышал ответ:

— Пан Комендант! Я сотворил такое, что положено мне за это дать по зубам. Но поскольку я уважаю мундир, то прибыл в цивильной одежде. Польский офицер не может получать по морде в мундире!

После таких слов Пилсудский снова простил Веняву. Как же можно было не любить такого парня, иронизирует по этому поводу Агнешка Янас.

Отношение маршала к бывшему адъютанту и в дальнейшем ни на йoту не изменилось в худшую сторону, он находился рядом с ним и в самые последние минуты жизни Начальника. Популярность генерала в самом деле была настолько велика, что президент Польши Игнацы Мосьцицкий 25 сентября 1939 года после интернирования в Румынии именно ему, исполнявшему в то время обязанности посла Речи Посполитой в Италии, решил было вручить полномочия главы государства. Однако Болеслав Венява-Длугошовский значился главным польским руководителем лишь пять дней, потому что 29 сентября, пока он ехал из Рима в Париж для принятия президентского портфеля, передача власти именно ему была отменена, на чем настояли Франция и Англия, особенно Франция, а также польские политики антипилсудсковской ориентации, в частности, генерал Владислав Сикорский, пользовавшийся особым расположением на парижском властном олимпе и вскоре ставший главой польского эмиграционного правительства. Но это было потом, а в 1933 году в Париже, кончено же, знали, что прибывший вдруг из Варшавы Венява-Длугошовский является весьма и весьма доверенным человеком главного польского руководителя, а подобное обстоятельство лишь подчеркивало важность того, что он должен передать от имени маршала Пилсудского, официально прибывшего в город на Сене «как бы проветриться».

Конечно же, и сам Пилсудский полагал, что приезд в Париж такого посланника подчеркнет, кто является главным автором привезенной идеи, а это должно было побудить французские власти отнестись к ней с особым вниманием. Военный атташе польского посольства во Франции и одновременно высокопоставленный офицер занимавшегося разведкой Отдела II Генерального штаба Войска Польского Ян Боцяньский «в своих записках, посвященных именно возможной превентивной войне, которые хранятся в Институте Пилсудского в Лондоне, не высказал ни малейшего сомнения в действительном характере миссии Венявы». Посол Польши Альфред Хлаповский «организовал ему встречи с высокопоставленными людьми Франции и генералитетом». Они были частыми, потому «между Варшавой и Парижем тогда летали многочисленные зашифрованные депеши, притом настолько тайные, что ключ к ним имел только посол». Однако, по словам Боцяньского, процитированным Дариушем Балишевским, «миссия Венявы завершилась фиаско».

Почему польское предложение не было принято? Многие аспекты французского несогласия в исторической литературе обозначены. Во-первых, европейской общественностью такой удар был бы назван агрессией против страны, которая тогда еще являлась членом Лиги Наций. Во-вторых, всем было известно, что Гитлер пришел к власти в Германии в результате демократических выборов. В-третьих, еще свежей оставалась в памяти та великая война, закончившаяся каких-то полтора десятка лет назад со страшными для Франции потерями. Мир был хлипок, а Париж не желал то зыбкое спокойствие нарушать, дабы не остаться в истории инициатором новой большой бойни. Не хотел он ее и еще по одной причине, сугубо французской, сугубо армейской и весьма чувствительной именно в военном смысле. Вот что на сей счет 19 мая 1933 года доносил министру иностранных дел Великобритании Джону Саймону английский военный атташе в Париже полковник Гейвуд, копия записки которого хранится в Российском государственном военном архиве. Полковник «лично вынес такое впечатление, что французы сильно настроены против того, чтобы предпринять какие-либо действия военного характера против Германии». Суть дела заключалась в том, что «военные части метрополии (Франции. — Я.А.) состоят в настоящее время почти исключительно из призывников, коих половина служит не более семи месяцев, а другая половина состоит из совсем молодых призывников без всякого опыта, которые служат в армии около месяца и которые ни в коем случае не могут быть использованы для проведения такой операции». В генералитете Франции преобладало мнение, подчеркивал британский атташе, что «военные санкции могли быть применены только в крайнем случае», поскольку такая операция «могла бы повлечь за собой войну», к которой, как уже отмечалось, его страна не готова.

Кроме того, у французов возникли сомнения в боеспособности союзной им польской армии, о чем они вполне прозрачно намекнули прибывшему из Варшавы бригадному генералу Болеславу Венява-Длугошовскому. Притом те намеки касались и лично польского военного. Большим политикам во французской столице было известно, что пан Болеслав, родившийся в имении своих родителей в деревне Максимовка около украинского Ивано-Франковска, входившего тогда в Австро-Венгерскую империю, поначалу получил диплом врача на медицинском факультете Львовского университета. Затем он переехал в Берлин, поступил в Берлинскую академию искусств и даже стал одним из создателей Товарищества польских художников. Не являлось секретом для французских служб и то, что довольно длительное время перед Первой мировой войной их гость, ставший в возрожденной Польше генералом, работал частным врачом в Париже. Потом он повоевал в Первой мировой войне в рядах польских легионеров в составе австро-венгерской армии — сначала рядовым, затем командиром взвода уланов, стал поручиком, был замечен самим Пилсудским, а в польско-советской войне уже руководил штабом 1‑й кавалерийской дивизии в звании подполковника, но офицерские курсы в Высшей военной школе заканчивал уже будучи полковником Войска Польского. Вызывала неуверенность у французских военных компетентность и других видных представителей высшего польского армейского руководства. Весьма известный в то время генерал Эдвард Рыдз-Смиглы — тоже уроженец ныне украинской Тернопольщины — был выпускником Краковской художественной академии, генерал Владислав Сикорский имел диплом о высшем образовании, полученный на факультете дорог и мостов Львовской политехники. На факультете архитектуры в этом же высшем учебном заведении учился и генерал Казимеж Соснковский. Сам Пилсудский, утверждали хорошо знавшие его люди, изучал военное дело главным образом по мемуарам военных деятелей прежних времен.

Вполне возможно, французы знали кое-что и о прогрессирующей болезни Пилсудского, о которой в Польше многие годы, включая социалистическое время, старались не упоминать да и сейчас говорят о ней весьма неохотно. Почти через восемь десятков лет после кончины маршала в Речи Посполитой все-таки появились утверждения, что главный человек в стране страдал недугом, не характерным для людей такого высокого государственного ранга. Об этом опять же лучше сказать цитатой из публикации польского журналиста Яна Бодаковского, которая посвящалась выходу в свет в 2014 году тридцатого номера общественно-исторического журнала «Glaukopis» и называлась «Пилсудский умер от сифилиса». Вот выдержка из нее: «Без сомнения, наиболее меняющим устоявшиеся представления текстом новейшего «Глаукописа» является статья профессора Марека Каминьского, в которой автор сообщил, что Юзеф Пилсудский умер от сифилиса. Сифилис у Пилсудского выявил австрийский врач Карел Фредерик Венкенбах. Маршал, опасаясь скандала, сам пожелал, чтобы исследовал его лекарь из-за пределов Польши». Как утверждают авторы названных публикаций, прибыв в Варшаву, «Веккенбах исследовал маршала и с удивлением сказал польским врачам:

— Господа, что происходит? Ведь у него очевидный сифилис третьей степени.

На это один из поляков ответил:

— Мы об этом знаем, только, в отличие от Вас, не можем ему об этом сообщить».

Из того короткого диалога допустимо сделать вывод, что если в окружении маршала знали о его необычной болезни, то вряд ли можно гарантировать полное исключение утечек такой информации «на сторону», тем более столь «привлекательной» информации для любой разведки в мире. Энциклопедические источники уточняют, правда, что Карел Венкенбах был известным голландским врачом-анатомом, но в Варшаву его специальным самолетом доставили именно из Вены, где он к тому времени работал многие годы. Ян Бодаковский отметил, что в реальности «итоги исследования были скрыты», после смерти маршала «правительственная пропаганда распространила официальную версию, согласно которой Пилсудский умер от рака внутренних органов». Но автор отметил также, что «выявленная у диктатора болезнь сопровождалась психическими отклонениями. Третья стадия болезни свидетельствовала, что Пилсудский болел ею много лет, и болезнь дегенерировала его психику».

Спустя год после публикации в «Глаукописе» Марек Каминьский, кстати, «дипломированный специалист по внутренним болезням», в варшавском издательстве «Bellona» выпустил книгу «Последняя тайна маршала Пилсудского». В ней он исследовал всю жизнь Начальника, дав понять читателям, что психологические неуравновешенности большого человека могли иметь и врожденное происхождение. Его родители — отец Юзеф Винценты Петр Пилсудский и мать Мария Биллевич, родившиеся и выросшие на нынешней литовской территории, были двоюродными братом и сестрой, потому получали специальное разрешение на брак. Они произвели на свет двенадцать детей. Две сестры маршала страдали слабоумием, брат Каспар — клептоманией, брат Бронислав, покушавшийся на российского царя в одной компании с Александром Ульяновым, сосланный на пятнадцатилетнюю каторгу на Сахалин, а впоследствии утонувший или утопившийся в парижской Сене в 1918 году, болел той же венерической хворью, что и Юзеф.

В современной Польше публикации на эту тему воспринимаются неоднозначно, чего и следовало ожидать в силу того, что речь идет о человеке, памятники которому установлены во многих местах страны. С диагнозом, сформулированным Мареком Каминьским, не спорят, однако есть и весьма своеобразные политические истолкования последствий того недуга. Одно из них, принадлежащее Казимежу Ригелю, гласит, что «плохое умственное состояние маршала Пилсудского в последние два, три года его жизни является подтвержденным фактом, о чем писали и пишут даже его апологеты». Но далее автор делает вывод, что «было ли это следствием склероза или давнего сифилиса, приводящего к опустошению в мозге, это теперь не имеет значения». Значение имеет то, что «в 1933 году к власти в Германии пришел Гитлер, в то же самое время в СССР Иосиф Сталин с успехом укреплял свою диктаторскую власть, а Польшей руководил больной человек. Ментально он не мог уже противостоять тем негодяям. И в полудиктаторской системе, созданной им же в 1926 году, не смог успешно готовить себе достойных сменщиков для управления государством». Тем не менее страной руководил он, главные решения принадлежали ему, особенно решения, касающиеся вопросов войны и мира.

Называть полоумным маршала Речи Посполитой позволяли себе и военные аналитики из французского Генерального штаба. В частности, такое утверждается в добытой советской разведкой еще в январе 1933 года «Информации 2‑го бюро Генштаба французской армии «О состоянии германо-польской политики», тоже не так давно рассекреченной Российским государственным военным архивом. Главная суть записки посвящена другому аспекту европейских реалий того времени, притом аспекту, еще с одной стороны раскрывающему как раз то, почему польское предложение о совместном нападении на ставшую нацистской Германию не могло быть принято Францией. Речь идет о Локарнских договорах, подписанных в 1925 году, целью которых было создание системы европейской безопасности, международного арбитража и подтверждение западных границ Германии. В этой связи пункт IV «Информации…» заслуживает того, чтобы он был процитирован полностью: «Статья Локарнского договора, согласно которой договаривающиеся стороны берут на себя обязательства принимать активные меры в случае, если одна из них подвергнется нападению третьего противника, по предложению английского правительства была передана на рассмотрение и уточнение (интерпретацию) юридической комиссии. Результат был несколько неожиданным. В случае если Германия напала на Францию и Бельгию, другие участники договора обязаны прийти на помощь Франции. Но если Франция в случае германо-польской войны пришла бы на помощь Польше в соответствии с соглашениями, которые она подписала с той, другие участники Локарнского договора, а именно Англия и Италия, были бы, собственно говоря, прийти на помощь Германии. Договор о союзе между Францией и Польшей не может, согласно заключению юристов, изменить подобным образом определенный (интерпретированный) Локарнский договор».

Давали о себе знать и польско-французские трения иного порядка. Еще в начале мая 1931 года Пилсудский поставил в известность французскую военную миссию в Польше, что с 1 сентября он «по причине экономии средств отказывается от ее услуг». Прекращались постоянные польско-французские штабные совещания. Черту под такого рода уклонами в Варшаве подвели «скромным комментарием, что Польша не нуждается во французской гувернантке». Были и такие решения маршала, напоминал скрупулезный во всем Дариуш Балишевский, которые не предавались огласке, например, отказ Речи Посполитой от снабжения своей армии оружием, аналогичным тому, которым располагали французские военные формирования. Скорее всего, именно на противоречия и сделал главную ставку Гитлер, тем более, что настороженность по отношению к польскому руководству стала нарастать и в союзном Варшаве Париже. В пункте V цитированной информации 2‑го бюро Генштаба французской армии говорится, что «если доверие к Франции слабеет и даже полностью исчезает, в польских кругах обнаруживаются самые разные и порой даже фантастические планы, начиная с превентивной войны с Германией и заканчивая договоренностью Польши с Германией при условии достаточных компенсаций (Литва, Украина)». В подтверждение сказанному приведено еще два аргумента, однако вовсе не военных. С одной стороны, это «полоумие маршала Пилсудского», а с другой — «присутствие во главе Министерства иностранных дел такой авантюрной личности, как полковник Бек, открывает двери самым фантастическим авантюрам».

В отношении тогдашнего польского министра иностранных дел даже в современных польских публикациях можно встретить признания, что Юзеф Бек был фигурой весьма противоречивой и для самих поляков. Французы же его «на дух не переносили» за то, что он высокомерно отзывался об их армии, «отличался необычным сексуальным аппетитом», а главное, еще в начале 20‑х, будучи польским военным представителем в Париже, «украл секретные французские документы». В пункте VI упомянутой «Информации…» говорится также, что Бек «возглавлял сеть агентурной разведки», именно поэтому «французское правительство потребовало его отзыва». В таком случае «легко представить себе впечатление, произведенное во Франции назначением Бека на должность в Министерстве иностранных дел». Заканчивался документ напоминанием и предположением. В напоминании говорилось, что «в 1933 году истекает срок действия франко-польского военного соглашения», предположение допускало, что, «возможно, новое соглашение заключено не будет».

Усугублялись франко-польские контакты и случавшимся время от времени отсутствием даже протокольного французского почтения к руководителю польского МИДа. Его парижский коллега мог нарушить официальный порядок и не приехать на вокзал встречать прибывшего Юзефа Бека. Допускалось такое несмотря на то, что полковник Бек в польской внешней политике был правой рукой маршала Пилсудского, а после его смерти стал главной в этой сфере фигурой, о действиях которой не всегда знал даже президент Речи Посполитой Игнацы Мосьцицки. От Юзефа Бека в весьма значительной степени зависело, как Польша будет выстраивать отношения с Германией, а в Париже были информированы, что довольно регулярный обмен польско-немецкими мнениями имеет место быть постоянно. О том, что это уже стало болезненной точкой для французской столицы, знали не только разведчики и профессиональные дипломаты Франции. Советский уполномоченный Союзнефтеэкспорта в Париже М.С. Островский в последней декаде февраля 1933 года своим специальным письмом на имя К.Е. Ворошилова тоже уведомлял, что «польско-немецкие отношения… очень нервируют французский Генштаб, в частности, переговоры Бека с штабом рейхсвера их очень беспокоят». Собеседники М.С. Островского подсказывали ему, что в том числе «речь идет об обмене (Данцигского. — Я.А.) коридора на Литву с Мемелем».

В германской столице после прихода к власти нацистов военная угроза, исходящая от Речи Посполитой, воспринималась довольно чувствительно, тем паче, что в еще феврале 1933 года, напоминает Дариуш Балишевский, маршал Пилсудский «поручил послу Речи Посполитой Альфреду Высоцкому сходить на Вильгельмштрассе (в МИД Германии. — Я.А.) и в беседе с директором польского департамента употребить слова, из которых вытекало бы, что дело клонится к польско-немецкой войне». Посол перевыполнил полученное им задание в том смысле, что он, «перешагнув через полученные инструкции, специально придал беседе острую тональность», после чего «Вильгельмштрассе охватил ужас». Не случайно 7 апреля 1933 года, как стало известно польской разведке, «на заседании правительства (германского. — Я.А.) министр иностранных дел Константин фон Нейрат предостерег Гитлера перед грозящей со стороны Польши опасностью превентивной войны». Вскоре то же министерство «принесло извинения польскому послу за нападение на консульство и избиение польского гражданина — еврея». И вот на таком фоне 2 мая 1933 года Адольф Гитлер принимает Альфреда Высоцкого в своей резиденции, чтобы ему лично «подчеркнуть решительное намерение германского правительства придерживаться своего намерения действовать как можно более строго в рамках существующих договоров». Многие современные польские аналитики отмечают в своих публикациях, что это он сделал с испугу, настолько сильное впечатление произвели на него польские военные и политические телодвижения. Но есть основания сказать, что нацистский фюрер уже тогда руководствовался не только ощущением опасности. И в первую очередь на этом построил свою беседу с польским дипломатом.

Встреча продолжалась целых два часа — на удивление долго для бесед между главой правительства и одним из послов зарубежных государств. Назавтра сообщение своего корреспондента в Берлине о столь длительном рандеву в германской рейхсканцелярии «Kurjer Warszawski» поместил на первой странице своего утреннего выпуска под заголовком «Посол Речи Посполитой у канцлера». Оно было кратким, состояло всего из семи газетных строк и гласило, что «посол Речи Посполитой и полномочный министр Высоцкий вчера был принят канцлером Гитлером. В политических кругах визит польского посла произвел очень сильное впечатление». За ним следовала информация Польского телеграфного агентства об оглашении германской стороной официального коммюнике, посвященного той встрече: «Польский посол в Берлине г. Высоцкий посетил 2 мая т.г. канцлера Рейха. Беседа, в которой участвовал министр иностранных дел барон фон Нейрат, касалась актуальных политических проблем, относящихся к польско-германским отношениям. Канцлер подчеркнул решительное намерение германского правительства действовать в рамках подписанных трактатов. Одновременно канцлер выразил пожелание, чтобы оба государства свои общие интересы трактовали без пристрастий».

В последующих публикациях о том неожиданном контакте германского канцлера и польского посла бросаются в глаза и другие весьма любопытные моменты. Уже 4 мая берлинский корреспондент «Kurjera Warszawskiego» подчеркнул, что Альфред Высоцкий говорит о встрече с новым главой германского правительства «с большим удовлетворением». При этом журналист добавил, что «она состоялась по инициативе посла доктора Высоцкого, который попросил о ней через здешние структуры Министерства иностранных дел». В другом своем сообщении, продиктованном из столицы Рейха по телефону, тот же корреспондент обозначил сразу три существенных нюанса. Во-первых, немецкое эхо на «вторничную беседу польского посла с канцлером» очень звучное, оно даже господствует в германской прессе. Во-вторых, «следует подчеркнуть спокойный тон главного органа национал-социалистической партии» по этому поводу — речь о газете «Völkischer Beobachter». В-третьих, в отличие от польских, немецкие издания утверждают, что «инициатива о проведении беседы пришла со стороны Германии, хотя в реальности дело было наоборот».

Еще одна заметка, опубликованная в названной газете, но поступившая по каналам Польского телеграфного агентства, давала знать, что «кроме аудиенции посла Высоцкого у канцлера Гитлера» в тот день «состоялась и беседа между министром Высоцким и министром иностранных дел Рейха фон Нейратом». В берлинских политических кругах отмечают, что сам «факт проведения двух бесед убедительно свидетельствует, насколько серьезным и основательным был обмен мнениями по актуальным для Германии и Польши проблемам». По сути, обе стороны исходили из уверенности, что произошло весьма важное для них событие. Обозначилось даже своеобразное соревнование на тему, кому принадлежит главная заслуга в том, что встреча состоялась. Работающие в Берлине иностранные корреспонденты, припоминая о недавнем напряжении между соседями, уже дошедшем, казалось, «до невыносимого состояния», постепенно пришли к выводу, что «на польской стороне существует определенная готовность к ослаблению того роста».

Был на фоне берлинской встречи и еще один примечательный нюанс, который опять же не представляется возможным оставить без упоминания. В тот самый день, когда Гитлер принимал Высоцкого, «Kurjer Warszawski» в шестистрочной заметке под заголовком «Советский посол у марш. Пилсудского» сообщил своим читателям, что «вчера состоялась давно ожидаемая политическая сенсация — визит советского посла в Варшаве мин. Антонова-Овсеенко к маршалу Пилсудскому. Маршал Пилсудский принял мин. Овсеенко (так в тексте. — Я.А.) в присутствии министра иностранных дел Бека». Послов и посланников, поясним по этому поводу, тогда официально именовали и министрами, чтобы подчеркнуть должностной вес людей подобного ранга. Заметка была помещена на десятой странице «Kurjerа…», однако не исключено, что в ней содержался адресованный немцам специальный намек на возможность усиления варшавского контакта с восточным соседом, что могло напугать Берлин. В то же время это мог быть и посыл советской стороне, мол, не беспокойтесь, мы от вас не намерены отворачиваться, если произойдет сближение с Германией. В любом случае момент, связанный с визитом Антонова-Овсеенко к маршалу Пилсудскому, является важным. В политике столь высокого ранга ничто не происходит «просто так». Вскоре польская сторона начнет твердить о своем желании проводить «равноудаленную политику» в своих отношениях с Москвой и Берлином. В том же номере за 4 мая есть еще один намек на подобного рода двусторонность. Чуть ниже сообщения о приеме посла Высоцкого канцлером Гитлером корреспондент «Kurjerа…» в Лондоне в заметке под названием «Российские закупки в Польше» ставил в известность, что в британских сферах, «заинтересованных в торговле с Россией, большое впечатление произвело известие о приезде в Варшаву советской торговой миссии. Этот приезд связывается здесь со срывом торговых отношений Англии с Советами и видится в нем довод, что Советы намерены заменить Англию Польшей в качестве источника закупок».

В этом контексте нельзя не отметить, что в те дни поводы для заявлений о «двусторонности» польской политики давали как Берлин, так и Москва. В вечернем уже выпуске «Kurjerа…» за 4 мая 1933 года свою статью «Восток и Запад» известный публицист, политик, депутат польского сейма Станислав Строньский начал со слов, что с востока и запада в Варшаву приходят новости, «дышащие непривычно богатым содержанием». За этим утверждением последовало соответствующее перечисление доводов: 1 мая маршал Пилсудский принял советского посла Владимира Антонова-Овсеенко, 2 мая Гитлер беседовал с польским послом Альфредом Высоцким, 3 мая на большой прием к польскому послу в СССР Юлиушу Лукасевичу по поводу 142‑й годовщины принятия конституции первой Речи Посполитой «прибыли весьма многочисленные представители советских властей и Красной армии», в числе которых были нарком иностранных дел СССР М.М. Литвинов, инспектор кавалерии Красной армии знаменитый полководец С.М. Буденный, известный советский писатель Борис Пильняк, заведующий бюро международной информации ЦК ВКП(б) Карл Радек, имевший выход непосредственного на главного руководителя в Советском Союзе И.В. Сталина, а 4 мая на улице Вержбовой в Варшаве состоялась беседа германского посла Ганса фон Мольтке с польским министром иностранных дел Юзефом Беком. Далее в статье следовало пояснение, что «Польша не мыслит о добычах за своей нынешней восточной границей». Со своей стороны, «Советская Россия нуждается в мире на этой границе как с точки зрения перестройки своей экономики, рассчитанной на многие годы, так и по причине разного рода неуверенности на иных растянувшихся границах». Давно известно также, что «есть большие возможности для плодотворных хозяйственных контактов» между Польшей и СССР.

Из Берлина тоже пришли сообщения о взаимном «намерении твердо держаться на почве обязывающих договоров, а также о стремлении решать вопросы спокойно, беспристрастно», отмечал Станислав Строньский. В то же время некоторые из них «содержат элементы неожиданности». Однако неожиданность в том, что касается отношений с немцами, появилась «не с польской стороны», подчеркнул автор. Ведь «к штурвалу в Германии пришел человек, который двенадцать лет в качестве одного из главных лозунгов выдвигал то, что он не признает мирных договоров, оглашал необходимость их преодоления и освобождения от содержащихся в них обязанностей». В течение трех месяцев после назначения Гитлера канцлером казалось, что приведенные лозунги «не останутся пустым словом, особенно в том, что касалось Польши». Напряжение возросло до той степени, что уже «становилось душно», во всем мире «все шире распространялась мысль о близкой возможности вспышки войны между Германией и Польшей». Потому «начало бесед в Берлине, миролюбивые заявления канцлера Гитлера указывают», сделал вывод публицист и политик, что «с обеих сторон, Москва — Варшава и Берлин — Варшава появился живой свет, который побудит мир посмотреть в этом направлении и укажет на миролюбивую политику Польши».

Однако бросается в глаза, что в газетных публикациях на эту тему не говорилось ни слова, за счет чего ожидаемое ослабление в отношениях Польши с той же Германией может быть достигнуто. Куда более подробно о сути беседы Гитлера с Высоцким по дипломатическим каналам сообщал в специальных записках в Министерство иностранных дел Великобритании советник британского посольства в Германии Джожуг Гордон. В первой из них, датированной 10 мая, Гордон тоже отметил двухчасовую продолжительность беседы канцлера с послом, что и для него было явлением необычным, так как отношения между Германией и Польшей были очень «натянуты с того момента, когда 30 января произошло изменение в составе германского правительства» — в тот день Гитлер стал канцлером. Советник английского посольства сформулировал вывод, что с немецкой стороны «этот необычно долгий разговор объясняется желанием внести умиротворение в несогласия, существующие между двумя странами». В своей третьей по счету записке, высланной 29 мая, он уже более конкретно сообщал, что его предположение «получило неожиданное подтверждение», потому он «в состоянии сообщить со всей положительностью», каким путем нацистский лидер собирался двигаться к желанному для него умиротворению. Дипломат уведомлял руководство британского внешнеполитического министерства, что в ходе встречи с польским послом германский канцлер передал правительству в Варшаве «проект соглашения между обеими нациями, направленный совершенно ясно против СССР». При этом Гордон обратил внимание и на то, что «Гитлер, который произносит свои самые важные речи без записок, готовился к приему д-ра Высоцкого с прилежным усердием». В ходе беседы он пользовался специально подготовленными таблицами, касающимися Польши, убеждая посла, что «нормальные и благоприятные условия, существующие в этой стране», не вызывают у него сомнений, однако всякие попытки улучшения положения в Речи Посполитой должны «неизбежно свестись на нет, вследствие борющихся внутри нации интересов», так как «Польша, подобно Германии, как уверял д-ра Высоцкого канцлер, стоит перед кризисом, который поведет ее к полному разрушению в руках коммунистического движения». Полякам нельзя надеяться «на уничтожение коммунистической угрозы» до тех пор, «пока СССР не будет уничтожен». Говоря другими словами, фюрер убеждал посла, что Германия и Польша стоят перед одинаковой опасностью, исходящей от Советского Союза, а она настолько велика, что «перед лицом этой общей опасности, которая угрожает самим основам промышленной реконструкции и национальной жизни, разногласия, возникшие между Польшей Германией относительно Данцига и Верхней Силезии, являются лишь тенями». Но и эти тени «быстро разойдутся, если Германия и Польша согласятся разрешить их на базе взаимной доброй воли и согласия». Фактически Гитлер внушал Высоцкому, что у Германии и Польши — единый враг, а посему против него нужно действовать совместно.

Привел нацистский фюрер и доводы, из которых проистекало, что Польша и Германия в борьбе с таким врагом, каким для них является СССР, не останутся в одиночестве. Возможен «договор 4‑х держав — Германии, Италии, Франции и Великобритании», в котором и Польша сможет играть «весьма важную роль». Кроме того, «Япония, как в этом уверен канцлер, охотно присоединится к европейским нациям в деле поддержки борьбы за освобождение русского народа». Русские монархисты, уверял Гитлер посла Высоцкого, тоже «хорошо организованы и многочисленны даже в самой Советской России», добавив при этом, что «3000 влиятельных лиц этой нации ожидают объявления войны иностранной державой как сигнала для немедленного выступления против большевистского угнетения». В такой ситуации «Советы не будут в состоянии в полной мере использовать свою хорошо обученную и снаряженную Красную армию против чужеземного врага». В результате «в проигрыше будет одна Россия», зато «Польша будет вознаграждена за потерю Данцига и коридора уступками в той части Украины, которая прилегает к польскому государству», а это «даст ей более выгодный выход в море, чем тот, который она имеет ныне в связи со своим частичным контролем над Данцигом и коридором». Гитлер утверждал, что даже «руководящие русские монархисты высказали одобрение на такую уступку русской территории Польше за ее помощь» в борьбе против Советов. Но это были детали, дополняющие основной посыл. Главным же был антирусский дискурс, подтверждающий, что фюрер нацистов хорошо знал, какая мозоль у польского маршала является самой болезненной и самой чувствительной.

Завершая беседу с Альфредом Высоцким, фюрер нацистов сказал, что время торопит, потому «просил посла передать его предложения в Варшаву как можно скорее». Тот не стал игнорировать пожелание германского канцлера и сразу же отбыл в Варшаву. Вернувшись через две недели в Берлин, Высоцкий вручил германскому министру иностранных дел барону Константину фон Нейрату «формальный ответ Польши на предложение канцлера», составленный по принципу «нет-нет, однако, видимо, да». В нем говорилось, что «Польша в данное время не в состоянии вступать в какие-либо связывающие ее соглашения». При этом «польское правительство признает силу многих доказательств канцлера, но не видит преимуществ для польского народа в политике, которая может подвергнуть опасности самое существование нации». Содержалось в ответе и напоминание, что «Польша только недавно заключила с Советским Союзом соглашение и что Советы полностью выполняют свои обязательства». Тем не менее, сообщал Гордон своему руководству в Лондоне, пан Высоцкий «заверил германское правительство, что этот отказ должен был принят лишь как результат нынешней обстановки и не исключает возможности того, что Польша пожелает работать совместно в указанном направлении при более благоприятной обстановке». Варшава попросила «предоставить ей время для рассмотрения этого вопроса более детально, чтобы учесть все относящиеся сюда факторы». По сути, Юзеф Пилсудский через своего посла в Германии недвусмысленно давал понять немецкому фюреру, что поступившее из Берлина предложение может быть принято, но когда именно, решать будет он — польский маршал, поскольку он давно уже в большой политике «сам с усами». Спустя всего полгода оказалось, что рассмотрение «этого вопроса более детально» привело к принятию предложения Гитлера.

При пересказе содержания записки Гордона нельзя обойти и того, что она стала известна советской разведке уже в день ее отправления в Лондон, о чем свидетельствуют данные, сопроводившие рассекречивание данного документа на сайте российской Президентской библиотеки. Сие должно означать, что в Советском Союзе за маневрами польского правительства следили весьма старательно, однако трудно со всей определенностью сказать, насколько серьезно или болезненно поступивший сигнал был воспринят высшим советским руководством. По доступным сведениям напрашивается вывод, что Москва упорно продолжала предпринимать свои шаги, направленные на реальное улучшение отношений с Речью Посполитой. Участились контакты в сфере искусства, даже обмен делегациями военных людей. Достаточно полистать страницы издаваемых тогда в СССР периодических изданий, чтобы в этом убедиться. Например, газета «Известия» 14 ноября 1933 года под набранной крупным шрифтом рубрикой «Культурное сотрудничество между СССР и Польшей» поместила сразу несколько публикаций: «Выставка современного польского искусства», которая проходила в столице Советского Союза, «Пребывание польских летчиков в Москве», «Концерт польской музыки», «Оживленные отклики польской печати». И выставку, и концерт, сообщала читателям советская пресса, посетили весьма высокопоставленные советские руководители. Те же «Известия» 11 ноября в специальной заметке «Пребывание польских летчиков в Москве» информировали, что группу авиаторов во главе с полковником Райским, прибывших из Речи Посполитой, принимали «т. Тухачевский — Предвоенсовета СССР», а также «начальник штаба РККА СССР т. Егоров». Высокий военный и политический авторитет М.А. Тухачевского и А.И. Егорова подтверждается тем, что спустя два года им предстояло войти в пятерку первых маршалов Советского Союза. В очередном номере — 12 ноября — «Известия» опубликовали довольно подробную заметку «Отъезд польских летчиков», которая тоже впечатляет вниманием, оказанным авиаторам соседней страны. Проститься с ними на вокзал приехали «Начальник Военно-воздушных сил Рабоче-крестьянской Красной армии тов. Алкснист, член Реввоенсовета т. Эйдельман, Начальник Главного управления Гражданского воздушного флота т. Уншлихт, Начальник войск Московского военного округа т. Корк». Всего в числе провожавших было десять весьма значимых красноармейских командиров.

Столь тепло польских военных, а также музыкантов, художников в Москве встречали и провожали совсем не случайно. Этим, конечно же, демонстрировалось намерение высших советских властей существенно улучшить отношения с тем самым соседом, с которым не так уж давно воевали — сначала долго от него отбивались, потом чуть не взяли его столицу, но в результате многое потеряли. Провожая полковника Райского и других польских военных, М.Н. Тухачевский, равно как и А.И. Корк с И.С. Уншлихтом, вряд ли могли предположить, что всего через несколько дней Гитлер примет в Берлине нового посла Речи Посполитой Юзефа Липского, который передаст германскому лидеру предложение польского маршала подписать соглашение между двумя странами. Заодно глава Рейха получит и конкретные тезисы возможного пакта, а также уведомление Пилсудского, что он доволен приходом нацистов к власти в Германии. Как засвидетельствовали дальнейшие действия Москвы, она не собиралась опускать руки и отдавать судьбу Речи Посполитой на сугубо германское усмотрение, однако ей потребовалось целых шесть лет, чтобы окончательно убедиться в обреченности всех своих усилий на неизбежный провал.

Гитлер же действовал настырно, притом не очень скрывал своих истинных целей в отношении Польши, а они состояли не только в том, чтобы избежать войны с этой страной в условиях германской слабости. Буквально через три дня после встречи с Альфредом Высоцким — 5 мая 1933 года — в интервью британской газете «Daily Telegraph» фюрер нацистов утверждал, что «судьба Германии зависит не столько от дела колоний, сколько от их восточных границ». Тем самым, подчеркнул Эугениуш Гуз, он давал понять, что его усилия, направленные на улучшение отношений с Польшей, не означают отказа от территориальных претензий на Востоке. Без польских земель ему обойтись было невозможно. Их он стремился подчинить и тем самым развязать руки для других действий. Потому-то — дело небывалое — с послами Речи Посполитой Альфредом Высоцким и Юзефом Липским в 1933 году Гитлер встречался четырежды. Он упорно твердил, что его главной стратегической целью является уничтожение Советского Союза, напоминает автор. Поскольку на СССР и в Польше не смотрели как на приятного соседа, то фактически ей предлагалось сделать выбор, на какой стороне ей быть в неизбежной войне.

Оглашаемое фюрером целеустремление не являлось большим секретом и для остальной Европы, с которой лидер нацистов тоже вел соответствующую работу. Еще в начале июля 1933 года разведывательные структуры 4‑го управления штаба РККА в материале «Тайные предложения Гитлера английскому правительству» информировали заместителя наркома по военным и морским делам СССР М.Н. Тухачевского, что продолжаются «секретные переговоры нац. — социалистов с английским правительством». Именно с этой целью «видные сотрудники внешнеполитического отдела национал-социалистической партии находятся уже в продолжении 14 дней в Лондоне для того, чтобы по личному поручению Гитлера подготовить посещение Англии Герингом». Авторы записки на основе агентурных данных полагали, что «Геринг прибудет в Англию предположительно в середине июля». И приедет он не для простого обмена мнениями, а чтобы передать «проект Гитлера о заключении союзного договора», который «содержит предложение Гитлера помочь английскому правительству в его борьбе с мировой большевистской опасностью».

Разумеется, свою помощь Лондону фюрер германских нацистов предлагал, как говорится, не за так. За нее он требовал «предоставления Германии в определенных пределах свободы довооружения». Фундаментальной основой тех желаний было освобождение «от уз Версальского договора германской авиации, химической промышленности и германской тяжелой промышленности». Предложение о союзе с Лондоном содержало и «заявление Гитлера, что в случае войны против СССР Германия может выставить экспедиционный корпус численностью в два миллиона человек». Из приведенного контекста вытекает, что им предполагалась совместная с Великобританией война против Советского Союза. В качестве одного из аргументов в пользу такой взаимности Гитлер назвал и то обстоятельство, что, «разгромив коммунизм в Германии, он оказал Англии громадную услугу, вследствие чего он может рассчитывать на благодарность и помощь со стороны английского правительства». По сути своей это был прием, позаимствованный у Польши, давно убеждавшей всю Европу, что она спасла ее от большевизма и коммунизма, разгромив Красную армию под Варшавой в августе 1920 года. Привлекает внимание и содержащийся в записке вывод, что «Форин Офис (британский МИД. — Я.А.) отнесся с большой серьезностью к этому варианту союзного договора и изучает возможность такого договора». Подтверждением возможности прорисованного соглашения стало сообщение советской агентуры, что «Гитлер и Макдональд (премьер-министр Великобритании. — Я.А.) встретятся летом в Италии для более длительных бесед», а поездка Геринга в Лондон «имеет целью подготовить во всех отношениях эту встречу».

К словам Эугениуша Гуза о том, что главной стратегической целью Гитлера является уничтожение Советского Союза, нужно добавить и еще один весьма важный момент, тоже базовый на то время. Как писал полпред СССР в Германии Л.М. Хинчук секретарю ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу, в Берлине понимали, что «если великие державы им позволят против кого-то воевать, то только против СССР». Но всем было ясно, что «путь к этому неизбежно должен был вести через Польшу». Вот в такой ситуации и приходилось принимать свои решения маршалу Пилсудскому, но поскольку политическое, а тем более военное взаимодействие с Советским Союзом он исключал во всех смыслах и при всех поворотах, то возможность выбора для него сужалась до степени участия в восточных планах Гитлера. В июле 1933 года Пилсудский отправил Альфреда Высоцкого польским послом в Италию, а на его место в Берлин прислал Юзефа Липского, до этого работавшего руководителем западного департамента в Министерстве иностранных дел Речи Посполитой. Возможно, совершая ту замену, маршал рассчитывал и на проверку собственных соображений, в частности, проверку тем, какую картину ему нарисует новый посол, посмотревший на ситуацию в Рейхе «свежим глазом». Постепенно, оценивая как исходящую от нацистской Германии угрозу, так и шанс получения выгоды от взаимодействия с Рейхом, Начальник Речи Посполитой предпочел все-таки ориентироваться на возможный шанс.

В книге «Пилсудский между Сталиным и Гитлером» варшавский историк Кшиштоф Рак пишет и о том, что в сложившейся тогда европейской ситуации польский маршал не пожелал делать ставку «исключительно на шатких союзников на Западе», потому поначалу «пробовал договориться с обоими самыми большими врагами — Третьим рейхом и Советским Союзом». Дескать, «позиция Франции перечеркнула шансы на превентивную войну с Германией», в результате и с Берлином «в январе 1934 года была подписана декларация о неприменении силы». Автор стоит на стороне маршала и утверждает, что «благодаря блефу», то есть запугиванию, шантажу, обману в игре как со Сталиным так и Гитлером, Пилсудский «получил весьма выгодную позицию» для Речи Посполитой». Он не только «значительно улучшил отношения с обоими врагами», не только «вбил клин между ними, но и довел дело до того, что с каждым из этих государств Польша заполучила лучшие связи, нежели они имели между собой». Кшиштоф Рак прорисовывает картину тех лет таким образом, что «в начале игры Пилсудский быстрее сблизился со Сталиным», затем начал «интригу с Гитлером». На договор, заключенный Польшей и СССР летом 1932 года, он смотрел как на свою победу над советским лидером. Наступала очередь взять верх над западным соседом.

Первый импульс для начала замышленной в Варшаве политической игры Берлину послал министр иностранных дел Речи Посполитой Юзеф Бек, который «в Женеве в конце сентября» 1933 года дал понять своему немецкому коллеге Константину фон Нейрату, что польское руководство готово «путем непосредственных переговоров постепенно урегулировать большинство открытых вопросов». При этом Бек добавил, что «Польше хватит играть против Германии». Вскоре удобным поводом для совершения столь решительного шага стало заявление руководства Рейха об уходе из Лиги Наций и из международной конференции по разоружению, сделанное 14 октября 1933 года. То заявление было рисковым для Берлина, отмечал Дариуш Балишевский в своей статье «Польская превентивная война», опубликованной 19 сентября 2019 года в газете «Rzeczpospolita». В ней автор пояснил, что «польская превентивная война против Германии не является вымыслом фантастов», наоборот, она была «серьезным планом маршала Пилсудского», и если бы такой план оказался реализованным, то «Польша спасла бы мир от величайшего кошмара в истории». Подчеркнул Дариуш Балишевский также, что нацистский фюрер изрядно опасался реакции Варшавы на уход из Лиги Наций, даже «приказал генералу Вернеру фон Бломбергу выработать стратегический план на случай начала польской превентивной войны». Тем не менее он решился на уход, а последующие события засвидетельствовали, что интуиция, касающаяся возможных поступков Пилсудского, его не подвела. Юзеф Липский после встречи с Адольфом Гитлером в своей депеше в Варшаву «обратил внимание, что германское правительство в связи с оставлением этой организации (Лиги Наций. — Я.А.) продекларировало готовность к заключению двусторонних пактов о ненападении». Говоря иначе, фюрер предпочитал более выгодным для себя разговаривать с каждым из партнеров и возможных противников по отдельности, чем с коллективным оппонентом, в качестве которого выступала или могла выступить Лига Наций. Легче дискутировать с каждым поодиночке. Подобного правила всегда придерживался и Пилсудский. Так и здесь проявилось совпадение взглядов двух вождей.

Польша, в самом деле, резких, тем более немедленных движений по отношению к Германии тогда не сделала, хотя ситуация в Рейхе изрядно напрягала Пилсудского. На состоявшемся 21 октября тайном совещании с участием министра иностранных дел Юзефа Бека, вице-министра этого же ведомства Яна Шембека, шефа Главного штаба Войска Польского генерала Януша Гонсёровского, офицеров для специальных поручений полковника Казимежа Глябиша, Леона Стшелецкого и Витольда Варты маршал «потребовал четкой информации на тему немецкой вооруженности и немедленных дипломатических консультаций с Францией». После этого он вызвал дипломата, поэта и журналиста Людвика Морстина, значившегося в давних друзьях французского генерала Максима Вейгана, и поручил ему тайную миссию во Франции. Суть миссии вновь состояла в том, чтобы еще раз «при посредничестве Вейгана от имени польского правительства перед французским правительством были поставлены два вопроса». Первый — ответит ли Франция «в случае атаки Германии на Польшу на каком-либо участке границы… всеобщей мобилизацией всех вооруженных сил». Вопрос второй вытекал из первого: «выдвинет ли она в таком случае все имеющиеся в своем распоряжении вооруженные силы к границе с Германией». Дариуш Балишевский в этой связи уточнил, что «французское правительство под председательством президента Альбера Лебрена заседало дважды». В результате было решено, что «на оба вопроса Франция скажет «Нет!».

Спустя еще две недели — 5 ноября — Пилсудский «принял в Бельведере посла Липского в присутствии Бека и попросил его рассказать о ситуации в Германии». Юзеф Липский, пишет Кшиштоф Рак, сообщил, что гитлеризм все еще «продолжает жить динамизмом и не проявляет никаких признаков стабилизации», именно это мешает окончательно сориентироваться в том, «обладает ли гитлеризм конструктивными и стабильными признаками». Маршал принял сказанное послом к сведению, что «усилило его определенный скептицизм в отношении гитлеровского режима». Тем самым, можно полагать, укреплялась его уверенность в собственных представлениях о том, как следует действовать по отношению к западному соседу: нажимать и добиваться уступок, полезных для Речи Посполитой.

Есть в книге Кшиштофа Рака и еще один момент, напрашивающийся на упоминание. Он интересен прежде всего тем, что, как выясняется, соответствующее политическое прощупывание на случай той самой превентивной войны с Германией Варшава вела не только в Париже, но и в Москве. Рассказывает о нем Кшиштоф Рак со ссылкой на польского посла в Берлине Юзефа Липского. Тогда — на состоявшемся 5 ноября совещании — маршал с неудовольствием или злой иронией бросил в сторону Юзефа Бека следующее замечание: «Радек пошел дальше, поскольку даже хотел дать мне командование обеими армиями». Он имел в виду польскую и советскую армии. Дескать, скуповат германский фюрер на посулы. Кшиштоф Рак связывает такой выпад с каким-то «высказыванием Карла Радека в ходе его июльского пребывания в Польше». Карл Радек был в то время весьма известной в СССР фигурой: ветераном революции, публицистом, заведующим бюро международной информации ЦК ВКП(б), имевшим выход даже на Сталина. В июле 1933 года он в самом деле приезжал в Речь Посполитую, где встречался с Болеславом Медзиньским — одним из наиболее весомых парламентариев в Речи Посполитой, Юзефом Беком — у польского министра на квартире, генералом Эдвардом Рыдз-Смиглым — по военной части вторым человеком после Юзефа Пилсудского. Контакты с польскими политиками ему облегчало то, что вторым родным для него языком — еврея по рождению — был польский, более того, в детстве и юности его называли не Карлом, а — на польский манер — Каролем. Со многими польскими политиками Радек был знаком лично и давно, так как родился во Львове, в населении которого преобладали тогда поляки, заканчивал Ягеллонский университет в Кракове, в начале ХХ века состоял в той же Польской социалистической партии, что и Пилсудский. Трудно допустить, что из СССР приезжал он в Польшу без ведома Сталина, скорее наоборот, по его заданию, Москву ведь тоже остро интересовала позиция властей Речи Посполитой по отношению к нацистам, возглавившим власть в Германии. Напомнив о словах, сказанных маршалом Пилсудским своему министру Беку, Кшиштоф Рак все-таки не смог со всей определенностью утверждать, действительно ли «Сталин принял польские предложения о союзе», и, отвечая политической взаимностью, даже «предложил Пилсудскому командование польской и советской армиями в случае конфликта с Германией». На этот вопрос, пояснил автор книги, невозможно ответить «без получения доступа к новым источникам».

Рассекреченные в России материалы, относящиеся к тем самым годам, свидетельствуют, что Карл Радек приезжал в Варшаву с вполне определенной целью, потому направил в Москву два отчета, адресованные непосредственно И.В. Сталину. Первый — 12 июля, второй — 21 июля 1933 года. Оба начинаются словами «Дорогой т. СТАЛИН!». О том, что советский руководитель допускал возможность сделать маршала Пилсудского командующим двумя армиями в войне с нацистской уже Германией, в них тоже нет ни слова. Есть другое. Во время встреч Карла Радека с Болеславом Медзиньским, Юзефом Беком, Эдвардом Рыдз-Смиглым в самом деле обсуждались варианты укрепления польско-советских союзных связей, включая военные. К примеру, где, по какому немецкому флангу нанесет удар Польша, если Германия высадит морской десант на советской территории поблизости Ленинграда, поскольку сухопутной границы с СССР у Рейха не было. Последующие события показали, что высокопоставленные поляки смотрели на Радека как на субъект для развешивания «союзнической лапши». Да и решения, с кем дружить, а с кем словесно пикироваться, тем паче воевать, принимали не они, а Пилсудский и никто другой. Вот он однажды и сказал тому же Медзиньскому, что уже «достаточно торговать с Россией, сами стали товаром». Процитированной фразой польский маршал давал понять исполнителям своей политики, что позиция Речи Посполитой в данной ситуации очень важна для соседей как с Востока, так и с Запада, потому продать ее следует как можно дороже, притом обеим сторонам. Не исключено, что в основе такого подхода к Востоку и Западу лежал тот же принцип, который был сказан и Франции: не Польша должна нуждаться в Париже, а Париж в Польше. В данной политической оказии в ней обязаны были нуждаться как Москва, так и Берлин.

После реплики, касающейся обещания Карела Радека, брошенной министру иностранных дел Юзефу Беку на совещании 5 ноября, Юзеф Пилсудский «обратился к Беку со словами: «Так что — попробуем?» И сразу же выяснилось, что «попробовать» он решил с Берлином. Дело в том, что выход Германии из Лиги Наций весьма насторожил Варшаву. Как пояснил Кшиштоф Рак в своей публикации под заголовком «Гитлер предлагает Пилсудскому пакт о неагрессии», маршал до этого полагал, что «безопасность Польши основывалась на двух элементах: двусторонних отношениях с Берлином и обязательном членстве Германии в Лиге Наций». Лига Наций должна была влиять и влияла бы на действия немецких властей, но «после того, как Германия вышла из Лиги, второй элемент прекратил свое существование, и, таким образом, безопасность Польши была фактически снижена». Потому Пилсудский сначала пожелал «лояльно спросить канцлера», не видит ли тот «возможности компенсировать потерю этого фактора безопасности в польско-германских отношениях», прежде чем Варшава примет собственное решение о «шагах по укреплению безопасности» для Польши. Кшиштоф Рак уточняет также, что «выслушав инструкции, Липский спросил, как реагировать, если Гитлер предложит пакт о ненападении». Маршал Пилсудский сразу же сказал, что «к этому следует отнестись серьезно». Послу Юзефу Липскому было дано поручение передать канцлеру слова польского маршала, что когда «с приходом нацистов к власти в Германии повсеместно ожидались большие вооруженные конфликты», когда многие государства увеличили свои армии, то он — Пилсудский — «не поддался таким настроениям, вызванным прессой и пропагандой», потому не предпринял «никаких решений оборонного характера». И, оказалось, не ошибся, так как «польско-германские отношения, благодаря личности канцлера, проявили признаки улучшения».

По прибытии в Берлин Юзеф Липский попросил о «срочной аудиенции у Адольфа Гитлера», и тот его сразу же принял. Во время встречи, состоявшейся 15 ноября 1933 года, посол пояснил канцлеру случившуюся паузу тем, что после выхода Германии из Лиги Наций Юзеф Пилсудский был «вынужден взвешивать ситуацию как личность, отвечающая за безопасность своей страны». В создавшихся условиях, сообщил он, польский маршал «не желает утяжелять атмосферу между двумя странами введением в жизнь распоряжений, укрепляющих безопасность Польши», затем изложил Гитлеру сформулированный своим Начальником вопрос о «возможности выравнивания в непосредственных польско-германских отношениях».

Ответ Гитлера был длинным. Как отмечает Кшиштоф Рак, цитируя Юзефа Липского в своей книге «Пилсудский между Сталином и Гитлером», нацистский фюрер подчеркнул, что считается с Польшей «как реальностью, в которой ничего нельзя изменить или отменить», что «возможно, это была ошибка предыдущих правительств, которые недостаточно понимали эту реальность». Он не стал отрицать, что положения Версальского договора о немецко-польской границе являются проблемой в двусторонних отношениях, но выразил надежду, что «когда-нибудь в будущем», в атмосфере дружбы, эти вопросы можно будет решить «компенсационным путем». Затем он сосредоточился на главном для него на тот момент: размышлениях о восточном вопросе и роли в нем Польши. При этом Гитлер отверг войну, ибо «всякая война лишь принесла бы в Европу коммунизм, который представляет собой самую грозную опасность и с которой он борется». Отдельно продекларировав «желание создания хороших контактов с Польшей», а также, намекая «на польские планы превентивной войны», специально добавил, что «войны никогда ничего не давали, кроме разрушений». После этого, зная, с кем имеет дело, нажал на наиболее чувствительную точку в самолюбии польских политиков вне зависимости от их партийной принадлежности, заявив, что «Польша является оплотом (Vorposten) со стороны Азии», в таком случае «разрушение Польши было бы несчастьем для тех стран, которые таким образом сблизились бы с Азией». Более того, Гитлер в той своей тираде даже возвысил Речь Посполитую, отметив, что другие страны тоже «должны понимать важность Польши как бастиона». В завершение своего выступления, обратившись к инициативе польского маршала и постоянно выделяя «момент желания хороших отношений с Польшей», а также внушая Липскому, что «все агрессивные моменты чужды его политике», Гитлер перешел к тому самому главному, что посол потом «представил на имя господина маршала Пилсудского». Поблагодарив польского руководителя за ориентацию на «укрепление безопасности в польско-германских отношениях в связи с некоторым ослаблением этого чувства, вызванным выходом Германии из Лиги», подчеркнув, что «по его мнению, из польско-германских отношений прежде всего следует исключить идею возможности войны», Гитлер заявил, что такое исключение «можно было бы облечь в договорную форму». В заключение, вспоминал потом Юзеф Липский, он попросил посла «довести эту мысль канцлера до сведения маршала в ответ на его запрос». Один из переводчиков Гитлера впоследствии вспоминал, что после беседы с Юзефом Липским фюрер нацистов пустился в пляс.

Назавтра «Kurjer Warszawski» в своем утреннем выпуске в сообщении под заголовком «Польский посол у канцлера Гитлера» после уточнения, что в той беседе принимал участие и министр иностранных дел Германии Константин фон Нейрат, назвал моменты, которым, как вскоре оказалось, предстояло, стать главными в будущей двусторонней декларации. Суть их состояла в том, что стороны отныне намерены урегулировать все вопросы, касающиеся обеих стран, путем прямых переговоров между двумя государствами и без какого-либо обращения к силе. Польское телеграфное агентство тоже подчеркнуло некоторые значимые нюансы, свидетельствующие о важности состоявшейся встречи и беседы. Первый — несмотря на позднее время, весть о встрече молниеносно разлетелась по Берлину. Второй — наиболее тиражный в германской столице ежедневник «Berliner Boersen Kurrier» поместил информацию об этом на самом видном месте, выделив ее жирным шрифтом.

В вечернем выпуске этой варшавской газеты появилась уже куда более обширная публикация, в которой были расставлены дополнительные акценты. В частности, отмечалось, что непосредственные польско-германские переговоры затронут все проблемы, касающиеся двух государств, а также то, что в последнее время «пан Гитлер в своих выступлениях о заграничной политике спокойно говорил об отношениях с Польшей». Отозвался на это событие и предыдущий польский посол в Германии, представляющий Речь Посполитую уже в Италии: «Пан Высоцкий тоже вынес впечатление, что теперь на Вильгельмштрассе можно найти людей, умеющих трактовать дела беспристрастно». В целом, по его мнению, «если речь идет о слове и деле, то 1933 год был несколько лучше предыдущих». Нынче поле для польско-германских переговоров, особенно «касающихся исключительно обоих контрагентов, является обширным и плодородным».

В то же время никуда не деться от того, говорилось в публикации варшавской газеты, что есть «значительная часть польско-германских проблем, которая интегрально входит в комплекс общеевропейских, потому — согласно нашему польскому пониманию сути вещей — не может быть решена тет-а-тет». К ним относятся вопросы разоружения. Германия уходит из Лиги Наций, но невозможно представить, что переговоры по данному вопросу немцы «будут вести отдельно с каждым заинтересованным государством». Такой подход не может «найти никакой поддержки в Польше», здесь, дескать, надо нажимать коллективно. Речь Посполитая принадлежит к государствам, стремящимся к миру, потому намерена использовать «остатки международной солидарности, еще существующей в послевоенной Европе». Да, посол Юзеф Липский относится к дипломатам, которые «искренне и настойчиво стремятся работать на дело улучшения наших отношений с Германией», в этом смысле он может вполне «рассчитывать на поддержку со стороны общественного мнения», но получит ее лишь в том случае, если его примиренчество будет опираться на очень и очень трезвый фундамент». Уже из приведенных слов вытекает, что журналист, писавший приведенные строки, тоже явно озабочен тем, что Польше могло «засветить» в ближайшем будущем. Он даже пояснил истоки своей тревоги: «История учила нас настолько жестоко, что нужно дуть даже на холодное».

Судя даже только по публикациям в польской прессе, состоявшаяся встреча Гитлера с Липским взвинтила всю Европу, на добрую неделю сделавшись темой номер один. Способствовала тому прежде всего немецкая реакция на неожиданное свидание канцлера с послом. Все германские газеты указывали «на этот факт как на событие перворазрядного политического значения», сообщал 17 ноября 1933 года берлинский корреспондент «Kurjera…». Гитлеровские издания, подчеркивал он, делают из нее столь необходимый «капитал заграничной политики Гитлера», превращают в обоснование «выхода Германии из Лиги Наций». Одна из них утверждает также, что такая политика способна «легче привести к сближению Германии с ее соседями, нежели Лига Наций». Польско-германское сближение, отмечал польский журналист, бесспорно стало «главной темой рассуждений» в немецких средствах массовой информации, притом они нажимают на то, что «инициатива польско-германского сближения пришла со стороны Польши». Значит, полагал он, немцам очень важно, чтобы «Польша стала инициатором, а не Германия». Но из дальнейших строк публикации следует, что в таком уточнении не заинтересована Польша, автор подчеркивает, что «дело было наоборот», первоначальная «инициатива касательно польско-германского соглашения пришла со стороны Германии во время беседы предыдущего польского посла в Берлине Высоцкого с канцлером Гитлером в мае т.г.», а вчерашний шаг посла Липского был «только продолжением акции, начатой Германией в мае т.г.». Далее последовали слова, что Германия более заинтересована в сближении с Польшей, хотя то, что произошло, стало «только открытием дороги к соглашению, но до самого польско-германского соглашения еще далеко». Варшава и здесь настаивала на приятном для нее тезисе, согласно которому это в ней нуждаются в Европе, а не она.

Всплыл в немецкой прессе и еще один важный момент, тоже заметный во многих недоговорках. Шаг навстречу Польше был продиктован желанием Берлина нажать и на Францию с тем, чтобы та «раскрыла свои карты по отношению к Германии». В некоторых средствах изданиях появились допущения, что «это может быть игра, рассчитанная на раздор Польши с Францией». Через день польские корреспонденты сообщили об еще одном важном немецком выводе: все газеты Германии подчеркивают, что шаг тот означает «самостоятельность Польши от Франции». Больше всего суждений на тему, что привело к приему Гитлером польского посла, особенно, что за этим последует, прозвучало как раз во Франции. Для одних кругов это была неожиданность, другие утверждали, что Варшава предварительно их информировала, третьи уверяли, будто Польша не выходит за рамки французской политики, направленной «на общую разрядку», четвертые не предвидели, что отношения Польши и Германии «дозрели до столь важного действа», пятые полагали, что «политика Гитлера ведет к разрушению французских союзных договоров и изоляции Парижа», шестые твердили об ошибках и упущениях французского Министерства иностранных дел. Такое же разнообразие оценок было характерно и для Австрии, однако там сразу же предположили худшее для себя — скорое подписание между Польшей и Германией договора о ненападении. В венских политических кругах сочли, что такой пакт ужесточит позицию Берлина в отношении Вены, уже пошли слухи, что в переговорах с Австрией Гитлер «снова принял несгибаемую позу, а это влияет и на внутриполитическую ситуацию в Австрии». Вся лондонская пресса трактовала ситуацию как «событие перворазрядной важности», но воздержалась от формулирования мнений, делая вид, словно «не вполне сориентировалась в значении того примирительного шага». Откровенно занервничала Чехословакия, притом именно «чехи особенно обеспокоены позицией польской дипломатии и считают ее близорукой», даже могут «потребовать от Берлина таких же договоров с Прагой». Чехословацкая столица «сильно задета тем, что ее обошли польские авторитеты», пражские политики полагают, что «тот новый шаг польской дипломатии требует выяснения».

Европейское политическое море сильно забурлило. Все гадали, что случившееся означает, а главное — к чему приведет. И похоже, ничего хорошего не ждали. По крайней мере, при знакомстве с зарубежными откликами на прием Гитлером польского посла, о которых сообщали в Варшаву корреспонденты того же «Kurjera…», бросается в глаза полное отсутствие оптимистичных предположений на будущее. Не поступало таких сведений и из Москвы. Даже 20 ноября Польское телеграфное агентство (ПТА) уведомляло соотечественников, что «советская пресса воздерживается от комментариев».

Чуть меньше, чем через две недели после беседы Гитлера с Липским, — 28 ноября — германский посол в Польше Ганс фон Мольтке передал «Юзефу Пилсудскому немецкий проект декларации о ненападении». Спустя еще месяц и десять дней — 9 января 1934 года — «польский проект декларации вручил Гитлеру в Берлине Юзеф Липский». И вот 26 января 1934 года германский министр иностранных дел Константин фон Нейрат и польский посол Юзеф Липский поставили свои подписи под совместной декларацией об отказе от применения силы в двусторонних отношениях. Рассчитана она была на десять лет. Тем самым, констатировал Дариуш Балишевский, «польская превентивная война с Германией была завершена». Начался совершенно новый период в польской политике и истории, добавим, настолько новый и настолько своеобразный, что повлиял на судьбу не только Речи Посполитой, но и всей Европы.

Декларация, выручившая Гитлера

С тем, что появление польско-германской декларации о ненападении стало политической бомбой, не спорит практически никто из исторических аналитиков. Ведь напряженность между странами-подписантами до этого была весьма высокой не только на правительственном уровне. Вооруженное столкновение не исключалось и в бытовой среде. В той же Германии одним из свидетельств доминирования настроений подобного рода, напоминает Эугениуш Гуз в книге «Загадки и тайны сентябрьской кампании», стало открытие в апреле 1933 года в окрестностях ныне польского, а тогда немецкого города Пила так называемого «Памятника Немецкости». На нем был помещен текст, откровенно похожий на призыв: «Германец! Никогда не забывай, что отняла у тебя слепая ненависть. Дождись минуты, которая смоет позор кровавой границы!» Говоря другими словами, приготовься и ударь! И вдруг…

Неожиданностью стала декларация о ненападении и для поляков. При ознакомлении с печатными материалами тех лет, сообщениями на сей счет в той же газете «Kurjer Warszawski», невольно возникает впечатление, что не предполагали ее появления и польские журналисты. В утреннем выпуске за 27 января 1934 года «Kurjer…» на своей второй странице, на нижней ее половине, поместил публикацию под заголовком «Подписание польско-германского договора о ненападении», присланную в редакцию газеты не ее берлинским корреспондентом, а полученную из правительственного Польского телеграфного агентства. Сообщение ПТА было кратким, состояло всего из двенадцати строк и гласило: «Дня 26 т.г. в 11 часов в германском Министерстве иностранных дел между Польшей и Германией подписан договор о ненападении. От имени польского правительства договор подписал полномочный посол Речи Посполитой министр Юзеф Липский, а с немецкой стороны — министр иностранных дел Империи Фрайгер фон Нейрат. (Так в тексте сообщения. Полное имя фон Нейрата — Константин Герман Карл Фрайгер. — Я.А.). Присутствовали при подписании договора со стороны польской: проф. Маковский, начальник договорного отдела мин. иностранных дел, со стороны германской — директор Гаусс, дир. Мейер, а также советник Вохманн». Бросается в глаза, что не сказано, директорами каких германских структур являются названные в сообщении Гаусс и Мейер и чьим советником работает Вохманн. Далее шло уточнение: «К вышеизложенному сообщению Польское телеграфное агентство прилагает следующий правительственный комментарий». Тот комментарий был более подробным: «В день 15 ноября минувшего года, в беседе между послом Речи Посполитой в Берлине и канцлером Рейха (фамилии не называются. — Я.А.) зафиксировано и доведено до общего сведения намерение польского и германского правительств путем непосредственных переговоров обсуждать дела, касающиеся обеих стран, а также отказаться во взаимных отношениях от всякого применения силы.

В этой связи правительство Польши и правительство Рейха проводили переговоры, с целью привести их к результату, вытекающему из вышеозначенной беседы, связывающего соглашения, касающегося будущего построения взаимных отношений.

Переговоры завершены. Польский посол в Берлине и министр иностранных дел Рейха 26 т.м. подписали перед полуднем в аппарате иностранных дел следующий договор:

«Польское правительство и германское правительство, принимая во внимание, что наступил момент, чтобы начать новый этап в политических польско-германских отношениях, основанный на непосредственных соглашениях одного государства с другим. Поэтому они решили настоящей декларацией заложить основы будущей организации этих отношений.

Оба правительства исходят из того факта, что поддержание и обеспечение длительного мира между их странами является существенной предпосылкой для всеобщего мира в Европе. По этой причине они решили установить обоюдные отношения на принципах, изложенных в Парижском пакте от 27 августа 1928 года, и намерены, поскольку это касается отношений между Германией и Польшей, точнее установить применение этих принципов».

В связи с упоминанием Парижского пакта, называемого в исторической литературе еще и Пактом Бриана — Келлога, поскольку он был инициирован министром иностранных дел Франции Аристидом Брианом и госсекретарем Соединенных Штатов Америки Фрэнком Келлогом, уточним, что в его основу была положена идея отказа от войны как средства ведения международной политики. Считается, что он стал «первым шагом на пути создания системы коллективной безопасности в Европе». В течение двух лет к нему присоединилось более шести десятков стран. Однако время показало, что ссылка на Парижский пакт в Декларации о неприменении силы между Германией и Польшей на самом деле была камуфлированием реальных намерений. Последующие действия двух стран засвидетельствовали, что главные усилия подписанты направили как раз на то, чтобы принципы коллективной безопасности, зафиксированные в конкретных документах международного порядка, меньше всего оказывали воздействие на этот порядок. Спустя годы известный польский военный историк и полковник артиллерии Ян Цялович в книге «От Костюшко до Сикорского» вынужден был подчеркнуть, что после польско-германской декларации о ненападении каждая страна должна была сама заботиться о своей безопасности и полагаться лишь на себя. Вытекало такое из четвертого пункта подписанного сторонами документа, в котором подчеркивалось, что оба правительства намерены «непосредственно договариваться о всех вопросах, касающихся их обоюдных отношений, какого бы рода они ни были». Даже если «между ними возникает спорный вопрос и если его разрешения нельзя достигнуть непосредственными переговорами», то они и в такой ситуации «на основании обоюдного соглашения» все равно будут искать решение мирными средствами, включая методы, предусмотренные «в других соглашениях, действующих между ними». Так акцентировалась ориентация сугубо на двусторонние договоренности. Затем шло обоюдное уверение сторон, что «ни при каких обстоятельствах они не будут прибегать к силе для разрешения спорных вопросов». Следующий абзац утверждал, что «гарантия мира, созданная этими принципами, облегчит обоим правительствам великую задачу разрешения политических, экономических и культурных проблем образом, основанным на справедливом учете обоюдных интересов». Фактически из всего сказанного вытекало, что исключительно в двустороннем порядке Германия и Польша намеревались решать не только вопросы войны и мира между ними, но и все остальные проблемы, которых к тому времени у них скопилось очень много. Подводило черту под всем сказанным высокопарное уверение, гласящее, что «таким образом отношения между странами будут плодотворно развиваться и приведут к созданию добрососедских отношений». Вдобавок, утверждали подписанты, полученное добрососедство «явится благоденствием не только для их стран, но и для всех остальных народов Европы».

Декларации, конечно же, предстояла ратификация, притом «обмен ратификационными грамотами должен произойти возможно скорее в Варшаве», после чего она будет действовать «в течение десяти лет». Но если по истечении названного срока она «не будет денонсирована одним из правительств», следовало специальное уточнение, то «остается в силе и на дальнейшее время». Еще одно уточнение давало знать, что денонсирована декларация «может быть в любое время… любым правительством за шесть месяцев» до названного в ней срока. Завершался документ традиционной в подобном случае констатацией, что составлен он «в двух экземплярах на немецком и польском языках», и произошло это в Берлине 26 января 1934 года. Обмен ратификационными грамотами в самом деле состоялся в польской столице менее чем через месяц — 24 февраля того же года.

Еще одно сообщение ПТА из Берлина, опубликованное 27 января 1934 года, информировало, что весть о «подписании представителями польского и германского правительств декларации о неприменении силы, после его оглашения германским информационным агентством, быстро разошлась в политических кругах, вызывая большое впечатление», буквально вспыхнувшее не только в сферах многочисленных германских партий и их сторонников. Даже «в здешних кругах зарубежных журналистов подчеркивается, что этот документ своим значением выходит далеко за пределы обычного пакта». Французское агентство Гавас, которое было предшественником современного Франс-Пресс, немедленно сделало текст декларации известным всему миру.

Кое о чем в день появления этого документа в свою редакцию успел сообщить из германской столицы и сотрудник «Kurjerа…» с пометкой «Впечатления в Берлине». Корреспондент отметил, что «в германских политических кругах подписание польско-германского договора принято весьма благосклонно и трактуется как успех национал-социалистического правительства». Главной для нацистов важностью свершившегося события, извещал он, стало то, что «этот акт поспособствует усилению не только внутреннего престижа Гитлера, но и на международном уровне». К тому же 30 января Гитлеру предстояло выступать в рейхстаге по итогам первого года своего пребывания в должности главы правительства, а в этом смысле декларация «в руках канцлера… станет эффективным козырем». Более того, она будет выглядеть «как единственная, пожалуй, дополнительная позиция в негативном в целом балансе его заграничной политики». Зафиксировал корреспондент «Kurjerа…» и еще два немаловажных момента, касающихся реакций, забушевавших «в здешних дипломатических кругах». Один из них состоял в том, что «в кругах, близких к советскому посольству, господствуют впечатления отрицательные». Вторым стало множество удивленных голосов, почему вдруг «Польша помогает Гитлеру вытянуть Третий рейх из splendid isolation», это значит из «полной изоляции». Судя по тому, что корреспондент не переводил это английское определение на польский язык, в то время по отношению к Германии оно было широко распространенным, всем уже понятным, не требующим пояснений и в Речи Посполитой.

Однако есть в том же номере газеты «Kurjer Warszawski» и публикация, дающая понять, что подписание польско-германской декларации о неприменении силы все-таки явилось большой неожиданностью и для сотрудников редакции ежедневника. Она называется «Польские гитлеровцы» и рассказывает о том, как один из журналистов проправительственной верхнесилезской газеты «Kurjer poranny» воспользовался возможностью «поближе посмотреть на модный там в определенных кругах национал-социализм, неумело копируемый с гитлеризма», и выяснил, что Национал-социалистическая партия заметно активничает и в Речи Посполитой. Партия польских нацистов «начала свою деятельность восемь месяцев перед этим» и уже «имеет два округа и 80 групп», притом «не только в Верхней Силезии». Она «особенно живо развивается на Поморье, в Гданьске и Домбровецком бассейне». В ее программе есть немного сугубо польской патриотической фразеологии, отмечается в публикации, какая-то часть лозунгов перенята у итальянских фашистов, «но большинство — из германского национал-социализма». Партия умело использует общественные проблемы, особенно экономические, в частности, налоговые, потому к ней «тянется молодежь и мелкое мещанство». Однако «все это еще не столь важно», отмечал корреспондент уже «Kuriera Warszawskiеgo». Его удивило другое. Он ничуть не сомневается, что «можно обычными полицейским средствами» выяснить, за счет чего возникшая в Польше нацистская партия существует, а заодно и «уточнить, сколько криминального элемента» находится в сферах многочисленных организаций «польского национального социализма», который на данной территории уже отыгрывает «довольно значительную роль». Сделав это, вполне «возможно, даже нужно, положить конец нездоровой атмосфере, которая создается в Верхней Силезии и которая стремится проникнуть на другие территории Польши». Но ничего такого не происходит.

Судя по тональности материала, у сотрудника газеты «Kurjer Warszawcki» отношение к нацизму — сугубо отрицательное, а поскольку его материал, подготовленный к печати, конечно же, раньше, чем была подписана польско-германская декларация, все-таки появился на страницах издания, то получается, что его мнение разделяло и руководство редакции, посему страница не была переверстана после столь громко звучащих сообщений из Берлина. В то же время из публикаций хотя бы этих двух изданий неизбежно следовало, что нацизм немецкого толка давал о себе знать и в Польше. Тем не менее, соглашение с Германией столь сильно всколыхнуло поляков, что пресса Речи Посполитой стала внимательно прислушиваться к каждому голосу, вздоху и даже шороху, последовавшими на сей счет в Европе и за ее пределами. Они же звучали все чаще, становились все более определенными, о чем и эта газета сообщала под набранной, как правило, весьма крупным шрифтом рубрикой «Эхо польско-германского договора».

В очередном своем утреннем выпуске «Kurjer Warszawcki» на первой своей странице сообщил, что уже 28 января 1934 года одна из самых популярных британских газет «The Observer (Обсервер)» посвятила новому соглашению в польско-германских отношениях заглавную статью, в которой констатировала, что подписанный в Берлине акт «означает фундаментальные изменения в европейской ситуации». Но было в той статье и откровенное удивление. Как-никак, Польша, с которой Германия вдруг достигла согласия, будучи новым государством, возникшим после Первой мировой войны, все-таки «представляет древний и гордый народ» и не отличается знаком сговорчивости. Она «не поддается внешнему давлению, ни менторству, даже если то последнее очень доброжелательно» по отношению к ней. Кроме того, Польша «с точки зрения своей силы мало уступает большим странам». И все же Речь Посполитая сделала такой шаг, поскольку германский лидер пообещал ей, что не станет добиваться «рекультивации силезской границы», а это «чрезвычайная и почетная уступка, данная гитлеровским правительством».

Точности ради, отметим, что обещание не настаивать на изменении границы в тексте декларации все-таки зафиксировано не было, и это стало главной претензией к ней со стороны политических противников маршала Пилсудского. Британское издание однозначно заключило, что от состоявшегося подписания «польза для Германии… неоценима». Оно даже назвало самую главную для Рейха корысть, отметив, что теперь «свободный от наихудшей опасности пребывания меж двух огней, Третий рейх может спокойно выстраивать свою мощь». Говоря другими словами, проклинаемые немецкими генералами военные тиски, сторонами которых были французская и польская армии, переставали существовать. Вдобавок, Польша отныне тоже «игнорирует Лигу Наций», одновременно она «отворачивается от Австрии». Действительно, через четыре года после такого «отворота» состоится аншлюс, в результате которого Австрия будет поглощена гитлеровским Рейхом. Военный историк Ян Цялович потом скажет, что сама идея аншлюса Австрии немецким политикам была подсказана Юзефом Пилсудским, предполагавшим и на этой основе польские выгоды, которые ожидались в качестве специальной благодарности от фюрера. Такой благодарностью, питал надежду польский маршал, могла стать передача в собственность Речи Посполитой всей Восточной Пруссии, чего польская делегация добивалась еще в ходе переговоров в Версале в 1919 году, утверждая, что «данцигский коридор» для Польши «не имеет значения, если в дополнение к нему Польша не получит также Вост. Пруссию». Без нее, утверждала она, «создается источник непрерывной борьбы между Польшей и Германией». Роман Дмовский, заявлявший такое в Версале, в своих требованиях «получил полную поддержку» французского премьера Клемансо, однако подобные планы «встретили энергичное противодействие со стороны Англии, в лице Ллойд-Джорджа». Впоследствии в своих мемуарах Роман Дмовский прямо сказал, что «не будь Ллойд-Джорджа, то наши западные границы были бы другими». Глава британского правительства имел свой взгляд на искусство политики, согласно которому не должна была стать изрядно сильной Польша, союзная Франции, с которой Англия много столетий соперничала в своих усилиях как можно сильнее влиять на ситуацию в Европе, поскольку это усилило бы голос Парижа в Европе, а не Лондона.

В тот же день другой корреспондент «Kurjera…», аккредитованный уже в Париже, продиктовал по телефону в редакцию, что «в сегодняшней французской прессе заслуживают внимания 3 публикации, посвященные польско-германскому пакту о ненападении, а именно: в «Echo de Paris», «L’Ocure», а также в «Journal» (так в тексте. — Я.А.)». В них опять же «знаменательным является то, что в этих статьях авторы усматривают главным образом пользу, вытекающую для Германии, совершенно замалчивая выгоды Польши». В частности, «L’Ocure» отмечает, между прочим, что, благодаря соглашению с Польшей, Гитлеру удалось забросить еще один камень в женевские институции и сообщить Европе, что в организации мира можно смело обходиться без Лиги Наций, которая является угловым камнем внешней политики Франции». Этот ежедневник зафиксировал и наметившийся «отказ Польши от интересов в делах австрийских». Но поскольку те самые интересы «еще вчера министр Поль Бонкур выдвигал во главу текущих французских забот», сказанное означало, что Речь Посполитая отворачивалась и от Франции. В «Echo de Paris» тоже было обращено внимание на «появление равнодушия Польши к австрийской проблеме, которая в наивысшей степени интересует Малую Антанту, особенно Чехословакию». В свою очередь «Le Journal» отметил, что подписание польско-германской декларации стало «для Франции большой неожиданностью». Одновременно он задался весьма существенным для международных отношений вопросом: если эта декларация «запрещает применение силы в случае конфликта, но в таком случае что будет с пактом Лиги Наций, который предусматривает военную помощь в случае нападения и в особенности, что будет с франко-польским союзом, который также предусматривает взаимную военную помощь». По мнению этого французского издания, возникло «базовое и абсолютное противоречие между берлинским пактом и пактом женевским», кроме того, «оно распространяется еще и на дело разоружения», похоже, что над этим Польша «глубоко не задумывалась, подписывая договор 26 января».

Газета «Le Jour», сообщал также корреспондент «Kurjera…», опубликовала телеграмму из Праги, излагающую статью «Lidowych Nowin». Этот чехословацкий ежедневник сразу же выразил категоричный вывод: «Немецкий успех несомненен. Гитлер не только разорвал цепь, изолирующую Германию, но и сумел в подписанном договоре даже избежать намеков, касающихся арбитражных институций и иных органов, действующих по поручению Лиги Наций, которую берлинский договор демонстративно обходит вниманием. Это большое удовлетворение для Гитлера и показывает, что Польша желает действий, независимых от солидарной международной политики». Время вскоре покажет, что чешский автор, которого так пространно цитировал польский журналист, предсказал будущее довольно точно.

В Риме, извещало уже ПТА, тоже «чувствуется тень неудовольствия», поскольку, во-первых, польско-германский пакт был подписан без участия Италии, во-вторых, «договор является подтверждением большей заинтересованности Рейха делами на юге, чем на северо-востоке». В Бельгии сообщение о договоре вызвало «огромное впечатление», в котором все-таки преобладал скептицизм. Даже националистическая газета «La Nation Belge» выразила убеждение, что это является только «маневром со стороны Германии с целью оказать влияние на Францию». Социалистическая «Peuple» снабдила информацию о польско-германском соглашении комментарием, гласящим, что «как маршал Пилсудский, так и Гитлер отдают себе отчет в том, что договор не стоит даже бумаги, на которой он написан», на самом же деле «антагонизмы обеих стран на национальной почве становятся все более сильными и в конце концов громко рванут». В Литве пришли к осторожному, но тоже безрадостному для себя выводу, что «созданная подписанием пакта ситуация в Европе не будет для Литвы излишне благоприятной».

Любопытны были и немецкие голоса. Они гнули свою линию, упорно утверждая, как сообщало ПТА, что «в делах наиболее запутанных быстрее и легче можно прийти к соглашению тогда, когда, исключив женевские институции, государства завязывают непосредственный контакт». Германские газеты подчеркивали, что «возможно это между только странами, обладающими сильными и ответственными правительствами». Параллельно делались абсолютно «неприкрытые намеки в адрес Франции, не лишенные злых и ироничных колкостей». Поводом для таких колкостей, пояснила «Deutche Algemeine Zeitung», является то, что «германская политика после исчезновения на многие годы трений с восточным соседом интенсивно возвращается на западную сторону». Дескать, жди теперь ты, Франция! Газета «Tag» в статье под заголовком «Два вождя при деле» возносила личные заслуги маршала Пилсудского, а также канцлера Гитлера в реализации соглашения, о чем тоже уведомляло поляков ПТА. Только такие политики, обозначила немецкая газета, могут сделать то, на что никогда не способны дипломаты. Настоящим выстрелом в политическое поле, притом весьма крупнокалиберным, стало пояснение, сделанное на страницах «Tag» и гласящее, что отныне «исключено их (дипломатов. — Я.А.) влияние на бег событий в польско-германских отношениях». По главной сути сказанное означало, что впредь политику будут определять люди, руководствующиеся только личными представлениями, амбициями, ненавистью к тем, кто находится на пути их планов, прочими побуждениями подобного ряда.

Днем позже — 29 января — весьма любопытные суждения, доходившие и до Варшавы, вновь были зафиксированы европейской прессой. Лондонские издания пришли к совсем уж неприятному для британских политиков выводу, что подписание польско-германской декларации «является окончательным подтверждением, насколько Англия не ориентируется в польских интересах». Раздавалось много голосов, утверждающих, что «от ослабления напряжения между Польшей и Германией потерпят Австрия и Чехословакия». Случилось так, толковали в Лондоне, что «на фоне махинаций Италии, политической деморализации Франции, недостатка решительности Англии» Польша проявила собственную инициативу и «взяла в свои руки ключ на огромной части континента — от немецкой границы по Урал». Вот так! В британской столице, похоже, помнили о главной геополитической мечте польских политиков и их лидеров, вне зависимости от того, назывались они королями, президентами или просто начальниками — о «Речи Посполитой от моря до моря».

Как и в предыдущие дни, по-прежнему много внимания продолжали посвящать польско-германской декларации и французские периодические издания. В их комментариях, сообщал «Kurjer Warszawski», высказывалось «все больше опасений… что соглашение Гитлер — Липский бьет по франко-польскому союзу и подрывает основы существования Лиги Наций». «Journal des Debats» усматривал в дипломатический ориентации Польши признак двузначности. «Le Jour» утверждала, что пакт «перечеркивает цели франко-польского альянса». Газета задавалась вопросом, что предпримет Польша, «если Франция вынуждена будет мобилизоваться против Германии, чтобы защитить Страсбург или Прагу? Публикация в «Le Jour» выдержана в тональности высоко негативной», констатировал польский журналист в Париже.

Широко разошлось по берлинской прессе и еще одно суждение, о чем в своей телеграмме тоже информировал собственный корреспондент «Kurjera…». Новость о примиренческой польско-германской декларации явилась не только неожиданностью для тех же немцев. На некоторое время она стала и «дезориентацией в немецком сообществе по обе стороны границы». Посыпались вопросы, как быть с «пропагандой в пограничных делах», с недавними утверждениями о «бессмысленности версальских решений». Они ворохом поступали в германское ведомство, занимавшееся иностранными делами, притом не только от общественных структур, а и государственных. Например, Министерство внутренних дел Пруссии специальным письмом в МИД Германии просило развеять «основательные неясности, касающиеся способов и границ пропаганды, допустимой по отношению к Польше». Как потом утверждалось, они стали «сопутствующими издержками», по которым соответствующие пояснения поступили всем, кто ставил подобного рода вопросы. Но 29 января корреспондент популярной варшавской газеты сообщил из Берлина нечто куда более важное. Суть его заключалась вовсе не в том, что декларация предотвратила возможную польско-германскую войну, которой немцы в самом деле опасались, так как польская армия была одной из самых крупных в Европе, в несколько раз превышая германскую по числу штыков и сабель. В таком контексте, если говорить языком цифр, других конкретных фактов, становится очевидным, что это Гитлер спас Германию от польского удара, а не наоборот. Однако не это стало главным в оценке декларации. Корреспондент «Kurjera…» 29 января телеграфировал в свою редакцию, что «по случаю завтрашней первой годовщины прихода Гитлера к руководству правительством часть прессы, делая баланс годичного осуществления им власти, подчеркивает внутреннюю консолидацию и стабилизацию национал-социалистического режима». Оттолкнувшись именно от соглашения с Польшей, сообщал он, одна из газет со всей категоричностью отметила: «То, что еще год назад было невозможно, стало теперь фактом реальным». Свершившееся «является наилучшим доказательством того, что минул временный период, как поначалу смотрели на правительство Гитлера». Польско-германский договор стал «изумительным и ошеломляющим итогом первого года руководства Гитлера!» Важность восклицательного знака, которым заканчивался вывод, подчеркивалась и тем, что как раз назавтра — 30 января 1934 года — Гитлеру предстояло выступать в рейхстаге по случаю первого года своего пребывания в должности канцлера, а польско-германская декларация была единственным достижением в его внешней политике. Говоря другими словами, она помогла Гитлеру удержать власть, а если так, то и по этому поводу не помешает подумать, как могли бы развиваться события в Германии, Европе, если бы не инициатива маршала Юзефа Пилсудского, привезенная в Берлин вновь назначенным польским послом Юзефом Липским.

Конечно же, Адольф Гитлер в своей речи перед парламентариями не оставил декларацию за пределами своего внимания, подчеркнув собственные заслуги в ее подписании. По его словам, когда он принимал правительство, отношения с Польшей были весьма плохими. Существовали опасения, что вражеские настроения укрепятся и могут приобрести «характер наследственный». Потому, мол, он стал искать пути их улучшения с самых первых дней своего канцлерства и исходил из того, что «немцы и поляки должны согласиться с фактом, что живут рядом», а если так, то нужно, чтобы «состояние, которое длится 1000 лет и которое в будущем невозможно изменить, приняло такую форму, из которой обоим народам можно было бы извлечь по возможности наибольшую пользу». Никуда не деться от того, что «и в будущем может существовать разница между государствами», однако «попытки избавиться от нее военными методами не оставили бы из-за катастрофических последствий никаких путей к пользе, которую можно получить». Потому «германское правительство испытало счастье, когда нашло у нынешнего вождя польского государства маршала Пилсудского такое же самое великодушное заглядывание в будущее, которое может быть закреплено в договоре. Германский народ готов и желает в соответствии с духом того договора так выстраивать хозяйственные связи с Польшей, чтобы после бесплодной сдержанности наступило время полезного взаимодействия». Можно не сомневаться, что им подразумевалось полезное именно для Рейха взаимодействие, иначе он к нему не стремился бы с таким рвением.

О не менее важных «восклицательных знаках», касающихся внешней политики Гитлера, корреспондент газеты «Kurjer Warszawski» сообщил и 1 февраля в публикации, помещенной в вечернем выпуске газеты под красноречивым заголовком «Триумф в Берлине». Она начинается с констатации, что «давно уже какое-либо событие в Германии не приветствовалось с таким удовольствием, как мирное польско-немецкое соглашение». Анализируя обширные комментарии немецкой прессы на эту тему и ссылаясь на конкретные немецкие издания, журналист обозначил «выкристаллизованные мотивы», побудившие Германию искать пути к соглашению с Польшей, а заодно назвал и окончательные итоги состоявшегося поиска. Польскому журналисту бросились в глаза «прежде всего два характерных момента, на которых делает ударение немецкая пресса, которая, как известно, в государстве Гитлера является монолитным отражением мнения правительственных сфер». Оба они носят межгосударственный характер. Первый из них заключается в том, что наступил «отворот от Лиги Наций», даже очевидный «разрыв с женевскими методами». Ни Польша, ни Германия «больше не считают женевский форум местом, подходящим для разрешения спорных вопросов», пишет, к примеру, «Bórsen Zeitung». Коллективное политическое мнение теряло значение, Берлин и Варшава отныне могут не оглядываться на тот же Париж и Лондон. Вторым моментом, столь же существенным для общеевропейской политики, стало то, что результатом польско-германского соглашения в немецком понимании должно быть «ослабление опоры Польши на Францию». Германии удалось «отдалить Польшу от Лиги Наций и от Франции», а также «нарушить французскую систему примирения на востоке Европы».

Таким образом, на горизонте уже вырисовывалось начало новой европейской эры, стала полагать немецкая пресса. Результат мощи Франции и Лиги Наций оказался сломанным, с облегчением повторяли газеты в Берлине. Газета «Frankfurten Zeitung» посчитала, что «польско-германское соглашение может стать символом… новой системы переговоров», надежды Германии уверенно «идут в направлении ослабления польско-французской дружбы». Немцев тешило, что «в Центральной Европе началось новое движение, стремящихся к выходу из-под «права Франции». Здание французской системы вассалитета изрядно зашаталось». И поскольку в немецком понимании предполагаемая гегемония Франции в Европе закончилась, то «должен начаться новый период, который должен стать началом гегемонии Германии, в чем должна помочь Германии Польша». Наконец, отметила газета, есть и еще один весьма важный момент, который «национал-социалистическим правительством выдвигается для усмирения возможных брюзжателей». Его суть в том, что с подписанием соглашения с Польшей «сломан кулак окружения, которым оковали Германию определенные государства».

Примечательностью того дня стала и публикация в «Kurjerе…» под заголовком «Обострение отношений между Австрией и Германией». В ней сообщалось о сделанном по радио тревожном заявлении австрийского канцлера Энгельберта Дольфуса, гласившем, что в его стране «террор, проводимый антигосударственными элементами, приобрел невиданный размах», более того, «этот варварский способ ведения политической борьбы полностью исчерпал терпение населения и во многих местностях привел к появлению отрядов самообороны». Под антигосударственными элементами он подразумевал австрийских сторонников Гитлера и обещал, что «на гитлеровский террор правительство ответит террором со своей стороны и не остановится, пока не искоренит зла». Жить главе австрийского правительства оставалось менее полугода. Его убьют в собственной канцелярии выстрелом в горло. Но пока он пытался сопротивляться. Сообщение о заявлении Дольфуса было опубликовано на первой странице варшавской газеты, оно открывало ее утренний выпуск и фактически уведомляло поляков, что трещит еще одно звено в «кулаке окружения» Германии. На сей раз южное.

В тот же день — 1 февраля 1934 года — «Kurjer Warszawski» на второй странице своего утреннего выпуска в заметке под заголовком «Дипломатический завтрак» поместил и сообщение ПТА, что накануне «польский посол в Берлине министр Липский» провел специальный завтрак «для представителей Рейха по случаю подписания польско-германской декларации о ненападении от 26 т. м». В завтраке, суть которого, конечно же, состояла не в утолении физического голода собравшихся за столом в польском посольстве, «приняли участие министр иностранных дел Рейха фон Нейрат, министр Рейха и премьер Пруссии Геринг, министр продовольствия Дарре, государственный секретарь в управлении канцелярии Ламмерс, а также государственный секретарь в Министерстве иностранных дел фон Белов. Кроме того присутствовали генерал-майор фон Райхенау, директора департаментов Министерства иностранных дел, а также высшие официальные лица других министерств». Прозвучали в ходе завтрака слова высокого политического звучания. В частности, «посол Липский выступил с речью, которую завершил тостом в честь президента Рейха Гинденбурга и канцлера Гитлера. С ответной речью выступил министр иностранных дел Рейха фон Нейрат и произнес тост в честь президента РП Мосьцицкого и маршала Пилсудского».

Об этом не худо вспомнить постольку, поскольку в наши дни в публикациях о предвоенных временах нередко встречаются утверждения, что после заключения советского-германского договора о ненападении в августе 1939 года — последнего, кстати, в ряду пактов такого рода — главный человек в СССР генеральный секретарь ЦК Всесоюзной Коммунистической партии большевиков И.В. Сталин на ужине, последовавшем после подписания, предлагал поднять бокалы за здоровье Гитлера. Однако В.М. Молотов, от имени которого как председателя советского правительства был дан тот ужин в честь специально приехавшего в Москву для заключения двустороннего соглашения министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа, уточнял, что это он, а не И.В. Сталин произносил тост «за Гитлера как руководителя Германии». В беседах с писателем Феликсом Чуевым свой поступок Вячеслав Михайлович пояснял очень просто: «Они поднимали тост за Сталина, я — за Гитлера. В узком кругу. Это же дипломатия». Присутствовал на том обеде и И.В. Сталин. Он тоже произносил тост. Но совершенно иного рода. Когда В.М. Молотов предоставил ему слово, тот предложил выпить «за нашего наркома путей сообщения Лазаря Кагановича», который сидел, «через кресло от фашистского министра иностранных дел». Тому же Феликсу Чуеву потом и Л.М. Каганович сказал: «Риббентропу пришлось выпить за меня!». Подробнее об этом можно прочитать в книге Ф.И. Чуева «140 бесед с Молотовым».

Почему вдруг Сталин совершил подобный «поворот» в сторону Кагановича? Руководитель такого ранга никогда и ничего не должен говорить просто так, а Сталин уже имел за плечами два десятка лет пребывания на весьма высоких постах, к числу малоопытных политиков его не относил никто в целом мире. Если быть на все сто процентов точным, то нужно сказать, что Л.М. Каганович на тот момент являлся не только наркомом путей сообщения, но и первым заместителем председателя Совнаркома СССР — того же В.М. Молотова, а также членом Политбюро ЦК ВКП(б), даже замещал Сталина по партийной линии во время отпусков генсека. Несомненно, Лазарь Каганович был весьма важным человеком в сталинском окружении. Однако подразумевалось, скорее всего, и то, что Л.М. Каганович был евреем, а в Третьем рейхе уже почти год шли массовые еврейские погромы. Высший советский руководитель, логично предположить, недвусмысленно давал понять, что, подписывая с Германией договор о ненападении, СССР преследовал сугубо свой — оборонный — смысл и интерес, нацистские же устремления, доминировавшие в Третьем рейхе, коммунистический вождь отвергал. Если же вспоминать об истории тостов за здоровье Гитлера, даже если говорить о них как дипломатических формальностях, то все-таки впервые они прозвучали из польских уст.

Последующее события подтвердили, что при подписании Юзефом Липским и Константином фон Нейратом той самой декларации о ненападении и при произнесении тостов как Германия, так и Речь Посполитая негласно ориентировались исключительно на собственные выгоды, которые у них с самого начала не совпадали в силу разности сил и намерений. Свидетельством тому, в частности, дальнейшая судьба генерала Вальтера фон Райхенау, тоже поднимавшего бокал за здоровье маршала Юзефа Пилсудского и польского президента Игнацы Мосьцицкого во время завтрака в польском посольстве. Через четыре года он будет командовать группой германских войск, оккупировавших сначала принадлежащую Чехословакии Судетскую область, еще через полгода — всю Чехию. Спустя еще шесть месяцев фон Райхенау, ставший уже генерал-лейтенантом, возглавит 10‑ю армию в войне с Польшей и за боевые заслуги получит от фюрера «Рыцарский крест», а также повышение в звании до генерал-полковника. Игнацы Мосьцицкому, которому он желал много здравия, произнося свой тост, пришлось бежать в Румынию, затем переезжать в Швейцарию, сложить с себя полномочия главы Речи Посполитой, вспомнить, что он химик по профессии, и начать зарабатывать на хлеб насущный в одной из обычных женевских лабораторий. Родную страну он больше никогда не увидел.

Для полноты политической картины, вырисовавшейся в Европе вслед за подписанием польско-германской декларации о ненападении, нужно подробнее сказать и о том, какова была реакция и на польской стороне. Для многих в Речи Посполитой это стало шоком, особенно для военных высокого ранга. Больше всего их задело то, что в ней не было пункта о признании Германией законными ее границ с Польшей. Да еще и при столь значимых обязательствах со стороны Речи Посполитой. Один из самых известных польских генералов Юзеф Халлер заявлял о своем убеждении, что между Берлином и Варшавой существует тайный договор, направленный против СССР, что Пилсудский не придает особого значения границам Польши на западе, готов отказаться от Поморья, для него куда важнее возможные территориальные приращения на востоке. Такого же мнения придерживались и бывшие премьеры Игнацы Падеревский, Мацей Ратай, Владислав Сикорский. Генерал Сикорский тоже считал, что «между Польшей и Германией существует секретный военный договор», по которому «судьба польского Поморья окончательно решена в пользу Германии», а Польша в качестве компенсации за это получит «Литву с Мемелем (ныне это г. Клайпеда. — Я.А.), который станет польским портом в Балтийском море». Он даже обратился к президенту Игнацы Мосьцицкому с предложением подвергнуть острой критике пронемецкую ориентацию министра иностранных дел Юзефа Бека, однако тот не согласился на такое, понимая, что это будет критика самого маршала Пилсудского, который являлся реальным руководителем Речи Посполитой.

Еще одним веским подтверждением того, что польская внешняя политика Речи Посполитой после подписания Декларации начала заметно клониться в германскую сторону, стало выступление министра иностранных дел Польши Юзефа Бека, прозвучавшее в комиссии по иностранным делам польского сената. Парижский «Journal des Debats», анализируя ту речь главы польского внешнеполитического ведомства, констатировал те же моменты: министр «не придает надлежащего внимания альянсам», не скрывает свою «несклонность к Лиге Наций», сосредоточился преимущественно «на германо-польских отношениях» и не таит, что «не разделяет чувства неудовольствия, с которым вся Европа встретила приход к власти канцлера Гитлера». Далее в парижском комментарии следовал упрек Беку и за его характерное, по мнению автора, молчание «по отношению к австрийским делам». Вдобавок подчеркнуто было, что «равнодушие Польши к судьбе Австрии должно означать и равнодушие по поводу успехов в распространении пангерманизма по всей центральной и восточной Европе», а это, по мнению французов, все-таки «не должно быть для Польши безразличным». Германскими средствами массовой информации, наоборот, выступление Юзефа Бека обширно цитировалось в одобрительном смысле, отметил берлинский корреспондент «Кurjera Warszawskiego», добавив при этом, что геббельсовская газета «Angriff» и на сей раз не упустила возможности подчеркнуть «согласованность взглядов Польши и Германии на необходимость новой европейской политики».

Все те дни советская сторона воздерживалась от комментариев случившегося в Польше поворота, хотя реакция Москвы, конечно же, Европу интересовала. Пока на основании выступлений И.В. Сталина, публикаций в «Правде» и «Известиях», которые тогда были главными газетами в СССР, в европейской прессе, особенно немецкой, получил хождение тезис, что польско-германское соглашение стало для Советского Союза неприятной неожиданностью с неясными последствиями, потому она, демонстрируя оптимизм, пока откликалась на него лишь как на возможный повод «для укрепления европейского мира». Мол, началось же примирение между изрядно враждовавшими до этого государствами. Похоже, установку пока именно так реагировать на задаваемые вопросы о подписанной в Берлине декларации, меняющей отношения между Германией и Речью Посполитой, Наркомат иностранных дел СССР дал и своим зарубежным представительствам. Подтверждением тому является шифротелеграмма, которую полпред СССР в Польше В.А. Антонов-Овсеенко направил своему начальству 2 февраля 1934 года. Она начинается с уведомления, как он ответил на вопрос японского посланника о той самой декларации. Сказал же он, что «мы рады польско-германскому примирению, так как оно разгружает нас от заботы на «западе». Нетрудно заметить, что в приведенных словах советского полпреда на самом деле содержалось прежде всего предостережение представителю Страны восходящего солнца, из которого вытекало, что отныне СССР сможет больше политического внимания и военных усилий уделить проблемам на Дальнем Востоке, где все более шумно вел себя японский империализм.

Но есть в шифротелеграмме В.А. Антонова-Овсеенко и более важная информация. На сей раз о выводах, сделанных советским полпредом после беседы с Жюлем Лярошем — французским послом в Польше. Одним из них является суждение французского дипломата о снижении доверия Варшаве со стороны Парижа. Несмотря на то, что маршал Пилсудский лично убеждал Ляроша в «сохранности договора с Францией», посол Франции все-таки «полагает, что Польша морально связала себя с политикой Германии». Уверенности в этом добавило Лярошу и заявление Пилсудского «о свободе рук Польши в отношении Австрии». Мол, в этом на Париж оглядываться в Варшаве больше не намерены. К тому же ряду относились и слова посла, касающиеся бурной анти-чехословацкой кампании в польской прессе, которую Лярош объяснил тем, что польский маршал «всегда мечтал об общей границе с Венгрией», для чего следовало изрядно потеснить Чехословакию, отделявшую Речь Посполитую от мадьярского государства. Значит, отношения Варшавы с Прагой накалялись еще сильнее. Шифротелеграмма В.А. Антонова-Овсеенко из польской столицы была снабжена грифом «Совершенно секретно» и, как следует из специальных пометок на ней, срочно передана генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину, а заодно и Председателю Совета народных комиссаров СССР — так тогда называлось правительство — В.М. Молотову, народному комиссару — министру — по военным и морским делам К.Е. Ворошилову, руководителю структур государственной безопасности В.Р. Менжинскому, народному комиссару иностранных дел СССР М.М. Литвинову.

В столицу СССР приходило все больше доводов, что польско-германская декларация в реальности никак не разгружала советское руководство от «забот на западе», скорее наоборот — их становилось куда больше. В то же время есть основания полагать, что в новой, неожиданной для нее ситуации Москва, всего полтора года назад тоже подписавшая договор о ненападении с Польшей, рассчитывала на поступление специальных пояснений со стороны Варшавы по поводу случившейся Декларации. Потому пока и воздерживалась от более подробных суждений. Как теперь явствует из рассекреченных Россией документов, Москва весьма тщательно отслеживала польско-германские контакты. В Кремле узнали о встрече Гитлера и Липского еще до самой встречи, вдобавок советское руководство было информировано, что свидание на столь высоком для обычного посла уровне может завершиться подписанием какого-то документа. Конечно же, в Кремле понимали, что документ, если он состоится, будет весьма важным, так как глава правительства Германии вряд ли станет размениваться на нечто второстепенное, соглашаясь на беседу с польским дипломатом не самого высшего ранга. Существенно и то, что уведомление в советскую столицу поступило не из Берлина, а тоже из Варшавы и опять от полпреда СССР в Речи Посполитой В.А. Антонова-Овсеенко. В его шифротелеграмме на сей счет говорится следующее: «Медзинский конфиденциально сообщает: завтра свидание Липского с Гитлером, о нем будет опубликовано позднее, ожидается документ, завершающий всю акцию. Уточнить не смог». Есть в шифротелеграмме и добавление, что с польской стороны вскоре последует специальное пояснение на сей счет, потому «Бек с Медзинским хотят выехать в Москву между 15 и 20 февраля». Заканчивается то специальное уведомление словами, что «очевидно, речь идет о пакте военной и экономической неагрессии». На шифротелеграмме поставлена дата ее отправки из польской столицы — «24.1.34 г.», расшифрована она была в 6 часов утра 25 января. Поступившая из Варшавы депеша была снабжена не только грифами «Совершенно секретно», «Снятие копий воспрещается», но и пометкой «Немедленно». Ее тоже сразу же передали И.В. Сталину, В.М. Молотову, а также К.Е. Ворошилову, В.Р. Менжинскому, М.М. Литвинову и другим весьма высокопоставленным в большом государстве лицам, так как в неполных восьми строчках содержалось несколько важных предостережений.

Советская реакция на польско-германское сближение не могла оставаться и без внимания Варшавы, которой очень не хотелось, чтобы подписанная в Берлине декларация вызвала у Москвы избыточную настороженность. Тем не менее, она ее вызвала. В свою очередь, и в германской столице тоже довольно напряженно ожидали вестей на этот счет из главного советского города. «Kurjer Warszawski» уже 8 февраля сигнализировал из Берлина, что предстоящий «визит министра Бека в Москву возбуждает тут сильную заинтересованность, ряд комбинаций и домыслов. В целом утверждается, что визит будет не только фактором вежливости, скорее он будет иметь высокополитический характер», а его главной целью является «рассеяние московского недоверия по поводу польско-германского соглашения», так как никуда не деться от того, что оно «вызвало в Москве беспокойство и сомнения в отношении Польши». Заняться рассеянием московского недоверия предстояло господину Юзефу Беку.

Варшавская пресса в лице ее ведущих изданий и структур визиту министра иностранных дел Речи Посполитой в Советский Союз с самого начала уделила самое пристальное внимание. Польское телеграфное агентство уже 11 февраля уведомило из Москвы, что встречать Юзефа Бека «сегодня на границу выезжают генеральный секретарь коллегии комиссариата иностранных дел Дивильковский, главный советник посольства Речи Посполитой в Москве Сокольницкий и специальный корреспондент советского телеграфного агентства «ТАСС» Лукьянов». Содержался в сообщении и нескрываемый намек на то, что прием в советской столице будет теплым. Агентство сообщало, что газета «Известия» на своих страницах процитировала «доброжелательные голоса французской и германской прессы о визите мин. Бека», притом разместила их «на главном месте». Было опубликовано и письмо жены польского министра пани Ядвиги Бек (по-польски Бековой) Всесоюзному обществу культурных связей с заграницей за помощь в организации на выставке отдела «Польская книжка за границей». Группе вежливости во главе с И.А. Дивильковским поручалось встретить министра и сопровождавших его людей еще на границе Советского Союза — на железнодорожной станции Негорелое, которая расположена всего в полусотне километров к западу от Минска и в довоенное время была главными сухопутными воротами при въезде в СССР с запада. Десятью месяцами ранее здесь встречали возвращавшегося на родину знаменитого писателя Максима Горького.

Через день — 13 февраля 1934 года — в сообщении «Министр Бек по дороге в Москву» ПТА информировало, что в полдень в салон-вагоне своего поезда Юзеф Бек дал обед, «на котором присутствовали посол СССР в Варшаве г. Антонов-Овсеенко с женой», ехавший, оказывается, одним поездом с министром. По прибытии на границу в 16 часов по варшавскому времени на станции Негорелое «министра Бека от имени комиссара иностранных дел Литвинова приветствовал генеральный секретарь коллегии комиссариата иностранных дел Дивильковский». Заодно и «специальный посланник советского телеграфного агентства ТАСС Лукьянов поприветствовал польских журналистов, сопровождающих министра Бека». Сопутствовали же ему, сообщал «Kurjer Warszawski», тоже отнюдь не рядовые корреспонденты, а главный редактор Польского телеграфного агентства пан Обарский, компанию которому составили «редактор агентства «Iskra» пан Бестерман и редактор «Expressu Porannego» («Утреннего экспресса». — Я.А.) пан Сыручек».

Назавтра утром в 10 часов 15 минут поезд прибыл в Москву. На вокзале польского министра встречали «высшие представители комиссариата иностранных дел с комиссаром Литвиновым и его женой, членом коллегии Стомоняковым, шефом дипломатического протокола Флоринским». Там же было все «польское посольство во главе с послом Лукасевичем, а также глава и представители польской диаспоры в Москве». Выслушав рапорт командира почетного батальона, «министр Бек прошел перед строем вдоль украшенного польскими и советскими флагами перрона». В это время «оркестр исполнял гимны обоих государств». Жена министра «получила несколько букетов цветов». В целом первый же день пребывания Юзефа Бека в Москве засвидетельствовал, что советское правительство «придает визиту мин. Бека и его жены в столицу СССР характер особой торжественности». Польское агентство «Искра» отмечало, что характер самого приветствия супругов, совершенного на вокзале советскими официальными лицами, «выходит за рамки обычного дипломатического протокола». Глубокое впечатление на приехавших произвело многократное исполнение «огромным военным оркестром» польского гимна и Интернационала, который тогда был гимном Советского Союза.

В тот же день польского министра приняли председатель Центрального Исполнительного Комитета СССР — тогда высшего органа государственной власти в Советском Союзе — М.И. Калинин, а также председатель Совнаркома СССР В.М. Молотов, нарком по военным и морским делам К.Е. Ворошилов. Польские источники утверждают, что с В.М. Молотовым состоялось даже две встречи, притом первая сопровождалась обедом у главы советского правительства, на вторую — заодно и на ужин — Вячеслав Михайлович приезжал в польское посольство, а сопутствовали ему нарком иностранных дел М.М. Литвинов, наркомвоенмор К.Е. Ворошилов, нарком просвещения А.С. Бубнов. По этому поводу Польское телеграфное агентство сообщало, что фактически произошел «раут, в котором приняли участие ряд лиц из советских политических, военных, научных творческих сфер, дипломатического корпуса, а также многие известные советские журналисты, корреспонденты зарубежной прессы». Со своей стороны польский министр тоже уделил внимание советской прессе, сделав краткое, состоящее всего из трех предложений, заявление для ТАСС, в котором подчеркнул, что он «с удовлетворением принял приглашение народного комиссара Литвинова посетить столицу Советского Союза и таким образом ответить на визит народного комиссара иностранных дел СССР, который приезжал в Польшу в 1925 году». Фамилию того наркома Юзеф Бек не назвал, потому уточним, что в сентябре названного польским министром года Варшаву посещал Г.В. Чичерин. Нынешний приезд в Москву, по словам Бека, даст ему «возможность как для поддержания контакта с народным комиссаром Литвиновым, с которым уже несколько раз встречался и взаимодействовал на международных площадках, так и для знакомства с представителями советских официальных кругов». В заключение им выражалась надежда, что этот его «визит в Москву укрепит завязанные обоюдными усилиями узлы доброжелательного соседского сотрудничества».

График московских посещений для высокопоставленных гостей из Речи Посполитой был весьма и весьма насыщенным. В первый же день визита — после встреч с М.И. Калининым и В.М. Молотовым — польский министр вместе с женой был тепло принят в Центральном доме Красной армии и опять под звуки исполняемого военным оркестром гимнов Речи Посполитой и Советского Союза. На площади перед этим домом «министр Бек и посол Лукасевич произвели почетные выстрелы» из специальной пушки, а при осмотре зала артиллерийских вооружений «министр Бек задал сопровождавшему его коменданту Дома Красной армии генералу Мутных несколько специальных вопросов». Надо полагать, таким образом он напомнил, что является не только дипломатом, но и армейским полковником, поднаторевшим и в военных делах. В самом деле, в годы Первой мировой войны он воевал против русских в 1‑й бригаде польских легионеров, которую возглавлял сам Юзеф Пилсудский, а во время польско-советской — командовал артиллерийским взводом на украинском фронте.

Тепло принимали главу польского внешнеполитического ведомства и его жену в Московском городском и Московском областном Советах, где представители советских властей тоже произносили «наполненные приязненной сердечностью приветствия», на что опять же обратило внимание ПТА. Агентство сообщало польским средствам массовой информации, что фактически ни один шаг министра не обходится без весьма теплого сопровождения с советской стороны. В том числе и в прессе. «Вечерняя Москва», например, уверяла, что «советское общество должным образом оценивает пребывание министра Бека», а также «склонность самого большого из всех соседей к укреплению польско-советских отношений в интересах обеих стран». Она же называла «польско-советский пакт о неагрессии… акцией огромного значения, ставшей ценным вкладом в дело консолидации и мира, которому угрожают различные авантюрные элементы». Советская газета, уведомляло польских читателей ПТА, подчеркивала также «большую роль мин. Бека в деле улучшения польско-советских отношений» и уверяла, что «советское общество с радостью приветствует его в стенах столицы СССР».

Варшавский «Kurjer poranny» («Утренний курьер») 14 февраля 1934 года тоже сообщал своим подписчикам, что «советская пресса посвящает много внимания визиту г. мин. Бека, публикует описания прибытия и отчеты с первого для его пребывания, а также многочисленные цитаты из польской прессы». Например, «Известия» пометили «фотографии г. министра и его супруги, сопровождаемые биографией обоих, а также напечатали заявление г. мин. Бека, сделанное варшавскому корреспонденту агентства ТАСС перед выездом в Москву». Московская радиостанция транслировала с 16.00 до 17.00 польскую музыку. Молодежная «Комсомольская правда» назвала «визит г. мин. Бека манифестацией улучшения польско-советских отношений», отметив, что приезд руководителя польского МИДа «всему миру показал, что результативная борьба советской дипломатии за мир приносит богатые плоды». Эта газета подчеркнула также, что «министр Бек пошел навстречу советской дипломатии в деле нормализации польско-советских отношений», и такая политика «встретила нашу полную поддержку». Далее издание отметило, что «консолидация польско-советских отношений становится предостережением для тех, кто желает войны», в этом смысле польский министр, заявивший о дружественном характере своего визита, целью которого является «совместная борьба за мир», может быть уверен «в полной поддержке со стороны советского общественного мнения». Поразило гостей из Варшавы и то, что даже во время пребывания польской высокопоставленной супружеской пары на спектакле в Большом театре оперы и балета оркестр опять встретил их появление исполнением польского гимна, а публика в зале — бурными пятиминутными овациями. У театральной ложи, в которой находились министр Юзеф Бек и нарком Максим Литвинов с женами, стояли в почетном карауле два советских офицера.

Польские журналисты, освещавшие визит одного из главных людей в своей стране, не могли не заметить и не отметить в своих информационных сообщениях, что в Москве они практически на каждом шагу видят знаки абсолютно доброжелательного отношения. Такую тональность с самого начала визита задал нарком иностранных дел СССР М.М. Литвинов в своей первой речи по случаю приезда польского коллеги Юзефа Бека, в которой он сразу же сказал, что приветствует высокого гостя из Варшавы «с огромным удовольствием… от имени союзного правительства и своего собственного». Далее он сделал перечисление, из которого следовало, что, во-первых, «перелом, наметившийся во взаимоотношениях между Советским Союзом и Польской республикой, и дальнейшее успешное развитие этих отношений нашли свое выражение в актах, имеющих чрезвычайно серьезное значение не только для отношений между нашими странами, но, несомненно, и для дела укрепления всеобщего мира». Он имел в виду «столь счастливо заключенные между нашими странами пакт о ненападении и конвенцию об определении агрессора». Во-вторых, по его словам, нельзя было не заметить «несомненных успехов в области культурного сближения между нашими странами. Взаимные визиты представителей науки и искусства Советского Союза и Польской республики и устанавливающееся между ними сотрудничество также являются признаками благоприятного и всестороннего развития отношений между СССР и Польшей». В-третьих, Литвинов вспомнил и «теплый прием, оказанный нашим летчикам во время пребывания их Польше и пребывание в СССР эскадрильи польской военной авиации во главе с генералом Райским» — то и другое оставило «у нас наилучшие воспоминания». При этом Литвинов, назвав Райского генералом, оставил в стороне, что во время приезда в Советский Союз летчик Райский еще пребывал в звании полковника. Наркому, видимо, хотелось подчеркнуть политическую значимость того визита.

Весьма примечательным в этом звене аргументов стал и четвертый довод-комплимент Максима Литвинова, адресованный уже персонально Юзефу Беку: «Перечисленные мной факты, свидетельствующие о глубоком процессе сближения между нашими странами, совпали в значительной части со временем вашего руководства внешними делами Польши, г-н министр, и должны быть поэтому отнесены за счет Ваших личных заслуг». Завершил нарком свое выступление словами о том, что советское правительство «уделяет особое внимание установлению и поддержанию со своим крупнейшим западным соседом — Польской республикой — действительно добрососедских дружественных отношений», потому что сознает, «в какой огромной мере от этих отношений зависит дело сохранения мира, в частности, на востоке Европы». Своеобразным восклицательным знаком надежд на будущее стали слова, что «эта мирная политика союзного правительства встречает в Польше все большее понимание».

В течение трех дней выяснилось, что советские старания стали напрасными, притом их напрасность была предопределена Варшавой еще до визита. К такому выводу неизбежно приводит даже просмотр публикаций в польской прессе о ходе поездки Юзефа Бека в Москву. Примечательно в этом смысле хотя бы то, что Польское телеграфное агентство приему польского министра иностранных дел председателем ЦИК СССР М.И. Калининым, который в соответствии с советской конституцией являлся официальным главой Советского Союза, а затем руководителем правительства СССР В.М. Молотовым не стало посвящать отдельных хроникальных уведомлений. О них говорилось буквально одной строкой в сообщениях общего порядка, без всякой конкретизации того, чему был посвящен обмен мнениями. В отличие от советских «Известий» польские газеты «Kurjer Warszawski», «Kurjer poranny» и другие издания помещали хронику из Москвы вовсе не на самых видных местах, в лучшем случае на второй, даже на четвертой странице, никак не выделяя их полиграфическими средствами.

В последний день визита в половине седьмого вечером 15 февраля во время пресс-конференции журналистам было вручено польско-советское коммюнике. В первом его абзаце отмечалось, что «трехдневное пребывание министра иностранных дел Речи Посполитой г. Бека в Москве дало ему и народному комиссару иностранных дел Литвинову возможность провести несколько длительных бесед», в ходе которых «оба министра сделали обзор, а заодно обсудили как общеполитическую международную ситуацию, так и вытекающие из нее проблемы, в особенности тезисы, которые интересуют или могут интересовать Речь Посполитую и Союз Советских Социалистических Республик». Вслед за этим шли столь же общие слова о том, что «обмен мнениями между г. министром Беком и г. народным комиссаром Литвиновым показал общность взглядов в отношении к многим из тех проблем и вопросов и твердое намерение правительств, которые они представляют, действовать в направлении дальнейшего улучшения отношений между Речью Посполитой и Союзом Советских Социалистических Республик в направлении сближения обществ двух государств, для чего основой являются подписанные между двумя государствами пакты о неприменении силы и конвенция об определении агрессии… В духе тех актов оба правительства готовы взаимодействовать в деле сохранения и укрепления общего мира, обращая специальное внимание в том взаимодействии на сохранение мирных и нормальных отношений в наиболее интересующей их восточной части Европы». Единственной конкретикой, обозначенной в коммюнике, стала договоренность о том, что «пан министр Бек, принимая во внимание нынешнее состояние польско-советских отношений, а также возрастающие возможности и значение международного сотрудничества обоих государств», от имени своего правительства предложил поднять «дипломатические представительства двух государств» до уровня чрезвычайных и полномочных послов. До этого представитель Польши в СССР пребывал в ранге посланника. Как и следовало ожидать, «комиссар Литвинов целиком присоединился к мнению господина министра Бека» на сей счет. В своем выступлении перед журналистами сам министр Бек, о котором сообщало ПТА, тоже ограничился сугубо общими, хотя и красивыми словами. Он отметил, что «вопросы польско-советских отношений всегда были предметом глубокого внимания в Варшаве», что они «с комиссаром Литвиновым провели позитивную работу, которая имеет своей целью стабилизацию мира», а слово «мир» для него — бывшего комбатанта, то есть человека, в свое время повоевавшего, — является «не фразой, а реальным понятием».

Создается впечатление, что польская и советская стороны с самого начала вкладывали в тот визит разный смысл. Москва предполагала, надеялась на дальнейшее укрепление взаимодействия, в том числе в противостоянии нацистскому режиму в Германии, который давно не скрывал своих антироссийских и антисоветских целей, потому так тепло принимала министра Бека, зная, что во внешней политике Речи Посполитой он является правой рукой маршала Пилсудского. Варшава же направляла Бека в Москву с целью дать понять, что Польше достаточно формального подписания договора о ненападении с СССР, на большее руководство СССР рассчитывать не должно. И Юзеф Бек эту задачу выполнил. Советский нарком М.М. Литвинов в своих последующих записях о переговорах с варшавским гостем констатировал, что «сотрудничество с Польшей в отношении Германии надо считать на ближайшее время отпавшим». К тому же он добавил, что «Бек не только своим категорическим заявлением закрыл дорогу к такому сотрудничеству в настоящее время, но даже не делал никаких оговорок о возможности возвращения к этим темам позднее». Главным в позиции Бека стали его слова, оповестившие советскую сторону, что он не видит в угрозы со стороны Германии, а заодно и опасности войны в Европе. Фактически для СССР это означало, как говорится, от ворот поворот на всю оставшуюся жизнь межвоенной Речи Посполитой. Современный польский историк Войцех Матерский в своей книге «Na widecie. II Rzeczpospolita wobec Sowietów 1918–1943» («В дозоре. II Речь Посполитая и Советы 1918–1943») отметил, что для Юзефа Бека тогда желательно было лишь «ограниченное сотрудничество с советской федерацией, настолько ограниченное, чтобы оно не портило достигнутый уровень отношений второй Речи Посполитой с Германией».

Вскоре по возвращении польского министра иностранных дел в Варшаву появились и дополнительные аргументы в пользу такого толкования. Спустя всего месяц после подписания польско-германской декларации о ненападении в Берлине была достигнута договоренность, которую Дариуш Балишевский назвал актом морального разоружения. Как тогда сообщала польская пресса, «сразу же после ратификации польско-германского соглашения о ненападении» в немецкой столице были предприняты акции, «направленные на культурное сближение». На эту тему состоялись беседы «прибывшего из Варшавы шефа отдела по вопросам прессы в Министерстве иностранных дел г. Пжесмыцкого и его заместителя г. Рюккера с представителями соответствующих немецких структур». В ходе состоявшихся бесед была «признана необходимость поддержания постоянных контактов и совместного информирования общественности в духе двустороннего понимания. Отмечалось полное взаимопонимание в том, что касается совместных действий в этом направлении как в ежедневной прессе, так и в периодической и литературной, в радиопередачах, театрах, кино и т. п.». Решено было также, что контакты такого рода будут продолжены, следующая встреча «состоится в Варшаве в ближайшее время». Корреспонденту, приславшему такое сообщение, удалось узнать, что пресса в Германии и Польше отныне будет получать совместно выработанные разрешения на распространение изданий. Все это станет «весьма важным шагом на пути разрядки в отношениях между государствами». В Германии ослабнет антипольская пропаганда, к примеру, в кинотеатрах не будут больше демонстрироваться фильмы типа «Пылающая граница», прекратится также чтение «пропагандистских лекций, призывающих к ревизии восточных границ» Германии.

Уже 4 марта 1934 года парижский «Journal des Débats» опубликовал статью своего корреспондента в Берлине под красноречивым названием «Польско-германская идиллия», вполне однозначно констатировавшую, что отношения Варшавы и Берлина приобретают такую сердечность, которой они никогда не имели. Новая подруга Третьего рейха отныне будет трактоваться с небывалым респектом. Все немецкие организации — частные и правительственные — получили установку «говорить о Польше… так, чтобы ни в прессе, ни в театральных залах, ни в кинотеатрах не оказалось ничего, что могло быть похоже даже на наилучшую критику правящих в Польше кругов». На широкую ногу предпринятая Берлином и Варшавой акция, уточнял автор публикации, «имеет целью не только ограничение свободы печати, суровую цензуру кинофильмов, театральных постановок, книжных произведений и т. д.», но и выработку за рубежом нужного мнения, касающегося «новой и с этого времени совместной германско-польской политики». Такое задание поставлено польско-немецкому агентству «Europa International — Nachrichten», уже оборудованы великолепные и дорогостоящие кабинеты, в которых работают «многочисленные польские и немецкие журналисты». Они распространяют по миру «доброе слово польско-немецкое», эффективно противостоящее французской пропаганде. Как все это Варшава объяснит Парижу? Ответ на такой вопрос корреспонденту «Journal des Débats» был уже очевиден. Варшава, уверен он, скажет, что ей больше не нужна игра, в которой Польша являлась «только козырем французской политики», а Париж до этого добивался изменений во взглядах правящих Польшей людей, живущих «значительно большими симпатиями в гитлеровскому Рейху, нежели к парламентарной Франции». «Kurjer Warszаwski», реагируя на процитированную публикацию авторитетного парижского издания, не удержался, чтобы не сказать, что сформулированные в ней констатации и комментарии трудно воспринимать «без нервов». Выводы, прозвучавшие во французской столице, сводились в итоге к тому, что «польско-германское сближение является планом не только далеко идущим и на далеко идущую цель рассчитанным, но и жестом независимости и научкой для слабых правительств», сообщал в свою редакцию польский корреспондент. В польском языке выражение «дать научку» означает «проучить». В Париже ощутили, что их проучили. Польша начинала отворачиваться от Франции.

Буквально через несколько дней появилось еще одно польско-германское соглашение, на сей раз экономическое. В Варшаве 7 марта 1934 года «посол Рейха Ганс фон Мольте и министр Юзеф Бек скрепили своими автографами протокол о нормализации хозяйственных отношений между Польшей и Германией». В рейхе встретили такую весть с восторгом. Вся немецкая пресса, телеграфировал на следующий день в Варшаву корреспондент того же ежедневника «Kurjer Warszawski», обсуждает подписанный документ «с большим удовлетворением». При этом он подчеркивал важнейший для Германии пункт, проистекающий из допуска немецких товаров в Польшу. Тот допуск, оказывается, имел для немцев не только хозяйственное значение, но и политическое, так как давал «новый довод спокойствия для германского правительства», а также являлся еще одним «шагом вперед на пути сближения обоих народов». Правда, газета «Lokal Anzeiger» иронично переживала, что «польские аграрии и польские угольные промышленники, похоже, не найдут в соглашении исполнения своих желаний», отметил и такое польский корреспондент, потому посоветовала им утешать себя тем, что это только начало «развития хозяйственных отношений между двумя странами». Мол, а вдруг когда-нибудь что-нибудь перепадет и на их долю. В серьезном же смысле немецкое издание при таком развитии событий допускало раздробление либо даже ликвидацию «искусственно созданной польской промышленности». В свою очередь газета «Borsen Zeitung» предостерегала германских промышленников от избыточных надежд на поставки своей продукции в Речь Посполитую из-за «низкой покупательной способности польского населения».

Еще один день спустя газета «Deutsche Zeitung» снова успокоила сограждан заверением, что поступление польских товаров не повлияет на цены на продуктовых рынках Рейха, так как «в современной Германии интересы аграриев хорошо защищены, у немецких производителей нет никаких поводов опасаться польского вреда». В то же время открываются значительные экспортные возможности для промышленников, обратило внимание издание, уточнив при этом, что «в Польше еще надо много чего сделать в сфере электрификации, строительства дорог, железнодорожных путей». Большую потребность в машинах, особенно в специальном сельскохозяйственном оборудовании имеют и польские аграрии. С немецкой точки зрения «дальнейшее развитие отношений с Польшей» для Германии будет весьма полезно. И не только в смысле укрепления экономики. Еще в конце февраля берлинские издания стали открытым текстом говорить о том, что меняется политическая обстановка во всей Европе. Газета «Montags Post» уведомила своих читателей, что «французская гегемония в Европе уже сломана». До этого именно Франция определяла политическую погоду в этой части планеты — та самая Франция, которая в течение полутора десятков лет была главным союзником Польши. И вот поставлена точка.

Вскоре ударил еще один политический колокол. В Европе получила хождение весть, что вместе с польской-германской декларацией о ненападении было подписано и секретное соглашение между этими странами. И та весть имела вовсе не кулуарное хождение. Пресса Берна, Парижа, Лондона в феврале, особенно в марте 1934 года, заговорила именно о тайных договоренностях между Польшей и Германией. Уверенно высказывалась об этом французская «L’Echo de Paris» («Эко де Пари»). Газета левого толка «Le Populaire» («Попюлер») еще в феврале задалась вопросами: «Какой ценой Пилсудский и его банда заключили соглашение с Гитлером? Оставит ли Польша Германии свободу действий в австрийском вопросе? Примет ли она взамен этого «техническое» сотрудничество Германии для действий на Украине, о которой она мечтает уже давно?» В марте британское агентство «Уик» тоже заявило о том, что существует договоренность Польши с Германией напасть на Советский Союз и даже вовлечь в это дело Японию. Публикации такого рода появлялись до конца года. Советские «Правда» и «Известия» 20 апреля со ссылкой на французскую газету «Bourbonnais republicain» тоже напечатали текст секретного приложения к пакту между Германией и Польшей, который, по утверждению издания, был предоставлен бывшим министром труда Люсьеном Лямурё. В нем говорилось о вещах весьма принципиальных:

1. Высокие договаривающиеся стороны обязуются договариваться по всем вопросам, могущим повлечь для той и другой стороны международные обязательства, и проводить постоянную политику действенного сотрудничества.

2. Польша в ее внешних отношениях обязуется не принимать никаких решений без согласования с германским правительством, а также соблюдать при всех обстоятельствах интересы этого правительства.

3. В случае возникновения международных событий, угрожающих статус-кво, высокие договаривающиеся стороны обязуются снестись друг с другом, чтобы договориться о мерах, которые они сочтут полезным предпринять.

4. Высокие договаривающиеся стороны обязуются объединить их военные, экономические и финансовые силы, чтобы отразить всякое неспровоцированное нападение и оказывать поддержку в случае, если одна из сторон подвергнется нападению.

5. Польское правительство обязуется обеспечить свободное прохождение германских войск по своей территории в случае, если эти войска будут призваны отразить провокацию с востока или с северо-востока.

6. Германское правительство обязуется гарантировать всеми средствами, которыми оно располагает, нерушимость польских границ против всякой агрессии.

7. Высокие договаривающиеся стороны обязуются принять все меры экономического характера, могущие представить общие и частные интересы и способные усилить эффективность их общих оборонительных средств…

Наиболее звучными, конечно же, были второй и пятый пункты, обязывавшие Польшу не принимать никаких решений без ведома Рейха, а также «обеспечить свободное прохождение германских войск по своей территории, в случае, если эти войска будут призваны отразить провокацию с востока или с северо-востока». Этим вполне прозрачно намекалось, что речь идет о возможном столкновении с советскими войсками, ибо только они могли быть серьезной угрозой с того самого «востока или северо-востока». Звонко, хотя и несколько обтекаемо, был сформулирован шестой пункт, согласно которому Рейх принимал на себя обязательство гарантировать нерушимость польских рубежей против внешней агрессии, но заявленная нерушимость не касалась и границ между Германией и Польшей. Оригинальный текст этого приложения пока не обнаружен, однако фактом остается и то, что на утверждения о его наличии, тем паче сделанные столь авторитетными изданиями и в отнюдь не во второстепенных европейских странах, возражений, обвинений в лживости публикаторов со стороны руководства Речи Посполитой не последовало. Не заявляла тогда и доныне своего протеста и германская сторона. Да и предпринятые затем действия Варшавы показали, что они пошли как раз в русле приведенных положений, особенно в контексте согласования действий внешнеполитического характера. Кстати, прозондировать, в самом ли деле появилась у Польши с Германией секретная договоренность, усиленно пытался и М.М. Литвинов в ходе своих бесед с Юзефом Беком. Польский министр реагировал на это смехом, но все-таки «ничего не сказал в опровержение», вспоминал потом советский нарком иностранных дел.

Недоверие советских властей к польской политике постепенно произрастало не только на почве всплывающих подозрений. Не дремала разведка, внимательными были и представители других советских служб, в том числе и журналисты, аккредитованные в Варшаве. Длинное письмо на эту тему — чуть ли не десяток машинописных страниц — 27 апреля 1934 года направил руководителю ТАСС Я.Г. Долецкому корреспондент этого агентства в польской столице И.А. Ковальский. Оно тоже не так давно рассекречено Российским государственным военным архивом. Содержание того послания убедительно свидетельствует, что советский собкор был весьма наблюдательным человеком, а поляки не всегда, не очень и успешно старательно камуфлировали свои действия. Начал свое письмо И.А. Ковальский со слов, гласящих, что «при всей таинственности, которой облекает себя Бельведер» — это значит резиденция Пилсудского, его «все-таки не так трудно раскусить». Основная идея маршала, отмечал журналист, сводится к тому, чтобы «пролавировать как можно дольше между СССР, Германией, Францией с максимальной выгодой для Польши». Он понимает, вполне уверенно утверждал корреспондент ТАСС, что дело неизбежно движется к войне, «но состав будущих коалиций далеко еще не определен», потому явно намерен ждать до последнего, так как желает «не продешевить себя и не сделать ложного шага». Напомним в этой связи, что в Первой мировой войне Пилсудский уже ставил — и неудачно — на «германского коня», но тогда польского государства еще не было. Теперь же для политического лавирования наличествовала иная почва.

Способствовал началу игры Пилсудского развал Версальской системы, что создало как нельзя более удобную конъюнктуру «для польских маневров», пришел к выводу И.А. Ковальский. В такой ситуации маршал ведет себя как лиса, которая «не боится западни и заходит туда, чтобы достать мясо и уйти невредимой». Однако в результате она может «оказаться с ущемленным хвостом», и, скорее всего, «хвост окажется ущемленным в германской западне». Польская конъюнктура такого рода — явление временное, потому что «СССР и Германия, из которых она должна сделать выбор, ассортимент весьма небогатый». При этом не может быть и речи о том, что в Варшаве могут «остановить свой выбор на СССР», несмотря на то, что «поляки в своей политике в отношении нас исходят из положения, что со стороны СССР им, с точки зрения государственной и военной, ничего не угрожает», о чем «мои польские собеседники (пилсудчики) мне прямо уши прожужжали». Они, оказывается, больше всего опасаются другого, ведь даже «некоторая легализация просоветских настроений вызвала такую волну симпатий к СССР, что определенные политические круги не на шутку струхнули… Дальнейшее политическое сближение с нами полякам не нужно… Поддерживать же отношения на том уровне, на котором они находятся, поляки будут стараться дешевыми средствами. Избегая даже мало-мальски серьезных политических актов, они будут присылать хоры Данов, которые приелись в Варшаве хуже горькой редьки, или таких, как Бандровская, которая является слишком хорошей певицей, чтобы ее Польша могла содержать, вследствие чего она и так ищет прокорма заграницей». Эва Бандровска-Турска прекрасно пела в опере. Квартетов, подобных «Хору Дана», созданному пианистом, вокалистом и композитором Владиславом Даниловским, было тогда в Польше много.

Пуще всего, подчеркнул советский журналист, «поляки боятся ввязаться с нами в анти-германскую игру». Они «не только не хотят пойти вместе с нами на какое-либо антигерманское выступление, но избегают всякого шага, который хотя антигерманским считать нельзя, все же мог бы задеть Германию». На самом деле «поляки не собираются вместе с нами ни обуздывать, ни, тем более, «побеждать Германию». В ближайшем будущем, предположил корреспондент ТАСС, даже по линии культурного и общественного сближения «мы встретим со стороны польского правительства сопротивление». Важнейшим во внешней политике «остается для Польши надолго германский участок». В результате полугодовой игры «Польша получила от Германии гарантию (на бумаге) своей западной границы, политическое успокоение и хозяйственные концессии в Данциге, прекращение Германией антипольской коридорной пропаганды, которая велась доподлинно в международном масштабе и, наконец, в области экономической — прекращение таможенной войны, что может принести Польше кое-какие хозяйственные выгоды, хотя в этом деле еще бабушка надвое сказала». Впрочем, прикрываясь словами о дружбе, и это отметил И.А. Ковальский, «Польша довольно решительно ударила по германским хозяйственным интересам в Верхней Силезии», прикарманив «германский концерн «Вспульнота интересов», причем это обошлось тихо, без неминуемого в прежних условиях международного скандала». Почему, спрашивается, не случилось скандала? Ответ для корреспондента ТАСС был очевиден: «Благодаря Польше, Германия прорвала цепь изоляции и получила большую свободу маневрирования на международной арене».

Сказанное о той цепи, уверен был И.А. Ковальский, касалось прежде всего польских обещаний проявлять «дезинтересмент (пассивность. — Я.А.) в вопросе об аншлюсе», а заодно и «в вопросах германских вооружений». Ситуация, сделал он вывод, складывается так, что «инициатива германо-польского сближения находится полностью в руках Германии». В Польше уже никто не скрывает, что «немцы буквально осаждают их всякими предложениями в области манифестации польско-германской дружбы». Дошло до того, что после «пакта о ненападении в печати, заключенного между отделами печати германского и польского Министерств иностранных дел, немцы предлагают взаимный просмотр учебников для изъятия всех недружелюбных моментов по адресу одной или другой стороны». Они постоянно «приглашают польских журналистов, тянут польских ученых и артистов, оказывая им подчеркнуто дружелюбный прием». С какой целью все это делается? Ответ для И.А. Ковальского и здесь очевиден: «Германия ведет с Польшей политику дальнего прицела. Германия всячески старается вовлечь в орбиту своей политики Польшу и завоевать ее для своих планов… Дело обстоит таким образом, что Германия уже вполне решила и поставила себе целью связать Польше руки и пристегнуть ее к своей колеснице».

Как на все эти усилия реагирует Польша, задавался вопросом журналист? Она «предпочитает, чтобы ее руки оставались как можно дольше свободными», однако это «не зависит от капризов маршала». Развитие ситуации связано с тем, «насколько Германия сможет справиться со своими хозяйственными проблемами и как скоро она окрепнет внутренне, и, наконец, от того, как скоро определятся какие-либо серьезные комбинации против СССР, в стороне от которых Польша очутиться ни в коем случае не хочет». В таком случае «игра Польши с Германией требует самой серьезной бдительности. Трезвая и непредвзятая оценка фактов свидетельствует о том, что тенденция развития внешней политики Польши подвержена серьезному крену в сторону Германии». Однако, если Речь Посполитая «чрезвычайно дорожит новой фазой взаимоотношений с Германией», то внимательным наблюдателям «ясно, что цели, которые ставит себе Польша в этой игре, отличаются от целей ее партнера».

Как потом оказалось, журналист в своих оценках ошибся только в одном: когда утверждал, что «инициатива германо-польского сближения находится полностью в руках Германии». Отнюдь не пассивничал в этом смысле и маршал Пилсудский, от которого, о чем знал каждый европейский политик, в политическом поведении Польши зависело все. В мае того же 1934 года — всего через месяц после написания письма И.А. Ковальским — был проведен весьма важный опрос в среде высших военных Речи Посполитой. Сделать такое исследование поручил именно Пилсудский, а поводом послужило предложение подписать предложенный Францией «Восточный пакт», который, как утверждают историки, затронул бы государства Восточной Европы и Германию. Все они при его заключении взяли бы на себя обязательство хранить нерушимость границ и оказать помощь каждому участнику пакта в случае агрессии против него. Задание провести опрос среди польских военных получил «тайный коллектив генерала Фабрыцы». Названный генерал тогда был первым заместителем военного министра, то есть самого Пилсудского. Польский историк Войцех Матерский пишет, что под криптонимом «Лаборатория» состоялось специальное исследование угроз «на линии N — R (Niemcy — Rosja)», то есть Германия — Россия. Семьдесят процентов опрошенных в заполненных ими анкетах назвало Германию как «самую близкую по времени угрозу для безопасности польского государства».

Более конкретно рассказал об этом польский аналитик Богдан Пентка в своей статье «Не отдадим даже пуговицы», опубликованной в еженедельнике «Przegląd» в августе 2018 года: «За год до смерти — в апреле 1934 года — Юзеф Пилсудский собрал в Генеральном инспекторате Вооруженных Сил совещание наивысших командиров. В нем приняло участие 15 генералов и четыре полковника. Пилсудский поставил перед ними только один вопрос: какое из государств более опасно для Польши — СССР или Германия? На письменный ответ без взаимных консультаций и с обоснованием дал им месяц. Только трое из опрошенных — среди них и Рыдз-Смиглы — указало на СССР, трое не имело сформировавшегося мнения, а 13 заявило, что набольшей угрозой является гитлеровская Германия».

Пилсудский не согласился с полученным результатом, наоборот, «маршал настойчиво указывал, прежде всего, на опасность с восточной стороны», отметил и Войцех Матерский. Личное мнение польского Начальника и личная ненависть оказались сильнее фактов, о которых принято говорить, что они являются упрямой вещью. Генерал дивизии Казимеж Фабрыцы был освобожден от занимаемой должности и отправлен инспектором во Львов. Богдан Пентка в свою очередь пишет, что Рыдз-Смиглы, «приняв после смерти Пилсудского власть над войском, выдал в мае 1936 года распоряжение о выработке оперативного плана «Восток», то есть плана оборонной войны с СССР».

Вскоре после состоявшегося у маршала Пилсудского собрания высших военных прозвучал еще один сигнал о том, какой крен приобретает польская внешняя политика. Сигнал уже политический, но настолько сильный, что привлек внимание всей Европы и даже всей планеты. В Варшаву 13 июня 1934 года неожиданно прибыл с визитом главный идеологический рупор германских нацистов — рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс. Встречали его в польской столице весьма торжественно. Вот как об этом сообщал тот же «Kurjer Warszawski» в публикации «Министр Геббельс в Варшаве»: «Вчера в 15 часов 20 минут на варшавском аэродроме приземлился самолет «Маршал Гиндденбург», на котором прибыл министр Рейха др. Геббельс и сопровождающие его представители Министерства пропаганды и журналисты. В целом за компанию с министром приехало 14 персон. Аэродром был украшен государственными польскими и германскими флагами. Прибытие министра Геббельса ожидали в аэропорту министр внутренних дел Перацкий, директор кабинета министра иностранных дел Дембицкий, воевода (столичный. — Я.А.) Ярошевич, руководитель отдела печати МИДа Пжемыцки, профессор варшавского университета и председатель Союза интеллектуалов Тадеуш Зелиньский со своим секретарем г. Гуттри. Вслед за ними в аэропорт прибыли представители германского посольства вместе с министром фон Мольтке и ген. фон Шиндлером, а также представители немецкой колонии в Варшаве». Далее шло перечисление всех прилетевших с Геббельсом аппаратчиков германского Министерства пропаганды вплоть до рядового референта Шлеммера. Названы были и представители печати, сопровождавшие Геббельса. Первым поименован «капитан Вайс — руководитель Союза немецкой прессы Рейха и главный редактор «Völkischer Beobachter», за ним шли доктор Юрглер — «Boersen Zeitung», редактор Шфарц фон Берг — «Angriff»), граф Райшак — «National Sozialistischer Zeitungsdienst», доктор Зилекс — «Deutische Allgemeine Zeitung», редактор Гаусляйтер — «Muenchener Neueste Nachrichten». Кроме них сопутствовал «в поездке министру Геббельсу руководитель отдела ПТА в Берлине г. Станислав Дембиньский». Польские приветствия прилетевшему визитеру прозвучали троекратно: из уст министра Перацкого, директора кабинета МИДа Дембицкого и профессора Зелиньского.

Первая же встреча польской политической, научной, культурной общественности с нацистским министром пропаганды, состоявшаяся менее чем через три часа после его приземления в аэропорту, прошла в переполненном зале. При этом сидели «в первом ряду гг. премьер Козловский, вместе с министрами иностранных дел Беком и внутренних дел Перацким, шефом канцелярии г. Президента Речи Посполитой Свежавским». Присутствовали на ней и высокие представители польского генералитета, президент Варшавы Косьцялковский, столичный воевода Ярошевич, а также «высшие представители науки, искусства и прессы». Йозефа Геббельса, пришедшего к ним вместе с германским послом фон Мольтке, поприветствовали и по-польски, и по-немецки. После этого было предоставлено слово самому Геббельсу.

Подробно сказано в польской газете и о том, какое впечатление рейхсминистр пропаганды произвел на присутствующих своим выступлением. Оно у них было весьма высоким, хотя поначалу пришедшим на ту встречу думалось, что «этот молодой, едва тридцатисемилетний государственный муж выглядит смущенным своей миссией. Но трибуна сразу же произвела в нем глубокие перемены. Оказалось, что этот скромный человек на трибуне становится тем, кем он есть на самом деле. Это его территория, территория расового оратора (teren rasowego mówcy)». Видимо, чтобы подчеркнуть особые способности немецкого оратора, польский журналист, написавший материал, посвященный встрече Геббельса с варшавской общественностью, употребил именно такое определение, означающее значимость, в буквальном смысле отборность того, по отношению к кому оно употреблено. Убеждать же «незаурядную польскую аудиторию» рейхсминистр стал в том, что «национал-социализм является движением насквозь немецким». Согласиться с этим полякам нужно обязательно, твердил он, им «иначе не понять немцев», нужно усвоить, что «нацизм и Германия — это одно и то же». Выступление Геббельса, «произнесенное с огромным ораторским талантом, было отмечено бурными аплодисментами слушателей».

В официальном обеде, организованном в тот же день германским послом Гансом фон Мольтке в честь прибытия рейхсминистра пропаганды, опять же «приняли участие с польской стороны премьер проф. Козловский, министр иностранных дел Бек, министр внутренних дел Перацкий, министр просвещения Енджеевич, премьер Славек, ген. Фабрыцы, б. министр Игнацы Матушевский, заместитель министра имуществ Лехницкий, заместитель министра иностранных дел Шембек» и еще около десятка важных персон. Поскольку в приведенном списке значатся два премьера — Козловский и Славек — уточним, что Валерий Ян Славек к тому времени значился уже бывшим премьером, однако польская традиция позволяет величать государственных людей в соответствии с наивысшей должностью, которую им довелось занимать в жизни, даже тогда, когда обладание ею завершилось. После обеда «в салонах посольства состоялся раут, собравший около 200 личностей».

Польская реакция на визит главного нацистского пропагандиста внимательно отслеживалась и в Третьем рейхе. Германская пресса поместила обширные отчеты своих корреспондентов о том, с каким «энтузиазмом принимают мин. Геббельса в Варшаве», а также о его выступлении, которое, ничуть не сомневались они, «должно найти живой отклик в Польше». При этом все немецкие журналисты отмечали «не только большую заинтересованность и энтузиазм слушателей», но и «полное понимание выводов министра», особенно касающихся двух моментов: «еврейского вопроса и польско-германского соглашения». Одновременно германские газеты подчеркивали, что та речь Геббельса не скрывала «никаких политических тенденций». Наоборот, корреспондент газеты «Angriff», которую и в Польше именовали антикоммунистической и антисемитской, признал, что «поездка германского министра» в столичный город на Висле на самом деле была «раскрытием карт». Все это перечисляли работавшие в Германии польские журналисты в своих сообщениях из Берлина в Варшаву, и не только в Варшаву.

Совершенно недоброжелательно, в отличие от берлинской, оценила визит Геббельса в Варшаву австрийская пресса. Венская газета «Die Stunde» недвусмысленно заявила, «что Германия бросается в объятия даже меньших за себя государств» в поисках поддержки, в данном случае она решает задачу «отвлечь Польшу от французского тезиса безопасности». Париж тоже был «в значительной степени раздражен тем, что Польша с такой любезностью принимает немецкого министра» в то время, когда французская столица выстраивает «фронт против Германии». В Париже уже было замечено, что «кое-где в Европе наметилась тенденция к Германии благосклонная», потому Франция «рвет небо и землю, чтобы уничтожить ту тенденцию в самом зародыше». Однако публикации в польской государственной прессе, приветствующие приезд Геббельса, однозначно засвидетельствовали, что Речь Посполитая «не позволит Парижу критиковать ее политику». Получается так, констатировали в Париже, что когда Франция «дернула шнур варшавского колокола, тот отозвался звуком самостоятельности».

Есть основания предположить, что восторги, с которыми Геббельса встречали тогда в Варшаве, повлияли и на последующее поведение некоторых важных польских персон. Тот же премьер-министр Леон Козловский, сидевший в первом ряду просторного зала, в котором собрались варшавяне, возжелавшие послушать рейхсминистра, во время Второй мировой войны сбежал из формируемой в Советском Союзе польской армии под командованием генерала Владислава Андерса и стал сотрудничать с гитлеровцами. Умер от страха, приведшего к инфаркту, во время авиационного налета на Берлин 11 мая 1944 года.

Визит главного нацистского пропагандиста и оратора в польскую столицу был все же испорчен убийством министра внутренних дел Перацкого, приветствовавшего Геббельса в аэропорту и слушавшего его плечом к плечу с премьером Козловским. Обстоятельства сложились так, что днем позже Бронислав Вильгельм Перацкий получил две пули в затылок на входе в ресторан «Товарищейский клуб», куда он приехал пообедать. Попытки срочно вызванных медиков спасти его от смерти «оказались однако безрезультатными и в 5 часов 45 минут министр Перацкий, не придя в сознание, ушел из жизни». Убийца, парень «низкого роста, в кепке велосипедиста, в спортивном костюме, с постриженными по-английски усами», сбежал. Как потом оказалось, это был украинский националист Григорий Мацейко, выполнявший приказ своего ОУНовского шефа Степана Бандеры.

В дни приезда Геббельса в Варшаву случился еще один момент, мимо которого тоже нельзя пройти. В публикациях о ходе этого визита не упоминается Юзеф Пилсудский. В польской прессе тех дней нет никаких намеков на встречу маршала с рейхсминистром. Обозначено было другое. «Kurjer Warszawsri» в том же номере, в котором поместил первые сообщения о прибытии германского министра пропаганды в польскую столицу, на своей четвертой странице, но на самом ее верху, поместил весьма краткое сообщение под заголовком «Недомогание маршала Пилсудского». Оно состояло всего из одной фразы: «Как выяснило агентство «Искра», г-н Маршал Пилсудский нездоров и не встает с постели». Тем не менее, как оказалось, встреча польского Начальника с нацистским рейхминистром все-таки произошла.

Сохранился даже снимок, свидетельствующий о ее реальности. Не исключено, судя по фотоизображению, что чувствовал себя Пилсудский тогда в самом деле неважно, но берлинского гостя все-таки принял. На фотографии он стоит в маршальской форме, с главными наградами на мундире, по левую руку от него — Йозеф Геббельс, по правую — германский посол Ганс фон Мольтке, рядом с рейхсминистром — глава польского МИДа Юзеф Бек. О чем они беседовали? Последующие события дают основания предположить, что ссоры между ними не было. Наоборот, их встреча открыла дверь новым гостям из Рейха в Речь Посполитую, а из Польши — в нацистскую Германию.

На момент убийства Перацкого Йозефа Геббельса в Варшаве уже не было. В день покушения на министра польская пресса сообщала, что накануне в Кракове «в 9 часов 50 минут в гражданском аэропорту Чижины приземлился самолет «Маршал Гинденбург», на котором прибыл министр Рейха др. Геббельс вместе с группой высших служащих Министерства пропаганды и немецких журналистов». Сразу после приземления «его приветствовали вице-министр иностранных дел (Польши. — Я.А.) Шембек, полномочный министр Германской империи фон Мольтке, которые вчера уехали в Краков поездом». Кроме них «от имени отсутствующего г. воеводы приветствовал его вице-воевода Валицкий, президент Кракова др. Карлицкий» и еще полдюжины официальных лиц. В тот день Геббельс посетил Вавель — архитектурный комплекс, являющийся одним из главных символов Польши, центром которого значатся Королевский замок и кафедральный собор Святых Станислава и Вацлава, а также отдал должное Ягеллонской библиотеке, Национальному музею, Архипресвитериальному костелу Взятия на небо Пресвятой Девы Марии. В 15 часов 30 минут самолет «Маршал Гиндербург» вылетел в Берлин. Пролетая над польской границей, Геббельс отправил министру иностранных дел Беку депешу, в которой выразил «горячую и сердечную благодарность, а также искреннюю благодарность за сердечный прием, который получил в государстве господина министра».

И все-таки не все шло гладко в Польше в дни визита Геббельса. Во время его пребывания в Кракове — бывшей столице Польши — местные евреи «провели большое собрание и почти все магазины в течение нескольких часов были закрыты». Советский полпред в Речи Посполитой — им тогда был Я.Х. Давтян — 16 июня 1934 года тоже докладывал в Москву, что «визит Геббельса прошел в атмосфере враждебности со стороны широкой общественности и большой неловкости со стороны правящих кругов». В Варшаве многие считали, что Польше «этот визит навязан немцами». На самом деле, утверждал полпред, «поляки предпочли бы избегнуть этой демонстрации». Неожиданное «убийство Перацкого затмило все остальные события», связанные с неприятием приезда рейхсминистра.

На таком фоне становится более понятным и замалчивание приема Геббельса маршалом Пилсудским. Весьма похоже, что недовольных приездом главного пропагандиста нацистского Рейха было довольно много, главный польский руководитель не желал еще больше их раздражать, потому на всякий случай предпочел не оглашать сомнительное свидание, хотя и согласился на то, чтобы оно состоялось. Подтвердил ту встречу и Геббельс. В своих записях, процитированных Рольфом-Дитрихом Мюллером, он отметил: «Маршал действительно болен. Тем не менее говорил со мной около часа. Живо и обходительно». За приведенными словами последовали краткие и хлесткие характеристики, из которых следовало, что Пилсудский — это «наполовину азиат», но в то же время «великий человек и фанатичный поляк», который «ненавидит людей и большие города», деспот по характеру, однако «блещет юмором в беседе». Сфотографировали их вместе «по его желанию».

Тогда — в июне 1934 года — Геббельс стал первым членом правительства нацистского Рейха, встретившимся с руководством Польши. Но никак не последним. Через полгода Пилсудский принял председателя рейхстага Германии, рейхсмаршала авиации, министра-президента Пруссии Германа Геринга — второго человека в Рейхе. Их неожиданная аудиенция с участием высокопоставленных военных Речи Посполитой длилась два часа, что тоже расценено было поляками как сенсация. Геринг впоследствии появлялся в Польше чуть ли не регулярно, случались такие приезды и по два-три раза в течение года. Ясное дело, прибывал он не только для того, чтобы поохотиться в компании с польским президентом Игнацы Мосьцицким или маршалом Эвардом Рыдз-Смиглым. Европейские издания, в частности, французские «Populaire», «Aube» 29 января 1935 года, по свидетельству того же варшавского «Kurjera…», в первом же визите еще одного важного немецкого гостя в Варшаву, в оказанном ему внимании и гостеприимстве сразу узрели «исключительно политический характер миссии гитлеровского министра». Свидетельством тому — как специальный обед «в его честь от имени польского министра иностранных дел», так и то, что «сопровождают министра Геринга в поездке в Польшу послы Липский и Мольтке, а также целый штаб высших чиновников». Римская газета «Corriere Della Sera», по свидетельству ПТА, в тот же день отметила господствующее в итальянский столице мнение, что «польско-германское сближение становится важным фактором в европейской политике». Отметила она также, что «польское правительство избегает дипломатических акций, которые могли бы повредить отношениям с Германией».

Польская же пресса 19 февраля 1936 года вновь сообщила о приезде Германа Геринга в Речь Посполитую. И опять «на охоту в Беловежье». Но, как ни странно, на этот раз он прибыл вместе с супругой, которую встречала «пани Ядвига Бекова — жена министра иностранных дел» Польши. Перед отъездом в Беловежскую пущу «Геринг нанес визиты премьеру Косьцялковскому и был принят Паном Президентом Речи Посполитой». Затем «супругов Геринг принимал пан министр Бек, после чего пан Геринг уехал на охоту», а его жена «осталась в Варшаве посмотреть на нашу столицу». Однако рейхсминистр убыл в большой лес не один, вместе с ним отправились вице-директор политического департамента польского МИДа Е. Потоцкий, «а также генералы Фабрыцы и Шалли». Генерал Казимеж Шалли на тот момент нес службу в должности шефа военного кабинета президента Речи Посполитой, а недавний первый заместитель военного министра Польши Казимеж Фабрыцы являлся армейским инспектором. Этой поездке французское агентство Гавас тоже придало вес сугубо политический, «несмотря на ее частный характер». Назвало оно, правда, и некоторые трудности, которые все еще существовали в польско-германских отношениях. Одной из них оставалась упертость главного германского финансиста Шахта, который по-прежнему «не желал допустить перечисления немецких денег в Польшу». Тем не менее в том, что «визит Геринга в определенной степени повлияет на общую атмосферу польско-германских отношений», автор агентского комментария не сомневался. Прозрачным намеком на сей счет, счел уже варшавский корреспондент газеты «Petit Parisien», стал и завтрак, данный Герингу министром Беком не где-нибудь, а в своей квартире на улице Вержбовей после возвращения рейхсминистра из Беловежской пущи. Берлин настойчиво двигал польско-германские контакты в нужном для себя направлении. Варшава не противилась.

Герману Герингу маршал Юзеф Пилсудский тоже очень понравился во время первой же встречи. Рейхсмаршал был «впечатлен силой его личности», даже счел, что «Польша без Пилсудского немыслима». Беседа польского Начальника с высоким гостем из Рейха опять длилась целых два часа, что вновь стало сенсацией для варшавских политиков и обывателей. Геринг предлагал создать «антироссийский альянс и организовать совместный поход на Россию», намекая при этом на «большие возможности Польши в Украине». Было якобы даже предложение Пилсудскому принять «командование объединенной германо-польской армией», после которого «старый вояка будто бы не раз просыпался среди ночи и отдавал приказ двигаться маршем на Минск» — встречаются и такие утверждения в современных польских публикациях, пусть и заметно ироничные. Постепенно высокопоставленные нацисты становились «почитателями руководителя Польши». Спустя некоторое время побывает в Речи Посполитой и рейхсминистр внутренних дел Генрих Гиммлер, которого будет сопровождать глава польской государственной полиции Кордиан Заморский.

Имели те визиты и еще один весьма важный нюанс. В наше время уже в немецких публикациях встречается утверждение, что польский «старый маршал, националист и бывший социалист, вызывал у фюрера больше симпатий, чем прусский генерал-фельдмаршал, который доживал свои дни в поместье Нойдек». Речь о президенте Германии Пауле фон Гинденбурге, который до своей кончины, случившейся 2 августа 1934 года, кое в чем все-таки сдерживал Гитлера. Как подчеркнул в своем интервью порталу «wPolityce» автор книги «Танец с Гитлером. Польско-германские контакты 1930–1939» Радослав Голец, отношения Варшавы и Берлина, до этого ограничивавшиеся беседами дипломатов, вскоре «распространились на многие сферы жизни». По инициативе Гиммлера была даже создана совместная группа для борьбы с коммунистами и украинскими террористами, в состав которой вошли офицеры гестапо и польского Министерства внутренних дел. Активными стали контакты главного коменданта польской государственной полиции Кордиана Заморского с шефом германской полиции порядка Куртом Далюге. Кордиан Заморский приглашался на ежегодные «партайтаги» — съезды нацистской партии — в Нюрнберге, где вручал высоким чинам Рейха так называемые приглашения на охоту.

Создавались польско-германские рабочие группы и для сближения правовых кодексов двух государств. С польской стороны эти усилия координировал большой почитатель Гитлера, что тоже подчеркивает Радослав Голец, министр юстиции Витольд Грабовский, с германской — Ганс Франк, которому всего через пяток лет предстояло возглавить созданное на оккупированных гитлеровцами польских землях генерал-губернаторство с центром в Кракове и проводить линию, согласно которой полякам достаточно уметь написать свою фамилию и считать до пятисот. Есть в книге этого автора и упоминание о том, как польский атташе Витольд Мечиславский вместе с Гиммлером посещал концлагерь Дахау. Надо полагать, тоже в рамках обмена опытом, так как к тому времени уже и в Речи Посполитой действовал подобный лагерь в Березе-Картузской.

Обменивались визитами и высокопоставленные военные двух стран. Генерал Тадеуш Кутшеба, будущий командующий польской армией «Познань», которому 28 сентября 1939 года придется подписывать условия капитуляции Варшавы, уже в 1935 году поприсутствовал на маневрах вермахта. Польские эсминцы «Вихрь» и «Буря» совершили так называемые визиты вежливости в Кёльн. Армейские и флотские контакты регулярно и широко освещала пресса Речи Посполитой, подчеркивая их теплоту. Даже предназначенный для провинциального читателя «Dziennik kresowy», издававшийся в Гродно, 4 июля 1935 года на первой странице поместил снимок Адольфа Гитлера, мило беседующего с группой польских морских офицеров, якобы случайно встреченных им, так гласит подпись, в берлинском аэропорту.

В рамках культурного обмена в Германии прошла выставка польского искусства, побывавшая почти в двух десятках немецких городов. Посетил ее и Гитлер. Многие польские актеры театра и кино, например, знаменитые в те годы Ян Кепура и Пола Негри — такой псевдоним был у звезды немого кино Барбары Аполонии Халупец — делали активную творческую карьеру и в Рейхе. Когда Йозеф Геббельс запретил привлекать к киносъемкам Полу Негри по подозрению, что у нее еврейские корни, в дело вмешался сам фюрер, которому она очень нравилась, снял все вопросы, поэтому актриса до начала войны успела сыграть разные роли еще в десятке германских фильмов. По настоянию властей обеих стран, отмечает Радослав Голец, все делалось для того, чтобы «переломить многовековую недоброжелательность поляков к немцам и наоборот». Было подписано и соглашение о взаимодействии полицейских структур, для чего в мае 1937 года Гитлер принимал и польского министра юстиции Витольда Грабовского. Происходил и молодежный обмен, в ходе которого гитлерюгендовцы и польские скауты гостили одни у других в лагерях по обе стороны границы.

Весьма красноречивым свидетельством того, что Гитлер очень напрягался в деле обработки Польши и ее главных людей, поскольку она была для него чрезвычайно важна и нужна — особенно на первом этапе его власти в Третьем рейхе, — стала реакция фюрера на смерть маршала Пилсудского, случившаяся 12 мая 1935 года. Уже утром 13 мая корреспондент газеты «Kurjer Warszawski» передавал из Берлина, что «смерть маршала Пилсудского вызвала здесь глубокое впечатление». Как прозвучавшие радиокоммюнике, так и комментарии печатной прессы, сообщал он, «несут в себе ноту живого сочувствия и сожаления», о скончавшемся польском Начальнике говорится как о борце за свободу Польши, о его больших заслугах перед страной. Выражением «специального почтения памяти маршала Пилсудского является факт, что канцлер выдал поручение вывесить приспущенные до половины мачты флаги на всех главных правительственных зданиях, в том числе на здании канцелярии канцлера Рейха». Фактически был объявлен государственный траур. Корреспондент польской газеты уточнил, что в Германии делается подобное только «для почитания главных руководителей государства, это значит президентов или монархов». Польское телеграфное агентство тоже сообщало, что несмотря на воскресенье, на которое выпала смерть маршала Пилсудского, а также на то, что такая весть поступила в Берлин поздним вечером — около 23 часов, польское посольство, редакции берлинских изданий сразу же были засыпаны вопросами, соответствует ли информация действительности. Ведущая газета Рейха «Völkischer Beobachter» поместила эту новость «на главном месте и в траурной рамке», подчеркнув, что «невосполнимая утрата, случившаяся для польского народа, вызвала и во всей Германии высочайшее сочувствие». Телефонные линии между Берлином и Варшавой были настолько перегружены, что «даже для срочного разговора нужно было ждать не менее часа».

В своих вечерних выпусках польская пресса информировала читателей, что «вся Германия сочувствует сегодня Польше в связи с потерей великого государственного человека и патриота». Такое суждение, отмечалось специально, можно встретить в любой немецкой публикации, «посвященной памяти умершего маршала». Их же весьма и весьма много, издания буквально «переполнены комментариями и статьями», рисующими историю его «подвижной и неутомимой жизни от ранней молодости до последней минуты», все подчеркивают его «героический патриотизм, которым была наполнена вся его жизнь, посвященная борьбе за свободу отчизны, а затем укреплению ее державности и внутренней сплоченности». Его оценивают как «национального героя, не имеющего себе равных в Европе», как человека железной воли, жившего, по мнению «Berliner Zeitung», например, только ради Польши и не знающего компромиссов. Был он к тому же «прирожденным начальником». Газета «Deutsche Allgemeine Ztg.», усомнившись, можно ли с полной уверенностью утверждать, что «маршал Пилсудский был другом Германии», тем не менее напомнила, что «это был первый европейский государственный муж, который понял и смог оценить новую Германию и, несмотря на всякие интриги, решился пойти путем разрядки с Германией». Во всех публикациях подчеркивался «именно этот шаг умершего маршала как шаг, наиболее достойный с немецкой точки зрения». Еще более определенно, сообщала польская пресса, высказалась «Völkischer Beobachter»: «Новая Германия склоняет свои флаги и штандарты перед гробом этого великого государственного деятеля, который впервые имел мужество открытого доверия и полного союза с национал-социалистическим Рейхом».

Гитлер в связи с кончиной польского Начальника направил в Варшаву два соболезнования. Одно адресовал польскому президенту и уведомлял главу Речи Посполитой, что он сильно «тронут известием о смерти маршала Пилсудского». По словам фюрера и канцлера, «вместе с польским народом и немецкий народ оплакивает смерть этого великого патриота, который через свое полное сотрудничество с немцами оказал большую услугу не только нашим странам, но и неоценимую помощь в успокоении Европы». Второе соболезнование ушло жене Пилсудского Александре. В нем Гитлер писал, что «печальная весть о смерти супруга, Его Превосходительства маршала Пилсудского», ранила его очень глубоко. В заключение следовало уверение, что его образ фюрер навечно сохранит «в своей благодарной памяти».

Но этим траурные жесты в Берлине не завершились. Заседание германского рейхстага, на котором Гитлер намеревался выступить с программной речью о новой внешней политике и мерах по перевооружению страны, тоже было отложено «в связи с кончиной маршала Пилсудского», а на 17 мая запланирована специальная «официальная траурная церемония» в берлинском соборе Святой Ядвиги. Поучаствовать в ней пожелало столь много важных в германской столице людей, что храм не в состоянии был всех вместить, потому были «выданы именные карты почти на 3000 лиц». Впоследствии немецкие средства массовой информации сообщили, что на молебен «о душе маршала Пилсудского» прибыли «канцлер Рейха Адольф Гитлер, министр иностранных дел фон Нейрат, министр рейхсвера фон Бломберг, министр пропаганды др. Геббельс, министр труда Сельдте, министр продовольствия Дарре, министр коммуникаций Эльц-Рюбенах, имперский министр др. Франк, жена премьера Геринга, главнокомандующий сухопутными войсками генерал фон Фрич, командующий военно-морскими силами адмирал Рёдер, члены дипломатического корпуса, а также многочисленные представители правительственных сфер». Присутствие жены Геринга объясняется тем, что сам Герман Геринг — второе после Гитлера лицо в Рейхе, глава рейхстага и правительства Пруссии — убыл в Польшу на реальное погребение Пилсудского.

Символические похороны в Берлине начались с того, что «на входе в собор канцлера Рейха приветствовал посол Речи Посполитой Липский, который сопроводил канцлера и тех, кто сопутствовал ему, к зарезервированным для них местам». Воспользовавшись еще одной оказией, «канцлер вновь выразил послу Липскому свои личные соболезнования по поводу кончины маршала Пилсудского». Стены и своды собора, отмечается в сообщении, были покрыты черной тканью, как и все кресла и скамейки. В течение молебна Гитлер сидел рядом с символическим гробом Пилсудского. Перед собором была выстроена рота почетного караула. Добавим в этой связи, что в подобного рода религиозных церемониях Гитлер больше никогда не участвовал. Общегерманский траур следующий раз объявлялся только после поражения вермахта под Сталинградом в феврале 1943 года. Еще один — после гибели гауляйтера Вильгельма Кубе, ликвидированного в Минске в сентябре 1943 года в собственной спальне взрывом часовой мины, положенной прямо в его кровать горничной Марией Мазаник, связанной с минским подпольем и советской разведкой. Мина была заложена так, что Анита — жена Кубе, ночевавшая с мужем в одной постели, от взрыва не пострадала, отделалась лишь перепугом и прожила 98 лет.

Почему Гитлер был столь благодарен Пилсудскому за подписание декларации? Довольно откровенно, хотя и осторожно, пояснил это уже упоминавшийся профессор Войцех Матерский, работающий в Институте политических исследований Польской академии наук и посвятивший отношениям межвоенной Польши с СССР и другими соседями уже упомянутое почти восьмисотстраничное исследование «Na widece. II Rzeczpospolita wobec Sowietow 1918–1943 (В дозоре. Вторая Речь Посполитая в отношениях с Советами 1918–1943)». Название книги базируется на том самом многовековом представлении поляков о том, что они стоят на страже рубежей западной цивилизации, которым постоянно грозят «восточные варвары», о чем упоминал и Гитлер в беседе с послом Речи Посполитой Юзефом Липским в ноябре 1933 года. Книга является довольно основательным исследованием действий руководства Речи Посполитой между Первой и Второй мировыми войнами, в целом анализом ситуации в Европе, что и дает повод ссылаться на нее в поисках ответа на поставленный вопрос. По словам Матерского, «для Германии соглашение с Польшей имело, прежде всего, характер прецедента… Отсюда тот темп, который был придан использованию польской инициативы, направленной на политическое сближение». Если отбросить словесные экивоки, то процитированное означает, что для Гитлера главным был прорыв политической и военной блокады, в которой Рейх очутился после ухода из Лиги Наций и с женевской конференции по сокращению и ограничению вооружений, созванной Советом Лиги Наций. Еще более важным стало для него то, что одна из сторон военных клещей, опасно сжимавших Германию с запада и востока, не только отваливалась, но и предложила сотрудничество и взаимопонимание. Вчерашний недруг вдруг превратился в приятеля. Кроме того, польско-германская декларация значительно ослабила французские возможности воздействия на Третий рейх, так как ради создания тех клещей именно Франция приложила столько политических и военных усилий. Фактически, благодаря Пилсудскому, военный союз Франции и Польши приказал долго жить, о чем польский министр Юзеф Бек в присутствии известной парижской журналистки Женевьевы Табуи сообщил своему парижскому коллеге Луи Барту, прямо заявив ему: «Вы нам больше не нужны».

События стали развиваться так, что Гитлер сразу же после подписания декларации начал резко наращивать военные расходы. Если в предшествующем польско-германскому соглашению году они составляли четыре процента государственного бюджета, то в год его подписания — уже восемнадцать, через два года — тридцать девять, через четыре — половину всех расходов. Спустя лишь год фюрер громогласно заявил, что вообще прекращает соблюдение статей Версальского договора, которые ограничивают Германию во всем, что касается ее вооруженных сил, заодно сообщил, что увеличивает армию сразу в пять раз, что намерен восстановить военно-воздушные и военно-морские силы, тяжелую артиллерию. Рейхсвер был переименован в вермахт. Еще годом позже Гитлер ввел свои войска в демилитаризованную по условиям Версальского мира Рейнскую область, что, по утверждению многих историков, и стало прологом Второй мировой войны. Всего через два месяца после январской беседы Германа Геринга с Юзефом Пилсудским в Варшаве — 16 марта 1935 года — фюрер нацистов заявил о «восстановлении военного суверенитета Рейха». Он ввел также всеобщую воинскую повинность, переименовал рейхсвер в вермахт и начал резко наращивать его воинский состав, численность которого даже в мирное время должна была составлять уже 800 тысяч человек — в восемь раз больше, чем предусматривали условия Версальского договора, на которые главный нацист попросту перестал обращать внимание. При таком развороте германский вермахт становился почти в три раза больше войска Речи Посполитой. Полковник польской артиллерии и доктор исторических наук Ян Цялович, обратившись к тем временам, пришел к выводу, что 1935 год стал годом начала катастрофы для Европы. И для Польши тоже, которой, как потом оказалось, предстояло быть первой жертвой в той катастрофе.

Курсом Маршала — к финишу Польши…

Возвращаясь к тем годам, стараясь понять, почему все произошло так, как произошло, неизбежно приходишь к вопросу, чем все-таки руководствовался маршал Пилсудский, уделив свое «особое внимание» отношениям с Германией, несмотря на то, что она уже стала нацистской. Даже если действительно в Польше и во всей Европе абсолютно никто не знал, какие замыслы таятся в его голове, невозможно исходить из того, что никаких планов на будущее у Начальника Речи Посполитой не было. В данном случае уместным будет напомнить, что формально такая должность была упразднена еще в 1922 году после избрания Габриэл Нарутовича первым президентом Польши, но фактически ею до конца своих дней руководил Юзеф Пилсудский, не оглядываясь ни на кого. Это его «осенила» идея выйти непосредственно на Гитлера, минуя Министерство иностранных дел Рейха, а заодно и свое, для заключения столь неожиданной для всех польско-германской декларации. Допустить, что маршалу вовсе не были известны настроения и представления, касающиеся Германии и ее места в глобальном мироустройстве, доминирующие в политических, особенно военных кругах этой страны после прихода к власти нацистов, никак невозможно. Всеми фибрами чувствуя, что от Гитлера и его сподвижников исходит очень большая опасность, он и предлагал Парижу — своему главному союзнику — зажечь так называемую превентивную войну, дабы пресечь нацистское зло на его «государственном старте». Кроме того, вряд ли ему не было ведомо и суждение о Версальском договоре, высказанное известным французским военачальником Фердинандом Фошем сразу после его подписания. С этим французским, а заодно британским и польским маршалом он был знаком лично, более того, награждая его польским крестом «Virtuti Militari», Пилсудский снял знак названного ордена с собственного мундира и приколол к мундиру Фоша. А Фердинад Фош был убежден в том, что Германия неизбежно постарается вернуть потерянные в Первой мировой войне территории, заключенный в Версале мир является лишь перемирием, рассчитанным на двадцать лет. К моменту выбора, который встал перед Юзефом Пилсудским после прихода нацистов к власти в Германии, полтора десятка лет, отмеренных Фошем, уже пролетело.

Трудно поверить, будто не знал польский маршал и о том, что «главной целью вооружающегося III Рейха в 30‑е годы ХХ столетия был конфликт с СССР», мимо чего не прошел и современный польский журналист Вольдемар Ковальски в своем отклике на выпуск в Польше книги уже цитированного германского историка Рольфа-Дитера Мюллера «Враг стоит на востоке. Гитлеровские планы войны против СССР в 1939 году». Более того, в первом же абзаце своей публикации по этому поводу пан Вольдемар напомнил, что «Адольф Гитлер, как минимум, до весны 1939 г. рассчитывал на совместный удар на Восток», — такой вывод, по его мнению, неизбежно следует из анализа, произведенного Рольфом-Дитером Мюллером. Но если главный враг для Гитлера — это Россия, если кратчайший путь к ней ведет через Польшу, потому и Речи Посполитой не миновать зла, неизбежного при вспышке большой драки, тогда что именно Юзеф Пилсудский упорно стремился положить в основу взаимоотношений с Третьим рейхом после того, как Париж — главный союзник — отказал ему в превентивном ударе? Ответ на такой вопрос теперь не выглядит столь уж большой тайной, если внимательно присмотреться к историческим фактам и попытаться разложить их, как говорится, по полочкам. Начнем с того, почему польский маршал, сделав резкий поворот, первым в Европе пошел на подписание фактически приятельского соглашения с нацистским фюрером — с тем, с кем совсем недавно не на шутку собирался воевать и к тому же призывал своих союзников. В основу такой «раскладки» положим по преимуществу польские источники.

Многие нынешние историки в Речи Посполитой упорно утверждают, что заключение польского пакта с Гитлером якобы стало результатом не только правильной оценки текущих европейских реалий, но и далеко идущего стратегического предвидения, даром которого обладал Юзеф Пилсудский. По мнению того же Войцеха Матерского, реалии подводили маршала к тому, что «для Польши подписание совместного соглашения о ненападении существенным способом выровняло бы ослабление безопасности границ с Германией, вызванное ее выходом из Лиги Наций», а заодно «возвратило бы пошатнувшееся состояние равновесия между восточным и западным соседями». В Варшаве, отмечает историк, отторжение Лиги Наций, сделанное Германией, истолковали так, что Гитлер больше не намерен «молиться» на международные соглашения, посему зыбкость западной польской границы, не признанной Рейхом, значительно возрастает. Отсюда, дескать, проистекла одна из главных необходимостей для принятия польских решений: их суть состояла в том, чтобы по возможности обезопасить западные рубежи Речи Посполитой.

Если же перейти к предвидению маршала Пилсудского, то, оказывается, Варшаве мнилось еще и опасение, что «международное неприятие Гитлера и Третьего рейха могло оказаться преходящим, что и подтвердил дальнейший ход событий, и если бы польский МИД не смог довести дело до подписания декларации, такая возможность была бы отодвинута на целые годы». Из сказанного проистекает, что не случись тогда политическая дальнозоркость Пилсудского, то Польше для налаживания упущенной дружбы с Рейхом потом пришлось бы догонять не только Англию с Италией, но даже Литву с Эстонией и Латвией, которые впоследствии — уже в 1939 году — тоже подписали договоры с нацистской Германией. Потому, подчеркивает Войцех Матерский, «базируя безопасность государства на договорной дипломатии… Речь Посполитая не могла позволить себе подобный риск» и первой проявила инициативу. Если следовать обозначенной линии дальше, то получается, что Сталин был совсем плохо соображающим в политике персонажем, так как на заключение с Германией договора о ненападении он пошел самым последним.

Однако Войцех Матерский все-таки признает, что главные польские ожидания не оправдались, подписанная декларация на самом деле означала не усиление, а «ослабление безопасности границ с Германией», поскольку в ней не оказалось как раз того, «что для польской дипломатии было самым важным» — признания нерушимости существующих рубежей. Если же так, то еще острее становится вопрос, почему маршал Пилсудский, не увидев в предложенном Берлином тексте декларации столь нужного для его страны пункта, все же пошел на ее принятие? Чем он предпочел руководствоваться, единолично определяя внутреннюю и внешнюю политику второй Речи Посполитой, лишь изредка советуясь с соответствующими комиссиями сейма? Как уточняет в этой связи Войцех Матерский, его «огромный авторитет и созданная после мая 1926 года система власти позволяли ему действовать автономно».

Политика фюрера, конечно же, требовала от Пилсудского действий. Другое дело, каких и в союзе с кем. Рассчитывать только на польские силы ему было, конечно же, вряд ли возможно. В таком случае, не являлся ли призыв немедленно ударить по Германии своеобразной «проверкой на вшивость» для французов? Да и не подтолкнул ли польского маршала отказ, полученный из Парижа, к действиям иного порядка, тем более, что его неудовлетворенность этим союзником тоже нарастала, еще в 1932 году из Польши была удалена французская военная миссия? Ведь если противоречия с новым германским Рейхом станут более острыми, то что при подобном повороте событий светит Польше, к мнению которой не очень-то прислушивается даже главный союзник!? Тогда какой резон для Речи Посполитой делать ставку только на него — на Францию!? Такая проблема, без сомнения, занимала маршала Пилсудского больше всего. Можно не сомневаться, польский Начальник слышал и то, о чем втихаря, на ушко твердили друг другу многие крупные политические персонажи, полагавшие, что коллективная Европа позволит Гитлеру воевать только с одной страной — Советским Союзом. Помогли маршалу сделать такое заключение и перипетии, связанные с его «разведывательными усилиями» в Париже, и хитросплетения в международных договорах на сей счет, касающиеся ответа на вопрос, кто и кому в данном случае обязан помогать. Но если нацистский лидер мог безнаказанно рассчитывать только на войну с Советским Союзом, если для него кратчайшая дорога к СССР из Германии шла через Польшу, то на этой почве перед Пилсудским, тоже настроенным сугубо враждебно по отношению к восточному соседу, неизбежно вставала дилемма: оказаться с одной связке с откровенно агрессивным Гитлером или же стать его жертвой, на что тоже могли согласиться и те на западе Европы, на кого он рассчитывал. Встав перед такой дилеммой, польский маршал начал усиленно искать то, что тогда называлось и теперь называется в Польше третьим путем. И, как ему показалось, он нашел такой политический курс. У него вызрела идея направить нацистского фюрера в сторону ненавистного Советского Союза, но по тому военному маршруту, на котором не будет Речи Посполитой. Сказанное означало, что следовало побудить Гитлера сначала обратить внимание на Австрию, овладение которой значительно укрепит Третий рейх, затем — на Чехословакию, что усилит его еще основательнее, а из Праги более зримой и лакомой становились Румыния, Болгария… Подчинив их, можно двигаться на СССР более широким фронтом. Польша, в соответствии с такой идеей, останется в стороне от боевых действий, Гитлер не тронет ее еще и потому, что Речь Посполитая не вредила, не мешала ему в самое трудное для него время сразу после прихода к власти в Германии, даже помогала окрепнуть.

Предположению, что Гитлер предпочтет именно такой вектор приложения своих усилий, способствовали и другие соображения маршала Польши. В частности, Пилсудский объяснял своим подчиненным, что фюрер нацистов менее опасен для Речи Посполитой, нежели предшествующие немецкие руководители, потому, что он по своему происхождению австриец, а не пруссак, значит, не питает к полякам традиционной для пруссаков ненависти. Ему в самом деле будет интереснее южное и юго-восточное направление, он сконцентрирует свои намерения на родной ему Австрии, а затем на Чехословакии, Румынии, Болгарии, даже на Турции. То, что подобного рода немецкие аппетиты принесут серьезные опасности и несчастья для перечисленных соседей, в расчет Пилсудским не принималось. Да и с какой стати ему было переживать за ту же Чехословакию, если польский маршал называл ее не иначе, как искусственным детищем Версальского договора. Возможность избрания Гитлером как раз «южного маршрута» допускали и в других странах. Узнав о подписании польско-германской декларации, в Италии, во главе которой стоял дуче Муссолини, еще не во всем соглашавшийся с фюрером, тоже сочли, что «пакт подтверждает большую заинтересованность Рейха делами на южном направлении, нежели на северо-востоке».

Сыграли свою роль, конечно же, и собственные русофобские настроения польского Начальника. И не только у маршала, а и у реализаторов его политики после кончины Пилсудского. Сразу после подписания польско-германской декларации во время той самой беседы с французским министром иностранных дел Луи Барту, свидетелем которой была журналистка Женевьева Табуи, глава польского МИДа Юзеф Бек выразился более чем откровенно: «Что касается России, то я не нахожу достаточно эпитетов, чтобы охарактеризовать ненависть, какую у нас питают к ней!» Наличествовал и еще один момент, сыгравший весьма важную роль в отвороте от Франции и, не исключено, во всем процессе формирования польской внешней политики после прихода Гитлера к власти в Германии. Принимая в Варшаве французского министра иностранных дел Луи Барту, маршал Пилсудский не стал скрывать своего недовольства, что «на всем протяжении истории французы никогда не испытывали достаточного уважения к польской нации». Тем самым он давал открытым текстом понять, что нахождение на второстепенных ролях в Европе его не устраивает, а чтобы его намек был более понятным, чем все может обернуться для Парижа, столь же открыто маршал добавил: «Мы восхищены нашими первыми соглашениями с Гитлером». Высказанное восхищение, без сомнения, тоже содержало надежду, что Берлин — новый партнер — проявит к Польше больше почтения и благодарения, нежели прежний, иначе незачем было связываться с ним и подписывать пакт, столь неоднозначно воспринятый в Европе.

Все перечисленные резоны заслуживают того, чтобы не оставить их в стороне, но есть и еще один довод, тоже проливающий изрядный свет на выбор, сделанный польским маршалом. Не исключено, что был в числе главных. Пилсудский исходил еще и из того, что перехитрит нацистского фюрера. Начальник Речи Посполитой о себе был весьма высокого мнения, даже иногда жаловался, что ему не повезло с поляками, так как «поляки — народ прекрасный, только люди — курвы». Еще до того как Пилсудский стал главным человеком в Польше, напоминают в своей книге о нем Томаш и Дарья Наленч, он писал своей жене Александре, что «большинство людей в мире так безгранично глупы». По его мнению, «вероятно, 999 из 1000 детей рождаются с задатками на глупость». Себя же он трактовал иначе. Уже в ранней молодости в одном из писем еще своей первой любви Леонарде Левандовской он утверждал, что воспитатели внушили «мне веру в мои способности и, что из этого вытекает — в необычное мое предназначение». С течением лет, пишут Томаш и Дарья Наленч в своей книге о маршале, Пилсудский, рассуждая о соотечественниках, позволял себе произнести, к примеру, то, что из его уст прозвучало и на съезде легионеров в Калише в 1927 году: «Я выдумал множество красивых слов и определений, которые будут жить и после моей смерти и которые заносят польский народ в разряд идиотов». Даже главе правительства он мог сказать, что «есть вещи, которые вы, поляки, не в состоянии понять». Затем добавить: «Сколь много мне удалось бы сделать, правь я другим народом».

Столь «подчеркнутое отмежевание», пришли к выводу Томаш и Дарья, «напоминало образ мышления монарха-самодержца». В беседе с известным политиком Артуром Сливиньским маршал даже пожаловался: «Не знаю, почему Бог указал мне жить в Польше». Тогда же он изрек и более жесткие слова: «Я не раз думал о том, — говорил он, — что, умирая, я прокляну Польшу. Сегодня я осознал, что так не поступлю. Когда я после смерти предстану перед Богом, я буду его просить, чтобы он не посылал Польше великих людей». Далее последовало еще одно пояснение: «Что польский народ дает великим людям и как к ним относится! Еще неизвестно, была ли бы создана без меня Польша! А если бы была, то сохранилось ли бы это государство? Я знаю, что я сделал для Польши!» Таким образом, сформулировали вывод Томаш и Дарья Наленч, «в мозгу Маршала рождались мысли о неблагодарности поляков — мелких и подлых людишек», а заодно «возникало чувство вседозволенности, собственной непогрешимости».

В русле подобных суждений можно предположить, что вряд ли Юзеф Пилсудский был лучшего мнения и о своих соседях-германцах. На Гитлера же он смотрел как на политика, только начинающего на свою деятельность на главном государственном уровне. Образно говоря, в этом смысле видел он в нем как раз ефрейтора, а не маршала и даже не бригадного генерала, потому и исходил из намерения обвести его вокруг своего уже большого политического пальца. Вскоре такой довод зазвучит даже официально, в частности, из уст польских чиновников, представляющих свою страну за рубежом. Сотрудники посольства Речи Посполитой в той же Франции на полном серьезе убеждали своих иностранных коллег, что польский «Старик не даст его перехитрить». Любопытным в этом смысле представляется и утверждение польского военного атташе во Франции полковника Е. Блешинского, который повторял, что «польско-немецкий союз преследует более серьезные цели, чем нормализацию польско-немецких отношений», а маршал Пилсудский не позволит «себя обмануть молодому Гитлеру, он его использует для крупной политической игры, о чем мы только в будущем узнаем».

Однако польский вклад в создание в Европе ситуации, приведшей к Второй мировой войне, состоял не только в том, что Речь Посполитая сломала столь нежелательные для нацистского Рейха военные «клещи», начав затем активнее с ним торговать, проводить совместные военные учения, демонстрировать свое расположение к Берлину другими способами. Не менее значимыми для фюрера Германии стали и польские старания, направленные на то, чтобы не возродилась система коллективной европейской безопасности. Польша делала настолько сильный акцент на двусторонних, билатеральных, как тогда говорили варшавские политики, связях с соседями, и не только со своими соседями, что «обязательства польско-французские и польско-румынские», например, она ставила куда выше многосторонних. Даже в «ключевых для безопасности страны польско-французских отношениях маршал стремился к тому, чтобы альянс с Францией делать независимым от ослабляющих его эффективность третьих факторов, в особенности от Совета Лиги Наций». Коллективную безопасность он считал иллюзией, подчеркивает и Войцех Матерский. К сказанному этим историком добавим еще раз, что Гитлеру тоже не нужен был коллективный фронт государств, противостоящих его реваншистским устремлениям, как та же Лига Наций, из которой он уже увел Германию.

Для подтверждения совпадений в польских и германских представлениях о политической ситуации в Европе и стараниях повлиять на нее продолжим ссылаться на названного автора, который, разумеется, в своей книге защищал позицию Варшавы, но ничего не смог поделать с упрямыми фактами. Начнем с так называемого Восточного пакта, попытки заключить который в Европе предпринимались в течение трех лет. Суть его состояла в том, чтобы путем укрепления статус-кво, созданного Версальским миром, ограничить возможности затеянного нацистами военного реванша Германии. Идею подобного договора еще осенью 1933 года выдвинул французский министр иностранных дел Жозеф Поль-Бонкур. Предполагалось, что его подпишут Германия, Латвия, Литва, Польша, СССР, Финляндия, Чехословакия и дадут обязательство не нападать друг на друга. Предполагался и вариант, согласно которому Франция и СССР должны будут прийти друг другу на помощь в случае агрессии. Скорее всего, подразумевалось, что атаковать Францию может Германия, а СССР — Польша. Впервые тезисы будущего договора Поль-Бонкур изложил в беседе с полпредом СССР Валерианом Довгалевским, который, как утверждает тот же Войцех Матерский, сразу же предложил распространить его действие и на дальневосточный регион, где советские границы проверке на прочность уже упорно подвергались Японией, однако Поль-Бонкур такое далеко идущее дополнение отверг. Тем не менее, к концу декабря советский МИД сообщил, что «СССР выражает согласие на участие в том договоре Бельгии, Франции, Чехословакии, Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии, а также некоторых других государств, но с обязательным участием Франции и Польши».

Франция, в свою очередь, стремилась включить в пакт Германию, поскольку без нее «возникнут сложности с уже имевшей соглашение с Берлином Варшавой», в котором польская столица видела «безопасность Речи Посполитой», опять напоминает Войцех Матерский, добавляя, что польско-немецкая декларация в таком случае даже могла потерять свое значение, потому у французов с самого начала возникли опасения, что Польша на это не пойдет. Советская разведка тоже доносила в Москву, что «франко-польской дружбе, видимо, приходит конец». Свидетельством тому был «оскорбительно холодный прием, который был оказан Барту при его прибытии в Варшаву» еще в апреле 1934 года. Не помогло французскому министру в этом смысле и то, что он назвал «Польшу великой державой», а также отметил равенство Польши и Франции в двустороннем политическом союзе. Из уст маршала Пилсудского высокий гость из Парижа услышал еще и то, что польский лидер «не видит возможности при теперешней диктатуре в Германии запретить ей осуществлять равноправие в вопросе о вооружении». Кроме того, уточнил он, «изменившееся положение в Восточной Европе поставило особые задачи перед Польшей, для решения которых Польша должна сохранить за собой свободу действий».

Москва получала сообщения многих информаторов, что «Польша относится к числу противников Восточного пакта. Правда, так же, как и Германия, она не дала до сих пор решительного ответа и старается выиграть время, но все же отрицательное отношение польского правительства к Восточному пакту не оставляет никаких сомнений. Польская печать открыто пишет, что Восточный пакт направлен непосредственно против сферы государственного влияния и интересов Польши, что Польша отходит на задний план, становится инструментом политики других. Первую скрипку играют Франция и СССР». На такое главный человек в Варшаве согласиться не мог. Отдельный агентурный материал информировал наркома обороны СССР маршала К.Е. Ворошилова о выводах, сделанных помощником германского военного атташе в Варшаве капитаном Кинцелем, который видел, что в «польском офицерском корпусе, по крайней мере среди высших офицеров Варшавы, отмечается явно выраженное антирусское настроение, усилившееся в последний год». В беседах с этим немцем польские армейские командиры часто заговаривали и об «общем противнике на востоке». К тому времени в Варшаве уже знали, что в Германии «весь рейхсвер, от высшего генерала до последнего солдата, честно и твердо стоит за Гитлера. Именно поэтому рейхсвер не проявил никаких колебаний в вопросе присяги к Гитлеру». Тем не менее, извещался Иностранный отдел Главного управления государственной безопасности СССР еще в сентябре 1934 года, «руководящие польские круги держат курс на максимальное сближение с Германией». Посему «Польша Восточного пакта не подпишет и выйдет из Лиги Наций», как это сделала Германия. В том же, что касается связей с Советским Союзом, то «польская дипломатия будет делать все усилия к тому, чтобы удержать хорошие взаимоотношения с СССР до начала дальневосточной войны». Надежды на вспышку такой войны в Варшаве были значимыми.

Еще через месяц тот же Иностранный отдел ГУГБ СССР получил «от серьезного польского источника» извещение, что «Польша в своей внешней политике в настоящий момент исходит из глубокой уверенности, что война между СССР и Японией наступит в недалеком будущем и что это обстоятельство, в свою очередь, послужит сигналом для коренных перемен в Европе». Речь Посполитая «отрицательно относится к Лиге Наций, так как последняя служит только интересам великих держав». Она, по примеру Германии, «не приемлет многосторонних гарантийных пактов», а ту политику, которую проводит Франция, «считает ошибочной», потому и «решила договорится непосредственно с Германией, воспользовавшись нынешним тяжелым положением последней». В Варшаве исходят из того, что «если бы Польша присоединилась к французской политике сближения с СССР, она превратилась бы во второстепенный фактор международной политики». Речь Посполитая добивается постоянного места в Совете Лиги Наций и, если его она не получит, грозит выходом из Лиги Наций, что всего год назад сделала Германия. Варшава выступает против вступления СССР в Лигу Наций, видя в этом «ослабление своей позиции». Восточный пакт, по ее мнению, «преследует цель окружения Германии Францией и СССР», в таком плане Польша «превратилась бы в орудие франко-советской политики». Посему Речь Посполитая «как можно дальше будет тянуть с ответом по вопросу Восточного пакта, желая как можно дольше скрыть свои истинные намерения». В польской столице убеждены, что «война между Японией и СССР неизбежна и начнется не позже 1935 года».

В то же время Польша «верит в твердое положение Гитлера; она также уверена, что Гитлер справится с трудностями внутреннего характера и добьется осуществления своих планов в отношении присоединения к Германии всех земель, населенных немцами (Австрия, часть Швейцарии и Чехословакии). Польша будет поддерживать Германию в вопросе аншлюса и ревизии трактатов». В настоящий момент между Польшей и Германией ведутся в Берлине переговоры о совместных действиях в Европе на случай осложнений на Дальнем Востоке, уведомлял информатор. В Речи Посполитой самые влиятельные «люди из правительственного блока, как Славек, Матушевский, Коц, Свитальский, Шетцель, Радзивилл, Маковский и др. стоят за военный союз с Германией и в лице представителей польской армии встречают поддержку этой цели». О политическом весе людей с названными фамилиями говорит хотя бы то, что Валерий Славек вскоре возглавит польское правительство. Упомянутый в приведенном списке Януш Франтишек Радзивилл — сторонник Юзефа Пилсудского, депутат сейма, затем сенатор — любопытен не только тем, что был одним из наибогатейших магнатов в Польше. Он родился в Берлине и был правнуком Антония Генрика Радзивилла — композитора и виолончелиста, гитариста, певца, с которым охотно общались знаменитый поэт Иоанн Вольфганг фон Гете, столь же знаменитые композиторы Людвиг ван Бетховен, Фридерик Шопен, Феликс Мендельсон. Его берлинской дворец был фактическим центром музыкальной жизни в прусской столице. Одновременно Антоний Генрик являлся прусским генерал-лейтенантом, женатым на племяннице прусского короля Фридриха II Великого, первым и последним князем-наместником Познаньского княжества, включенного после Наполеоновских войн в состав Пруссии. В его берлинском дворце по решению Отто фон Бисмарка впоследствии разместилась Канцелярия Германской империи. В ней до 1939 года работал и обитал Адольф Гитлер.

Двусторонние контакты Третьего рейха и Речи Посполитой с момента подписания польско-германской декларации получили весьма бурное развитие не только на верхнем политическом уровне. Уже в первую годовщину ее существования советские разведчики сообщили наркому К.Е. Ворошилову об «отправке в Польшу германских штурмовиков для строительства на польской территории укреплений и ангаров». Согласно уведомлению, поступившему 28 января 1935 года, «в течение ноября и декабря 1934 г. было отправлено из Германии в Польшу 10 групп штурмовиков общей численностью 523 человек. Сопровождающими групп были польские представители, возможно, польские офицеры». Поступали уже и более тревожные вести. Начальник Разведуправления Красной армии Я.К. Берзин специальным письмом информировал маршала К.Е. Ворошилова о том, что командование германской армии «вполне восприняло внешнеполитическую установку Гитлера — Розенберга о необходимости войны с СССР и в этом направлении идет подготовка рейхсвера. Рейхсвером разрабатывается только северо-восточный план войны, т. е. совместно с Польшей и Финляндией, с германским десантом в Прибалтике. Существует полная договоренность с ген. штабами Польши и Финляндии в том направлении, чтобы начать войну только после того, как японцы нападут на СССР».

На таком фоне возможность подписания Восточного пакта становилась все более иллюзорной. Первой идею заключения этого многостороннего договора пакта отвергла Германия, о чем ее министр иностранных дел Константин фон Нейрат проинформировал посла Польши Юзефа Липского в беседе, состоявшейся еще 13 июля 1934 года. В тот же день польский министр Юзеф Бек сказал немецкому послу Гансу-Адольфу фон Мольтке, что и «для польской внешней политики более важной является польско-германская декларация, нежели иллюзорно укрепляющий ее безопасность восточный пакт. Потому правительство РП (Речи Посполитой. — Я.А.) не намерено участием в сомнительных комбинациях нарываться на рискованную пользу, которая из них вытекает». Во время разговора с М.М. Литвиновым во время одной из встреч на европейских политических полях польский министр опять же «очень сдержанно отреагировал на согласованный за его спиной замысел», ограничившись выражением сомнения в том, что «Берлин согласится войти в такого рода комбинацию», пишет Войцех Матерский. При этом, подчеркивает польский историк, Юзеф Бек опять «не скрывал своего разочарования тем, что Париж маргинализирует роль Польши в системе союзов для Восточной Европы». Похоже, это было самым болезненным моментом для Варшавы, упорно стремящейся играть вовсе не второстепенную роль на континенте.

Войцех Матерский поясняет, что в предложенном пакте руководство польского МИДа усмотрело только видимость пользы от того, что в случае угрозы для Польши на помощь поспешат «все государства региона на основе автоматизма обязательств». И еще Варшаве казалось, что пакт не только «ослаблял с таким трудом достигнутую разрядку в отношениях с СССР и Германией», но и создавал фундамент для «вмешательства окрестных стран в польские внутренние дела». Особая опасность виделась в Красной армии, которая, продолжим цитирование названного автора, «в случае каких-либо замешательств в балтийских странах или в Чехословакии, «неся им помощь», под этим предлогом вступила бы на польскую территорию и, возможно, навсегда». Так же могли поступить и немецкие войска. Тогда «роль Польши в европейской политике подверглась бы полной маргинализации и была бы приравнена к роли Литвы». Подобное приравнивание для варшавских политиков являлось просто оскорбительным, с миниатюрной Литвой у Польши по-прежнему не было даже дипломатических отношений, но и Каунас — тогда литовская столица — не желал их иметь из-за отнятого у литовцев Вильнюса, что поляки совершили в 1920 году. Повод для беспокойства виделся Варшавой и в том, что «в случае конфликта с Германией… французские гарантии заменялись бы гарантиями СССР», а это в Речи Посполитой «расценивалось, скорее, как угроза, нежели польза».

В то же время Бек об отношении к идее Восточного пакта четко высказывался только в беседах с германским послом фон Мольтке. Во время встреч с дипломатами других стран он «лавировал, избегал ясных деклараций, особенно с французами, не желал брать на себя неприязнь за перечеркивание концепции, признанной Парижем панацеей от всех угроз мира в Центральной и Восточной Европе». К тому времени «в Париже, похоже, господствовало убеждение, что Бек вступил в сговор с Гитлером и вместе они ведут игру воображений, чтобы убить идею пакта». Французский посол в Польше Жюль Лярош «дошел до угроз, что под нажимом общественного мнения французское правительство может пойти на денонсацию военного союза с Польшей». Но и они не подействовали на варшавских руководителей. В сентябре последовало сразу три возражения против подписания пакта — одно от Рейха, два от Польши. В Берлине «отвергли возможность подписания какого-либо многостороннего договора о взаимной помощи в условиях, когда Германия по-прежнему дискриминируется в сфере вооружений». В Варшаве высказались против «участия Чехословакии и Литвы в предложенном соглашении», кроме того, «поставили под сомнение все задуманное, если в нем не будет участвовать Германия».

Не поспособствовало делу подписания такого договора и подключение Лондона, предложившего несколько видоизмененную формулировку пакта. Ради нее британский министр иностранных дел Энтони Иден съездил в Москву, куда английские руководители такого ранга после революции не наведывались еще ни разу, затем побывал в Берлине и Варшаве. В Москве ему удалось убедить Сталина в том, что взаимопомощь, предусмотренная пактом, должна носить не автоматический, а «факультативный» характер, то есть не обязательный, может оказываться только после дополнительных консультаций, а вот из Берлина и Варшавы Идену пришлось уехать ни с чем. Лондонское предложение там не было принято, поскольку оно «угрожало «растворением» польско-германской декларации в массе подобных соглашений о ненападении». Во время встречи Юзеф Пилсудский и Энтони Идена «старался переубедить, что советская Россия представляет собой значительно большую угрозу для европейского мира, нежели Германия». Даже соглашаясь с утверждением, что Советский Союз является слабым государством, «маршал акцентировал иррациональность (истеричность) поведения советских властей в сфере отношений с заграницей, что — по его мнению — создает для Польши серьезную опасность, большую, нежели со стороны куда больше обличаемого Третьего Рейха». После отъезда британского министра Юзеф Бек подвел своеобразную черту под длившимся довольно долгое время процессом, заявив, что «практически Восточный пакт можно считать похороненным».

Не поддержало польское руководство и проект Западного пакта, подписантами которого собирались стать Франция, Англия, Бельгия с намерением распространить его действие и на Польшу с Чехословакией. Главная цель такого договора состояла в том, чтобы гарантировать «нерушимость территорий и границ». Но в Варшаве не пожелали гарантий внешних рубежей Чехословакии. Отвергнут был и тот вариант Западного пакта, который предполагал включение в число его участников и Польши, и Германии. Притом отвергнут, несмотря на то, что, по мысли Войцеха Матерского, заключение договора «было равнозначно признанию роли Речи Посполитой как великой державы, государством, равным по значению, политическому и военному потенциалу остальным подписантам возможного пакта». Правда, на признание Польши великой державой требовалось согласие Германии, куда специально, дабы почуять, что на сей счет думают в Берлине, завернул Юзеф Бек по пути из Женевы в январе 1937 года. Однако «результат проведенного в столице Третьего Рейха зондажа не был ободряющим». Почему? Не будет ошибкой, если сказать, что нацистский Рейх не нуждался в Польше, от которой могло что-то заметно зависеть в Европе, тем более зависеть в поведении Германии на европейском политическом пространстве. Не нашло поддержки в Варшаве и пришедшее из советской столицы предложение сделать санкции Лиги Наций обязательными для исполнения. Войцех Матерский отмечает в этой связи, что польский министр не «считал возможным дать Лиге прерогативы, непосильные для исполнения». Как и его учитель-маршал, Юзеф Бек тем самым дал понять, что он лучше остальных членов этой международной организации видит, какие действия ей по силам, а какие являются неподъемными.

Первый зарубежный официальный визит после смерти маршала Юзефа Пилсудского, напоминает Войцех Матерский, глава польского МИДа в начале июля 1935 года совершил в столицу нацистского Рейха. Еще перед отъездом в Берлин Юзеф Бек заявил, что «желает продолжения политики польско-германского сближения». Свою позицию он пояснил тем, что «идеологические положения политики Третьего рейха менее опасны для Польши, нежели политика Шреземана (глава МИД Веймарской Республики, предшествовавшей нацистскому Рейху. — Я.А.), опираемая на категории стратегические и потребности хозяйственные». Пресса обеих сторон уделила визиту Юзефа Бека самое пристальное внимание. Уже в день его прибытия — 3 июля — она констатировала сердечность, с которой встречали в Берлине польского министра — «специального мужа доверия светлой памяти маршала Пилсудского» — и не забыла напомнить, что Польша «совершила первый пролом в окружении Германии». Нацистская «Völkischer Beobachter» подчеркнула, что «германское общественное мнение с сердечной симпатией приветствует» прибытие польского министра, поскольку отдает «себе отчет о его большом участии в деле мира, начатом умершим маршалом Пилсудским, а также канцлером Гитлером». За этим последовало утверждение: «Мы убеждены, что пребывание одного из ближайших сотрудников маршала Пилсудского во всех смыслах будет способствовать дальнейшему укреплению отношений между Польшей и Германией».

Уже в день приезда Юзефа Бека в Берлин — 3 июля — официальное информационное бюро Рейха опубликовало следующее коммюнике, не оставленное без внимания и польской прессой: «Сегодня в 10.45 польский министр иностранных дел в сопровождении посла Польши Липского нанес визит министру иностранных дел Рейха барону фон Нейрату в резиденции Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе». Визит, что следует из коммюнике, был кратким, поскольку «длился 15 минут». Сразу после этого «мин. Бек с послом и министром иностранных дел Рейха пешком направился к Канцелярии Рейха, где их торжественно приветствовала стража, взяв оружие на караул. Адъютант фюрера и канцлера Рейха Брюкнер принял гостей у входа и проводил их к фюреру». Назавтра — 4 июля — «Kurjer Warszawski», процитировав и упомянутое коммюнике в своем утреннем выпуске, уведомил своих читателей, что состоялось две встречи Гитлера и Бека. Притом «первая беседа проходила с глазу на глаз и длилась два часа». На второй — послеобеденной — «присутствовали посол Липский и министр иностранных дел фон Нейрат», а длилась она уже два с половиной часа. В перерыве между ними «в 13.30 министр иностранных дел Рейха фон Нейрат дал завтрак в честь министра Бека и его супруги. В обеде приняли участие посол Липский и ряд высоких представителей аппарата иностранных дел Рейха». В целом же «в течение дня переговоры министра Бека продолжались почти пять часов». Вечером того же дня «в 20.30 канцлер Гитлер дал в честь министра иностранных дел Бека обед в здании Канцелярии Рейха. В приеме участвовали с польской стороны посол Липский, директор кабинета министра Лубеньский, советник посольства РП Любомирский, а также польский военный атташе Шиманьский. С германской стороны присутствовали министр иностранных дел Рейха фон Нейрат, премьер (Пруссии. — Я.А.) Геринг, министры Бломберг и Геббельс, посол фон Риббентроп, посол Германского Рейха в Варшаве фон Мольтке, а также ряд высоких представителей из правительственных кругов». Но и на этом жесты доброжелательства не закончились, ибо после обеда «во дворе Канцелярии Рейха начался концерт», который, как подчеркивал «Kurjer Warszawski», тоже состоялся по распоряжению канцлера.

На следующий день Юзеф Бек «от имени правительства РП возложил венок к памятнику немецким солдатам, погибшим в мировой войне». Это был «огромный венок из белых и красных гвоздик, перевязанных лентой цветов польского флага». Сопровождал главу польского МИДа военный министр Рейха Бломберг, а перед возложением его приветствовал командир роты почетного караула, которая затем перед гостем прошагала торжественным маршем. Затем «завтрак в честь канцлера Гитлера» дал польский посол в Германии Юзеф Липский. В нем приняли участие «прусский премьер Геринг, военный министр Бломберг, а также министры Рейха Геббельс и Дарре», в целом в нем «приняло участие 33 персоны». Перед зданием посольства собралась «толпа публики, горячо приветствующей канцлера, мин. Геринга и Геббельса», не упустил и это отметить корреспондент Польского агентства печати. После завтрака в посольстве «министр Бек вместе с женой, послом Липским и сопровождающих его особ отправился в пущу Шорфхайд в 60 километрах от Берлина». Там у Геринга была вилла, в которой он «по-хозяйски принимал польских гостей», а заодно «показал им и государственный заповедник». В конце дня «в 11.30 министр Бек с семьей выехал в одну из курортных местностей южной Германии». И на этот раз на вокзале его провожали министр иностранных дел Рейха фон Нейрат, канцлера Германии представлял государственный секретарь Майснер, от имени МИДа попрощаться прибыл государственный секретарь фон Бюлов, директор дипломатического протокола Рассевич, директор восточного департамента Мейер, советник фон Лирес, многочисленные представители прессы, что с явным удовольствие перечислило польское издание. Варшавскому гостю было уделено максимум внимания.

Главная нацистская газета «Völkischer Beobachter», комментируя итоги визита, констатировала, что «польско-германское сближение было не минутным эпизодом, как первоначально утверждалось за границей, а скорее твердой консолидацией». Превалировало такое суждение и в прессе других европейских стран, о чем сообщали и польские издания. Корреспондент парижской газеты «Paris soir» не случайно заключил, что Берлин приготовил польскому министру грандиозный прием. Рассказывая о европейской реакции на этот визит, польская пресса заметила, что почти все ведущие французские издания посвятили ему публикации, из которых вытекало, что «польско-германская дружба скорее крепнет, а не ослабевает». Газета «Le Temps» не удивилась «горячему приему, приготовленному польскому министру, поскольку германское правительство помнит, что главным образом благодаря подписанию договора от 26 января 1934 года Германия избежала отчуждения в Европе, так же как благодаря любезности Польши удалось Германии окончательно похоронить проект общего восточного пакта, основанного на взаимопомощи». Вдобавок это издание пришло к выводу, что внешняя политика Речи Посполитой стала «предметом совещаний в Замке», то есть в Бельведере, где работал Пилсудский, а не в МИДе, и проистекала из «личных склонностей и симпатий отдельных государственных мужей». Невозможно оставить в стороне и еще один вывод «Le Temps», суть которого в том, что «возвращение Германии к ничем не ограниченной свободе вооружений ставит Польшу перед ситуацией, полностью отличающейся от той, которая существовала в момент подписания договора Гитлер — Липский». Такая смена положения достаточна для того, чтобы на ней была сконцентрирована «забота польской общественности о собственной безопасности». Газета «Echo de Paris» тоже подчеркнула эволюцию «которая произошла в течение полутора лет в польско-германских отношениях». Суть ее в том, что «кооперация с гитлеровским Рейхом теперь является главным объектом дипломатии Белого Орла». Французские журналисты внимательно отслеживали ситуацию, складывающуюся в политике Речи Посполитой. Та же «Le Temps» пером своего берлинского корреспондента тоже отметила, что «целью визита польского министра является главным образом консолидация польско-германского сближения». В течение полутора лет, прошедших с момента подписания, «польско-германский трактат не переставал крепнуть и шириться, набрав в очах немецкого и польского народов, а равно и в европейском мнении, такую высоту, которая никому и не снилась во время его подписания».

Внимательными были и некоторые польские публицисты и аналитики. Уже в своем вечернем выпуске от 4 июля 1935 года тот же «Kurjer Warszawski» на первой полосе опубликовал статью за подписью «В.К.» под заголовком «Вольные руки на Востоке», которая начиналась с суждения, что «вся немецкая дипломатия основана теперь на том, чтобы вдребезги разбить понятие единства европейского мира, разделить Европу на отдельные миры — Запад и Восток и оставить Германии в том втором свободные руки». Не преминул автор подчеркнуть, что «теория такой дипломатии со всей открытостью изложена в книге «Майн кампф», а ее практическую сторону «уже два года демаскирует нам повседневная жизнь».

Суждение, что наступил новый период в отношениях с Германией, распространялось в польской общественной среде по всей Речи Посполитой. К примеру, провинциальный «Dziennik kresowy» — это значит окраинный — 5 июля поместил публикацию под красноречивым названием «Подтверждение польско-германской дружбы». Назавтра тоже на первой странице «Dziennikа…» набранные крупным шрифтом заголовки утверждали, что «согласование взглядов Польши и Германии — результат визита мин. Бека в Берлин», что достигнуто «взаимное удовлетворение обеих сторон». В текстах публикаций пояснялось, что состоявшиеся «беседы показали значительное совпадение взглядов», приводились слова Бека о том, что пожелания Гитлера, касающиеся «прочности польско-немецкого пакта, нашли сильный отклик в Польше», а также, что «с польской стороны существует искреннее желание дальнейшего углубления соседских отношений с Германией», ведь «с момента подписания польско-германской декларации от 26 января 1934 года мы значительно продвинулись вперед по пути взаимно познания и понимания». Эта же газета 7 июля 1935 года опубликовала снимок Бека перед почетным караулом вермахта и цитату из «Völkischer Beobachter», констатировавшую, что в результате «официального визита польского министра в Берлин оба правительства могут с удовлетворением утверждать, что политика взаимопонимания во всех смыслах оказалась эффективной», более того, «обе стороны живут стремлением ее дальнейшего расширения». Из Берлина в Варшаву, признают и современные польские историки, ведавший иностранными делами министр Речи Посполитой вернулся «убежденным в искренности уверений Гитлера в том, что касалось мирных намерений его политики по отношению к Польше».

К тому времени прогерманская позиция главных лиц Речи Посполитой из тайны превращалась в разочарование для советского руководства, хотя оно все еще воздерживалось от резких комментариев. Москва получала информацию, проливающую все более определенный свет на польскую политику. Своеобразный восклицательный знак в этом деле поставила раздобытая советскими разведчиками копия датированного 19 мая 1936 года письма Главного управления национальной безопасности Министерства внутренних дел Франции, направленного в Военное министерство этой страны. В письме говорилось «об отбытии министра иностранных дел Польши Ю. Бека из Женевы в Берлин на личном самолете Г. Геринга». Для французского генералитета то уведомление из МВД, скорее всего, стало еще одним доказательством «существования тайных статей в польско-германской декларации», отметил в этой связи и Войцех Матерский в своем исследовании. Но, можно полагать с большой долей уверенности, не только для французского военного и политического бомонда. И не только по этому красноречивому поводу.

Глядя на ситуацию с тем сближением, всплывает все больше оснований для вывода, что Герман Геринг — вторая персона, еще раз повторим, в Рейхе после Гитлера — регулярно наведывался в Польшу поохотиться не только за четвероногими обитателями Беловежской пущи. Те приезды для советской разведки тоже не были большим секретом, она уделяла им пристальное внимание и о них, случалось, узнавала еще до их начала. В феврале 1937 года в донесении «О поездке Геринга в Польшу» начальник разведуправления Красной армии С.П. Урицкий сообщал маршалу К.Е. Ворошилову, что, «по полученным от достоверного источника сведениям», Геринг приезжает в Речь Посполитую 16‑го числа названного месяца. После заявленной «охоты» в Беловежской пуще он «возвратится в Варшаву, где у него состоится встреча с Беком». Однако, отмечал С.П. Урицкий, польские газеты по указанию охранки «не называют даты приезда Геринга» — охранкой в тогдашней Речи Посполитой называли службу внутренней безопасности. Бросается в глаза и то, что слово «охота» в донесении взято в кавычки. Даже из этого неизбежно вытекало понимание, что она как раз и была не главным занятием рейхсминистра во время его наведываний Польши.

Чуть больше чем через неделю — 25 февраля 1937 года — тот же комкор С.П. Урицкий информировал К.В. Ворошилова, что «состоявшаяся 16 февраля с.г. года беседа Геринга с Рыдз-Смиглы, на квартире последнего, велась вокруг выдвинутого Герингом вопроса об установлении польско-германского военного сотрудничества». Из последующих строк следовало, что линии двустороннего взаимодействия обозначал именно рейхсмаршал. Он прямо «поставил перед Рыдз-Смиглы вопрос о постройке через коридор германской железнодорожной линии и автострады, соединяющей Германию с Восточной Пруссией». В ходе беседы Геринг также специально «подчеркнул, что Данциг должен быть германским», правда, с мало прикрытой издевкой добавил, что «не теперь», притом с «добровольного» согласия Польши». Откажитесь, дескать, сами, дабы не пришлось вас понуждать. Далее Геринг в той беседе подвел Рыдз-Смиглого к главному для Рейха выводу, состоявшему в том, что «единственный выход из создавшегося кризиса является война против СССР» (Так в тексте. — Я.А.). При этом рейхсминистр назвал и «премию», которую в результате агрессии против Советского Союза может получить Речь Посполитая. Ею «для Польши будет Украина», а «для Германии — Советский «север». В другом сообщении на сей счет прямо сказано и о том, что в ходе тех переговоров «Геринг напирал» на Рыдз-Смиглого.

Ответ польского маршала Эдварда Рыдз-Смиглого, данный германскому рейхсмаршалу Герману Герингу во время той квартирной встречи, С.П. Урицкий пообещал выяснить. И сдержал слово, установив, что Рыдз-Смиглы, который поначалу «давал уклончивые ответы или молчал», все-таки недвусмысленно заявил Герингу, что «Польша в войне 1921 г. достаточно ясно показала, как она относится к коммунизму и советскому правительству. Он повторил, что в случае конфликта Польша никогда не окажется на стороне большевиков». Далее главный военный в Речи Посполитой сказал, что «считает своей задачей придерживаться политической линии, установленной маршалом Пилсудским, и что вследствие этого он не намерен изменять политику, проводимую в отношении Германии». Ровно через месяц — 25 марта 1937 года — тот же С.П. Урицкий направил И.В. Сталину и В.М. Молотову подробную «запись беседы Геринга с Рыдз-Смиглы, полученную нами от агента, занимающего ответственное положение в Министерстве иностранных дел Польши». Тогда, следовало из записи, рейхсмаршал Герман Геринг недвусмысленно дал понять маршалу Эдварду Рыдз-Смиглы, что ему велено сообщить руководству Речи Посполитой следующее:

— канцлер Гитлер поручил ему самым категорическим образом подчеркнуть, что он теперь в большей, чем когда бы то ни было, степени является сторонником политики сближения с Польшей и будет ее продолжать;

— Германия не нападет на Польшу и не намерена отнимать у Польши коридор. Нам коридор не нужен… Доказательств, подтверждающих его слова, он дать не может — все зависит от того, верят ли его словам или нет. Германия верит, что Польша не собирается отобрать у нее Восточную Пруссию и часть Силезии, точно так же и Польша может быть вполне уверена, что Германия не намерена отнимать у нее что бы то ни было из ее владений;

— новая Германия уже никогда не вернется к русофильской политике. Необходимо всегда помнить, что существует большая опасность, угрожающая с востока, со стороны России, не только Польше, но и Германии. Эту опасность представляет не только большевизм, но и Россия как таковая, независимого от того, существует ли в ней монархический, либеральный или другой какой-нибудь строй. В этом отношении интересы Польши и Германии всецело совпадают.

Далее последовали жесткие условия, сформулированные Гитлером:

— с германской точки зрения Польша может вести подлинно независимую политику только при условии взаимных дружественных отношений с Германией. При таких условиях Польша может рассчитывать на помощь Германии, которая усматривает гораздо большие выгоды в ведении по отношению к Польше дружественной политики, чем наоборот;

— все изложенное свидетельствует о необходимости согласования политики Польши и Германии. Если остаются еще какие-нибудь недоразумения, то их необходимо со всей искренностью рассмотреть, как это имело место в отношении данцигского вопроса, который удалось окончательно урегулировать. Необходимо установить более близкое сотрудничество между армиями, а также в экономической и культурной области. Этим путем в течение короткого времени можно будет добиться полного урегулирования отношений.

И вновь в ответ «маршал Рыдз-Смиглы подчеркнул, что он решил продолжать политику, начатую маршалом Пилсудским. По его мнению, польско-германские отношения неизменно развиваются в положительном смысле. Он надеется, что темпы этого развития будут постоянно возрастать». Специальное уточнение опять гласило, что «в случае конфликта Польша не намерена стать на сторону СССР, и по отношению к СССР она все более усиливает свою бдительность». В свою очередь «Геринг заявил, что он счастлив, что услышал это заявление из уст маршала и что он сможет передать его канцлеру Гитлеру». Для него становилось ясным, что условия, сформулированные в Берлине, в Варшаве будут приняты безоговорочно. Со смертью Юзефа Пилсудского никаких изменений в польской внешней политике не произойдет, а это на тот момент было для Рейха самым главным. Таким образом, вслед за министром иностранных дел Юзефом Беком уверения в этом сделал главный военный руководитель в Речи Посполитой маршал Эдвард Рыдз-Смиглы, который в кругу должностных лиц да и в польском общественном мнении на тот момент котировался даже выше президента Игнацы Мосьцикого. Неписанное «завещание» маршала Пилсудского оставалось в силе, а из него недвусмысленно проистекало, что — еще раз сошлемся на исследование Войцеха Матерского — наиважнейшим для польской внешней политики оставалось противодействие Востоку.

Тогда как продолжала реагировать в сложившейся ситуации советская столица? К приведенным словам варшавского историка добавим его же констатацию, что «действия польской дипломатии воспринимались в Москве — по крайней мере создавалось такое впечатление — как наступательные, враждебные». Руководители СССР в своих беседах с политиками и дипломатами третьих стран уже «не скрывали мнения о Речи Посполитой как о сателлите Третьего Рейха, говорили о тайном польско-германском соглашении, имеющем целью уничтожение Советского Союза, о планах германо-польско-румынского вторжения». Советская пресса, напоминает Войцех Матерский, называла польский МИД варшавским филиалом господина Геббельса, а Бека — коммивояжером фирмы «Гитлер и К°». Газеты Советского Союза титуловали Речь Посполитую фашистским государством. Правда, не чурались подобного рода определений и средства массовой информации Центральной и Западной Европы, особенно издания центристского, тем паче левого толка. Не помешает в этой связи напомнить и о том, что определение «фашистское государство» прилипло к Польше даже раньше, чем к Германии. По аналогии с Италией, во главе которой стоял Бенито Муссолини. Возможно, случилось подобное еще и потому, что глава Польши маршал Пилсудский обладал ничуть не меньшей властью в своей стране, чем дуче — вождь фашистов в Италии.

Подталкивали к такой терминологии и другие нюансы в польско-германских отношениях и в польской внутренней политике. К примеру, создание двусторонней комиссии по сближению законодательства Третьего рейха и Речи Посполитой. Дошло дело и до того, что за невежливое высказывание о Гитлере в Польше стали давать тюремное заключение. Так, в частности, случилось с журналистом Артуром Трункхардом. В октябре 1934 года на судебном процессе в городе Рыбник он был приговорен за это к десяти месяцам лишения свободы. Верховный суд Речи Посполитой, напоминает об этом время от времени и современная польская пресса, объяснил вынесенный приговор тем, что «публикации Трункхардта оскорбляли Вождя и Канцлера Адольфа Гитлера как главу немецкого государства и могут замутить дипломатические отношения между двумя соседскими государствами, основанные на международных правилах». При этом Верховный суд после приведенных слов не преминул тогда отметить неопровержимость того, что «Вождь и Канцлер Адольф Гитлер пользуется в среде граждан Германской Империи безграничным почтением и необычным обожанием». В последующие два года состоялось еще четыре процесса с таким же обвинением названному журналисту, в результате которых «сумма» вынесенных ему приговоров составила два года тюремного заключения. Подобного же рода наказание постигло и весьма популярного тогда в Польше эстрадного певца Дон Эля, который со своими концертами приезжал и в Советский Союз. Побывал в тюрьме и редактор виленского журнала «Polonia» М. Пустельник. Владелец одного из варшавских аптечных складов Нухим Хальберштадт громких слов на сходках по поводу фюрера нацистов не произносил, но в своем ответе на предложение одной немецкой компании вступить с ней в деловой контакт написал, что не сделает этого, пока «Гитлер со своими голодранцами» правит в Германии. Письмо было вскрыто на границе с Рейхом и направлено в соответствующие структуры Речи Посполитой. В сентябре 1936 года судья Ляшкович приговорил старика Нухима к десяти месяцам тюрьмы. От более длительного срока его спас довольно почтенный возраст.

Нухим Хальберштадт в придачу был евреем, а еврейский вопрос сильно сказывался на образе довоенной Польши. Вряд ли будет преувеличением допустить, что антисемитизм в той Речи Посполитой не уступал германскому. Еврейские погромы в ней начались раньше, чем в германском Рейхе, в котором они развернулись после знаменитой «хрустальной ночи» с 9 на 10 ноября 1938 года. По данным Еврейской энциклопедии, уже в 1935 году погромы евреев состоялись в польских Сувалках, Одживуле, в 1936‑м — в Минске-Мазовецком, Мысьленице, Перткове-Трыбунальском, Плоньске, Сероцке, в 1937‑м — в Высоко-Мазовецком, Ченстохове, Конецполе, Каменьске, Жарках, Радомском, Пшедбуже, Дзялошине, Опочно, Новом-Мясте, Ясенувке, Стоке, Дыбеке, Браньске-Подлясском, Пшитыке, Быдгоще, Влоцлавеле, Люблине, Ломже… Приведенный список не полон. Были и смертельные исходы в ходе тех погромов — около сотни, чего не отрицают и польские источники. Если заглянуть в историю еще немного глубже, то можно увидеть, что еврейскими погромами было «окрашено» и само рождение второй Речи Посполитой. Наступление польских войск на восток во время так называемой польско-советской войны 1919–1921 годов очень часто сопровождалось именно таким действием. Наиболее жестокими, с многочисленными жертвами, погромы были в Вильно, Гродно, Лиде, Орше. В начале марта 1919 года в Пинске вступившими польскими военными сразу же было расстреляно более четырех десятков раввинов, застигнутых во время молебна. В мае того же года в Вильно даже местная пресса начала задаваться вопросом, когда уже еврей сможет «выйти на улицу, не боясь, что из-за его носа выпотрошат ему кишки, снимут с пальцев кольца, отнимут деньги».

В довоенной Польше дошло до того, что евреям, владевшим торговыми точками, было в официальном порядке предписано указывать на вывесках свои фамилии. Надо полагать, чтобы погромщики не ошиблись и не разгромили магазин, находившийся в собственности поляка. Обычными были и призывы к покупателям игнорировать торговые заведения, принадлежащие сторонникам веры Моисеевой. Экономическая война с евреями — это нормально, провозглашал тогда не кто-нибудь, а сам премьер-министр Речи Посполитой Фелициан Славой-Складковский. Присутствовал антисемитизм и в учебных заведениях, где практиковались «гетто в аудиториях», «скамеечное гетто», когда в школах, университетах студентам и учащимся еврейской национальности полагалось сидеть отдельно от других — на задних левых скамейках. В 1937 году такой «учебный порядок» в Польше был официально утвержден на министерском уровне. Квота на прием евреев в высшие учебные заведения постоянно уменьшалась, в их студенческих билетах ставилась специальная печать.

Есть исторические основания сказать, что польский антисемитизм имел еще более глубокие корни. Роман Дмовский утверждал даже, что в разделах первой Речи Посполитой виновны тоже евреи: мол, если бы их было меньше, этого не произошло бы. Известный британский политик Дэвид Ллойд-Джордж в своих воспоминаниях констатировал, что во второй Речи Посполитой — в межвоенной Польше — «установилась общая дискриминация еврейского меньшинства во всех без исключения сферах». Его современник и земляк видный экономист Джон Кейнс исходил из того, что в Речи Посполитой «жидожерство является единственным промыслом», о чем сообщает английский историк Норман Девис в своей книге «Божье игрище. История Польши». В Лиге Наций прозвучало прямое заявление представителя Речи Посполитой о том, что польское правительство намерено «избавиться, по крайней мере, от 2,5 миллиона из общего числа 3,25 миллиона евреев». В Варшаве вызревали планы выселения иудеев на Мадагаскар. На том острове для изучения обстановки в 1937 году побывала специальная делегация во главе с бывшим адъютантом маршала Пилсудского майором Мечиславом Лепецким. По словам весьма известного в те годы польского поэта Чеслава Милоша, «польская антисемитская одержимость… достигла уровня психоза и абсолютного сумасшествия». Ситуация «дозрела» до того, что посол Речи Посполитой Юзеф Липский во время очередной встречи с Адольфом Гитлером пообещал ему прекрасный памятник в Варшаве в случае, если он найдет «приемлемое решение» еврейского вопроса.

В том, что касается выстраивания отношений Речи Посполитой с Советским Союзом, Варшава официально утверждала, что ее главная цель — баланс в контактах с восточным и западным соседями. Этот тезис очень часто, если не чаще всего, повторяется и современными польскими историками, государственными и общественными деятелями. Для характеристики того, к чему польская столица стремилась в реальности, в какую сторону реально клонилась чаша политических весов, приведем еще несколько высказываний Войцеха Матерского. Оказывается, несмотря на благозвучные заявления, на самом деле «министр Бек охотно видел бы ограниченное сотрудничество с советской федерацией», притом «настолько ограниченное, чтобы оно не портило достигнутый уровень отношений второй Речи Посполитой с Германией». Выполнявшие его установки послы Польши в Москве сначала Юлиуш Лукасевич, затем Вацлав Гжибовский — особенно он — тоже исходили из того, что надо продолжать политику «видимости улучшения отношений с Советами». Все это означало только одно: равновесие в отношениях Польши с западным и восточным соседями предполагалось лишь на словах.

Как тогда складывались контакты Польши с другими ее соседями? Ответ Войцеха Матерского краток и конкретен: «Пилсудский, а затем и Бек действительно игнорировали чехословацкий фактор… Отношения с Чехословакией оставались плохими, с Литвой — фатальными». Все прохладнее становились связи Польши и с другими балтийскими республиками, кроме того, появилась и «не полезная тенденция в позиции традиционно дружественной Польше Румынии». В Бухаресте начали предостерегать Польшу от «возрастания германского влияния, которое уже проникает и во внутренние отношения и может со временем стать вредными для союза с Румынией». Тем не менее, в польской внешней политике ничего не менялось. Министр Бек был по-прежнему «осознанно убежден», что «ее основы, установленные маршалом, можно продолжать, подбирая только тактические средства, в меру воспринимаемые обычными людьми, чтобы не совершить опасной ошибки». По утверждению Войцеха Матерского, именно так министр сформулировал свою задачу перед президентом, премьером, коллегами по правительству, что было всеми ими воспринято с полным пониманием. Его позиция значила многое, так как тогда было «трудно ставить под сомнение практически бесспорную роль полковника Бека как креатора польской внешней политики». Юзеф Пилсудский, даже мертвый, продолжал руководить Польшей. В происходивших событиях искали подтверждение верности пути, избранного покойным маршалом и упорно реализуемого его министром иностранных дел. К примеру, занятие Гитлером демилитаризованной зоны на Рейне в начале марта 1936 года было истолковано в качестве доказательства правильности суждений Пилсудского о неэффективности многосторонних соглашений.

Никаких возражений по поводу входа германского вермахта в рейнскую зону Польша не высказала. Как еще до этого высказался Юзеф Бек в беседе со своим заместителем Яном Шембеком, «в случае возможного нарушения Германией демилитаризованной Рейнской сферы… это можно будет интерпретировать так, что это нарушение не создает для нас так называемый casus foederis в рамках польско-французского альянса». Иными словами, оно не рассматривалось как повод для вступления в силу обязательств по союзному договору с Францией. Такое свое толкование обязательств Бек изложил и в беседе с Ноелем — новым французским послом в Речи Посполитой, добавляет Матерский, делая при этом весьма важное уточнение: «Польская пресса в комментариях на эту тему в целом разделяла немецкую аргументацию». Настолько разделяла, что «ее тон вызвал возмущение французского дипломата», у которого сложилось впечатление, будто «сам министр Бек редактировал распространенное полуофициальным агентством «Искра» коммюнике по вопросу Рейна, уделив главное внимание сохранению спокойной, правильной атмосферы в отношениях с Берлином». При этом польский историк признает, что «введя войска в демилитаризированную Рейнскую область, Третий рейх нарушил… прежде всего, Версальский договор, являющийся основой мирного устройства на континенте».

Через четыре месяца — в июле 1936 года — во время приема верительных грамот от нового польского посла в СССР Вацлава Гжибовского из уст заместителя наркома иностранных дел СССР Николая Крестинского прозвучала «исключительно недипломатичная фраза» о том, что Советский Союз «проводит антигерманскую, антияпонскую, антиитальянскую политику», а «Польша ведет диаметральную политику, стараясь ослабить Лигу Наций, перечеркивая попытки создания коллективной безопасности». По главной сути «Польша находится в орбите германской политики». Вацлав Гжибовский никаких контраргументов не смог привести, поскольку, признает Войцех Матерский, «советская политика с 1934 года действительно была антигерманской, а в отвержение Восточного пакта вклад Варшавы был несомненным». В том же июле 1936 года польская дипломатия не поддержала и «советской акции в Лиге Наций, предлагающей автоматическое введение санкций против агрессора», напоминает историк. Не вызвало возражений Варшавы и вступление вермахта в Австрию 12 марта 1938 года, хотя оно стало еще более «болезненным ударом по Версальскому миру». Оказывается, польский министр иностранных дел еще в начале года был уверен, что такое случится, о чем он и поведал для Бенито Муссолини во время своего визита в Италию. Дуче был весьма удивлен. Но еще 23 февраля о том, что Польша отреагирует на аншлюс Австрии именно так, Юзеф Бек сказал и в своей беседе в Германом Герингом.

Глава польского МИДа предвидел также, что следующей жертвой Третьего рейха станет Чехословакия, подчеркивает Войцех Матерский, посему сделал специальное предложение на сей счет венгерскому регенту Миклошу Хорти, приезжавшему в феврале 1938 года в Варшаву. Оно заключалось в том, чтобы предусмотреть обоюдное «польско-венгерское взаимодействие на случай реализации тех предположений, прежде всего, на территории Словакии и так называемой Руси Подкарпатской». Министр исходил из той самой установки маршала Пилсудского, означавшей, что «поворот немецкой экспансии на юг отвратит заинтересованность Берлина в восточном направлении». Не исключено, что именно поэтому к поглощению Австрии и расчленению Чехословакии в Варшаве подготовились куда лучше, чем к ремилитаризации Рейнской зоны. Нет, о получении части Австрии или Пруссии речь в Польше в тот момент не шла. В прессе Речи Посполитой заговорили о «польском аншлюсе» другого рода, даже на уличных митингах раздались призывы «На Ковно!» — Каунас тогда был литовской столицей. Через пять дней после вступления вермахта в Вену «вице-министр Шембек направил литовским властям ультиматум с требованием в течение 24 часов установить с Польшей дипломатические отношения без всяких предварительных условий». На границе с Литвой была сконцентрирована 100‑тысячная армия.

Вот о чем извещал наркома обороны СССР маршала К.Е. Ворошилова и советский военный атташе в Польше П.С. Рыбалко — будущий маршал бронетанковых войск — в своей докладной записке, датированной 11 апреля 1938 года, ныне хранящейся в Российском государственном военном архиве. Четыре страницы плотного машинописного текста содержат информацию о том, как польское руководство усиленно старалось «показать общественному мнению мира, что Польша страна обиженная и ей необходимо если не помочь, то хотя бы не мешать готовить военную авантюру». Атташе сообщал также, что пограничному конфликту с Литвой предшествовала «поездка Бека в Берлин, приезд Геринга в Польшу и поездка его по нашей и Литовской (Так в тексте. — Я.А.) границе». Тогда «Геринг посетил укрепрайоны в Сарнах и Барановичи» (Так в тексте. — Я.А.). Помимо этого была «инспекционная поездка премьер-министра и министра внутренних дел генерала Славой-Сладковского с инспекторами армии по Литовской границе и посещение воинских частей, расквартированных в районах Ломжа — Гродно — Вильно — Барановичи». Газета «Nowa Prawda», которая «преждевременно выболтала правительственные планы захвата Литвы… была конфискована и немедленно закрыта, редактор запрятан в тюрьму».

Соседей-литовцев понуждали официально отказаться от Вильнюсского края, отторгнутого Польшей по итогам взаимной войны в 1919–1920 годах. Непосредственным толчком к новому раскачиванию польско-литовского конфликта, уточнял также военный атташе, «несомненно, послужил захват Гитлером Австрии», о чем Польша «заблаговременно была информирована». Аннексию Австрии она «приняла как должное», более того, говорится в докладной записке, Речь Посполитая «первая ликвидировала в Вене свое посольство». Оппозиционная польская пресса сообщала, что в ультиматуме литовскому руководству содержалось не только требование о срочном восстановлении нормальных дипломатических отношений, но и:

— о немедленном заключении военной конвенции и военного союза, получение в пользование одного порта в Мемеле или Паланге;

— о немедленном подписании экономического и таможенного соглашения, заключении торгового договора;

— о немедленном открытии железнодорожного, шоссейного, водного, воздушного, радио- и торгово-телеграфного сообщения;

— о предоставлении полной свободы действий польским меньшинствам в Литве, невмешательстве в их внутринациональные дела.

Заключительное требование состояло в том, чтобы «вопрос о Вильно считать исчерпанным», из литовской конституции следовало исключить пункт, в котором говорилось, что «Вильно является столицей государства». Политические ветры разносили по Речи Посполитой и утверждения, что ее главные люди — маршал Рыдз-Смиглы, генерал Славой-Сладковский и полковник Бек — поставили своей целью «либо захватить полностью Литву, либо добиться ее полного политического и военного подчинения». В Варшаве уже вслух называли Литву «польской Австрией». В столь острой ситуации литовские власти обратились за помощью в Париж, Лондон и Москву. Во французской столице польская акция была названа как «грубое выступление», которое «указывает на существование какого-то тайного соглашения Варшавы с Германией». В Москве уже назавтра послу Гжибовскому заявили, что «возможная акция Польши против Литвы вызовет серьезные осложнения» для страны, которую представлял слышавший такие слова дипломат. Получив советскую поддержку, правительство в Каунасе поступило пусть и половинчато, но все же по-своему: дипломатические отношения с Варшавой оно установило, но признавать справедливой аннексию своих земель не стало.

Еще более активно Речь Посполитая действовала в «чехословацком вопросе». За полторы недели до мюнхенского сговора, по условиям которого главы Франции, Великобритании, Италии дали Гитлеру согласие на раздел Чехословакии, Варшава через своего посла Казимежа Папе 21 сентября 1938 года предъявила Праге требование отдать Польше ту часть Тешинской Силезии, которая в 1920 году была включена в состав Чехословакии решением международного арбитража. В тот же день генеральный инспектор польских вооруженных сил маршал Эдвард Рыдз-Смиглы приказал сформировать специальную оперативную группу «Силезия» под командованием генерала Владислава Бортновского для вторжения на территорию южных соседей. Оно и случилось 1 октября — одновременно с вступлением гитлеровского вермахта в чешские Судеты. В Речи Посполитой такой шаг был воспринят как «огромный успех польской внешней политики». В ответ на советские протесты и обещание военной помощи чехословакам рейхсмаршал Герман Геринг и рейхсминистр Иоахим фон Риббентроп заверили Юзефа Бека, что их правительство «в случае польско-советского конфликта пойдет дальше, чем доброжелательное отношение». Польское участие в разрушении общего дома чехов и словаков проходило при полной поддержке Берлина.

Тот демонтаж Чехословакии не перестает удивлять до сих пор некоторыми аспектами. Ведь эта страна, которую на европейской политической карте так упорно не желали видеть ни Пилсудский, ни Бек, считая ее искусственным образованием Версальского договора, вовсе не слыла слабеньким государством. Во-первых, она имела хорошо развитую экономику, многие предприятия которой, например, та же «Шкода» или «ЧДК-Прага», украсили бы промышленный комплекс любой страны. Во-вторых, эта страна являлась европейским лидером в изготовлении и экспорте различных видов оружия и боеприпасов, ее удельный вес на мировом рынке средств ведения боевых действий составлял 40 процентов. Компания «Шкода», уточнял впоследствии Уинстон Черчилль, анализируя ситуацию перед Второй мировой войной, на тот момент производила больше вооружений, чем вся оборонная промышленность Великобритании. В-третьих, Чехословакия обладала обученной и хорошо вооруженной армией, численность которой после мобилизации могла превысить полтора миллиона человек. Некоторые источники приводят и более крупные цифры. Превосходство немцы имели только в самолетах. В-четвертых, на границе с Рейхом Чехословакия имела полосу весьма мощных железобетонных укреплений. Послевоенный президент уже социалистической Чехословакии генерал армии Людвик Свобода напоминал, что «пограничные укрепления были совершеннее хваленой немецкой линии Зигфрида или знаменитой французской линии Мажино. После захвата пограничных районов нацистские саперы пытались взорвать наши укрепления, но безуспешно». Гитлеровский фельдмаршал Кейтель, который к тому времени возглавил Верховное командование вермахтом, потом признавал, что на преодоление этой оборонительной полосы немцы могли потратить полгода, но неизвестно, преодолели бы ее или нет.

Тем не менее в последний день сентября 1938 года президент Чехословакии Эдуард Бенеш принял решение о капитуляции перед нацистской Германией. На специальном совещании у главы государства против нее выступили только три человека: дипломат Яромир Смутный, начальник канцелярии президента Прокоп Дртина и командующий Пражским военным округом генерал Сергей Войцеховский — уроженец белорусского Витебска, офицер русской императорской армии, за участие в Первой мировой войне отмеченный шестью орденами, отличившийся в сражениях с большевиками в Сибири, затем поступивший на военную службу в Чехословакии. Эдуард Бенеш, не спрашивая мнения парламента, предпочел капитуляцию, мотивируя свой выбор тем, что знает о каком-то тайном плане. Впоследствии чехи и словаки язвили, что под тем планом подразумевался аэроплан, на котором через несколько дней президент улетел из погибающей страны в Лондон.

Решение о расчленении Чехословакии, начавшееся с передачи нацистскому Рейху Судетской области, принимал не единолично Гитлер. В Мюнхен по этому поводу 29 сентября 1938 года на встречу с фюрером прибыли премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен, премьер-министр Франции Эдуард Даладье и премьер-министр Италии Бенито Муссолини. Назавтра эта тройка и фюрер и подписали соответствующий документ, к обсуждению которого представители Чехословакии не были допущены. Принадлежавшие до этого Чехословакии, но заселенные по преимуществу немцами Судеты отошли к Рейху. Спустя еще полгода немецкий вермахт оккупировал всю Чехию, на территории которой был создан германский протекторат Богемия и Моравия, а Словакии было позволено называться отдельным государством, разумеется, тоже подведомственным Берлину.

Польша в результате того раздела тоже получила желанную территорию, называемую Заользьем или Тешинской областью, на которую она претендовала еще при своем возрождении. Интересы второй Речи Посполитой, как следует из публикаций на эту тему, в Мюнхене представлял сам Гитлер, который даже жаловался, что ему по этому поводу пришлось изрядно поднапрячься. В таком случае упорно напрашивается и вопрос, почему в Мюнхен не были приглашены представители Польши, той самой Польши, которая все явственнее претендовала отнюдь не на второстепенное место хотя бы в центральной части континента? Есть основания предположить, что на ее отсутствии настоял Гитлер, с чем согласились Чемберлен, Даладье, Муссолини. Глава Рейха видел в Речи Посполитой не важную для Европы державу, не союзника, а своего вассала, военные силы и прочие возможности которого могут пригодиться ему при атаке на Советский Союз. Он соглашался много пообещать Польше, но все-таки как вассалу, а не союзнику, который может еще и стать в позу в удобном для себя случае. Остальные три участника встречи в Мюнхене не сочли нужным возражать.

Был и еще один момент, касающийся участия Польши в разделе Чехословакии и проливающий дополнительный свет на то, почему «Речь Посполитая оказалась вне коллегии, определяющей европейскую политику». Констатировав такое, Войцех Матерский обозначил нюанс, явственно опровергающий тех, кто твердит, будто намерение напасть на Польшу возникло у Гитлера только после подписания пакта Риббентропа — Молотова. Оказывается, об атаке на Речь Посполитую фюрер задумывался еще в 1938 году, но потом в Берлине решено было втянуть Польшу в затеянный раздел Чехословакии и тем самым заблокировать предполагаемую возможность «взаимодействия Варшавы и Праги на антинемецкой платформе». Гитлер и его генералы учитывали, конечно же, что Польша обладала одной из самых больших армий в Европе, а Чехословакия — далеко не последней, притом лучше всех других вооруженной. Их взаимодействие могло сломать реваншистские планы фюрера. Именно так трактовал ситуацию и советник германского посольства в Варшаве Рудольф фон Шелина, работавший, как потом выяснилось, не только на Рейх, но и на одну из западных разведок, из фондов которой происходили утечки и в Москву. Что помешало реализации обозначенных опасений Гитлера, связанных с возможным польско-чехословацким оборонным взаимодействием? Ответ вполне очевиден: нескрываемая неприязнь Пилсудского и его выучеников не только к восточному, но и к южному соседу.

После окончательного раздела Чехословакии, когда указом Гитлера от 16 марта 1939 года Чехия была превращена в «Протекторат Богемия и Моравия», объемы полученных Германией военных трофеев глава Третьего рейха назвал астрономическими. На воинских складах он заимел ресурсы, достаточные для обеспечения всем необходимым сорока дивизий. Только пулеметов было взято почти 44 тысячи стволов. Танки чешского производства потом оказались на острие ударных клиньев в ходе вторжения вермахта во Францию, Бельгию, Голландию, наличествовали они и в дивизиях, ударивших по СССР. Производством бронетехники, самолетов, пулеметов, пушек и прочего военного снаряжения, необходимого для ведения немцами боевых действий, чехи вполне усердно занимались вплоть до 5 мая 1945 года — даже тогда, когда Гитлер уже застрелился.

При разделе Чехословакии перепало кое-что из территорий и союзнице Третьего рейха Венгрии, получившей южные регионы Словакии и Подкарпатской Руси, которая теперь является Закарпатской областью Украины. В отношении словацких территорий разгорались аппетиты и у Польши. Как проистекает из шифротелеграммы полпреда СССР в Чехословакии С.С. Александровского, направленной в НКИД Советского Союза 29 октября 1938 года, поляки и Братиславе тогда выставили требования «по исправлению польско-словацкой границы». Речь Посполитая «предъявила словацкому правительству требование об исправлении своих границ со Словакией в шести местах и грозит насилием». Те исправления, отмечал С.С. Александровский, территориально «являются значительными в трех местах и все имеют большое стратегическое значение. В частности, Польша требует себе Яворину, Спиш и Ораву» — так и ныне называются исторические регионы Словакии. Через два дня С.С. Александровский уведомил, что «Чехословакия согласилась на все требуемые исправления» в пользу Речи Посполитой.

При обращении к тем разделам абсолютно неизбежен и еще один вопрос: почему лидеры Великобритании, Франции, не говоря уже об Италии, пошли на преподнесение фюреру столь весомого «подарка», зная, что Гитлер готовится именно к войне? Ответ опять же вытекает из упоминавшегося тезиса, гласившего, что если Европа готова разрешить главному немецкому нацисту повоевать, но это должна быть война против Советского Союза. После ее развязывания Великобритания, особенно Франция и ее соседи полагали, что будут чувствовать себя в безопасности не только от Германии, а и от Италии, так как итальянские фашисты, скорее всего, присоединились бы к походу на Восток в поиске собственных выгод и трофеев, как это они сделали в 1941 году. Таковы были глубинные цели, предшествовавшие «сходке» в Мюнхене. Ее главный результат еще в ноябре 1938 года с явной горечью оценил руководитель советского НКИД М.М. Литвинов. В беседе с одним из французских дипломатов нарком без обиняков заявил: «Мы считаем Мюнхенское соглашение международным несчастьем. Англии и Франции вряд ли удастся отступить от намеченной линии политики, которая сводится к одностороннему удовлетворению требований всех трех агрессоров — Германии, Италии и Японии. Они будут предъявлять свои требования по очереди, и Англия, и Франция будут делать одну уступку за другой». На вопрос, возможно ли привлечение Польши к политике коллективной безопасности, Литвинов ответил, что «в настоящий момент вряд ли это было бы возможным, в особенности в отношении Польши».

Похоже, что Чемберлена, Даладье и Муссолини во время их приезда в Мюнхен на встречу с Гитлером как раз устраивало предполагаемое польское участие в восточном походе. Но под германским верховенством. Не исключено, что оно рассматривалось и как необходимость, ибо, подталкивая фюрера нацистов к войне с большевиками, названная тройка европейских лидеров вряд ли не желала ему поражения. Скорее наоборот, подспудно многое делалось не только для того, чтобы его «правильно нацелить», но и укрепить попутчиками и подельниками. Ведь представлялось, что там, на Востоке, он в полной мере удовлетворит все возрастающие немецкие потребности — территориальные, сырьевые, продовольственные, — после чего откажется от претензий к странам Западной Европы. Вторжение в СССР, твердил и Гитлер, готовясь к новой мировой войне, «должно было на все времена придать Третьему рейху неодолимую мощь». Польский историк Вальдемар Ковальски и ныне исходит из предположения (или неугасающего сожаления), что если бы до операции «Барбаросса» дело дошло в 1939 году, то это «означало бы, скорее всего, распад Советского Союза и упадок России».

В СССР тоже не исключали, что такое нападение действительно возможно. Притом в Москве считали, что оно как раз будет совместным с Польшей. Еще 24 марта 1938 года начальник Генерального штаба Красной армии командарм первого ранга Б.М. Шапошников передал наркому обороны СССР маршалу К.Е. Ворошилову специальную записку о потенциальных противниках Советского Союза. Она была подготовлена самим руководителем Генштаба и сопровождалась специальными грифами «Совершенно секретно», «Только лично» и «Написано в одном экземпляре». Борис Михайлович относился к числу наиболее квалифицированных высших командиров в Красной армии, еще до революции получившим специальное военное образование в московском Алексеевском военном училище, которое считалось третьим по престижности в Российской империи, затем в Николаевской академии Генерального штаба в Санкт-Петербурге. Утверждают, что И.В. Сталин всегда называл его по имени и отчеству, чего он удостаивал редко кого из подчиненных ему собеседников. Свою записку Б.М. Шапошников начал с констатации, что «складывающаяся политическая обстановка в Европе и на Дальнем Востоке как наиболее вероятных противников выдвигает фашистский блок — Германию, Италию, поддержанных Японией и Польшей. Эти государства ставят своей целью доведение политических отношений с СССР до вооруженного столкновения». В том, что касалось Речи Посполитой, Борис Михайлович исходил из убеждения, что «Польша находится в орбите фашистского блока», хотя и делает попытки «сохранить видимую самостоятельность своей внешней политики». Несмотря на то, что Б.М. Шапошников составлял аналитическую записку за полгода до мюнхенского сговора ведущих европейских политиков с Гитлером, он подчеркнул самое главное в действиях Чемберлена и Даладье: «Сильно колеблющаяся политика Англии и Франции позволяет фашистскому блоку в Европе найти договоренность в случае войны его с Советским Союзом, чтобы большую часть сил потратить против СССР». Это же «определяет собой политику и характер военного положения в Финляндии, Эстонии и Латвии, Румынии, а равно в Турции и Болгарии». Обозначив вероятность вступления в войну с СССР названных и других стран, включая даже Иран и Афганистан, руководитель Генштаба Красной армии пришел к выводу, что «Советскому Союзу нужно быть готовым к борьбе на два фронта: на Западе против Германии и Польши и частично против Италии с возможным присоединением к ним лимитрофов (Латвии, Эстонии и Финляндии. — Я.А.) и на Востоке против Японии».

Б.М. Шапошников с уверенностью исходил из того, что «наиболее вероятные противники на Западе — Германия и Польша». В случае войны они на первом же ее этапе развернут:

«Германия — 96 пд (пехотных дивизий. — Я.А.), 5 кд (кавалерийских дивизий. — Я.А.), 5 мотодивиз. (моторизованных дивизий. — Я.А.), 30 танк. бригад и 3000 самолетов.

Польша — 65 пд, 16 кав. бригад, 1450 танков и танкеток, 1650 самолетов.

Итого — 161 пд, 13 кав. див., 7250 танков и танкеток, 4650 самолетов».

Поскольку Чехословакия еще не была расчленена и Б.М. Шапошников допускал, что она станет сопротивляться нападению Третьего рейха и Речи Посполитой, то «из этих сил Германия и Польша вынуждены будут часть сил оставить на своих западных границах, а возможно, часть из них введут в дело для борьбы с чехословацкой армией». Польша, например, из своих 65 пехотных дивизий «до 5 п.д. по-видимому оставит против Чехословакии», но «остальные силы, т. е. до 60 пехотных дивизий, 16 кав. бригад, до 1300 танков и танкеток и до 1600 самолетов развернутся на наших границах». Финляндия, Эстония и Латвия добавят еще «20 пехотных дивизий, 80 танков и 436 самолетов», Румыния «может развернуть до 35 пехотных дивизий, 200 танков и 639 самолетов». Таким образом, главным вспомогателем гитлеровской Германии в ее походе на Восток уже в начале 1938 года советскому военному стратегу виделась именно Польша.

Выводы и предостережения Б.М. Шапошникова, как и следовало ожидать, не остались без военно-стратегических последствий. В апреле 1939 года на утверждение народного комиссара обороны СССР маршала К.Е. Ворошилова уже поступила «Записка по плану действий Западного фронта», составленная командованием Белорусского особого военного округа, штаб которого тогда находился в Смоленске. Она была отпечатана майором Карпухиным на 38 страницах, но всего в двух экземплярах, один из которых адресовался высшему командованию в Москве. Подписали ее командующий войсками БОВО командарм второго ранга Ковалев, член Военного совета БОВО дивизионный комиссар Сусайков и начальник штаба БОВО комкор Пуркаев. В первом же пункте записки руководство БОВО отмечало, что его «план развертывания и начальных действий Западного фронта исходит из того, что основным противником фронта будут объединенные силы Германии и Польши при вероятном участии на стороне пр-ка Латвии, причем главные силы германской армии развертываются севернее Полесья, а главные силы Польши — южнее Полесья».

Такого же рода «Записка по плану действий Сев. — Зап. Фронта», составленная в двух экземплярах командованием Ленинградского военного округа, датирована 11 марта 1939 года и содержит пометки «Сов. секретно» и «Особой важности». По мнению ее авторов, «план развертывания Северо-Западного фронта исходит из предположения, что основным противником за западе будут объединенные силы ГЕРМАНИИ и ПОЛЬШИ». Относительно Финляндии, Эстонии и Латвии они предположили сохранение ими нейтралитета, длительность которого «будет зависеть от изменения политической обстановки и успехов первых операций РККА против основного противника», притом коалиция этих прибалтийских стран «будет объединяться и поддерживаться Германией как войсковыми силами, так и материальными средствами». Аналогичная «Записка по плану действий Юго-Западного фронта», тоже в двух экземплярах, 24 апреля 1939 года подготовленная командованием Киевского особого военного округа, начинается с констатации, что «основными и наиболее вероятными противниками СССР на западе являются объединенные вооруженные силы Германии (90 пд) и Польши (65 пд)». Далее следует предположение, что «фашистская Италия вероятнее всего также выступит одновременно в союзе с Германией. Поэтому следует ожидать появления ее морского флота в Черном море и ее воздушных сил на территории Польши с самого начала войны». Однако «Турция и Болгария в начальный период войны, вероятно, будут соблюдать нейтралитет, продолжительность и исход которого будут зависеть от успехов и решительности действий Красной армии».

Советские военные возможности, утверждает современный германский исследователь Мюллер Рольф-Дитер, тогда германским Генштабом оценивались в 80, максимум в 100 полноценных дивизий — в два или почти в два раза меньше объединенных армий Германии и Польши. По-прежнему острой оставалась у СССР проблема отношений с Японией, что не позволяло перебросить с востока на запад дополнительные соединения. Совместная с Польшей реализация плана «Барбаросса», пишет этот немецкий автор, могла начаться к маю 1939 года «у ворот Ленинграда и Минска с массированным вводом в бой германских танковых соединений на севере и на юге, в то в время как польская армия с ее 50 пехотными дивизиями образовывала группу «Центр», в задачу которой входило связывание советского противника в лесистых и болотистых районах Белоруссии». Облегчило бы польские военные действия в белорусских лесах и болотах наличие в польской армии многочисленной кавалерии — кони, как известно, в отличие от танков и бронетранспортеров, могут передвигаться и там, где нет никаких дорог.

Белорусское правительство не случайно уже второй год готовилось к переезду в Могилев, где ускоренными темпами велось строительство зданий, необходимых для размещения Совнаркома БССР, наркоматов, других государственных структур. Минск, которому к исходу 1939 года предстояло лишиться статуса белорусской столицы, находился всего в полусотне километров от границы с Польшей, а это означало, что он мог быть подвергнут авианалетам уже через десяток-другой минут после начала войны. Сигналы же о возможной агрессии против Советского Союза поступали в Москву уже давно и из разных концов Европы и по разным каналам. Информировал И.В. Сталина «о германских планах интервенции против СССР» и нарком внутренних дел СССР Л.П. Берия, который 21 декабря 1938 года в своем сообщении на имя генерального секретаря ЦК ВКП(б) уведомлял, что по сведениям, «полученным из кругов итальянского Министерства иностранных дел, Гитлер и Риббентроп стоят за решительное ускорение интервенции против Советского Союза».

Как в записке Б.М. Шапошникова, так и в документах, направленных в Москву из приграничных военных округов, однозначно говорилось, что главными нападающими на СССР в возможной войне будут две страны — Германия и Польша. Притом Германия во всех случаях называлась первой, что подчеркивало понимание того, кто в обозначенном дуэте является верховным. Однако «иерархия» такого порядка не на все сто процентов устраивала Варшаву. Как и в прежних своих взаимоотношениях с Парижем, теперь Польша желала, чтобы это Германия больше нуждалась в ней, а не она в Германии. Гитлеру же требовался не просто выгодный союзник, а послушный исполнитель. Кроме того, он вряд ли прельщался рисуемым Варшавой вариантом атаки на Советский Союз в обход Польши, через ту же Чехословакию, на которую Юзеф Бек смотрел как на «мост в Россию». И вскоре после начавшегося расчленения Чехословакии прозвучал в Берлине весьма тревожный для Речи Посполитой колокол. Министр иностранных дел Рейха Иоахим фон Риббентроп 24 октября 1938 года заявил польскому послу Юзефу Липскому, что «пришла пора увенчать дело двух великих политиков — Гитлера и Пилсудского — комплексным урегулированием взаимных отношений». Польше предлагалось отдать Рейху «вольный город Гданьск», а также согласиться на построение экстерриториальной железнодорожной линии, соединяющей основные территории Германии с Восточной Пруссией, все еще остающейся анклавом. Взамен обещано доброжелательное соседство и продление с 10 до 25 лет действия той самой декларации о ненападении, которую четыре года перед этим подписывали Юзеф Липский и Константин фон Нейрат.

Вскоре Речь Посполитая получила и предложение «присоединиться к антикоминтерновскому пакту, что на практике было равнозначно военному союзу», пишет Войцех Матерский. Петр Гурштын — тоже польский историк — в этой же связи уточняет, что 5 января 1939 года «Юзеф Бек прибыл в альпийскую резиденцию Гитлера в Берхтесгаден». Возвращаясь из отпуска на Лазурном берегу, он использовал случившуюся оказию для очередных переговоров с Германией. Вся Европа, особенно Франция, отмечал «Kurjer Warszawski», отметила тогда, что «фюрер принял его чрезвычайно галантно». Свидание началось с того, что «канцлер Гитлер для приветствия министра спустился по ступенькам до самого автомобиля», а это для него являлось «исключительной околичностью» — умел фюрер нацистов делать жесты, способные отвлечь внимание от самого главного. В публикациях, посвященных той встрече, есть утверждения, что по ее ходу Гитлер вспомнил и о маршале Пилсудском, даже назвал его своим другом. Однако «содержание его предложений встревожило Бека», пишет Петр Гурштын. Глава Рейха повторил «предложение от октября 1938 года, которое касалась Вольного города Гданьска, экстерриториального транзита и присоединения к антикоминтерновскому пакту». Сие означало, что давний варшавский расчет на получение от Германии всей Восточной Пруссии за оказание Рейху столь важных услуг обернулся полным фиаско. Гитлер ничего не собирался отдавать, в его намерение входили только присвоение и подчинение. Потому он поставил еще одну весьма важную для двусторонних отношений точку над «i», заявив Беку о своем видении ближайшего будущего. По его убеждению, «общность интересов Германии и Польши в том, что касается России, является полной». Для Германии «Россия, что царская, что большевистская, является одинаково опасной. В этом смысле сильная Польша просто необходима для Германии». Расшифровывая более подробно обозначенную необходимость, фюрер прямиком добавил, что «каждая польская дивизия, использованная против России, сохранит немецкую дивизию». Рольф-Дитер Мюллер, говоря о планах Гитлера, еще более конкретен: «Начиная с 1934 г., он стремился перетянуть Польшу на свою сторону, так как она обладала самыми мощными вооруженными силами на западной границе СССР и в условиях режима старевшего маршала Пилсудского последовательно придерживалась антибольшевистского курса». Глава Рейха, поясняет этот немецкий аналитик, исходил из того, что «только так, а не иначе, с точки зрения стратегии, можно было организовать стратегический фронт против СССР». Впервые от имени Гитлера «предложение присоединиться к пакту Геринг передал польской стороне в феврале 1937 г. во время очередного своего приезда на охоту. Он даже заявил маршалу Рыдз-Смиглы об отказе от ревизионистских притязаний Германии на Польский коридор и Верхнюю Силезию», что должно было поспособствовать достижению согласия. Выступая в рейхстаге 30 января 1939 года, Гитлер вовсе не случайно сказал, что для него «дружба между Германией и Польшей была самым многообещающим моментом в политической жизни Европы».

На следующий после встречи с Гитлером день Бек разговаривал еще и с Риббентропом и «тоже вышел с предчувствием, что речь идет не только и Гданьске и «коридоре». Реальной целью Гитлера «была вассализация Польши. Бек это почувствовал сразу». Но так ли уж сразу ощутил он такую опасность, все-таки напрашивается вопрос, если, по мнению того же Войцеха Матерского, «канцлер Гитлер с самого начала не скрывал, что трактует декларацию от января 1934 года как выражение единства против совместного врага — Советского Союза и международного коммунизма». Даже у некоторых МИДовцев Речи Посполитой, отмечает Петр Гурштын, у того же заместителя министра иностранных дел Яна Шембека, уже возникло предположение, «не фикцией ли является вся немецкая политика добрососедства, вытекающая из пакта 1934 года», на самом же деле «отношение Германии к нам опирается на тезис… что в будущем немецко-российском конфликте Польша будет естественным союзником Германии». Министру Беку, представлявшему польскую сторону, ситуация виделась иначе. Он «был готов к переговорам и уступкам в гданьских и транзитных делах», но, утверждает Гурштын, не «настолько далеко, чтобы они уменьшили суверенность Речи Посполитой», потому его все больше «бесила настырность Гитлера и Риббентропа». Получается, что глава внешнеполитического ведомства Речи Посполитой за все годы контактов с фюрером и его министрами не смог понять самых главных моментов. Во-первых, Польша нужна Рейху в качестве некоего «вспомогательного народа», и не больше. Во-вторых, Гитлера не удалось обвести вокруг политического пальца, на что больше всего рассчитывал маршал Пилсудский. В-третьих, Бек стал чуть ли не последним, до кого дошло, что коготок польской птички увяз весьма основательно, самой же птичке предстояло стать немецкой, а если она на такое не согласится, то пропасть. Тем не менее, она предпочитала и дальше изображать из себя как минимум орла, с траекторией полета и размахом крыльев которого все соседи должны были считаться.

Поспособствовали сохранению такой политической позы и лондонские жесты в сторону Варшавы. В самый последний день марта 1939 года британский премьер Невилл Чемберлен в своем выступлении в британском парламенте заявил, что не оставит Варшаву без поддержки в случае германского нападения. Еще через неделю Юзеф Бек подписал в Лондоне соглашение о взаимных гарантиях между Польшей и Великобританией. В ответ 28 апреля Гитлер уведомил Варшаву о денонсации польско-германской декларации о неприменении силы, подписанной в январе 1934 года. В свою очередь польский министр иностранных дел 5 мая выступил в сейме Речи Посполитой и под бурные аплодисменты заявил, что «у нас нет оснований горевать». Завершил он свою речь словами о том, цена мира велика, но она ограничена, а «мы здесь, в Польше, не знаем понятия «мир любой ценой», поскольку «единственное, что в жизни отдельного человека, государства и народа неизмеримо по цене — честь». По-польски это гонор. Для никогда не страдавших дефицитом самолюбия приверженцев ксендза и философа Войцеха Демболенцкого, исходившего из того, что даже в раю говорили по-польски, ущемление гонора считалось недопустимым. Похоже, именно на этом «поскользнулся» Гитлер, настаивая на вассализации Речи Посполитой, а не на предполагаемом Польшей «равноправном партнерстве», в ходе которого Берлин и Варшава будут совместно решать судьбы мира. По прошествии лет Ян Шембек — заместитель Юзефа Бека — скажет, что Речь Посполитая тогда с большим упорством играла роль великой державы, но таковой она, конечно же, не была. Тем не менее в подобном понимании государственной важности Речи Посполитой министр Бек не считал возможным отступить от заветов маршала Пилсудского, касающихся позиции, желанной Польшей в Европе. Правда, есть утверждения, что сам маршал не очень-то верил в способность его политических наследников реально смотреть на вещи и умело маневрировать на политическом поле, потому не советовал им вступать войну, поскольку, абсолютно не сомневался он, без него они ее проиграют.

По мнению польских историков, прозевал руководитель внешнеполитического ведомства Речи Посполитой и еще один чрезвычайно важный для своей страны аспект. Юзеф Бек, «несмотря ни на что не мог себе представить, что ради тактической пользы Гитлер сочтет возможным протянуть руку Сталину», хотя фюрер буквально через неделю после встречи с польским министром иностранных дел сделал довольно прозрачный намек, что подобное вовсе не исключено. На традиционном новогоднем дипломатическом приеме, состоявшемся 12 января 1939 года, глава Рейха, который раньше «на такого рода мероприятиях демонстративно игнорировал советских представителей», вдруг «посвятил много времени сердечной беседе с послом Алексеем Мерекаловым». Поступали и иного рода сигналы о заблуждениях Юзефа Бека. В тот самый день, добавляет Петр Гурштын, «посол Речи Посполитой в Финляндии Генрик Сокольницкий направил в Варшаву депешу о своей беседе с командующим финской авиацией Ярлом Фритьофом Лундквистом, который рассказал ему о своем разговоре с одним из французских генералов. А французский генерал предложил пари ген. Л., что к осени 1939 г. состоится четвертый раздел Польши, притом Франция не пожелает и не сможет вмешаться, с целью защитить Польшу». И еще в тот же день, подчеркивает Гурштын, «американский военный атташе в Варшаве Уильям Кольберн направил в Вашингтон рапорт со своими выводами». Их было три. Первый — судьба Польши «зависит от ее союзов, и если те союзы будут низведены до нуля в течение весны или лета нынешнего года, то было бы удивительным, если бы Германия не пожелала возврата Силезии, Познани». Второй — «если Германия сосредоточится на войне с Польшей, то не будет сомнений в том, чем она завершится… ни один польский офицер не верит, что Польша сама сможет дать отпор немецкому численному и техническому превосходству». Третий вывод — определяющая ценность военного союза Польши с Германией состоит в том, что «в таком случае Германии не надо было бы воевать за доступ к российской границе». Но как только немцы «достигнут своих целей в России», они заберут у Польши и Поморье, ибо такой союз им нужен только временно. Вступив в него, «Польша отреклась бы от долговременного союза с Францией», чем усугубила бы свою судьбу. Катастрофа Речи Посполитой и американцу виделась неминуемой.

Тем не менее министр Бек, «находясь под впечатлением антикоммунистической риторики политиков Третьего рейха… не допускал даже мысли о возможной констелляции «R+N»… не реагировал на раздающиеся в то время в кругах пилсудчиков голоса, предостерегающие перед угрозой соглашения между Всероссией и Всегерманией». Он не принял предупреждений и своего заместителя Яна Шембека о том, что «Берлин ищет сближения с Москвой». Глава польского МИДа больше доверял своему послу в СССР Вацлаву Гжибовскому, который пребывал в уверенности, что Ян Шембек заблуждается. Ограниченность польских возможностей для политического маневра была очевидна даже для более удаленных наблюдателей, чем американский атташе Кольберн, аккредитованный в польской столице. Еще в конце 1938 года Уинстон Черчилль в одном из писем своей жене Клементине вполне определенно высказывался так, что следующей реальной целью Гитлера станет именно Польша, а не Румыния, как многие полагали, в том числе в Варшаве. Черчилль, который, кстати, тогда еще не был британским премьер-министром, ошибся только в дате атаки на Речь Посполитую, поскольку предполагал, что это случится в феврале или марте 1939 года, но отнюдь не в том, что в начале года произойдет «полное изменение динамики событий». Юзеф Бек обозначившихся изменений продолжал не замечать.

Все приведенные примеры взяты из книги Петра Гурштына, которой автор дал красноречивое название: «Ribbentrop — Beck. Czy pakt Polska-Niemcy był możliwy? (Риббентроп — Бек. Был ли возможен пакт между Польшей и Германией)». Примечательно и то, что отрывок из нее польский портал histmag.pl публиковал с не менее интригующим заголовком: «С дьяволом или против дьявола». Летом 1939 года у Польши все-таки оставался шанс выступить против дьявола со свастикой. Еще не была перечеркнута возможность «поднять советскую карту», которая лежала на столе переговоров, отмечает и Войцех Матерский, но Юзеф Бек продолжал придерживаться прежней точки зрения. Похоже, при оценке ситуации и у него решающую роль тоже играло неприятие «любой России». Возможность каких-либо политических соглашений с Советским Союзом им трактовалась только в смысле «ненужного провоцирования Гитлера». Появление польской подписи рядом с советской под любой декларацией означало бы «присоединение к антинемецкому фронту», на что «естественной реакцией Берлина был бы удар по Польше». Значит, по его мнению, «вхождение в союзнические отношения с восточным соседом только ускорило бы немецкую агрессию». Именно так в марте 1939 года он и ответил на предложение Лондона о подписании «Великобританией, Францией, СССР и Польшей документа о совместных гарантиях стабильности в центральной Европе… к которому могли присоединиться и другие государства». Войцех Матерский уточняет, что на тот момент Юзеф Бек даже «отказался от личных контактов с руководством советского посольства» в Варшаве.

В политической практике отношений с Советским Союзом настроения министра настойчиво реализовывал польский посол в СССР Вацлав Гжибовский. В беседе с новым главой советского Наркомата иностранных дел В.М. Молотовым, состоявшейся 9 мая 1939 года, пан Гжибовский вновь подтвердил то, что говорил и М.М. Литвинову: Польша «не примет никаких советских гарантий и не намерена подписывать никакого нового двустороннего соглашения политического характера». Он повторял, что его страна «сама попросит помощи у СССР, если в этом появится потребность», и однажды получил ответ, что за содействием она «может обратиться тогда, когда будет уже поздно». Излагая в своей книге такого рода нюансы, Войцех Матерский задался вопросом, не получилось ли так, что «в момент исключительно трудный для второй Речи Посполитой московской площадкой руководил не человек, соответствующий времени, а, скорее, фантаст, чем реалист». Но только ли для «московской площадки» польской дипломатии такое поведение было характерно? Военные представители Речи Посполитой во время контактов с французскими и британскими коллегами тоже твердили «о ненужности каких-либо советских гарантий для Польши на случай угрозы или открытого конфликта с Третьим Рейхом». Они утверждали с полной уверенностью, что с нападающими поляки справятся сами.

Последним вкладом в недопущение коллективного фронта против Гитлера стали варшавские усилия, направленные на срыв англо-франко-советских переговоров в Москве в августе 1939 года. На них из уст советского маршала Ворошилова многократно звучал вопрос, сможет ли Красная армия, «выполняя пункты готовящегося соглашения, пройти через территорию Польши или Румынии». От ответа из столицы Речи Посполитой зависел смысл дальнейших дискуссий. Но, «несмотря на нажим Лондона и Парижа, министр Бек по-прежнему отвергал принятие трехсторонних гарантий» для Польши. Ему достаточно было английских и французских, которые уже были получены. Польский публицист Дариуш Балишевский, ссылаясь на французские документы тех дней, напоминает, что когда парижские политики спросили, как без помощи русских поляки намерены «организовать вооруженный отпор на случай возможной немецкой агрессии», 19 августа 1939 года получили ответ от Юзефа Бека: «Это для нас дело принципа. У нас нет военного соглашения с СССР и нет желания его иметь!» Неприятие восточного соседа настолько давало о себе знать, что оказалось сильнее чувства опасности, все очевиднее грозившей Речи Посполитой с противоположной от Советского Союза стороны.

Нежеланию Варшавы получить гарантии СССР есть и еще одно объяснение, данное польским послом Юлиушем Лукасевичем французскому министру иностранных дел Жоржу Бонне: «Бек никогда не позволит русским занять те территории, которые мы забрали у них в 1921 г.». Существовало и опасение, что, вступив на эти земли, советские войска оттуда уже не уйдут. И они были небезосновательны, ведь ни белорусы, ни украинцы, ни литовцы, пребывавшие под польской властью, отнюдь не излучали от этого счастья. Как потом вынужден был признать польский аналитик Богдан Скарадзиньский, уходивших поляков никто не провожал со слезами на глазах, а вот красноармейцев в сентябре 1939 года встречали по-братски. Обнимали, целовали, на советские танки, вспоминал первый секретарь ЦК КП(б) Б П.К. Пономаренко, сыпалось столько букетов цветов, что боевые машины становились похожими на движущиеся клумбы. По его же словам, «ни один автор, ни один корреспондент не нашли таких слов, которые могли бы описать эту встречу, такой волнующей она была на самом деле». Вряд ли будет преувеличением, если сказать, что это удивляло представителей советского руководства и красных командиров. Ведь сразу после пересечения границы они увидели, что «десятки километров — сплошные толпы крестьян из всех деревень с цветами, лозунгами, знаменами шли нам навстречу. И откуда только появились у них красные знамена». Девушки целовали красноармейцев, вплетали цветы в гривы их лошадей. Рассказывая об этом на пленуме ЦК Компартии Белоруссии, П.К. Пономаренко сообщил, что в городке Новогрудок присутствовавший на встрече с местным населением маршал С.М. Буденный «не смог сдержаться и уронил слезу».

В публикациях последних лет, посвященных предвоенной политике Польши, обозначен и еще один момент, касающийся позиции Юзефа Бека по отношению к Советскому Союзу. Пронемецкой линии, утверждается в них, он придерживался «не за так». По утверждению германского авиационного атташе в Польше генерала Альфреда Герстенберга, во время очередного приезда в Беловежскую пущу в феврале 1938 года Герман Геринг вручил польскому министру чек на 300 тысяч марок — весьма большие по тем временам деньги. Тогда же рейхсмаршал подарил президенту Польши Игнацы Мосьцицкому новейшую модификацию автомобиля марки «Мерседес», каких и в Германии было лишь чуть больше полусотни. Растроганный Мосьцицкий наградил щедрого гостя орденом Белого орла, не предавая этого факта оглашению. Не помешает в такой связи вспомнить и о том, что Юзеф Бек, после гитлеровской оккупации Речи Посполитой живший вместе с женой и прислугой в союзной нацистскому Рейху Румынии на правительственной вилле и там же умерший от туберкулеза в июне 1944 года, был похоронен с большими почестями, в отдании которых была задействовала и личная гвардия румынского короля. Как говорится в подобных случаях, значит, было за что.

Советские специальные службы по своим каналам продолжали получать материалы, поясняющие основы польской внешней политики и поведение руководителя Министерства иностранных дел Речи Посполитой, потому были осведомлены о многих ее нюансах. Одним из подтверждений тому является раздобытая ими копия польского агентурного донесения во II отдел Генерального штаба Войска Польского, датированная 3 июля 1939 года. В нем шла речь о двух тенденциях в польской внешней политике, доминирующих «в принимающих решения польских кругах». Первая, так называемая «старополковничья», которую представлял министр Юзеф Бек, вторая — «младо-полковничья», направляемая маршалом Эдвардом Рыдз-Смиглым. Обе они были наиболее распространены в дипломатических, политических и газетных кругах. В донесении утверждается, что «мин. Бек по-прежнему является сторонником взаимопонимания с Германией». Он только «под нажимом маршала Рыдз-Смиглого и общественного мнения несколько сменил тактику, а по сути рассчитывает на компрометацию польско-англо-французских договоров, дабы заявить, что его предыдущая политика германо-польского взаимопонимания имела и продолжает иметь основания».

Сразу после заключения проклинаемого поляками советско-германского договора о взаимном ненападении советская газета «Известия» в номере за 27 августа 1939, разумеется, не только от своего имени, поставила вот какую точку в ситуации: «Не потому прервались военные переговоры с Англией и Францией, что СССР заключил пакт о ненападении с Германией, а наоборот, СССР заключил пакт о ненападении с Германией в результате, между прочим, того обстоятельства, что военные переговоры с Францией и Англией зашли в тупик в силу непреодолимых разногласий». Центральным пунктом тех разногласий стала внешняя политика Польши, главным «креатором» которой продолжал быть Юзеф Бек. И не только потому, что на любую политическую договоренность с СССР, тем паче военную, он смотрел как на «присоединение к антинемецкому фронту». В дополнение к сказанному он исходил и из того, что, по его же словам, «Польша воспринимает Советское участие в делах Европы как недопустимое». Признать тот польский вклад в прекращение московских переговоров очень многие на берегах Вислы не могут доселе, потому ищут приемлемые для себя объяснения. Притом ищут весьма старательно. Даже для историка, а не политика Войцеха Матерского показалось, что в тех трехсторонних дискуссиях «существенным является выдвижение на первый план одного момента, указывающего на цинизм советской стороны». По его утверждению, Москва «создавала себе алиби, стараясь убедить мир, что это Париж и Лондон виноваты в надвигающейся катастрофе», на самом деле это «Сталину нужен был срыв переговоров, но сделанный западными странами». Получается, что министр Бек, сам того не понимая, работал на советского вождя?!

Между тем сигналы, что может произойти то, чего никак не предполагал и не принимал Юзеф Бек, из Берлина в Москву поступали уже три месяца. Еще 29 мая 1939 года временный поверенный в делах СССР в Германии Г.А. Астахов прислал в Наркомат иностранных дел Советского Союза шифротелеграмаму, в которой сообщал, что ему помимо приглашения в театр «от Гитлера поступило и приглашение и на военный парад в честь югославского регента». Подразумевались официальные торжества в связи с прибытием в Берлин с государственным визитом Павла Карагеоргиевича, который временно осуществлял полномочия главы Югославии из-за малолетства последнего короля этого государства Петра II. В германскую столицу принц и регент приехал с желанием отсрочить войну, к которой Югославия не была готова. Принимали его с соответствующими королевскому статусу почестями, в ряду которых был и военный парад. Присутствовать на нем предстояло и Г.А. Астахову. В отправленной в наркомат шифротелеграмме временного поверенного в советских делах в Германии заметно и удивление, и недоумение, потому дипломат и попросил: «Срочите Ваше указание относительно обоих приглашений». «Срочите» — это значит срочно сообщите ответ на мой вопрос. Из приведенных слов явно вытекает, что он не знал, как поступить, поскольку такое приглашение стало для него полной неожиданностью. Но Г.А. Астахов, конечно же, понимал, что в политике столь высокого уровня ничего случайного не бывает и не должно быть. Значит, полагал он, есть в данном эпизоде какой-то намек, за которым может последовать что-то еще и, скорее всего, более важное.

Советский временный поверенный не ошибся. Уже 17 июня 1939 года ему пришлось сообщать, что к нему в Берлине заходил человек, именуемый довольно длинно — Фридрих-Вернер Эрдманн Маттиас Иоганн Бернгард Эрих, граф фон дер Шуленбург, пребывающий тогда в должности чрезвычайного и полномочного посла Германии в СССР, который «никогда раньше этого не делал», чему опять же очень удивился Г.А. Астахов. Заглянул он к советскому дипломату во время приезда в имперскую столицу по служебным обязанностям. На сей раз докладывать в Москву временному поверенному пришлось более пространно, потому что с немецким послом «поговорили больше часа». Беседу с Г.А. Астаховым граф фон дер Шуленбург начал с того, что «Германия остро нуждается в сырье». Настолько остро нуждается, что даже «он, Шуленбург, не может без невероятных хлопот получить пару труб, необходимых для ремонта его дома». Трудности во многом объясняются тем, что «советская сторона предлагает слишком мало сырья, хотя желает получить в Германии весьма ценные вещи». Далее оглашено было более важное: Шуленбург «стал настойчиво убеждать меня в том, что обстановка для улучшения отношений созрела».

Г.А. Астахов отнесся к услышанному с изрядной сдержанностью, ответив, что советская сторона имеет «больше оснований для скептицизма», чем для оптимизма, так как «ухудшение отношений после прихода Гитлера к власти создалось исключительно по инициативе германской стороны». Граф фон дер Шуленбург, в свою очередь, сказал, что он «отлично понимает мотивы», которыми могут руководствоваться в Москве, «недоверчиво относясь к германским намерениям улучшить отношения», однако стал уверять советского временного поверенного, что «эти намерения достаточно серьезны». Он даже процитировал слова своего министра Иоахима фон Риббентропа: «Англии и Франции мы не боимся. У нас мощная линия укреплений, через которую мы их не пропустим. Но договориться с Россией имеет смысл». Уходя, фон дер Шуленбург сообщил, что живет в отеле «Кайзергоф» и вдобавок «выразил готовность встретиться при первой надобности».

Спустя десять дней германский посол граф фон дер Шуленбург был уже на приеме у наркома иностранных дел В.М. Молотова в Москве. В своих записях о той встрече Вячеслав Михайлович привел его слова, что «германское правительство желает не только нормализации, но и улучшения своих отношений с СССР. Он добавил далее, что это заявление, сделанное им по поручению Риббентропа, получило одобрение и Гитлера». Для подтверждения сказанного фон дер Шуленбург привел три доказательства. В качестве первого «он указал на сдержанность тона германской печати в отношении к СССР», вторым стали «пакты о ненападении с Прибалтийскими странами (Латвией и Эстонией), которые он рассматривает как безвозмездный вклад в дело мира и которые показывают, что Германия не имеет никаких злых намерений в отношении СССР». Надо полагать, появление таких договоров с названными странами должно было означать, что германские войска на их территории не появятся, а если так, то угрозы для СССР нет. В-третьих, «Шуленбург напомнил, что СССР и Германия связаны берлинским договором о нейтралитете, заключенным в 1926 году, который был продлен Гитлером в 1933 году». В ответ из уст В.М. Молотова прозвучала нескрываемая ирония. Мол, хорошо, что «Шуленбург помнит о существовании этого договора», однако «не находит ли посол, что заключенные Германией в последние годы договора, например, «антикоминтерновский пакт» и военно-политический союз с Италией, находятся в противоречии с германо-советским договором 1926 года». Шуленбург снова «стал уверять, что не стоит возвращаться к прошлому, к тому, какое значение имел «антикомминтерновский пакт», что касается договора с Италией, то он «не направлен против СССР, что этот договор имеет в виду в первую очередь Англию», а в разрыве пакта о ненападении с Польшей, о чем Гитлер в одностороннем порядке заявил еще 28 апреля, «виновата сама Польша». Посол заверял, что «ни у кого в Германии нет наполеоновских планов в отношении СССР». Перейдя к вопросам торговли, он опять же заявил, что его страна «проявила в этом вопросе свою добрую волю».

Вскоре сообщения из Берлина от Г.А. Астахова стали все более частыми и детализированными. Например, 19 июля 1939 года временный поверенный уведомлял, что немцы демонстрируют «подчеркнуто вежливое отношение на приемах, отсутствие придирок по линии практических и оперативных вопросов». Более того, в Германии сделана «полная остановка антисоветской кампании в прессе, где, как и в речах, перестал упоминаться «большевизм», а в отношении СССР и его руководителей взят небывало корректный (по сравнению с прежними временами) тон». Именно это «довольно характерно для теперешней тактики в отношении нас», информировал советский дипломат из Берлина. Три дня спустя он сообщал в НКИД, что «основными вопросами, интересующими германскую сторону, являются размеры нужного Германии советского сырья и характер германских поставок в счет кредитов, остальное второстепенно». Переговоры об этом велись по линии наркома внешней торговли СССР А.И. Микояна, но нужных для Рейха подвижек все еще не случилось. Еще через два дня один из людей Риббентропа, горячо говоривший «о необходимости улучшения политических отношений между Германией и СССР», пожаловался Г.А. Астахову, что «все попытки германской стороны заговорить на эту тему Наркоминдел оставляет без ответа». Советский временный поверенный ничего не отвечал, ему было известно, что и «Шуленбург, беседуя с Молотовым, не получил от последнего определенного ответа», а если так, то не мог его дать и он.

Наконец 29 июля 1939 года Г.А. Астахову пришла шифротелеграмма от наркома В.М. Молотова, в которой признавалось, что «при улучшений экономических отношений между СССР и Германией могут улучшиться и политические отношения», но «немцы должны сказать, в чем конкретно должно выражаться улучшение». До недавнего времени «немцы только ругали СССР», даже отказывались «от участия в каких-либо конференциях, где представлен СССР». Потому, «если теперь немцы искренно меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение». Тот же Шуленбург «ничего конкретного или внятного не захотел предложить». Текст, процитированной шифротелеграммы, тоже хранящейся в Архиве внешней политики Российской Федерации и недавно расшифрованный наряду с другими документами, карандашом написан самим В.М. Молотовым.

Еще более сильный сигнал, направленный московской стороне, прозвучал 3 августа 1939 года, когда Г.А. Астахову совсем неожиданно для него устроили встречу с самим главой немецкого МИДа Иоахимом фон Риббентропом. Она продолжалась более часа, в течение которого германский министр «развивал свою точку зрения на наши взаимоотношения», сообщил советский дипломат своему руководству. Высказанные фон Риббентропом соображения сводились к тому, что «благополучное завершение кредитных переговоров может послужить началом улучшения политических отношений». Действительно, признавал он, «в наших отношениях накопилось много болячек, для рассасывания которых необходимо время, но изжить которые возможно». Главной предпосылкой такого рассасывания, по словам фон Риббентропа, должна стать «уверенность, что одна сторона не станет вмешиваться во внутренние дела другой». Прозвучало и его обещание, что «германское правительство не считает националистическую идеологию предметом экспорта» при условии, что «аналогичной точки зрения придерживается Советское правительство». При такой политической раскладке «главное препятствие к нормализации отношений отпадает». В дополнение фон Риббентроп выразил убеждение германской стороны, что «противоречий между нашими странами нет на протяжении всего пространства от Черного моря до Балтийского». На вопрос Г.А. Астахова, «в каких формах мыслит германское правительство это улучшение отношений и какие конкретные предложения оно могло бы сделать помимо общих соображений, Риббентроп ответил, что он хотел бы, чтобы я довел до Вашего сведения сказанное им, а затем сообщил бы ему, разделяет ли Советский Союз эту точку зрения и считает ли он желательным обсудить эту тему. Тогда можно будет поговорить более конкретно, здесь или в Москве». В приведенных словах невозможно не узреть намека на необходимость встречи на более высоком государственном уровне. В завершение беседы Иоахим фон Риббентроп «еще раз просил сообщить все Вам и запросить Ваше мнение о том, считаете ли Вы желательным более конкретный обмен мнениями». В целом «вся беседа носила характер монолога, который я лишь изредка прерывал замечаниями в духе Ваших указаний», завершил свой отчет Г.А. Астахов, поставив под ним подпись «Полпред» и дату — «3/VIII-39 г.». В тот же день в Москве нарком В.М. Молотов вновь принял германского посла фон дер Шуленбурга.

В последующие дни нажим с германской стороны усиливался все заметнее. Еще одну шифротелеграмму о желании немцев продолжать обмен мнениями по вопросу улучшения советско-германских политических отношений из Берлина в Наркомат иностранных дел СССР Г.А. Астахов отправил 5 августа. Его довольно пространное письмо на имя В.М. Молотова — о некоторых аспектах улучшения политических отношений между СССР и Германией — пришло в Москву 8 августа. Шифротелеграмма о желании германской стороны выяснить отношение СССР к «польской проблеме» и вариантам ее разрешения — 10 августа. Письмо В.М. Молотову о близком военном конфликте между Германией и Польшей — 12 августа. Оно уведомляло, что «конфликт с Польшей назревает в усиливающемся темпе и решающие события могут разразиться в самый короткий срок (если, конечно, не разыграются другие мировые события, могущие изменить обстановку). Основные лозунги — «воссоединение Данцига с Рейхом», «домой в Рейх» уже выброшены, причем подразумевается не только Данциг, но и вся Германская Польша (тот самый коридор и не только. — Я.А.)». Накаляло атмосферу в Рейхе и то, что «сообщения о «польских зверствах» ежедневно заполняют столбцы газет, и тон в отношении Польши мало чем отличается от тона в отношении Чехословакии в начале сентября прошлого года». Однако заметил Г.А. Астахов и некоторую разницу, которая состояла в том, что «нет персонального глумления по адресу руководящих деятелей Варшавы, чем сохраняется мостик для «мирного» урегулирования вопроса». Взяв весьма важное слово в кавычки, временный поверенный исходил из того, что оно может быть только на германских условиях.

Сообщал он также, что «нет недостатка и в других симптомах близости назревающего конфликта — учащенные переброски — войск к восточной границе, реквизиции автомобилей, подмеченные иностранными военными атташе в Берлине и Дрездене (а возможно, и в других городах), резкий недостаток бензина… заметное невооруженному глазу беспокойство в населении по поводу возможности войны, таков далеко не полный перечень этих симптомов». Официальные представители германских властей в беседах с ними «не скрывают назревания развязки и признают приближение таковой», хотя опять же «с оговорками о возможности «мирного» разрешения вопроса на базе своих весенних требований (Данциг и экстерриториальная связь с ним через коридор)». При этом Г.А. Астахов высказывает весьма важное сомнение, состоящее в том, что «если бы поляки эти требования удовлетворили, то трудно предположить, что немцы удержались бы от постановки вопроса о Познани, Силезии и Тешинской области». Автор письма исходил из убеждения, что Германией «вопрос по существу ставится о довоенной границе (если не больше)». Иными словами — все земли, ранее входившие в состав Германской империи до Первой мировой войны, но по Версальскому договору переданные Польше, вновь Берлину виделись своими. Но все-таки немцы уповали на то, что «Польшу удастся или запугать или взять настолько коротким ударом, что Англия не успеет вмешаться, а затем примирится с реальными фактами».

Еще одно письмо В.М. Молотову «о готовности германской стороны пойти на политические уступки СССР в случае его обещания не вмешиваться в конфликт с Польшей» пришло от Г.А. Астахова тоже 12 августа. Шифротелеграмма В.М. Молотову, опять же о желании правительства Германии ускорить начало переговоров об улучшении советско-германских политических отношений и направить в Москву одного из ближайших соратников А. Гитлера — 13 августа. Новая шифротелеграмма — о стремлении правительства Германии добиться окончательной нормализации советско-германских отношений — 15 августа. Следующая шифротелеграмма — о готовности немцев для улучшения политических отношений с СССР согласиться на любые односторонние обязательства в отношении Прибалтики — 17 августа. Через два дня в Берлине состоялось подписание «Советско-германского торгово-кредитного соглашения», переговоры о котором длились с перерывами более полутора лет. В соответствии с этим документом Советский Союз на семь лет получал немецкий кредит на сумму 200 миллионов марок для закупки германских товаров.

Наконец 21 августа на имя И.В. Сталина пришла телеграмма А. Гитлера, в которой он поприветствовал заключение кредитного соглашения и предложил подписать договор о ненападении, для чего нужно принять в Москве его министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа. В тот же день И.В. Сталин ответил, что советское правительство поручило ему сообщить о своем согласии «на приезд в Москву г. Риббентропа 23 августа». Назавтра «Известия» опубликовали краткое сообщение под заголовком «К советско-германским отношениям», в котором говорилось: «После заключения советско-германского торгово-кредитного соглашения встал вопрос об улучшении политических отношений между Германией и СССР. Происшедший по этому вопросу обмен мнений между правительствами Германии и СССР установил наличие желания обеих сторон разрядить напряженность в политических отношениях между ними, устранить угрозу войны и заключить пакт о ненападении. В связи с этим предстоит на днях приезд германского министра иностранных дел г. фон Риббентропа в Москву для соответствующих переговоров». Сообщение звучало пока довольно осторожно. По крайней мере, из него еще не следовало, что пакт будет непременно подписан.

Можно ли утверждать, что только германский экономический нажим на Москву достиг поставленной Берлином цели? Видимо, лучше сказать, что столь же сильно на советскую сторону давили и обстоятельства иного порядка. В частности, в геополитическом смысле все горячее становилась как раз «польская проблема». Еще 3 августа Иоахим фон Риббентроп во время беседы с Г.А. Астаховым прямо сказал, что «Германия считает Данциг своим и полагает, что этот вопрос будет разрешен вскоре. Военное сопротивление Польши чистый блеф, и для того, чтобы «выбрить» ее, германской армии достаточно 7—10 дней». Можно не сомневаться, такие категоричные суждения основывались не только на личных впечатлениях и выводах министра иностранных дел Рейха. Вермахтовская «Памятка об особенностях войны в Польше», датированная 1 июля 1939 года, гласила, что Войско Польское — это «неполноценный боевой инструмент. Вооружение и оснащение тяжелой артиллерией, танками, самолетами и бомбами не соответствует современным требованиям. Командование отличается неуверенностью и схематичностью. Эффективность огня противника преуменьшается, а собственные возможности — в любом случае преувеличиваются. Однако эти слабые места частично компенсируются фанатизмом офицерского корпуса и невзыскательностью, твердостью и готовностью к самопожертвованию солдат».

Через агентуру в Лондоне дошла до Москвы и запись беседы Адольфа Гитлера с итальянским министром иностранных дел Джано Галеаццо Чиано, состоявшейся 13 августа 1939 года в Оберзальберге — горной резиденции фюрера. Гитлер и гостю из Рима сказал, что ему «абсолютно важно, чтобы Польша в кратчайшие сроки четко прояснила свои намерения». В противном случае «ее нужно будет вынудить проявить таковую». Если же дело дойдет до конфликта, сказал фюрер, то «Польша должна быть полностью повержена настолько, чтобы оказалась не в состоянии участвовать в войне в ближайшие 10 лет». Прозвучала в ходе той встречи и еще одна весьма важная фраза: «После чего можно будет расквитаться и с Западом». Из озвученных им слов нетрудно сделать вывод, что в своих стратегических планах Гитлер вовсе не намеревался ограничивать себя приобретениями на востоке. Ему нужен был и запад. Пока перед ним стоял вопрос об очередности и о том, хватит ли только немецких, даже немецко-польских сил, если получится дожать Речь Посполитую, для захвата восточных просторов или же понадобятся ресурсы всей Центральной и Западной Европы, как производственные, так и людские. Не исключено, что он уже склонялся к второму варианту: после захвата Польши сначала ударить на запад, затем уже — на восток. Однако шаг подобного рода не вносил изменений в его главную цель, о которой он прямо сказал и в разговоре с комиссаром Лиги Наций Карлом Буркхардом, состоявшейся 11 августа 1939 года — всего за двенадцать дней до подписания в Москве документа, ставшего пактом Риббентропа — Молотова. Заявил же он в тогда следующее: «Все, что я делаю, направлено против России». Да и до этого «чистосердечного признания» вряд ли европейские политики не догадывались или сомневались именно в таких намерениях главного германского нациста, потому тянули время и избегали давать какие-либо обязательства Советскому Союзу, что шло на пользу Гитлеру.

Подчинение Польши планам Гитлера могло привести к тому, что удар по востоку он совершил бы раньше. Рольф-Диттер Мюллер, ссылаясь на доступные ему документы, допускает, что совместный немецко-польский поход против СССР не исключался Берлином в июне 1939 года, ибо «Польша в последний момент могла дрогнуть под натиском Германии и пойти на соглашение с Гитлером». В таком случае, делает вывод немецкий историк, «план «Барбаросса-1939» стал бы реализоваться «как общий германо-польский проект, как это оговаривалось с Варшавой с 1935 г.». Москва тоже знала, что в докладе разведывательного отдела главного штаба Войска Польского, подготовленном в декабре 1938 года, об отношении к Советскому Союзу говорилось вполне откровенно: «Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке… Польша не должна остаться пассивной в этот замечательный исторический момент. Задача состоит в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно… Главная цель — ослабление и разгром России». Единственным нюансом, пока остающимся в поле польских размышлений, оставался вопрос, кто еще «будет принимать участие в разделе». Но в любом случае в нем участвовать нужно.

Однако в Рейхе не исключался другой вариант военных действий на востоке, тоже известный и руководству СССР. Без Польши. Еще 24 июня 1939 года советская разведка раздобыла «Оперативный документ» Главного штаба вооруженных сил Германии, обозначенный грифом «Совершенно секретно», в котором говорилось, что «главному командованию сухопутной армии поручается согласовать все мероприятия, связанные с овладением мостов через Нижнюю Вислу без разрушения таковых. После окончания подготовки главное командование сухопутной армии должно сделать краткое донесение главному штабу вооруженных сил». Особое внимание в документе было уделено железнодорожному мосту Диршау, длина которого составляла 837 метров. Ставилась задача «вновь проверить, могут ли помешать внезапности захвата моста Дуршау предшествующие ему мероприятия ВМФ в Данцигской бухте». Родам войск следовало согласовывать действия, чтобы не помешать овладению важной переправой «до наступления момента V». По-нашему это «время Ч» — условное обозначение начала военной операции. Подписан был документ самим начальником Главного штаба. Ценность его для советской разведки состояла не только в том, как будут осуществляться захваты конкретных переправ через Вислу. Из него однозначно проистекало, что война, как говорится, в самом деле на носу, раз уж готовы распоряжения сугубо оперативного характера.

Свою осведомленность о реальных планах руководства Рейха в отношении СССР — с участием Польши или без нее — советское руководство не стало скрывать в беседах в фон Риббентропом, прилетевшим в Москву на четырехмоторном «кондоре» 23 августа 1939 года и попытавшимся поначалу заговорить о духе братства, который, как он утверждал, связывал русский и немецкий народы. Ни о братстве, ни даже о нейтралитете не может быть речи, сразу же отрезал И.В. Сталин, так как «мы не забываем, что вашей конечной целью является нападение на нас». Единственным для СССР вариантом продолжения двусторонних отношений ради отсрочки войны оставался договор о ненападении, проект которого через посла фон Шуленбурга был передан Германии за несколько дней до приезда фон Риббентропа.

К такому выбору руководство СССР подтолкнул и тот самый провал англо-франко-советских переговоров о заключении трехстороннего договора о взаимопомощи, длившиеся уже несколько месяцев, а также военные переговоры в этих же рамках, начатые 5 августа. Перед их остановкой руководитель французской военной миссии генерал Жозеф Думенк извещал свое начальство в Париже, что «СССР желает заключить военный пакт и не хочет, чтобы мы превращали этот пакт в пустую бумажку, не имеющую конкретного значения». Однако при этом он добавлял, что «провал переговоров неизбежен, если Польша не изменит позицию». Речь Посполитая ничего менять не собиралась. Переговоры, как и полагал Думенк, не привели к итогу, ради которого затевались.

Его пример — другим наука

Логика настойчиво ведет к выводу, что после провала тех переговоров, тем более вовсе не первого в отношениях со странами Запада, изменить формат своих действий на европейском политическом поле решило и руководство Советского Союза. Примером для него в данном случае послужил не кто иной, а польский маршал Юзеф Пилсудский, напоминание о чем упорно напрашивается на фоне нынешних варшавских — и не только варшавских — громких утверждений, что в развязывании Второй мировой войны виноват исключительно пакт Риббентропа — Молотова. Однако, если уж на то пошло, есть основания сказать, что в августе 1939 года Иосиф Сталин поступил точно так, как за пять с половиной лет до того сделал его тезка Юзеф Пилсудский. К концу 30‑х главный человек в СССР тоже потерял веру в возможность договориться о коллективных усилиях по обеспечению безопасности в Европе, потому, как и польский маршал, сделал ставку на «билатеральные», то есть двусторонние отношения со своими оппонентами и потенциальными противниками, решив поступать по принципу, из которого следовало, что, заботясь о собственной безопасности, каждый должен полагаться прежде всего на себя самого, даже только на себя самого. Поводов для подобного политического разворота у него уже стало больше, чем в свое время их имел Пилсудский. Если в 1934 году — при подписании польско-германской декларации о ненападении — соглашения о коллективной безопасности неприемлемыми считались только руководством Третьего рейха и Речи Посполитой, то в 1939‑м не стремились заключать такие пакты и главы других государств, во многом еще продолжавших определять политическую погоду в Европе или, как минимум, в значительной мере влиять на нее. Ни Великобритания, ни Франция не желали возлагать на себя какую-нибудь ответственность за развитие ситуации, они недвусмысленно настаивали на том, чтобы обязательства принимал на себя прежде всего Советский Союз. Но Сталин еще в марте 1939 года на очередном XVIII съезде ВКП(б) однозначно заявил, что «Россия не намерена таскать каштаны из огня для капиталистических держав». На старте третьей декады августа того же года он и дал согласие на приезд в Москву Иоахима фон Риббентропа и на подписание столь сильно ошарашившего многих соглашения.

Теперь катастрофу Польши, случившуюся в сентябре 1939 года, на берегах Вислы часто называют четвертым разделом Речи Посполитой, совершенным «двумя диктаторами», но и в данном случае есть основания сказать, что Сталин последовал польскому примеру. И не только в том смысле, что всего за год до своего исчезновения с европейской политической карты Польша приняла самое активное участие в разделе Чехословакии и изрядно на этом поживилась. За двадцать лет до того маршал Пилсудский собственными усилиями взял да и разделил литовские, белорусские, украинские земли, на которых были уже провозглашены суверенные национальные государства. Если же постараться быть еще более точным в историческом плане, то авторское право на подобного рода действия по отношению к своим соседям, даже многолетним союзникам по борьбе за выживание, принадлежит польскому королю Сигизмунду II Августу, который еще в марте 1569 года в ответ на нежелание представителей Великого княжества Литовского, Русского, Жемойтского и иных земель подписать Люблинскую унию с Польским королевством, усиливавшую польское верховенство в межгосударственной конфедерации, издал универсалы об отнятии у княжества и включении в свое королевство Подлясского и Волынского воеводств, а также Подолья, Брацлавщины и Киевщины. В составе ВКЛ после этого остались только его северные территории — менее половины того, что было до унии.

Однако, конечно же, было бы ошибкой полагать, что Сталин пошел на подписание договора с потенциальным агрессором, руководствуясь исключительно историческими прецедентами или торговыми соображениями. Можно не сомневаться, что записка начальника Генерального штаба Красной армии Б.М. Шапошникова о двух главных врагах СССР на западе — Германии и Польше — была известна ему с отнюдь не меньшими подробностями, чем военному наркому К.Е. Ворошилову. И вот один из названных противников — Германия — предлагает Советскому Союзу ненападение, что может, как минимум, на некоторый срок отдалить надвигающуюся войну. Вдобавок выясняется, что та же Германия — главный из потенциальных агрессоров в обозначенном дуэте — вознамерилась побить того, кого долгое время считала своей правой рукой в натиске на восток, ту самую Речь Посполитую, с которой Советы уже повоевали и какие-либо договоренности с ней для Москвы оказались недостижимыми, несмотря на весьма настойчивые и продолжительные усилия. По линии разведки Сталину, тоже нет оснований в этом сомневаться, было известно, что в Берлине с июня готов и план «Вайс», по которому Польша в случае ее несогласия с намерениями фюрера должна быть к концу лета подвергнута атаке немецкого вермахта. Какие выводы из этого проистекали для главного советского руководителя и его высокопоставленных военных? Весьма важный, можно не сомневаться, состоял как раз в том, что при подобном повороте событий на Западном фронте, угрожавшем СССР, становилось на одного заядлого противника меньше, а вместе с ним — на шесть десятков пехотных дивизий, на сотни самолетов, пушек, десятки кораблей. Могли ли у советских руководителей возникнуть в этой связи поводы пожалеть тех, кто не жалел их и собирался активно поучаствовать в их расчленении? Ответ не требует раздумий, он очевиден. Проанализировав ту ситуацию, Рольф-Дитер Мюллер пришел к выводу, что тогда «советский диктатор однозначно стал победителем в войне нервов летом 1939 г.».

Говоря о пакте Риббентропа — Молотова, после которого состоялся тот самый «четвертый раздел Польши», нельзя не вернуться к еще одному важному нюансу, который, как правило, тоже остается в дискуссионной тени. Суть его не только в том, что литовцам, белорусам, украинцам были возвращены принадлежавшие ей земли. Конечно же, Сталин был не против такого возврата. Но есть основания полагать, что не такая задача в те дни являлась для него самой приоритетной и до болезненности актуальной. Руководители СССР, имея информацию о подготовленном германским Генштабом плане «Вайс», в котором был расписан порядок нападения на Речь Посполитую, вряд ли сомневались, что Польша не устоит, хотя, скорее всего, рассчитывали, что упираться она будет значительно дольше. Но в любом случае если всю входившую в ее состав территорию заберет нацистский Рейх, то граница с Германией окажется рядом с Минском, Полоцком, Слуцком, а от того же Полоцка до Москвы по прямой ближе, чем от Берлина до Варшавы, примерно столько же — до Ленинграда, ныне Санкт-Петербурга. Тогда рядом с этой границей расположатся готовые к атаке корпуса вермахта — хорошо отмобилизованные, уже располагающие боевым опытом. Мог ли здравый политик, логично спросить и об этом, отказаться от попытки остановить такой рубеж за три-четыре сотни километров к западу?

Четкий ответ на сей счет дал опять же авторитетный английский политик Уинстон Черчилль, которому вскоре предстояло возглавить британское правительство. Его заявление прозвучало абсолютно однозначно: «Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германской армии с тем, чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи… Если их политика и была холодно расчетливой, то она была в тот момент также в высокой степени реалистичной». О том же, что касается воссоединения литовских, белорусских и украинских земель, предельно четко высказался не менее уважаемый в Британии и в Европе политический ветеран Дэвид Ллойд Джордж, сразу же написавший полномочному послу Речи Посполитой Владиславу Рачкевичу: «СССР занял территории, которые не являются польскими и которые были захвачены Польшей после Первой мировой войны… Было бы актом преступного безумия поставить русское продвижение на одну доску с продвижением Германии». Тем, кто ныне твердит о «сталинском ударе в польскую спину» в сентябре 1939 года, не мешало бы помнить, что Черчилль и Ллойд Джордж, оказавшись «на стороне Сталина», советскими, белорусскими, украинскими, литовскими патриотами вовсе не были, а исходили из геополитических и военных реалий, неплохо знали их, а также историю межгосударственных отношений и уж, конечно же, не ставили своей целью защитить или оправдать Сталина. Они констатировали факты.

На фоне рассуждений о «сговоре двух диктаторов» весьма интересной теперь выглядит и реакция властей Польши на подписание пакта Риббентропа — Молотова. В Речи Посполитой тогда он был воспринят с оттенком явного пренебрежения. Современный польский автор Славомир Ценцкевич считает, что договор в Польше тогда просто проигнорировали. Польское правительство сразу же заявило, что это «мы первые заключили с СССР пакт о неагрессии», что «Берлин получил от СССР только то, что мы уже имеем давно». Варшавские газеты писали о советско-германском договоре, как о дешевой сенсации, которая не будет иметь практического значения. К примеру, «Dziennik Narodowy» 25 августа 1939 года в материале под заголовком «Ничего не изменилось» сообщал, что пакт «не вызвал впечатления, которого от него ожидали», хотя предполагалось, что «он ослабит союзнические отношения между западными сверхдержавами и Польшей». Наоборот, после него «Англия и Франция не только подтвердили свою верность союзам», но и дали понять, что «выступят немедленно и активно, если Польша сочтет это необходимым». На следующий день та же газета на фоне все заметнее ухудшающихся отношений с Германией подчеркивала, что «у польского народа героическая позиция», агрессор «будет стерт в порошок», союзники Речи Посполитой никогда еще не испытывали такого вдохновения перед боем, поскольку «от свободы и жизни Польши зависит судьба других государств Европы». «Kurier Warszawski» тоже констатировал, что весь мир с удивлением и уважением смотрит на польское спокойствие, сплоченность и готовность к борьбе. Верховный главнокомандующий вооруженных сил Речи Посполитой маршал Эдвард Рыдз-Смиглы счел нужным на каждом шагу твердить, что в случае войны с Германией «не отдадим даже пуговицы».

Верил ли сам Рыдз-Смиглы в то, в чем убеждал своих сограждан? Довольно убедительный ответ на этот вопрос проистекает из публикации Мариуша Новика «Сокровища маршала Эдварда Смиглого Рыдза» в польском издании журнала «Newsweek» в январе 2013 года. В ней говорится, что в один из тех августовских дней 1939 года «в особняке на стыке улиц Бельведерской и Кленовой» в Варшаве в несколько «военных автомобилей, в том числе и в грузовики, солдаты грузили ковры, мебель, тяжелые деревянные ящики. Под брезентовые тенты запаковывались кресла, комоды, тумбочки и старый, красивый резной столик. Если бы кто-то заглянул через высокий забор, понял бы, что это переезд. И если бы сообразил, что резиденцию занимает маршал Эдвард Смиглы Рыдз, задумался бы, куда в такое тревожное время собрался верховный главнокомандующий». Однако, уточняет Мариуш Новик, Варшаву оставлял не маршал. Из особняка вышла его жена «Марта Рыдз, села в стоящий у подъезда темный «шевроле», и колонна «из двух грузовиков с мебелью и домашней утварью Смиглого и нескольких легковых автомобилей, в которых ехали родители и сестра Регина Ружаловска из Плоцка, две горничные (польская и французская), две кухарки и слуги пани маршальши, а также жандармы из охраны семьи маршала» двинулась улицами в сторону Люблина, а затем Тернополя к границе с Румынией.

Вообще-то в польских источниках жену маршала Рыдз-Смиглого, как правило, называют Мартой Томас-Залесской. Родилась она в семье аптекаря около Житомира. Сразу после окончания гимназии, сообщает Дариуш Балишевский, влюбилась в местного богатого панича Залесского и стала его женой. Жили они в Киеве. Но с началом Первой мировой войны поручик Залесский оказался на фронте, а у Марты случилась новая любовь. Местные доброжелатели постарались уведомить об этом ее мужа, тот смог «вырваться из военных окопов» и застал дома не супругу, а ее любовника. Благородный офицер, уразумев, что и к чему, стал уговаривать того «во имя их счастья» пожениться с Мартой, но в ответ услышал хохот. Тогда поручик выхватил наган и «впаковал в недостойного соперника все содержимое магазина». Вроде бы последнюю пулю он собирался выпустить в себя самого, но помешала разгоряченность.

Вникнув во все детали, военный суд только разжаловал его в рядовые и отправил снова на фронт. Не исключено, что на столь мягкий приговор повлияло поведение Марты, допустил Дариуш Балишевский, ибо «людская молва зафиксировала факт ее присутствия на похоронах любовника», ее «отчаянные рыдания», а также то, что «мужа она забыла» и ни разу не проведала его после ареста. В 1918 году Марта познакомилась с полковником Эдвардом Рыдз-Смиглым, который уже был бравой рукой маршала Пилсудского и прибыл в Киев по делам Польской военной организации. Вскоре она оказалась в Варшаве и начала жить с новым мужем. Впрочем, есть утверждения, что официальной супругой знаменитого польского военного Марта стала только в начале 1939 года, поскольку Залесский был жив и до своей смерти не давал согласия на развод. Отношения с новым супругом у нее были своеобразные. Вместе их видели весьма редко, а если они и приходили куда-то вдвоем, то жена маршала обязательно была в перчатках по локти, объясняя это тем что «у нее, к сожалению, аллергия на мужа». Красивая, интеллигентная, «равнодушная ко всем, кто ее любил», она «носилась как королева и вела себя как повелительница, которой вскоре ей и предстояло стать». В 1940 году ее супругу явно светило «завладеть президентурой Польши». За два года до этого она «выехала во Францию, чтобы наилучше приготовиться к новой роли». В Монте-Карло на средства Генерального штаба Войска Польского ей был куплен дом. Перед самой войной она приехала в Варшаву, чтобы позаботиться о домашнем имуществе. Оно и было погружено в автомобили в те августовские дни.

Мариуш Новик в своей публикации о вывозимых сокровищах польского маршала не уточняет, что содержалось в больших ящиках, для перевозки которых понадобилось два грузовика, но ему известно, что главный польский военный «обладал многими ценными предметами». В их числе — коронационная сабля польского короля Августа II Сильного. Эдвард Рыдз-Смиглы имел также «большую коллекцию картин», что вполне объяснимо, он ведь и «сам был художником, закончившим Академию искусств». Почему был затеян выезд и вывоз? Так ведь «рапорты о передвижении германских войск вдоль границы были однозначными», поясняет Мариуш Новик, потому и решил маршал «позаботиться о безопасности жены», а заодно и «о сохранности своего имущества». Журналистка Марта Тыхманович, которая тоже обращалась к этой теме, отметила, что по пути за пределы Польши перевозчики останавливались на Люблинщине в усадьбе одного из лесничих — Кароля Рачиньского, который «был хорошим знакомым Рыдз-Смиглого». Там «часть имущества маршала была спрятана», для чего пришлось вырыть и оборудовать специальные подземные укрытия, глубина которых достигала четырех, даже пяти метров. На подготовку подобного рода сооружений требовались не только соответствующие усилия, а и немалое время. Если учесть, что румынскую границу, как утверждает Мариуш Новик, ссылаясь на Дариуша Балишевского, с которым согласен и биограф Рыдз-Смиглого профессор Веслав Высоцкий, «конвой пересек еще до вспышки войны» — 29 августа 1939 года, то, скорее всего, свое имущество маршал отправил в Румынию еще до подписания пакта Риббентропа — Молотова. В том, что своя рубашка ближе к телу, муж и жена оказались едины. В конце сентября Марта «оставила Румынию и выехала во Францию, забрав с собой наиболее дорогие предметы: ювелирные изделия, сувениры, саблю маршала», после чего «осела в Монте-Карло». Оставшийся в Речи Посполитой Рыдз-Смиглы продолжал уверять широкую публику, что он и его подчиненные не поступятся даже польской пуговицей. Начальник Генерального штаба Вацлав Стахевич тоже настойчиво убеждал сограждан, что «разобьем немцев сами». Да и глава польского МИДа Юзеф Бек исходил из того, что польская армия сильна и «в случае чего быстро его (Гитлера. — Я.А.) проучит», напоминает современный польский публицист Рафал Земкевич.

Весьма немаловажную роль в формировании таких польских настроений в последние недели перед Второй мировой войной сыграли опять же Великобритания и Франция, еще в марте 1939 года официально пообещавшие Речи Посполитой стать гарантами ее независимости. И в самом деле пакт об общей защите в случае нападения Германии был заключен Англией и Польшей всего через два дня после советско-немецкого договора о ненападении. Первая же статья подписанного в Лондоне 25 августа 1939 года англо-польского Соглашения о взаимопомощи гласила, что «в случае если одна из Сторон Договора будет втянута в боевые действия с европейским государством агрессией, устроенной последним против указанной Стороны Договора, другая Сторона Договора немедленно предоставит Стороне Договора, втянутой в боевые действия, всю необходимую от нее поддержку и помощь». В секретном приложении к этому документу значилось, что под возможным агрессором подразумевалась Германия.

Договор с Великобританией о взаимопомощи в случае военного конфликта, к которому присоединилась и Франция, в Польше был воспринят с бурным восторгом. «Kurjer Warszawski» в своем утреннем выпуске за 26 августа сразу же назвал его «Союзом безопасности и мира», событием большого исторического веса, подчеркнув, что «со времен наполеоновских Англия ничего подобного, столь полного решимости не подписывала». Союз является «оборонительным альянсом в его наиболее выраженном значении», уточнялось в газете, он предусматривает «наиполнейшую помощь в случае непосредственной и даже посредственной угрозы для безопасности или независимости одного из контрагентов». Наиболее важной и реалистичной чертой союза становилось «утверждение об автоматичности помощи», притом «автоматизм абсолютной и безграничной помощи — это основное достоинство союза». Более того, специально подчеркивалось, что «союз Англии и Польши — это союз строительства, гарантирования безопасности и независимости не только Польши и Англии, но и всех государств восточной, центральной и северной Европы, на которую с большей или меньшей агрессивностью позволила себе поглядывать немецкая алчность».

Назавтра — 27 августа — корреспондент ПТА из Парижа процитировал газету «Paris Soir», в которой один из ее публицистов констатировал, что «в Германии господствуют катастрофические настроения». Туристы, прибывающие из Рейха, утверждал он, рассказывают, что «в местечке Лорах женщины провожали призванных под ружье резервистов с воплями и проклятиями, громко выражая свое возмущение, несмотря на присутствие поблизости все видящих членов СС». Сообщение другого корреспондента ПТА, переданное уже из немецкой столицы и датированное тем же днем, было снабжено красноречивым заголовком «Паника в Берлине». В нем утверждалось, что «тяжелая депрессия овладела настроениями немецкой общественности», происходящие в последние дни события «открывают ей глаза на введение ограничений в железнодорожном движении, прекращение авиасообщений, реквизицию автомашин, автобусов, лошадей, призыв рядовых почти из каждой семьи, а особенно введение с понедельника карточной системы практически на все предметы ежедневного потребления». Немецкое общественное мнение, «привыкшее к одуряющим и бескровным политическим успехам, с высочайшим беспокойством смотрит в будущее» и видит впереди «практически неотвратимую неизбежность получения наихудших результатов». Беседы с политиками и журналистами также свидетельствуют «о непривычном хаосе понятий, вызванных прежде всего советским договором». В дополнение к этому на передний план всплывает «глубокая депрессия» как «наиболее характерный момент» для сложившейся ситуации. Из уст немцев, сообщало агентство, во время бесед постоянно звучало, что «преимуществом Польши является энтузиазм, господствующий в армейских рядах и всем обществе», в то время, как «очевидно отсутствие всякого энтузиазма среди немецких солдат». Конечно же, «драться они будут, но только выполняя поступившие сверху приказы, однако не будут иметь того духа, который в случае чего станет господствовать в польском войске». Даже 31 августа 1939 года, в самый канун Второй мировой, «Illustrowany Kurjer Codzienny» убеждал своих читателей, что «немецкий солдат драться с поляками не желает и удирает за границу», более того, «первый же час войны станет призывом к революции в Третьем рейхе».

Как вскоре стало ясным для всей Европы, удар по Польше Гитлер отложил всего на четверо суток. Он случился не 26 августа, как ранее планировалось, а 1 сентября 1939 года. Спустя еще два дня — 3 сентября — войну Германии объявили Великобритания и Франция, что опять же воодушевило поляков. «Kurjer Warszawski», еще выходивший дважды в день, сообщал из Парижа, что и в французской столице «объявление Францией и Англией войны Германии встречено с величайшим энтузиазмом. Во всем городе прошли спонтанные манифестации его жителей, сопровождаемые неумолкаемыми возгласами в честь союзников — Англии и Польши». Толпы парижан собирались перед дворцом президента республики, французского Министерства иностранных дел, британским и польским посольствами, уведомляла газета. Все парижские издания «подчеркивают то большое и святое дело, которым является свобода человека и справедливость, в защиту которого встала непобедимая коалиция Франции, Англии и Польши». Пресса Парижа «твердит, что Гитлер своим решением подписал смертный приговор германскому народу». Никто не сомневается, что «война, навязанная миру Гитлером, должна завершиться победой справедливости, это значит победой армий союзников». Польское телеграфное агентство сообщало также, что французская печать «полна признания и удивления героической позицией Польши». Газета «Figaro» утверждала, что «нападение на Польшу мы восприняли так, словно совершен наезд на наши собственные границы».

После оглашения французского правительственного коммюнике о начале военных действий с Германией «Kurjer Warszawski» 4 сентября 1939 года вновь известил своих соотечественников, что «весь Париж вышел на уличные манифестации», в ходе которых его жители «выражают глубокую приязнь и восхищение армией и гражданском польским обществом, при этом все выражают глубокое убеждение, что скоро наступит момент, с которого начнется сокрушение совместного врага». Огромные толпы, специально отметил в своем сообщении собственный корреспондент газеты во французской столице, присутствовали при «возложении послом Лукасевичем венка на могиле Неизвестного солдата», а парижская пресса подчеркивает также, что французская общественность «должна на века хранить большую благодарность героическому польскому народу, который уже столько дней сам на сам удерживает многократно сильнейшую тевтонскую навалу». Одновременно газеты «высказывают мнение, что в ближайшие дни начнутся совместные операции французской и английской армий, которые в быстром темпе изменят стратегическую ситуацию на польском фронте».

Из Лондона сразу же после подписания договора о помощи Польше «Kurjer Warszawski» тоже информировал своих читателей, что из «английской прессы бьет решительное желание окончательно расправиться с гитлеризмом». Цитировалось утверждение газеты «Times», что «германский диктатор сам подписал себе приговор, не оставив Великобритании и Франции иного выбора, кроме войны», в результате которой «национал-социализм должен быть навсегда убран из европейских отношений». Ежедневник «Daily Mail» в свою очередь утверждал, что Англия решительно намерена уничтожить варварский строй и банду «гангстеров», приведших к катастрофе. «Daily Herald» писала, что «будем сражаться за то, чтобы наши дети не столкнулись с тиранией, которая хуже смерти».

Продолжали поднимать настроения в Речи Посполитой и поступавшие из Берлина сообщения польских журналистов под очень красноречивыми заголовками. Одно из них, опубликованное в Варшаве в тот самый день — 4 сентября, — называлось «Угнетенность в Берлине» и начиналось со слов, что «удрученные настроения, которые доминировали в Берлине еще перед вспышкой войны, еще больше возросли после начала военных действий». После объявления Германии войны со стороны Англии и Франции «никто здесь не верит в собственную победу», массу населения интересует «прежде всего возможность покупки продуктов питания и предметов первой необходимости». В торговых точках «не хватает мяса, масла, даже давно уже разбавляемого водой молока». И уж вовсе нет смысла говорить «о приобретении обуви, белья», без специальной карточки «невозможно найти даже носовой платок». Часть магазинов закрыта. Такси почти не ходят. Берлинцы с трудом выдерживают столь нервирующие ограничения, потому «порядок поддерживается только при помощи внутренних войск, агентов гестапо и СА драконовскими мерами». Публикация под заголовком «Тяжелая хозяйственная ситуация в Берлине» уведомляла поляков, что глава совета обороны Рейха Герман Геринг даже «издал распоряжения, свидетельствующие о плачевном состоянии, в котором находится империя с точки зрения экономики». Они касаются новых налогов, суровых наказаний тем, кто что-то портит или укрывает сырье. Население уже «на четвертый день войны с трудом справляется с продовольственными потребностями». Еще одна информация из Берлина ставила в известность, что «в Берлине начинается новая волна инфляции», а «банк Рейха приступил к выпуску банкнот, так называемых рентных марок», которые будут иметь хождение лишь на внутреннем рынке.

В тот же день — 4 сентября — «Kurjer Warszawski» уже в своем вечернем выпуске известил поляков, что парижские газеты уведомили о «начатых утром военных действиях против Германии», в которых «принимают участие военно-морские, военно-воздушные и сухопутные силы». Не осталось вне внимания польского корреспондента, разумеется, и то, что все это вызвало «огромное впечатление и энтузиазм в столице государства». Однако он заметил также, что сообщения о начале французской армией боев с немцами «не называют пока ни мест, ни размеров военных действий». Вскоре окажется, что это и есть самый главный нюанс, касающийся объявленной войны против Рейха. Французскими и английскими политиками высшего ранга большая драка с немцами и не замышлялась. Уже 12 сентября, менее чем через две недели после гитлеровского нападения на Речь Посполитую, военные советы Великобритании и Франции в присутствии премьер-министров обеих стран условились о немедленном прекращении военных действий против Германии. И вызрело оно, как говорится, не вдруг. Спустя годы польские историки Ян Карский и Лех Выщельский выяснили, что еще 4 мая 1939 года генеральные штабы Франции и Великобритании приняли согласованное ими решение «о неоказании военной помощи Польше во время ее войны с Германией», придав этому «гриф секретности». Получается, что объявление этими странами войны Третьему рейху вовсе не ставило целью развернуть наступление гитлеровского вермахта с востока на запад. Он мог по-прежнему двигаться на восток, а если Польша оказалась на том пути, то это ее собственная проблема, но никак не французская или английская.

Имелись ли у поляков собственные основания для военного оптимизма? Насколько готовы были к войне польская экономика и общество? Судя по опубликованным в самой Речи Посполитой статистическим данным, промышленное производство в стране в 1938 году не достигло уровня 1913 года. О переживающем спад сельском хозяйстве вице-премьер Е. Квятковский еще в 1935 году нелицеприятно высказывался на заседании сейма, отмечая, что «польская деревня в ХХ веке почти вернулась в натуральное хозяйство», в крестьянских домах даже «спички делятся на части, возвращается лучина». Характеризуя общественные настроения в той Польше, британский историк Норман Девис сделал вывод, что в ней господствовала «своего рода атмосфера сладости, перемешанная с горечью. С одной стороны ее характеризовала гордость и оптимизм, вытекающие из независимости, с другой — грустное ощущение, что поражающих проблем нищеты, политики и опасностей не получится решить, опираясь на существующие возможности… Правительственная элита сияла радостью… Буржуазия роскошествовала… Но рабочий класс был неспокоен. Евреи — полны опасений. Интеллектуалисты — открыто критичны… В течение 1939 года состояние Польши ухудшалось от тяжелого к смертельному».

Трудно поверить, что никаких выводов для себя не делали и сами польские политики, хотя не исключено, что, зная реальности, но получив гарантии, обещание которых было дано двумя важными странами еще в последний день марта 1939 года, варшавская политическая верхушка — и не только она — стала пребывать в состоянии, которое характеризуется польской поговоркой «быть у бога за печкой», что соответствует русскому «у бога за пазухой». Дескать, сильные друзья нам не дадут пропасть ни в коем случае. Однако вот что об обещанных тогда Речи Посполитой английских гарантиях пишет уже цитированный английский же историк Норман Девис: «Чемберлен полностью отдавал себе отчет, что практически помочь Польше нельзя ничем. Делая тот жест, он… хотел не столько помочь Польше, сколько устрашить Гитлера. Понимал, что британские силы для этого не располагают ни людьми, ни кораблями, ни самолетами». Но не исключено, добавим, что известно это было и Берлину. По мнению Нормана Девиса, «вторая Речь Посполитая была приговорена к смерти».

Но есть и еще один момент. Тот же Норман Девис задался вопросом, почему Юзеф Бек столь «наивно верил в искренность гарантий государств-союзников»? Как полагают некоторые современные польские историки, он строил свою игру с Гитлером на том, что союз Польши с Великобританией остановит его, заставит сохранить хорошие отношения с Польшей, а Польша продолжит свое балансирование уже между Берлином и Лондоном, как ранее балансировала между Берлином и Парижем. Но та игра лишь разозлила фюрера. Войцех Матерский считает, что гарантии были последней соломинкой, за которую Польше можно было ухватиться в поисках спасения. Ситуация дошла до того, что «возможности базировать безопасность Речи Посполитой на политике равновесия себя исчерпали. Германское предложение было отвергнуто, подчинение доминированию СССР не входило в расчеты, Лига Наций фактически была уже мертвым созданием, констелляция Межморья или третьей силы оказалась нереальной. Оставалась борьба за расширение сферы британских и французских обязательств». Но желали ли расширения своих обязательств ради Речи Посполитой в Лондоне и Париже? Ответ давно известен. Польше протянули не руку, а именно соломинку. Даже не протянули, а только показали, притом издали. Варшава выстраивала свою политику на фундаменте незыблемой уверенности, что Великобритания и Франция обязательно выполнят все обещания, зафиксированные в договорах с Речью Посполитой, подчеркивает современный исследователь ситуации тех дней, недель, месяцев Марек Корнат в книге «Polityka zagraniczna Polski. 1938–1939» («Внешняя политика Польши 1938–1939»), однако, оказалось, те руководствовались иными соображениями.

Конкретизирует политическую картину тех лет, а также обещанную помощь оказавшейся под ударом Польше и то, как британские государственные люди смотрели на Речь Посполитую не только с военной стороны. Весьма жесткие «характеристики» приводит в своем двухтомнике опять же Норман Девис. Оказывается, Дэвид Ллойд-Джордж говорил о Польше, как о «дефекте истории», исходя из того, что она «являет собой хронологию исторической неудачи» и всегда будет «примером коллапса». Историк, политолог и дипломат Эдуард Карр называл Польшу фарсом. Для Джона Кейнса — одного из главных теоретиков капитализма ХХ века — она была «экономической невозможностью, единственным промыслом которой является жидожорство». По своей сути эти суждения не сильно отличаются от тех предраздельных обзывалок времен второй половины XVIII столетия, когда о первой Речи Посполитой рассуждали как о европейском кабаке, борделе, заповеднике. Не трудно предположить, что такие характеристики не могли способствовать выполнению обещанных Польше гарантий в ее предстоящей драке с Германией. Положительный ответ не вытекает еще и потому, что были в британской столице утверждения и покруче, например, что Польша просто патологична. К слову, тот же Норман Девис свой двухтомный труд, посвященный этой стране, тоже назвал в таком же дискурсе, но весьма красноречиво: «Божье игрище. История Польши». Тем не менее, спустя полсотни и более лет после войны варшавский историк Павел Мацеревич стал утверждать ничтоже сумняшеся, что к той войне «польский солдат был подготовлен», и, если бы не удар со стороны СССР…

Что было в реальности? Уже на третий день войны маршал Рыдз-Смиглы исходил из того, что единственный способ ведения боевых действий польскими вооруженными силами — это отход от западных границ к берегам Вислы, о чем он откровенно сказал своим специальным посланцам дивизионным генералам М. Норвид-Нойгебауэру и С. Бурхард-Букацкому, направляемым в Лондон и Париж: «Фронт везде прорван, остается только отступление к Висле». При этом главком не скрывал, отмечает польский историк Винценты Ивановский, что уже сомневается, удастся ли успешно отвести польские воинские соединения, потому и добавил: «Если оно еще будет возможно». В польском генералитете в первую же неделю немецкого наступления, еще до так называемого «удара в спину», началось нечто трудно вообразимое для нормально организованной армии. Командующий группой — войск «Пруссия» генерал Стефан Домб-Бернацкий, увидев, что ситуация на фронте для подчиненных ему формирований и соединений складывается не лучшим образом, переоделся в цивильный костюм и покинул не только поле сражения, но и страну, отправившись через Венгрию в Великобританию. Командующий армией «Лодзь» генерал Юлиуш Руммель на шестой день войны после бомбардировки немецкой авиацией района расположения его штаба, не передав никому из заместителей своих обязанностей, поспешно убыл в Варшаву, где еще через три недели вместе с генералом Тадеушем Кутшебой подписал капитуляцию гарнизона, оборонявшего польскую столицу. Генерал Казимеж Фабрыцы, получивший 12 сентября приказ принять командование армией «Малопольша», тоже предпочел сесть в автомобиль и податься в Румынию. Все они пережили войну и ушли в мир иной в довольно почтенном возрасте. Оставил вверенную eму пехотную дивизию и генерал Владислав Боньча-Уздовский. Полковник Эдвард Доян-Сурувка сделал такое вместе с начальником штаба своей дивизии полковником Мечиславом Пенчковским и начальником связи майором Стефаном Прокопом — втроем они подались в ту же Румынию. Командовавший кавалерийской бригадой генерал Владислав Андерс сначала не стал выполнять приказ о прикрытии фланга одной из атакованных гитлеровцами пехотных дивизий, затем отказался занять оборону на окраине Кампиносской пущи в крупном сражении, которое у военных историков получило название «Битва над Бзурой». Мотивировал он свое решение тем, что бригада на тех позициях может понести большие людские потери, потому распорядился разделиться на несколько групп и пробиваться к границам Венгрии. Около города Самбор на Львовщине группа кавалеристов, в которой находился сам Андерс, наткнулась на бандеровцев, генерал был дважды ранен в начавшейся перестрелке, оказался в госпитале, а затем в советском плену.

Верховный главнокомандующий маршал Рыдз-Смиглы оставил столицу Речи Посполитой 6 сентября и по прибытии со своим штабом в Брест приказал не развертывать на боевое дежурство радиостанцию, чтобы ее не засекли немецкие пеленгаторы, после чего могли прилететь бомбардировщики люфтваффе. Некоторые польские публикаторы твердят, что ее и невозможно было развернуть, так как соответствующие коды радисты забыли взять в ходе поспешного отъезда из Варшавы. Дариуш Балишевский с горечью констатировал, что «в реальности польское государство и правительство уже не существовали», так как в нем, «начиная с 6 сентября… никто не управлял и не отдавал приказов». О том, где находится президент страны Игнацы Мосьцицки, покинувший Варшаву и переехавший сначала в деревню Блота около столицы еще 1 сентября, затем в принадлежавшее члену польского сената Янушу Радзивиллу имение Олыка на Волыни, а заодно и премьер-министр и генерал Фелициан Славой-Складковский, главком маршал Эдвард Рыдз-Смиглы, начальник Генштаба Войска Польского генерал Вацлав Стахевич, не знал даже Стефан Стажиньский — президент Варшавы, в которой в те дни стали поговаривать о создании другого правительства для компенсации фактической «пропажи» официального, однако отказались от такого замысла, чтобы еще больше не запутывать политическую и настроенческую ситуацию.

Через два дня после отбытия польского главкома из столицы — 8 сентября — передовые части вермахта подошли к южным предместьям Варшавы и сразу произвели атаку с целью ее захвата, однако были отбиты. Но к 14 сентября Варшава была окружена со всех сторон. В тот самый день — 14 сентября — моторизованный корпус гитлеровского генерала Гейнца Гудериана подошел к городу Брест на Западном Буге, овладел им, а вскоре завязал бои у Кобрина — почти в полусотне километров восточнее. На столь неожиданное развитие событий в польско-германской войне отреагировали и в СССР. На следующий день после первой атаки подразделений вермахта на южные окраины Варшавы — 9 сентября — И.В. Сталин позвонил первому секретарю ЦК Компартии Белоруссии П.К. Пономаренко и распорядился вместе с главой правительства республики К.В. Киселевым немедленно прибыть в Москву, чтобы «включиться в работу по разработке наших первоочередных задач в подлежащих освобождению западных областях УССР и БССР» — так об этом впоследствии вспоминал Пантелеймон Кондратьевич. Назавтра оба они были уже в столице Советского Союза. В тот же день Белорусский особый военный округ был преобразован в Белорусский фронт, а Киевский особый военный округ — в Украинский фронт.

Поздней ночью с 16 на 17 сентября польский посол в Советском Союзе Вацлав Гжибовский был приглашен к В.М. Молотову, который заявил ему, что «польское государство и его правительство фактически перестали существовать», а оставленная без руководства Польша «превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР». В такой ситуации «советское правительство не может более нейтрально относиться к этим фактам, а также к беззащитному положению украинского и белорусского населения». Исходя из сложившегося положения «советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Белоруссии, Западной Украины». Вацлав Гжибовский не смог ответить на вопрос В.М. Молотова, где на момент их беседы находится польский министр иностранных дел Юзеф Бек. Послу, как и советскому наркому, было известно лишь то, что все высшее польское руководство стремится к польско-румынской границе, к городу Коломыя. Еще 14 сентября оно направило в Бухарест запрос на разрешение пересечь эту границу. Румынское правительство дало такое согласие. Поход Красной армии, начатый 17 сентября 1939 года и в белорусском народе именуемый освободительным, в нынешней Речи Посполитой предпочитают называть ударом в спину. Однако фактически никакой польской спины уже не было, преодолеть 300 километров до Бреста и Белостока за пять дней советским частям можно было только в условиях военной пустоты и практически полного отсутствия сопротивления наступающим красноармейцам. Польская армия осознанно устремлялась в сторону Румынии, в ее авангарде шло ее высшее командование и руководство страны.

Приключение, о многом говорящее о ситуации тех дней, произошло 17 сентября с Верховным главнокомандующим вооруженными силами Речи Посполитой Эдвардом Рыдз-Смиглым. Из Коломыи, в которой, говоря словами Дариуша Балишевского, маршалу окончательно «стала понятной драматическая реальность», польский главком выехал в сторону пограничного перехода через реку Черемош, ведущего на румынскую сторону. Однако на мосту его автомобилю неожиданно преградил путь главный квартирмейстер правительства полковник Людвик Боцяньский, знакомый и самому главнокомандующему польского войска. Маршал вышел из авто и спросил, в чем дело. «Речь идет о чести армии», — ответил полковник. Вместо ответа Рыдз-Смиглы твердой рукой отодвинул Боцяньского с дороги. Тогда полковник вытащил пистолет и выстрелил… себе в грудь. После минутной растерянности главком приказал положить тело офицера в одну из машин и двигаться через Черемош. Уже в Румынии оказалось, что Боцяньский жив — пуля прошла рядом с сердцем. В дальнейшем их судьба сложилась так, что Людвиг Боцяньский прожил еще 31 год, а Эдвард Рыдз-Смиглы — только два. Как пишет польский историк Владислав Побуг-Малиновский, президент Польши Игнацы Мосьцицкий был сильно удивлен, увидев маршала на румынской территории, ибо буквально накануне тот уверял его, что останется с армией. Тягостное впечатление поступок главнокомандующего произвел и на польских офицеров. Раздавались голоса с требованиями расстрелять Рыдз-Смиглого, потому довольно часто менялось место его обитания в Румынии. Затем он перебрался в Венгрию. Польская журналистка Марта Тыхманович одну из своих публикаций на эту тему с горькой иронией назвала вполне однозначно: «Бравурное бегство командующего борющейся Польши».

Справедливости ради надо сказать, что подобным образом поступали далеко не все в польской армии. Начавшаяся 9 сентября «Битва на Бзуре» длилась почти две недели. В ней с обеих сторон участвовало ней почти три десятка дивизий и бригад. Упорное польское сопротивление в некоторых регионах Речи Посполитой все-таки поломало кое-какие планы нацистского фюрера, который полагал, что «польская кампания могла бы закончиться в течение одной недели». По одному из утверждений того же Рольф-Дитер Мюллера, фюрер надеялся, что «если бы польская армия капитулировала после непродолжительного сопротивления, то в условиях пассивности или нейтралитета Запада Гитлер был бы в состоянии оккупировать всю территорию Польши и получить тем самым благоприятную возможность для стратегического развертывания против СССР». Кроме того, он рассчитывал и на создание в Польше нового правительства, с которым мог бы заключить «договор о сотрудничестве, как это стало возможным спустя девять месяцев с правительством маршала Петена в побежденной Франции». Из сказанного Рольфом-Дитером Мюллером вытекает, что при таком стечении обстоятельств оккупация всех входивших во вторую Речь Посполитую территорий приобрела бы юридически оформленный характер, а это стало бы весьма важным нюансом для Гитлера. При подобном развитии событий, иронизирует немецкий историк, «что могла значить для него пустая бумажка договора с этим «чертовым» Сталиным!» Как развивалась бы ситуация дальше, нынче можно только гадать.

Теперь в Европе часто повторяются слова Молотова, заявившего послу Гжибовскому, что Польша является уродливым детищем Версальского мира, что она к 17 сентября 1939 года перестала существовать. Однако и здесь тогдашнему главе советского правительства было с кого брать пример. Уточним два момента. Во-первых, Молотов продублировал то, что маршал Пилсудский в свое время именно так говорил о Чехословакии. Во-вторых, еще в 1936 году, отвечая на вопрос, почему Польша не сочла нужным выступить в защиту Эфиопии, подвергшейся итальянской оккупации, министр Бек отрезал, что такого государства больше нет. Повторяя подобного рода словесные обороты, советский нарком фактически давал понять польским политикам, что они напоролись на то, за что сами боролись, что падение их страны является результатом их собственных усилий. Притом весьма быстрым результатом, ведь в самом деле ни в Европе, ни в Советском Союзе «никто не мог думать, что Польское государство обнаружит такое бессилие и такой быстрый развал». По сути, В.М. Молотов подводил Вацлава Гжибовского к выводу Ллойд Джорджа, который тогда же сказал, что «Польша заслужила свою судьбу».

Отмечены были те дни и двумя жестами, сделанными главой нацистского Рейха. Как раз 6 сентября, в тот день, когда польский главком покидал Варшаву, немецкий вермахт занял Краков — древнюю столицу Польши, усыпальницу ее королей и других знаменитых поляков, включая выдающихся поэтов Адама Мицкевича и Юлиуша Словацкого. Современный польский германист Войцех Вихерт в своей публикации «Гитлер о Пилсудском: «Воспитатель народа» напоминает, что в первый же день оккупации Кракова «по приказу Гитлера германский командующий генерал Вернер Кёнитц отправился в бывший королевский замок на Вавель и возложил венок к гробу маршала Пилсудского в крипте под башней Серебряных колоколов. Затем перед криптой был выставлен немецкий почетный караул».

Но было и еще кое-что. Уже в Варшаве. После взятия польской столицы и принятия триумфального парада на Алеях Уяздовских — на главной улице в Варшаве — 5 октября 1939 года единственным местом, которое глава Третьего рейха возжелал посетить, стал Бельведер, бывший резиденцией Пилсудского при жизни маршала. У входа в дворец был выставлен почетный караул немецких солдат. В специальном коммюнике для прессы по этому поводу, процитированном Войцехом Вихертом, говорилось, что фюрер «задержался в кабинете великого умершего, который принес своему народу тот мир, который люди, присвоившие власть после него, так позорно проиграли». По мнению Войцеха Вихерта, всеми это было интерпретировано как отдание чести памяти польского маршала. Примечательным в этом же смысле стало и то, пишет этот автор, что после гитлеровской оккупации, несмотря на удаление «всяких знаков польскости или национальных символов, портреты Пилсудского в школах и публичных местах были оставлены». Похоже, Гитлер искренне верил, следуют далее слова Войцеха Вихерта, что если бы жив был Пилсудский, «не дошло бы до конфликта с Польшей», которая, наоборот, могла быть «привлечена к антибольшевистскому крестовому походу».

Насколько это было реально? Хорошо известно, что в предвоенной Речи Посполитой было много тех, кто готов был идти в ногу «хоть с дьяволом, но против русских», как высказался на сей счет популярный в Польше историк-германист, профессор познаньского Западного института Станислав Жерко. В пользу этого говорят и не являющиеся секретом сожаления многих современных польских историков и политологов, что тот «совместный поход» не состоялся. Дескать, в таком таком случае германский фюрер Гитлер и польский главком маршал Рыдз-Смиглы, стоя на Мавзолее, принимали бы победный парад на Красной площади в Москве, ибо в случае соединения германских и польских военных ресурсов Советы удара не выдержали бы. При подобном развитии событий «Польша была бы одной из главных создательниц — наряду с Германией и Италией — объединенной Европы со столицей в Берлине и с немецким языком в качестве официального».

Долгие годы выразителем подобных сожалений был варшавский профессор Павел Вечоркевич. Однако еще ранее другой польский историк Ежи Лоек тоже неоднократно писал, что его стране надо было выступить на стороне Гитлера, как это сделал Муссолини, в результате Польша оказалась бы даже в более выгодном положении, чем Италия. Ни Лоека, ни Вечоркевича не смущало то, что гитлеризм как явление осужден международным трибуналом и международным сообществом, а также то, что такими своими суждениями они, по сути, сожалеют, что часть ответственности за страшные нацистские преступления во время Второй мировой войны, включая холокост, газовые камеры, не легла и на польское сознание. Подобное имеет место быть в Речи Посполитой до сих пор. Как засвидетельствовали опросы, результаты которых опубликованы еще в июне 2017 года на сайте superhistoria.pl, до 60 процентов поляков ответили, что перед Второй мировой войной Польше следовало пойти на союз с Германией. Правда, не все на Висле согласны с Павлом Вечоркевичем. Варшавский публицист Богдан Пентка уверен, что, «если бы Польша в 1939 г. начала мировую войну в качестве сателлита III Рейха, то в 1945 г. не имела бы не только восточных земель, но и западных, а, возможно, ее и вовсе не было бы».

Видимо, не будет ошибки, если поправить пана Богдана и сказать, что не возможно, а скорее всего Польши не было бы. Рольф-Дитер Мюллер приводит в своей книге выдержку из «Плана боевых действий на Балтике», составленного в апреле 1939 года генерал-адмиралом Конрадом Альбрехтом, командовавшим во время Польской кампании военно-морскими силами Рейха. Из плана следовало, что «наивысшая цель германской политики видится в том, чтобы охватить всю Европу от западных границ Германии до европейской части России включительно и подчинить ее военному и экономическому руководству держав Оси». После того, как такая цель будет достигнута, «под руководством держав Оси наряду с этой объединенной и автаркической Центральной и Восточной Европой окажутся a) вся Британская империя, b) Франция с колониальной империей, c) Северная и Южная Америка, d) азиатская часть России, e) азиатские страны желтой расы…» При таком развитии событий вряд ли Гитлер терпел бы под своим нацистским локтем какой-то кусок территории, где его обитатели продолжали бы жить по собственному усмотрению, а ради них в план «Ост» фюрер внес бы исключение. Было бы иное.

Маршал Пилсудский теперь пребывал бы в одном ряду с итальянским дуче Бенито Муссолини, венгерским диктатором Миклошем Хорти, румынским кондукэтором Йоном Антонеску. Притом значился бы правофланговым сподвижником Гитлера. Ведь тот же Муссолини лишь в 1939 году приступил к союзу с Рейхом, поначалу не соглашаясь с аншлюсом Австрии, называя Германию страной варваров, а Гитлера — свирепым и жестоким существом, напоминающим предводителя гуннов Аттилу. Мадьярский правитель Миклош Хорти тоже только в 1939 году примкнул к Антикоминтерновскому пакту. Румынский маршал Йон Антонеску присоединился к нацистскому блоку в ноябре 1940‑го. Первой же и с самого начала твердой опорой нацистского фюрера в Европе стал польский Начальник с верной ему командой. Гитлер имел достаточно оснований для демонстрации своего почтения польскому маршалу. Так что не будет особого преувеличения, если сказать, что в судьбоносном смысле в день кончины Пилсудского в мае 1935 года повезло повезло и Польше, и ему самому. Доживи польский маршал до 1939‑го и стань соратником Гитлера, не высились бы теперь памятники ему на площадях Варшавы и других городов Речи Посполитой, не значился бы он одним из главных польских героев.

Конечно же, сам маршал никак не стремился к подобному результату, начиная большую игру с амбициозным германским ефрейтором. В принципе, с межвоенной Речью Посполитой произошло то, чего в глубине души опасался сам польский Начальник, идя на подписание декларации с Германией и тем самым ослабляя отношения с Францией. Как утверждал Ян Цялович в книге «От Костюшко до Сикорского», в беседе с одним из своих генералов маршал заметил: «Мы сидим на двух стульях, но это не может продолжаться долго. Нам только нужно знать, с какого мы упадем сначала». Сперва расчет в Варшаве делался на то, что сидеть надо на польском и французском, затем — на польском и немецком. На всякий случай в политической сторонке стоял и советский табурет, но только для видимости. Выученик маршала Юзеф Бек питал надежду на польский и английский стулья. Дескать, удавалось же кое-что поиметь от союза с Францией, затем от взаимодействия в Германией, теперь, мол, должна наступить очередь Великобритании. Однако получилось так, что в итоге польский политический класс свалился со всех мест, усмотренных им для собственного сидения. Даже с польского, поскольку перестала существовать Речь Посполитая. Начатый Пилсудским курс для руководимого им государства стал маршрутом к пропасти, вытаскивать из которой ее пришлось тому самому соседу, на которого польский маршал и его последователи смотрели как на своего первейшего врага, — Советскому Союзу. Так сработал тезис, гласящий, что ненависть к кому-то может быть сильнее любви к себе.

Но пострадала от тех усилий не только Речь Посполитая. И если уж возник в Польше вопрос о репарациях за полученные во время Второй мировой войны людские и материальные потери, то вряд ли придется крепко удивляться, когда требование о возмещении убытков вдруг будет предъявлено и наследнице той Речи Посполитой, во главе которой многие лета фактически стоял маршал Юзеф Пилсудский, заслуживший высокую оценку Гитлера. Например, теми же чехами и словаками, совместную страну которых разрушить помогала фюреру именно Польша. Могут вспомнить давние обиды и литовцы, потребовав компенсаций за Вильнюс с округой, отнятый у них на два десятка лет. К ним имеют основания присоединиться и белорусы, у которых поляки на такой же срок забирали почти половину земель. В таком случае не поможет и ссылка на Рижский мир, поскольку тот договор представители белорусского государства по настоянию Варшавы не подписывали. Пламя Второй мировой войны, торить дорогу к которой вольно или невольно поспособствовало взаимодействие главных политических мужей в Берлине и Варшаве, поглотило почти треть населения белорусской республики. Есть поводы для подобного рода претензий у украинцев, у других народов бывшего СССР, и уж тем паче у русских, вынесших главную тяжесть борьбы с гитлеризмом.

Вообще-то, используя польскую методику определения ущерба, предъявить такие претензии смогут даже немцы, вспомнив суждения своих же политиков о том, что, не получив польской поддержки, Гитлер не продержался бы во власти больше года. А если так, то Германия не покрыла бы себя несмываемым позором нацизма на все оставшиеся ей времена. Значит, случись судебный процесс «Нюрнберг-2», о котором размечтался польский экс-министр обороны Антоний Мацеревич, где гарантия, что на его заседаниях не прозвучат претензии и к тем, кто первым в Европе и во всем мире стал гладить по шерстке и покармливать сидящего в клетке тигра со свастикой, а также требование оценить, взломал бы ее меченый таким знаком тигр без польской подпитки, натворил бы потом столько бед?! Заодно дошло бы или нет дело до так проклинаемого пакта Риббентропа — Молотова или потребность в нем не возникла бы?! Можно не сомневаться, суд изрядно помог бы познанию того, почему у нацистского «быка» так быстро выросли столь убийственные рога. Прозвучало бы на его заседаниях и еще много чего любопытного, ведь к довоенным звеньям в событийной цепи такого рода добавилось много чего не менее удручающего уже в ходе войны, что долгое время оставалось в тени желанного добрососедства.

И все-таки с дьяволом…

Даже судьи воображаемого Нюрнбергского процесса номер два, вникнув в соответствующие материалы, удивились бы, что с разгромом и оккупацией Речи Посполитой, учиненными нацистской Германией, многие видные поляки, слывущие патриотами своей страны, пробывшие долгие годы на высоких государственных постах, возобновили попытки восстановить контакты и вновь начать сотрудничество с Гитлером и его командой. Вскоре после того разгрома именно от поляков немцы получили предложение создать в Варшаве прогерманское правительство и приступить к формированию польских воинских частей и соединений в составе вермахта. Как уточнил Станислав Жерко в своей статье «Война о войне», опубликованной в польском журнале «Polityka», первое из них исходило от историка и ярого германиста Владислава Студницкого, еще до войны встречавшегося с Адольфом Гитлером на одном из съездов НСДАП в Нюрнберге, куда его приглашал сам Рудольф Гесс — заместитель фюрера по линии нацисткой партии. Специальный «Мемориал по вопросам создания польской армии и приближающейся немецко-советской войны» Владислав Студницкий подал немцам уже 20 ноября 1939 года — всего через полтора месяца после капитуляции последнего очага организованного вооруженного сопротивления в г. Коцк. В нем рисовалось, что та армия будет воевать только на востоке, но займет она территории лишь по Днепр, а немецкая пойдет дальше — к Кавказу. Дабы вермахт не опасался вооруженных поляков в своих тылах, в ней не планировалось иметь танков и авиации, а только пехоту и кавалерию.

Студницкий убеждал немцев, что у них «недостаточно людского материала» для того, чтобы водвориться на столь пространных территориях и обеспечить безопасность коммуникационных линий, потому настойчиво твердил им, что «без воссоздания польской армии вы проиграете». В январе 1940 года он был принят Йозефом Геббельсом. Однако на создание польских воинских формирований в составе вермахта в Рейхе все-таки не пошли, многие из нацистов самого верхнего уровня открыто возражали против такого шага, как это делал тот же Ганс Франк, только что возглавивший генерал-губернаторство, созданное на территориях оккупированной Польши. Да и Геббельс в беседе со Студницким тоже выразился вполне однозначно: «Знаем, что вы всегда были врагом России, но теперь вы нам нежелательны». Похоже, на нацистской верхушке стали исходить еще и из того, что появление специальных польских воинских формирований лишь усложнило бы принятие решений, поскольку, как ни крути, а пришлось бы как минимум делать вид, что немецкое командование согласовывает свои действия с «польским союзником». Властям Рейха уже достаточно было того, что и так начался наплыв поляков в вермахт и не только вермахт.

Варшавский историк Ежи Туронок пишет, что на исходе минувшего века в берлинском архиве были найдены послания еще одного видного польского политика — Станислава Мацкевича-Цата, который после крушения Франции в 1940 году тоже посылал немцам предложение создать польское правительство на оккупированной ими территории. Соответствующий документ был обнаружен одним из преподавателей Европейского университета во Франкфурте и передан для публикации в парижские «Zeszyty Historyczne» (Исторические тетради. — Я.А.), издаваемые польскими эмигрантами. По мнению немецких историков, это была самая весомая попытка польской коллаборации с Третьим рейхом. Специальная записка начинается констатацией, что поражение Франции в июне 1940 года радикально изменило положение на старом континенте и поставило польское общество в трудную ситуацию, способствующую укреплению советского влияния в Европе, а это не соответствует интересам ни Германии, ни Польши. Потому нужно добиться положительного отношения поляков к немецкой оккупации и создать коллаборационистское польское правительство, что поспособствует пункту первому программы. Кроме Станислава Цат-Мацкевича такой шаг готовы были поддержать Игнацы Матушевский — один из наиболее влиятельных политических последователей маршала Пилсудского, дипломат, бывший министр финансов довоенной Речи Посполитой, а также Тадеуш Белецкий — лидер польского националистического движения, публицист, бывший депутат сейма, Ежи Здзеховский — известный политик, экономист, тоже посидевший в кресле министра финансов, вице-председатель Центрального совета промышленности, торговли, горного дела и финансов, Эмерик Август Гутен-Чапский — депутат сейма, родившийся, кстати, в имении Станьково около Минска и после польско-советской войны сильно переживавший, что по Рижскому договору 1921 года этот город не стал польским. Меморандум был датирован 24 июля 1940 года и направлен итальянскому послу в Лиссабон для передачи его германскому коллеге барону Освальду фон Хойнинген-Хюне. Барон переслал записку в Берлин. Окончательное решение о том, что делать с очередной инициативой поляков, предстояло принять министру иностранных дел Третьего рейха Иоахиму фон Риббентропу. Он тоже счел нужным оставить ее без ответа.

Польский аналитик Дариуш Балишевский, который зачастую называл себя исследователем неприятных для его соотечественников исторических ситуаций, утверждал, что переговоры с гитлеровцами после падения Польши продолжил и Юзеф Бек в румынском Бухаресте. С течением лет выяснилось также, что к тому же склонился и маршал Польши, совсем недавний Верховный главнокомандующий польскими вооруженными силами Эдвард Рыдз-Смиглы — по тем временам особая личность в Речи Посполитой, так как еще летом 1936 года специальным циркуляром премьер-министра Польши Фелициана Славой-Складковского он был назван первым лицом в государстве после президента Игнацы Мосьцицкого и, не случись большой войны, стал бы и президентом Польши. Даже день рождения маршала в довоенные годы в Речи Посполитой отмечался как государственный праздник. Тогда в Польше была, гласят и современные источники, «чрезвычайно популярна, даже преподавалась во многих школах песенка на слова Адама Ковальского», из которой следовало, что «он нас выведет из любой бури, сам Комендант, сам Комендант его нам дал».

Долгое время считалось, что в октябре 1941 года Рыдз-Смиглы инкогнито перебрался из Венгрии в Варшаву, где собирался возглавить боевую подпольную организацию, но неожиданно умер от инфаркта и похоронен под именем Адам Завиша. На самом же деле, отметил в своих публикациях Дариуш Балишевский, результатом появления маршала в Варшаве должно было стать пронемецкое руководство по типу правительства Видкуна Квислинга в Норвегии, а самой Польше предстояло принять участие в крестовом походе против большевиков силами освобожденных из немецкого плена и вновь вооруженных польских солдат и офицеров. Добравшись до Варшавы, маршал Эдвард Рыдз-Смиглы сразу же встретился с бывшим польским премьером Леоном Козловским, который к тому времени уже приступил к активному сотрудничеству с гитлеровцами. После обстоятельной беседы с ним он направил Козловского в Берлин для переговоров на заданную тему.

Не ожидая реакции руководства Рейха на свои инициативы, Рыдз-Смиглы стал слать приказы и в штаб создаваемой в Советском Союзе польской армии, из которой осенью 1941 года сбежал тот самый Леон Козловский. Притом свои распоряжения маршал направлял в город, который два года перед этим, когда он был реальным главковерхом вооруженных сил Речи Посполитой, не мог ему присниться и в кошмарном сне. Это был Бузулук, расположенный более чем в тысяче километров восточнее Москвы. События сложились так, что с началом Великой Отечественной войны СССР возобновил попытки наладить взаимно полезные отношения с новым руководством Польши. Всего через две недели после нападения гитлеровского Рейха на Советский Союз — 3 июля 1941 года — Наркомат иностранных дел СССР телеграммой своему послу в Великобритании И.М. Майскому поручил начать с обосновавшимся в Лондоне эмигрантским правительством Польши переговоры о заключении двустороннего соглашения. К концу месяца — 30 июля — оно и было подписано в здании МИД Великобритании в присутствии нового британского премьер-министра Уинстона Черчилля и министра иностранных дел Энтони Идена, которые тоже настаивали на таком повороте в польско-советских контактах. От имени СССР свой автограф под ним поставил посол СССР в Великобритании И.М. Майский, со стороны Речи Посполитой это сделал глава польского правительства в изгнании генерал Владислав Сикорский, который во время польско-советской войны командовал сначала дивизией, оккупировавшей белорусские города Пинск, Мозырь с обширными окрестностями, затем руководил Полеcской группой войск, наступавшей на Киев. На основании фамилий подписантов документ теперь зачастую называется «Соглашением Сикорского — Майского».

Предложив Польше сотрудничество и взаимопомощь в войне против гитлеровской Германии, советское правительство в своем желании приобрести союзника тогда решилось и на шаг, даже усложняющий его позицию на будущее по некоторым весьма важным вопросам. В частности, оно согласилось, что «признаёт советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу», а это не исключало, что общую границу между двумя странами придется определять заново. Вдобавок к «Соглашению Сикорского — Майского» был приложен протокол, согласно которому руководство Советского Союза предоставило амнистию «всем польским гражданам, содержащимся ныне в заключении на советской территории в качестве ли военнопленных или на других достаточных основаниях». И еще Москва выразила готовность к созданию «на территории СССР польской армии под командованием, назначенным Польским правительством с согласия Советского правительства». После соответствующего обучения и вооружения главным образом силами и средствами СССР ей предстояло «действовать в оперативном отношении под руководством Верховного командования СССР, в составе которого будет состоять представитель польской армии». Командующим будущей армией 6 августа 1941 года был назначен генерал Владислав Андерс — тот самый, который когда-то, будучи русским офицером, за храбрость и боевую сообразительность во время Первой мировой войны был отмечен орденами Святого Георгия, Святого Владимира, тремя орденами Святой Анны, двумя — Святого Станислава, затем командовал в войне с уже Советской Россией, возглавлял кавалерийскую бригаду в межвоенном польском войске, упорно пробивался в сентябре 1939 года в Венгрию, но оказался в советском плену.

К концу ноября 1941 года в формируемой в СССР польской армии было уже готово две пехотные дивизии, запасной полк, другие формирования, их общая численность превышала 40 тысяч человек, о чем, надо полагать, известно было и маршалу Рыдз-Смиглому, решившему прибрать ее в своим рукам. В декабре с помощью абверовцев — немецких разведчиков — к генералу Владиславу Андерсу была направлена группа польских офицеров во главе с ротмистром 10‑го уланского полка Чеславом Шадковским, находившимся рядом с маршалом Рыдз-Смиглым после прибытия того в Варшаву. Вместе с ним на задание отправились поручик Казимеж Рутковский, подпоручик Чеслав Василевский и подхорунжий Антоний Похоцкий. До Харькова, куда они 3 декабря 1941 года выехали поездом, их сопровождал лейтенант Зааль из абвера. В ночь 17 на 18 декабря группу на автомашинах подвезли к линии фронта. Немцы открыли огонь по одному из участков советской обороны, чтобы отвлечь внимание от тех, кто приготовился перебраться на противоположную сторону. О происходившем дальше довольно подробно рассказал опять же известный польский историк и политолог Дариуш Балишевский в своей статье «Тайна доктора Z. («Tajemnica doktora Z.»), опубликованной в журнале «Newsweek Polska» в декабре 2003 года. Перейдя фронт, поляки заявились в ближайший красноармейский штаб, где представились польскими инженерами-мостостроителями, мобилизованными немцами строить мосты на Дону, но решившими использовать малейшую возможность, чтобы попасть в армию генерал Андерса, формируемую в Советском Союзе. Русские поначалу отнеслись к с подозрением к нежданным гостям, но те настолько подробно «описывали германские формирования под Харьковом и Полтавой», что им начали верить, а вскоре перевезли в Воронеж, в штаб советского Юго-Западного фронта, которым командовал маршал С.К. Тимошенко, затем в Москву. Туда 13 декабря 1942 года за ними прибыл подполковник Виценты Бонковский, с которым «через Куйбышев вся пятерка отправилась в Бузулук к Андерсу». Перед отъездом ротмистр Шадковский был обрадован тем, что «русские отдали полякам все их личные вещи», в том числе «коробочку с мылом для бритья».

В своей публикации Дариуш Балишевский привел воспоминания ротмистра Шадковского о реакции генерала Андерса на сообщение о том, что Рыдз-Смиглы «находится в Варшаве», особенно на уведомление, что маршал «вместе со своими людьми готовит покушение на Сикорского». Андерс был потрясен. Прибывшие из Варшавы люди из того самого куска мыла, лежавшего в коробочке для бритья, извлекли и передали соответствующим специалистам кадр пленки, на котором было письмо с указанием ударить по советским тылам, как только польская армия окажется на советско-германском фронте. Генерал Андерс уразумел, что такой приказ мог отдать только один человек — маршал Рыдз-Смиглы, однако его очень смутило, что извлеченный из куска была кадр был в проявленном виде, значит, отображенный на нем текст мог прочитать любой, а ведь такого рода послания «всегда перевозили в непроявленном виде и упаковывали так, чтобы в случае опасности курьер мог одним движением руки дернуть за укрытый шнурочек и засветить пленку». Здесь же… Не означает ли это, что с переданным указанием ознакомились и сотрудники НКВД? Генерала такое допущение сильно обеспокоило, потому тратить время на выяснение и тем самым подвергать себя подозрению в случае, если кое-что известно советским контрразведчикам, он не стал, а приказал арестовать Шадковского и отдать его под суд. Ротмистр был приговорен к расстрелу, но приговор не утвердил генерал Владислав Сикорский, который был не только главой польского правительства в изгнании, но одновременно военным министром и министром юстиции, тем не менее три года Шадковский провел в тюрьме.

К тому времени людьми генерала Сикорского, действовавшими нелегально, в Ваpшаве был арестован маршал Рыдз-Смиглы, что, конечно же, не оглашалось. В соответствующих польских кругах спустя некоторое время было объявлено о его смерти, случившейся якобы в ночь с 1 на 2 декабря 1941 года. В реальности он прожил еще почти год, но уже не маршалом. Премьер Владислав Сикорский разжаловал его в капралы и подписал ему смертный приговор. В качестве компромисса Рыдз-Смиглому было предложено покончить жизнь самоубийством, но тот отказался. Тогда бывшего главкома приговорили и к небытию. Его содержали на тайной квартире «в нечеловеческих условиях, в результате у него возобновился туберкулез легких, которым он болел в молодости». Некоторые издания, например, «Gazeta Lubuska», издаваемая в городе Зелена Гура, уже в наше время утверждала, что он был отравлен своими политическими противниками. Умер Эвард Рыдз-Смиглы 3 сентября 1942 года, отмечает Дариуш Балишевский. Перед смертью, не имея возможности говорить, он «старательно записывал в дневнике события последних лет своей жизни», в том числе, «скорее всего, записал свои будапештские беседы с немцами, встречи с регентом Венгрии Миклошем Хорти, которого убеждал в необходимости создания в Бухаресте нового польского правительства… свои разговоры с бывшим премьером Козловским, которого он направил в Берлин, свои приказы, высланные в Бузулук… словом, тайную, правдивую историю польской войны и польской борьбы за главенство с генералом Сикорским».

После смерти маршала, а это был уже 1943 год, один из его офицеров Михаил Эйгин, выполняя волю умершего, доставил тот дневник и другие бумаги его жене Марте во Францию, которая спустя еще восемь лет за это жестоко поплатилась. Летом 1951 года французская полиция была шокирована зверским умерщвлением одной женщины, которую нашли без головы, без рук и ног. Убийцы расчленили труп, разбросав разные его части по территории, равной целой области. Сначала на Лазурном Берегу обнаружили ее левую руку, затем тело без головы и ног — в мешке под мостом в сорока километрах от Ниццы, а ноги — недалеко от Марселя. Погибшей, как выяснилось в ходе следствия, была Марта — жена польского маршала Эдварда Рыдз-Смиглого. Жестокость по отношению к убитой должна была подчеркнуть важность той тайны, которую она унесла с собой, полагал тот же Дариуш Балишевский в статье «Polska femme fatale» («Польская роковая женщина»), опубликованной в варшавском журнале «Wprost» в декабре 2006 года, а заодно и давала понять всем, кто еще мог владеть информацией подобного уровня важности, что им нужно очень крепко держать язык за зубами.

Владислав Андерс установку Рыдз-Смиглого об ударе по советским тылам выполнять не стал, притом не стал еще и потому, поскольку имел собственный взгляд на применение формируемой польской армии. Генерал считал необходимым увести армию из Советского Союза. Он исходил из того, что договор с СССР является «временным злом» и, как вспоминал в своих мемуарах его же адъютант Ежи Климковский, ждал, когда «Советский Союз будет побежден», еще в сентябре 1941 года полагая, что Москва вот-вот падет. Не желало воевать плечом к плечу с Красной армией и большинство офицеров, находившихся в подчинении Андерса, что не было большим секретом и для советского руководства. И не только офицеров. В своей последней беседе с Владиславом Андерсом глава СССР И.В. Сталин, зная, сколько сил и средств потрачено на создание польской армии, в сердцах сказал: «Если поляки не хотят здесь воевать, то пусть прямо и скажут: да или нет… Обойдемся без вас… Сами справимся. Отвоюем Польшу и тогда вам ее отдадим».

Нежелание Андерса и его подопечных оказаться на советско-германском фронте обрадовать советского вождя, разумеется, не могло. Тем не менее, в марте — апреле 1942 года армия была отпущена в Иран. К моменту ухода в ней было уже шесть дивизий, насчитывающих 73 тысячи личного состава. Генерал Андерс, как утверждают, упорно стремился сохранить ее в целости и сохранности, чтобы потом иметь возможность влиять на решение внутрипольских политических проблем, в первую очередь связанные с тем, кому будет принадлежать власть в стране после войны. Подсказывал такой подход опыт маршала Пилсудского, относящийся к Первой мировой войне и ее последствиям. Непосредственное участие в боевых действиях подчиненное Андерсу воинское соединение, ставшее к тому времени 2‑м Польским корпусом в составе британской армии, приняло только в мае 1944 года в Италии под монастырем Монте Кассино.

Неизбежен в таком случае и вопрос, почему власти Советского Союза разрешили подобный разворот довольно крупному армейскому формированию, на создание которого было потрачено много как политических, так и моральных сил, а также материальных средств? Есть основания полагать, что как раз такое решение советского государственного руководства и военного командования было наиболее продуманным и приемлемым в сложившейся тогда военно-политической ситуации. Тяжелейшие бои с гитлеровцами Красная армия вела уже около Ржева — лишь чуть-чуть западнее Москвы, почти в тысяче километров от пограничного Бреста. Вермахт продолжал упорно рваться и к Волге, и к Кавказу, а в такой фронтовой конфигурации как политикам, так и советскому генералитету становилось понятным, что оставление в своем тылу полдюжины прилично вооруженных и хорошо обученных дивизий, но упорно не желающих оказаться на фронте, может оказаться делом рискованным. Вдруг они используют свои боевые возможности против тех, от кого совсем недавно получили винтовки, пулеметы, пушки и не только. Тем более, если сделают такое, оказавшись на передовой.

Насколько соответствовало настроениям, бытовавшим в польской армии в СССР, распоряжение Рыдз-Смиглого ударить наличными силами по советским тылам? Обоснованными ли были опасения советского руководства, связанные с такого рода поворотом? Вполне определенный намек на невозможность полностью исключить на будущее столь нежелательные для командования Красной армии действия польских военных дают сведения, относящиеся к более позднему времени и другому войсковому формированию. Дело в том, что после завершившегося к сентябрю 1942 года ухода армии Андерса из СССР в Иран и последовавшего за этим разрыва отношений с правительством генерала Сикорского создание польских воинских формирований в СССР не прекратилось. По инициативе Союза польских патриотов, в котором решающий голос имели коммунисты и другие сторонники левых взглядов, была создана пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко, переросшая впоследствии в корпус, а затем в 1‑ю польскую армию. Свой первый бой дивизия провела 12–13 октября 1943 года на белорусской Могилевщине у поселка Ленино в Горецком районе. По итогам той битвы несколько сотен польских солдат и офицеров было награждено советскими и польскими орденами и медалями, два капитана — Юлиуш Хибнер и Владислав Высоцкий, а также рядовая женской роты автоматчиков Анеля Кшивонь были удостоены звания Герой Советского Союза. Впоследствии дивизия дралась за освобождение Варшавы и получила наименование 1‑я Варшавская польская пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко, затем она участвовала в штурме Берлина. Это воинское соединение «за образцовое выполнение боевых заданий» было отмечено советским орденом Красного Знамени и орденом Кутузова, золотым крестом ордена «Виртути Милитари» — самой высокой польской наградой за военный заслуги — и Крестом Грюнвальда. Дата битвы под Ленино сорок лет отмечалась в Польской Народной Республике как День Войска Польского. Декретом Государственного совета ПНР могилевский поселок был награжден орденом «Крест Грюнвальда» 2‑й степени, в Ленино был открыт музей советско-польского боевого содружества. В современном Войске Польском такой дивизии уже нет, она была расформирована в сентябре 2011 года, надо полагать, за свое «советское прошлое». Музей в Горецком районе продолжает действовать.

Однако не всё в первой битве под Ленино для дивизии сложилось успешно, потому уже в ночь с 14 на 15 октября она была выведена с фронта. О причинах случившегося в социалистические времена говорить не полагалось, но в октябре 2018 года российская «Независимая газета» в публикации Ирека Сабитова «Почему польские солдаты не стреляли в немцев» обнародовала выдержки из хранящихся в российских архивах военных документов, относящихся к тому боестолкновению. Вот что по его итогам докладывал командующему советским Западным фронтом генералу В.Д. Соколовскому генерал В.Н. Гордов, командовавший 33‑й армией, в состав которой входила и польская дивизия: «С выходом частей польской дивизии на передний край, еще до начала наступления, в ночь на 11 и 12 октября, одиночки и группы солдат добровольно перешли на сторону немцев, чем вскрыли группировку, намерения армии, исключили внезапность нашего наступления и дали возможность противнику подготовить контрмеры. Эти факты предательства не были своевременно вскрыты в дивизии и установлены только по показаниям пленных, захваченных в бою 12 и 13 октября. По показаниям пленных также установлено, что в день наступления 12 октября часть поляков добровольно сдалась в плен в Пунище и Тригубово, что было подтверждено командиром дивизии при вызове его мной на НП 13 октября. По данным штаба 1‑й польской дивизии, потери за 12 и 13 октября составляют 2980 человек, из них: убито 502, ранено — 1792 и без вести пропавших — 663 человека. Надо полагать, что из числа последних большинство перешло на сторону врага».

Отметил В.Н. Гордов и более неприятные вещи: «Мною было потребовано от командира 1‑й польской дивизии выполнение поставленной задачи, на что последний сообщил, что в полках осталось по 200–300 человек и дивизия выполнить задачу не в состоянии… Вызванный мною лично на НП (наблюдательный пункт. — Я.А.) командир дивизии генерал-майор Берлинг не смог мне доложить численность частей и понесенные потери. Малочисленность частей польской дивизии объясняется тем, что личный состав разбежался, а офицерский состав не мог его собрать. Это подтверждается тем, что штаб дивизии и штабы полков не могли установить потери и численность частей до 16 октября. Солдаты, бродившие на поле боя и в тылах, были с трудом собраны лишь 16 октября».

Своего удивления тем, что произошло в ходе боев под Ленино, не скрывали и немецкие военные, попавшие в советский плен. Вот что сообщил во время допроса фельдфебель 11‑й роты 688‑го пехотного полка Карл Кригбаум: «О намерении наступления русских нам было известно вечером 11.10.43. На участке нашей роты к нам перешел солдат польской дивизии, стоявшей перед нами. В моем присутствии командир роты лейтенант Штадельвайх через нашего солдата-поляка допросил перебежчика, который объяснил свой переход плохим питанием в польской дивизии и показал, что перед фронтом нашей дивизии русские ввели польскую дивизию и на этом участке также сосредоточены еще восемь дивизий, имеется много танков. Русские намерены 12 октября наступать. Наступление начнется с артподготовки и бомбардировки. Перебежчик, прибыв к нам, был весел, чувствовал себя как дома и сказал, что в этот день собираются перебежать еще несколько солдат из польской дивизии».

Такой же конкретностью отличались и показания унтер-офицера 12‑й роты того же полка: «На участке обороны 11‑й роты и других подразделений было около 20 польских перебежчиков, которые показали, что в 8.00 12 октября будет артподготовка русских и в 10.00 будет вторичная артподготовка, после которой начнется наступление русской пехоты». Взятый в плен немецкий ефрейтор 13‑й роты 313‑го пехотного полка Вернер Штейнер сообщил во время допроса: «В 16.00 12 октября началось наступление польской пехоты. Я в это время наблюдал в бинокль за ходом боя. Я видел, что 26 польских солдат, пригнувшись, переходили на нашу сторону и сдались в плен. В этот момент налетела русская авиация и бомбила наши боевые порядки, при этом все поляки-перебежчики были уничтожены. Далее я видел, что польская пехота шла эшелонировано взводами, при этом поляки в нас не стреляли и что-то кричали. С нашей стороны сопротивления полякам не оказывалось, мы чувствовали, что они переходят к нам. Таким путем на нашу сторону перешло несколько взводов поляков общей численностью 300 человек… Перешли эти поляки к нам на участке между деревнями Ползухи и Тригубово». Уточним, что триста бойцов — это три полнокомплектные роты.

Между Гордовым и Берлингом 13 октября состоялся неприятный разговор, после которого отношения между ними до конца их дней оставались неприязненными. Генерал В.Н. Гордов тогда сформулировал вывод, что дивизия «в таком составе и состоянии боя с немцами вести не может, требуется реорганизация и пересмотр личного состава», после чего решил ее «снять с фронта и вывести в тыл». Командующим фронтом И.Д. Соколовским была назначена специальная комиссия во главе с начальником политуправления В.Е. Макаровым, которая по итогам проверки пришла к выводу, что только из 1‑го и 2‑го полков польской дивизии на сторону противника перешло «около 600, а всего — около 1000» польских военных. В.Е. Макаров также предположил, что «именно по наводке предателей-поляков фашисты бомбили отделы штаба армии, базировавшиеся в деревне Паньково». После появления перебежчиков гитлеровцы начали по громкой связи обращаться к бойцам дивизии на польском языке.

Присутствовал в событиях под Ленино и еще один немаловажный момент. Фельдфебель Карл Кригбаум не случайно упомянул, что переводчиком во время допросов перебежавших на немецкую сторону солдат дивизии имени Костюшко был солдат-поляк. Германские позиции, оказывается, там защищали не только немцы, но и служившие в вермахте соотечественники тех, кому предстояло их атаковать. Воспользовавшись единым языком, они в одну из тех ночей проникли в окопы и траншеи костюшковцев и нанесли им весьма серьезные потери. В музее в Ленино, разумеется, нет упоминаний о том, как поляки дрались между собой по обе стороны фронта на подступах к названному поселку. Генерал Зыгмунт Берлинг вскоре после этого боя был направлен на учебу в Москву, его место занял советский полковник, но тоже поляк по национальности Войцех Бевзюк. Однако столкновение поляков с поляками, воевавших в разной униформе, подобное тому, которое случилось под Ленино, было не единственным в большой войне, в чем можно убедиться при знакомстве с хранящейся в Национальном архиве Республики Беларусь расшифровкой стенографической записи устных докладов по спецсвязи, которые в сентябре — октябре 1944 года ежедневно делал член Военного совета 1‑го Белорусского фронта генерал-лейтенант К.Ф. Телегин заместителю начальника Главного политического управления РККА генерал-лейтенанту И.В. Шикину о боях за восставшую против гитлеровцев Варшаву. Участвовала в тех сражениях и первая польская пехотная дивизия в составе Красной армии. Во время одной из атак ее подразделений на немецкие позиции, которая состоялась 10 сентября, костюшковцами были захвачены пленные из вермахта. Вскоре выяснилось, сообщал К.Ф. Телегин, что это были поляки, и «солдаты первой дивизии тут же на поле боя основательно избили их».

Случались во время Второй мировой войны и еще более поразительные картины подобного рода, о которых рассказал профессор Силезского университета Рышард Качмарек в книге «Поляки в вермахте», изданной в 2010 году в Кракове, а также в своих публикациях на данную тему в польских средствах массовой информации. В известных боях под итальянским монастырем Монте-Кассино погибли два брата, но похоронены они на разных кладбищах, поскольку «носили мундиры враждующих армий». Один служил в польском 2‑м корпусе генерала Андерса, другой — в гитлеровском вермахте. К сказанному профессор Качмарек добавил, что «такое происходило на всех фронтах». Из докладов, которые находившиеся в Варшаве на нелегальном положении представители польского правительства направляли своему начальству в Лондон, этот историк сделал вывод, что еще «до конца 1944 года в вермахт было призвано около 450 тысяч граждан довоенной Польши». Некоторые источники называют более высокие цифры — 630 тысяч человек, а это больше, чем в подпольных Армии Крайовой и Армии Людовой вместе взятых, действовавших на территории оккупированной гитлеровцами Речи Посполитой. И далеко не всегда в гитлеровские войска поляки шли, как говорится, из-под кнута. Случалось, что «на призывную комиссию вместе с сыновьями приходили и отцы и просили, чтобы их призвали в те же самые подразделения, в которых они служили еще за кайзера». В вермахт, об этом тоже напоминает Рышард Качмарек, молодые поляки шли с песнями: «Начинали петь рекруты, затем подключались их родные, и вскоре оказывалось, что во время нацистского мероприятия поет весь вокзал». В немецких мундирах поляки в те военные годы служили везде, утверждает этот историк: «На западном и восточном фронтах, у Роммеля в Африке и на Балканах. На кладбище на Крите, где лежат погибшие участники немецкого десанта 1941 года, я находил и силезские фамилии. Такие же фамилии я находил и на военных кладбищах в Финляндии, где хоронили солдат вермахта, поддержавших финнов в войне с СССР». Первый набор в вермахт, отмечает профессор, «состоялся весной и летом 1940 года». К сказанному польским историком добавим, что был в числе такого рода «немецких военных» и дед Дональда Туска — бывшего премьера Польши, в декабре 2014 года ставшего председателем Европейского совета, это значит одним из наивысших чиновников в Евросоюзе.

Насколько усердно они воевали за дело нацистского фюрера? Рышард Качмарек приводит данные, согласно которым только из силезских поляков, имевших до войны гражданство Речи Посполитой, почти пять тысяч было награждено Железным Крестом, а «несколько сотен получило Рыцарский Крест — самую высшую немецкую воинскую награду». На момент написания книги «Поляки в вермахте» Рышард Качмарек полагал, что «у 2–3 млн человек в Польше есть родственник, который служил в вермахте». Вслух говорить об этом в послевоенное время не полагалось, в чем, по его словам, большую роль «сыграла коммунистическая идеология и историческая парадигма, из которой следовало, что поляки были исключительно жертвами вермахта». Но напомним, что на военную службу граждане довоенной Речи Посполитой поступали не только в вермахт. Были еще формирования СС. В публикациях на эту тему встречаются утверждения, что в состав СС только на территории генерал губернаторства Ганса Франка записалось около 100 тысяч польских добровольцев. Кроме того, на этой оккупированной польской территории действовала и так называемая Granatowa policja — «Синяя полиция», распоряжение о создании которой Ганс Франк издал 17 декабря 1939 года. Ее основой стали тоже довоенные польские полицейские, а она насчитывала до 20 тысяч личного состава и, сообщают польские же энциклопедические источники, «принимала участие в реализации политики Третьего рейха в оккупированной Польше как в отношении к польскому, так и еврейскому населению», а также «в депортациях на принудительные работы, изолированию и ликвидации еврейских гетто».

Профессор Рышард Качмарек полагает, что на фронтах Второй мировой войны за дело Третьего рейха погибло до 250 тысяч поляков. Есть исследователи, утверждающие, что в целом на стороне Гитлера воевало около миллиона поляков, против него — 550 тысяч — почти в два раза меньше. Некоторым подтверждением верности такого соотношения могут быть следующие цифры. Точно известно, что в боях с гитлеровцами сформированные в СССР 1‑я и 2‑я польские армии потеряли 27,5 тысяч солдат и офицеров. С той стороны в советский плен попало 60 268 поляков, служивших в вермахте, что значительно больше, чем, скажем, итальянцев, являвшихся союзниками фюрера «на законных основаниях», в отличие от граждан Польши, числившейся в антигитлеровской коалиции.

Любопытен в этом контексте и материал, который в феврале 2019 года в газете «Rzeczpospolita» Енджей Белецки опубликовал под заголовком «Пенсии по декрету Гитлера получают в Польше». В ней автор уточнил, что деньги, о которых зашла речь, «выплачиваются на основании декрета, подписанного лично Гитлером в 1941 году». Тогда он уравнял «права немцев по рождению и тех представителей иных наций, кто принес фюреру присягу верности, лояльности и послушания». Сославшись на бельгийского историка Кристоффа Брулля, специализирующегося на изучении политики Третьего рейха, Белецкий отметил, что «когда большинство бенефициантов получало право на пенсии в 50‑е годы», никто не проверял, причастны ли они к совершению военных преступлений. Далее последовало уточнение, что на момент написания названной публикации «Гитлер-пенсию», как ее назвала немецкая газета «Бильд», в Германии получает 66 тысяч человек, а за пределами ФРГ — 2033 персоны. Во второй группе большинство составляют поляки. В нынешней Речи Посполитой на момент публикации статьи тех, кто ее удостоен «за раны, полученные во время Второй мировой войны», наличествовало 573 особи. Следующими шли словенцы — 184, австрийцы — 101, чехи — 94, хорваты — 71, французы — 54, венгры — 48, британцы — 34. Размер пенсионных выплат — от 425 до 1275 евро в месяц на отдельного получателя.

Много материалов о том, как поляки — не только ставшие вермахтовцами — во время войны вели себя по отношению к местным обитателям на белорусских территориях, как они выстраивали свои контакты с нацистскими оккупантами, хранится в Национальном архиве Республики Беларусь в фонде П.К. Пономаренко, который в годы Великой Отечественной был начальником Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования Вооруженных Сил СССР. Однако сперва процитируем выводы польского историка Ежи Туронка из его книги «Белоруссия под немецкой оккупацией». В ней автор прямым текстом говорит, что тогда главным для поляков было не сопротивление захватчикам, а создание «положения, фактически содействующего новому включению западнобелорусских земель в состав Польши». Именно такая цель освящала их действия, рассчитанные на укрепление собственных позиций и «исключение белорусов из политической игры». Она же «повлияла на доброжелательное восприятие немецкой армии польским населением», а также на его «активное участие в создании новой администрации и полиции». Способствовала тому «неуверенность и пассивность белорусского населения», утверждает этот автор со ссылкой на донесения «Айнзатцгруппы В», относящиеся к лету 1941 года, из которых следует, что «овладение местным аппаратом власти польские деятели понимали как важную предпосылку возвращения экономических, культурных, а в будущем и политических позиций».

Результат означенных намерений проявился довольно быстро и с полной очевидностью. В Гродно административный аппарат «почти исключительно в руках польских». В Лидском округе — ныне это Гродненская область Белоруссии — «поляки незамедлительно завязали контакты с немецкими военными властями и стали занимать все должности в окружной, районных, гминных (сельских. — Я.А.) администрациях, в полиции, а также в немецких службах». Таким образом, подводит автор черту под сказанным по этому поводу, «с самого начала немецкой оккупации вся административная и полицейская власть в районах и гминах оказалась целиком в польских руках». В Вилейском округе — ныне Минская область — тогда можно было даже увидеть вывеску, на польском языке гласящую, что в здании, на котором она прикреплена, размещен «Отдел польской государственной полиции». Ошмянский район Гродненщины «поляки воспринимали как своего рода «польскую республику». В Молодечно — тоже Минская область — руководителем района стал «бывший ротмистр польской кавалерии Виктор Уневич», а начальником полиции — «офицер польской «двуйки» (Второго отдела Генерального штаба Войска Польского, занимавшегося военной разведкой. — Я.А.) Карчевский. В Барановичах и Слониме тоже «административный аппарат — польский». Барановичи — Брестская область, Слоним — Гродненская. При этом сам оккупант, подчеркнул автор, ориентировался на возвращение к работе «тех людей, которые на этих площадках находились до 1939 года» — на польской государственной службе.

Из приведенных фактов неизбежно следует, что по отношению белорусам поляки решили быть в одном строю с гитлеровскими оккупантами. По сути, это тоже стало отражением установки маршала Пилсудского, касающейся определения, где для поляков — на западе или востоке — находится их главный враг. В контексте такого политического поведения красноречиво и «Воззвание к крестьянам Новогрудской земли», опубликованное в № 13 за 16 сентября 1943 года подпольного журнала «Swit Polski» («Заря Польши». — Я.А.), который выпускался на Гродненщине в белорусском Новогрудке, бывшем в то время центром одного из округов польской подпольной Армии Крайовой. Из него совершенно однозначно проистекает, что западнобелорусские территории поляки продолжали считать своими и только своими. Вдобавок твердили, что эти «границы Польши на востоке гарантированы нам», добавляя к сказанному, что в целом «все права Польши и польского народа нашли признание и поддержку наших мощных союзников Америки и Англии», а «смешные и подлые методы Сталина присоединить польские земли к России единогласно отброшены союзными государствами». Наличие белорусов, составлявших на этих территориях большинство населения, в расчет попросту не принималось, их желанием или нежеланием жить в одном государстве с поляками по-прежнему никто не интересовался.

Столь же красноречивой в этом смысле является и публикация в шестом номере «Swita Polski» за 24 февраля 1944 года, посвященная пересечению Красной армией довоенных границ Речи Посполитой. На русский язык перевел ее заместитель уполномоченного ЦК КП(б)Б по Щучинскому межрайцентру Петров для ознакомления с ее содержанием советского партизанского руководства. Она начинается с сожаления, что «не войска генерала Андерса, но части советских казаков первыми вошли на территорию Речипосполитой (Так в тексте. — Я.А.) — в Сарны, Ровно, Луцк», притом пришли «не как союзные войска, несущие освобождение народу от насилий врага, но предвестники новой оккупации, новых преследований, вывозов и расстрелов. При таких условиях мы не можем их встречать как «союзников наших союзников», долг каждого честного гражданина Речипосполитой считать их как части, враждебные Польше — по намерениям и целям — такие же враги, как и немецкая армия». Толковалась в ней и разница «между одним и другим врагом». Она, а заодно и грядущая польская беда, виделась в том, что немцы уже «находятся накануне катастрофы, поражение их кажется неизбежным», российские же войска «идут к границе Речипосполитой с размахом победоносного наступления, вдохновляемые одерживаемыми победами». Да, «Англия и США полностью исполняют свои обязательства в отношении Польши и выполняют гарантии, данные Польскому правительству в отношении восточных границ Речипосполитой», однако «Россия сегодня является их союзником», в таком случае она «после войны окажется в лагере победителей, а не побежденных, и ввиду этого иное будет отношение к ней обеих держав, нежели к Германии». Немецкая оккупация «для нас менее опасная, чем оккупация СССР», утверждается в публикации. Для польской территории, «которая на момент перемирия будет находиться в немецких руках», мир будет означать «немедленное и полное освобождение». Но такое не случится «на той территории, которая в момент перемирия оказалась бы в сфере влияния Красной армии». Руководствуясь мотивами «освобождения украинцев, белорусов, литовцев, или под предлогом защиты польского пролетариата, захватили бы они нашу территорию в полное распоряжение», что принесет «гражданам Речипосполитой голод, нищету, заключение в подвалах НКВД и отчаяние выселения в Казахстан, постоянный страх бесправия и непочитания достоинства человека».

Далее излагалась польская мечта тех дней:

— в интересах Польши, чтобы в момент прекращения боевых действий линия восточного фронта проходила как можно дальше на восток от нашей границы с Советами;

— желательна остановка советского наступления на востоке;

— желательно, чтобы настоящая война свой окончательный финал имела на западе и дабы развязка наступила раньше, чем советские войска перейдут нашу границу на всем ее протяжении.

Вслед за сказанным пошли слова о важности польского вклада в победу над гитлеризмом. Он же, по мнению автора или авторов публикации, обозначился далеко от Польши и виделся в том, что «появление корпуса генерала Андерса на побережье Адриатики означает именно решение оживить бои в Италии, слом окостенелого уже фронта и может быть расширением военных действий на Балканский полуостров». Для самих поляков «бои корпуса генерала Андерса за итальянские города и деревни будут боями за города и села наших восточных земель», но они, подчеркивалось в цитируемом материале, не станут первыми в таком смысле, ибо за свои права на восточные области поляки, утверждалось в публикации, дрались «и в Варшаве, под Нарвиком, во Франции и в битве за Англию, в Тобруке, в Средиземном море и на побережье Атлантики». Из отмеченного неизбежно следовало, что на тот момент уже вся Европа была в долгу перед Речью Посполитой.

Столь же характерна в этом смысле и листовка под названием «Своего не отдадим», которая вместе с переводом с польского на русский язык тоже хранится в «Фонде Пономаренко» Национального архива Республики Беларусь. То обращение к польским соотечественникам начинается со слов: «Граждане! Знаете ли, что представляют собой Восточные земли, которые Москва хочет у нас захватить?» За поставленным вопросом следовало пояснение: «Восточные земли — это громаднейшие территории воеводств: Виленского, Новогрудского, Полесского, Волынского, Тарнопольского, Станиславовского, Львовского и Белостокского. Восточные земли — это 183 000 кв. км с 11 миллионами польских граждан… Эта площадь составляет половину всей территории Речи Посполитой. Проживает здесь ⅓ всего населения Польского государства и почти ⅕ всего польского населения». Перечислены в листовке и знаменитые люди, выросшие на этой земле: от родившегося в деревне Скоки на Брестчине писателя, историка, политика Юлиана Немцевича до маршала Юзефа Пилсудского, появившегося на белый свет в деревне Зулов около Вильнюса. Конечно же, не обошлось в листовке и без экономического обоснования своих прав:

«Восточные земли — это нефть, в добыче которой мы занимаем 3‑е место в Европе.

Восточные земли — это светильный газ, в получении которого мы занимает 3‑е место в мире.

Восточные земли — это лен, по выращиванию которого мы занимаем 2‑е место в мире».

О белорусах, украинцах, литовцах — ни слова. Наоборот, в листовке утверждается, что «восточные земли — это не заселенные площади Полесья, громаднейшие территории для поселения осадников, где в будущем, на осушенных землях можно будет поселить тысячи людей… Львов и Вильно являются такими же польскими городами, как Краков, Познань или Варшава». Напомним, что осадниками назывались бывшие польские военнослужащие, отличившиеся в так называемой польско-советской войне и бесплатно получившие крупные земельные наделы на завоеванных белорусских, украинских территориях. Таким способом они были поощрены за войну против белорусской, украинской государственности в любом ее виде. Вслед за утверждением, чьими являются Львов и Вильно, в листовке значилось уверение: «Восточные земли останутся польскими!» Способствовало подобным настроениям поляков и то, что в их среде к тому времени вызрело убеждение, будто белорусы — вовсе не коренные жители, а «присланы сюда царским правительством на место изгнанных поляков», пользуются они не польским, а каким-то «котячьим языком», это тоже кацапы, которых «надо повесить на одном суку». Есть в белорусском Национальном архиве документы, свидетельствующие и о такого рода суждениях. Их, в частности, зафиксировал уже после изгнания гитлеровцев член Военного совета 28‑й армии генерал-майор Мельников в своей записке «О некоторых моментах, характеризующих политическое настроение населения Седлецкого уезда Люблинского воеводства».

Правда, не все на польской политической и национальной стороне во время той войны пусть и свысока, но безразлично смотрели на наличие белорусов на белорусских же территориях, о чем тоже невозможно не упомянуть. Например, позиция польской партии Гренадеров по свидетельству протокола № 5 от 3 мая 1943 года, зиждилась на том, что «как белорус, так и немец является нашим врагом». Из добавленных к приведенной цитате слов однозначно вытекает, что бороться следует не с немцами, а с белорусами, потому нужно «стремиться добыть всякие обвиняющие их материалы, передавать их немцам, обвиняя их в связи с партизанами для того, чтобы их расстреливали — вот каким образом мы их сможем выжить». Формулировавшие такую задачу «гренадеры» исходили из того, что «никогда ни за что белорус не захочет оказать нам помощь», а если так, то «все немецкие учреждения в соответствующих уездах должны быть переполнены нашими людьми, чтобы вся практическая власть оказалась в наших руках». При такой расстановке возможна будет еще одна польская польза: «Все полицейские и коменданты смогут оказывать помощь оружием и боеприпасами нашим вооруженным легионам». В то же время связь с белорусским сопротивленческим движением нужно сохранять, но формально, «используя все в своих интересах», а в тех местностях, где «невозможно договориться с советскими партизанами, выпросить через своих полицейских, комендантов и чиновников установления там полицейских постов, чтобы иметь охрану перед ними».

Пытались ли белорусские партизаны установить боевую связь с командирами формирований Армии Крайовой? Пытались, и неоднократно. Какой была реакция? В этом смысле характерен «ответ командира АК Вагнера командиру советского партизанского отряда «Искра» — 23 ноября 1943 года», копия которого тоже есть в Национальном архиве Республики Беларусь. В нем Вагнер продемонстрировал откровенное высокомерие: «Во-первых хочу вас вывести из заблуждения, будто бы я искал дорогу для переговоров с вами. Партизанские отряды, находящиеся на территории Польши, являются оккупационными отрядами так как и немцы. Что касается угрозы уничтожения польских отрядов, оставляем это на волю бога, одновременно остерегаем вас, что ликвидируем тех людей, которые не являются членами польских отрядов и имеют оружие. Деревни, которые будут сопротивляться вступающим польским отрядам, будем судить полевым судом за измену родине и народу».

Такова была польская констатация, касающаяся сложившейся ситуации. Далее следовали условия, предъявленные советским партизанам: «Если вы хотите совместно работать и вести борьбу против немцев, так должны полностью подчиниться командованию наднеманских польских партизан. Ожидаю вашего уполномоченного до дня 28 сентября 1943 года на этом же самом месте. Ваш уполномоченный должен иметь письменную доверенность для заключения договора. Обеспечим ему свободное возвращение в свой отряд даже в том случае, если есть осужденным польским полевым судом и даже если не заключим договора. Не прибытие вашего представителя на назначенное число будем считать не принятием моих требований и боюсь, что отряду «Искра» светит та же самая судьба, что и другим партизанским отрядам на нашей территории. ВАГНЕР».

Однако даже после такого категоричного ответа попытки белорусских партизан наладить совместные действия против гитлеровцев не прекращались, как говорится, до последнего, о чем свидетельствует и датированная 6 мая 1944 года «Копия письма, адресованного белополякам», ныне тоже хранящаяся в «Фонде Пономаренко». Его текст, как и других документов, приводится с соблюдением всех грамматических и синтаксических особенностей:

«Господам Нуркевичу, Вольскому, Гуре и другим

…Мы никогда не сомневались и не сомневаемся в том, что между поляками и немцами не могло и не может быть никакой дружбы, ибо немец к тому же фашист — это исторический ненавистный враг польского народа. Вам должно быть понятно, что немец терпит вас до поры до времени и держит вокруг Ивенца как заслон от нашествия советских партизан, и вашей же кровью, как ни глупо и не странно, все еще удается им защитить свою волчью шкуру. Мы не мыслим, чтобы вы, именующие себя поляками, до конца превратились в преданных лакеев, рабски покорились и унижались ивенецкой горстке вонючих немецких фашистов. Уму не постижимо, чтобы гордый поляк-патриот не оправдал звания воина, опозорил честь мундира и знак Пястовского орла.

Этим мы вас не агитируем, не просим и не большевизируем, но подчеркиваем, что ваше дальнейшее существование, как банды немецких палачей и прислужников, приведет вас к позорной и бесславной гибели…

Слово за вами! Смерть немецким захватчикам!

С уважением полковник юстиции «Данила».

До прихода Красной армии оставалось каких-то два месяца. Ответа на письмо в архиве нет. Надо полагать, его и не было.

О весьма своеобразном поведении польских формирований в годы той войны вполне однозначно свидетельствует докладная записка «О белопольской организации на территории Лидского района», адресованная уполномоченному ЦК КП(б)Б и Белорусского штаба партизанского движения по Щучинскому Межрайцентру Барановичской области С.П. Шупене. В ней отмечено, что до 1943 года организация не вела «открытой вооруженной борьбы», в то же время, специально подчеркнуто, «до мая 1943 года поляки выступают под фирмой советских партизан и маскируются ношением звездочек, русскими фамилиями и т. д.». Уточним, что подобная манера долгое время была «удобной» для многих польских формирований, поскольку являлась разносторонним намеком. Если вести речь о боевых стычках и диверсиях гитлеровцам, таким образом давалось понять, что «это не мы, а коммунистические партизаны». Местному населению, если допускались грабежи или некое иное насилие, тоже — «это не мы, а красно-звездные». Самим советским партизанам таким вот образом адресовался посыл, что «мы — ваши коллеги по борьбе с общим врагом», и он довольно долгое время воспринимался ими всерьез. Однако, зафиксировано в цитируемой записке, «май м-ц является переломным моментом в истории белопольского движения». Отношение к советским партизанам стало резко обостряться, «в марте — апреле 1943 г. командование белополяков задается целью уничтожить все советские партизанские отряды до Немана, а потом и за Неманом в течение трех месяцев. Белополяки всячески охотятся за Советскими партизанами и строго преследуют всякое проявление симпатии к ним со стороны населения». Результатом совершенного польского поворота стало то, что «на территории, где оперируют белопольские банды, рождается невыносимый террор, направленный в первую очередь против лиц, связанных теперь или в прошлом с Советской властью. Избиваются, расстреливаются и преследуются даже обыкновенные советские служащие, как и вообще белорусские крестьяне. В противовес этому улучшаются отношения с немцами».

О резком обострении отношений между советскими партизанами с польскими подпольными военными формированиями свидетельствует и боевой приказ № 0015 штаба бригады им. Сталина от 30 ноября 1943 года: «Польская банда, осуществляя свои гнусные замыслы, по бандитски, из-за угла убила десятки советских партизан. 18‑го ноября в дер. Дубники легионеры отряда Милашевского обезоружили группу советских партизан, подвергли их нечеловеческим издевательствам, а затем зверски расстреляли. Они по бандитски издевались и издеваются над гражданами, лояльно настроенными к Советской власти и помогающим советским партизанам, запрещали в деревнях читать и распространять литературу и т. д. Генерал-майором ПЛАТОНОМ поставлена задача банду Милашавского — Палка обезоружить как банду наймитов немецкого гестапо».

Генерал Платон на самом деле был В.Е. Чернышевым — командиром Барановичского партизанского соединения и секретарем Барановичского подпольного обкома КП(б) Б. Менее чем через три недели — 6 декабря 1943 года — В.Е. Чернышев разослал установку, которая начиналась двумя грифами: «По прочтению сжечь» и «Только лично». Предназначалась она «Уполномоченным ЦК КП(б)Б по Ивенецкому, Столбцовскому, Лидскому, Лунинскому и Слонимскому межрайцентрам Барановичской области и секретарям подпольных РК КП(б)Б» и посвящалась разъяснению, какие указания «по вопросу наших взаимоотношений с поляками» даны «секретарем ЦК КП(б)Б т. Пономаренко». Согласно тем указаниям белорусским партизанам и подпольщикам «в своей работе и отношениях к требованиям различных представителей польских национальностей» следовало исходить из того, что «западные области советской Белоруссии являются неотъемлемой частью Белорусской республики. На захваченной немцами территории Белоруссии допустимы действия только групп, организаций и отрядов, руководящихся интересами СССР. Существование различного рода организаций, направляемых польскими националистическими центрами, должно рассматриваться как противозаконное вмешательство в интересы нашей страны». Такая установка фактически стала ответом на утверждение представителя АК Вагнера и подобных ему, что все вокруг является и останется польским. В рамках ориентировки П.К. Пономаренко ставилась задача, суть которой в том, что «националистические отряды и группы, созданные польскими реакционными кругами, надо настоятельно вовлекать к себе, созданием советских партизанских отрядов и групп, засылкой надежных поляков в националистические польские отряды и группы, а трудящихся поляков перетягивать на свою сторону». Требовалось всеми силами изучать «связь польских националистических отрядов и групп, каковы их планы и мысли». При этом действовать полагалось осмотрительно, не поддаваться «на провокации польских националистов» и в то же время «решительно истреблять их за антисоветскую деятельность».

Есть в этом документе и признание, что предыдущие усилия желаемого результата не принесли, ибо, «несмотря на самое гуманное отношение с нашей стороны к известным польским формированиям, как отряд Милашевского и другим, польские националисты в лице руководителей и командиров этих формирований стали действовать как фашистские наймиты или прямые агенты гестапо». Они «использовали свое легальное положение среди советских партизан и населения для проведения контрреволюционной и антисоветской деятельности». Польские формирования к тому времени уже откровенно «выступали против советских партизан и населения, помогающего нашим партизанам». Они неоднократно устраивали «засады на партизан бригады им. Ленинского комсомола, как-то: в сентябре м-це с.г. около д. Нежанцы Радуньского района, в октябре м-це — около м. Ноча Радуньского района, где было убито 7 партизан и захвачено в плен 3 партизана; в засаде около д. Провоки был убит один партизан и ранено 2 партизана. Неоднократные засады также проводили белополяки на партизан Ленинской и Кировской бригад. Белополяки не стали гнушаться даже террористическими действиями. 15 ноября по заданию польской националистической организации м. Лугомойвичи в одной из деревень белополяками был убит уполномоченный ОО (Особого отдела. — Я.А.) партизанского отряда «Большевик» т. Никитин. В Гратишском районе на днях был убит поляками связной партизанского отряда им. Чапаева «Ястреб».

Содержит установка В.Е. Чернышева и признание, что на начальном этапе белорусского партизанского движения был расчет именно на совместные с поляками действия против оккупантов. Воспользовавшись этим, предполагаемые партнеры и «предложили организовать тот самый польский отряд под командованием поручика Милашевского, который, как они заявили, будет действовать совместно и во взаимодействии с нашими партизанами, руководствуясь общими принципами нашей политики». Советские партизаны дали согласие на создание отряда, «усматривая в этом хорошую сторону», а также «не желая ущемлять инициативы со стороны братского нам славянского народа в лице поляков». Однако «вместо совместных действий против нашего общего врага — немецкого фашизма, руководители этого отряда ввергли судьбу его в пропасть, поставили отряд на провокационный путь». Начались вооруженные нападения на партизан. В частности, люди «из отряда Милашевского в ночь с 17 на 18 ноября с.г. обезоружили 10 наших партизан и зверски их замучили». Кроме того, агентами этого отряда готовился и «террористический заговор», направленный конкретно «на уполномоченного ЦК КП(б)Б по Ивенецкому межрайцентру т. Дубова». Потому «1 декабря с.г. по нашему указанию силами партизанских отрядов Ивенецкого межрайцентра польский отряд Милашевского был обезоружен, а командование отряда арестовано. По делу ведется следствие». При разоружении «одна из польских групп отряда Милашевского… оказала вооруженное сопротивление, в результате чего было убито 10 и ранено 8 поляков». Еще одна группа «в количестве 27 человек обратилась в бегство». В завершение разосланной установки Барановичский подпольный обком КП(б)Б потребовал «от партийных организаций и командования отрядов и бригад максимального повышения бдительности».

Тем временем нажим формирований польской Армии Крайовой на советские отряды продолжал нарастать. Донесение в Центральный штаб партизанского движения на имя П.К. Пономаренко от 8 января 1944 года информировало: «В последнее время в районе северо-западнее Лиды, Вороновском, Василишковском, Радуньском, Желудокском районах значительно активизировали свою деятельность белополяки. Руководство сосредоточено в руках так называемого коменданта округа (Лидского) под кличкой «Правдзиц», действуют группами по 30–80 человек, иногда силами от 200–500 человек. Пополнились подготовленными кадрами, прибывшими из Варшавы, численностью до 200 человек… Белополяки повсеместно ведут переговоры с немцами о совместных действиях против наших партизан. В отдельных местах уже действуют совместно с немцами». Еще одно донесение Пантелеймону Пономаренко и его заместителю Лаврентию Цанаве от 21 января 1944 года тоже уведомляло: «Есть сведения о совместных действиях белополяков с немцами. Один офицер — руководитель белополяков по Щучинскому району под кличкой Дубов неоднократно был у гебитскомиссара Лиды, где договорился о совместных действиях белополяков с немцами».

Взаимоотношения белорусских партизан с польской Армией Крайовой обострились настолько, что в феврале 1944 года П.К. Пономаренко об одной из ситуаций решил информировать об этом самого главу СССР И.В. Сталина и направил на его имя следующее письмо:

«СЕКРЕТАРЮ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА

ВСЕСОЮЗНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ

(большевиков)

Товарищу СТАЛИНУ И.В.

Сообщаю текст донесения командира партизанского соединения Барановичской области генерал-майора тов. Чернышева:

«В районе Лида и Вороново действует крупный батальон польской банды. Между Неманом и Лидой действует белопольская банда под руководством польского поручика ВАГНЕРА, численностью до 400 человек, хорошо вооруженные. Устраивают засады на партизан, белорусское население.

Просим немедленно помочь советским партизанам. Население убивают, полностью жгут деревни, грабят население. Поляков боеприпасами обеспечивают немцы.

19 января немцами из лидской тюрьмы выпущены все поляки, которые вступили в белопольские банды. Поляки против немцев не воюют. Белорусское население требует от нас помощи, заявляя: «Помогите нам. Мы этих поляков калечим, бьем вилами, топорами». Последние дни ряд партизанских бригад вели бои по уничтожению белополяков, ведут работу по разложению этих формирований.

В бригадах осталось по 5–7 патронов на винтовку, пулеметы без патронов. Для обуздания поляков и их разгрома прошу помочь боеприпасами.

СЕКРЕТАРЬ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА

КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ (большевиков)

БЕЛОРУССИИ П. ПОНОМАРЕНКО».

Такое же письмо начальник Центрального штаба партизанского движения П.К. Пономаренко направил и народному комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову.

Докладная записка заместителя уполномоченного ЦК КП(б) Б по оперативной разведывательной работе Щучинского межрайцентра Петрова полковнику госбезопасности ДОНСКОМУ «О наличии и практической деятельности белопольских банд на территории б. Новогрудского воеводства» примечательна еще одним красноречивым нюансом: «Связь белополяков с немцами еще подтверждается и тем, что в конце февраля 1944 г. в д. Дегтяры, расположенной в трех километрах от м. Василишки, на дороге, что идет в м. Веверку, располагалась большая группа белополяков, и в это время из м. Василишки в Ваверку проезжали две грузовые автомашины с немцами, которые, заметив белополяков, подняли руки вверх и приветствовали последних, на приветствие немцев белополяки ответили так же приветствием и свободно пропустили обе автомашины». В свою очередь полковник Донской 15 апреля 1944 года справкой «О наличии и практической деятельности вооруженных белопольских банд на территории Барановичской области» информировал генерала Платона, что «белопольские организации ставят своей целью стараться за всякую цену быть в самых хороших отношениях со всеми гражданскими немецкими властями, чтобы получить доверие, удержать на всех постах служащих поляков и даже найти своих людей на должностях гебитскомиссариата, БНС, комендатур, полиции, транспорта, госпиталей и т. д. Посредством своих людей просят немцев жечь белорусские деревни под предлогом помощи их советским партизанам.

Установлено, что все белопольские банды, созданные на территории Барановичской области по принципу их строения — военные. Никаких активных действий против немцев не принимают. Это подтверждается рядом фактов их совместного сотрудничества с немцами и борьбы с партизанами.

Все белопольские формирования непосредственно и через своих людей получают боеприпасы и вооружение от немцев».

Нарастание накала в отношениях с польскими формированиями на белорусских территориях подтверждала и ежедневная радиопочта, направляемая из отрядов и бригад высшему партизанскому командованию в Москве. Сообщение в Центральный штаб партизанского движения на имя заместителя начальника штаба И.П. Ганенко от 11 мая 1944 года уведомляло: «Немцы создают польскую добровольческую армию. В Столпецком и Несвижском районах дислоцируется польская добровольческая армия численностью 1600–1700 человек, из них 500 всадников. Командует ею трижды награжденный польским правительством бывший командир эскадрона Ламинский. …Большая часть польских партизан переходит на сторону немцев». Сообщение от 22 мая 1944 года информировало И.П. Ганенко, что «в Чижевском и Замбровском районах активно действуют белопольские банды, живущие в польских деревнях. Они связаны с гестапо и занимаются уничтожением наших партизан и белорусского народа». Донесение № 490 от 25 мая 1944 года уведомляло: «По сообщению Титовца в районе Браслав-Видзы-Шарковщина представители немецкой военной оккупационной администрации совместно с руководителями белополяков Лапашко, Запольской, Бровской проводят мобилизацию белопольской банды. В первую очередь идут поляки-полицейские, поляки-чиновники немецкой администрации. Проводится мобилизация среди местного населения. Создана банда до 600 человек…» Из этого же ряда и радиограмма Чернышева на имя Ганенко от 10 мая 1944 года: «Отряд им. Пономаренко 6 мая вел бой белопольской бандой и немцами д. Лубень. Партизаны с боем овладели деревней и только с подходом подкрепления из немецких гарнизонов вынуждены были отойти».

Однако в тот же день начальник Центрального штаба партизанского движения П.К. Пономаренко был поставлен в известность еще и о том, что «в последнее время руководители польских националистических банд в ряде мест обратились с предложением начать переговоры. Они говорят, что желают жить мирно с партизанами, пропускать партизан через свои районы, оказывать содействие диверсионным группам». Белорусские командиры в ответ поставили собственные условия, но получили ответ: «Не сотрудничать с немцами мы не можем, так как у них получаем оружие. Вам помогает Москва, а нас Лондон одними только обещаниями (кормит). Вы открыто бьете немцев, а мы скрыто под видом партизан, дайте нам тол, и мы будем спускать эшелоны, под маркой партизан совместно проводить боевые операции». Партизаны прервали переговоры, не без оснований полагая, что представители Армии Крайовой по-прежнему пытаются водить их за нос.

На следующий день — 11 мая — главному партизанскому штабу в Москве стало известно, что «отряд Тимошенко бригады им. Пономаренко 6 мая вел бой с легионерами. Убито 19 и ранено 8 легионеров. Наши потери 4 чел., из них геройски погибли комиссар отряда Трегубов и к-р роты Рыбаков». Еще через два дня пришло сообщение о том, что «8,9 (мая. — Я.А.) легионеры силами до 600 чел. в д. Телешевичи Дзержинского р-на пытались окружить и уничтожить 200 партизан бригады им. Сталина. В результате боя убито 49, ранено до 400, взято в плен 5 легионеров. Трофеи: ручных пулеметов 3, автоматов 5, винтовок 30, патронов больше 2 тыс., обоз 20 подвод, лошадей с седлами 30. Наши потери: убито 5 чел… Ранено 5 чел.». Спустя еще три дня И.П. Ганенко получил радиосообщение, что «14 мая бригады Сталина отряд Шестакова разбил гарнизон м. Камень Ивенецкого района, где было 170 белополяков. В боях убито 71, ранено 23, взято в плен 7 легионеров. Трофеи: пулеметов станковых 2, ручных 2, автоматов 3, винтовок 35, патронов больше 4 тыс., продовольствие и вещевой склад. Наши потери: убито 5, ранено 12 партизан».

В приказе от 12 мая 1944 года по партизанской бригаде имени Сталина, действовавшей в Налибокской пуще, говорится, что «8 мая 1944 года белопольская банда в составе до 500 бандитов, в том числе 250 конников, пошла в наступление с трех направлений с целью уничтожения партизан отряда «Большевик» — 120 чел., им. Рыжака — 30 чел. и им. Сталина — 40 чел., расположенных в дер. Талашевичи Дзержинского района». Партизаны, выдержав удар, перешли в контрнаступление и «на расстоянии 6‑ти километров преследовали по пятам наступающего противника, в результате чего банда была частью уничтожена, частью разогнана. Убито более 40, утоплено в озере 6, ранено до 40 и взято в плен 5 бандитов, захвачены трофеи: обоз в составе 20 подвод, 30 коней с седлами». Из приказа, подписанного командиром бригады полковником Гулевичем, комиссаром Мурашовым и начальником штаба Карповым, как и из других процитированных документов, однозначно следует, что бои были весьма жаркими.

Реальность была такова, что белорусским партизанам приходилось сражаться не только против немцев, но и против поляков из АК, столкновения с которыми продолжились и после прихода Красной армии. В ее тылах польские подпольные формирования проводили диверсии — подрывы воинских эшелонов, нападения на отдельные группы военных. Вряд ли будет преувеличением, если сказать, что польские вооруженные структуры на оккупированных гитлеровцами территориях для белорусских партизан стали польской разновидностью бандеровцев, которые тоже делали вид, что воюют с немцами, регулярно наведываясь и в южные области БССР, особенно на Пинщину, Брестчину. Как раз бандеровцами был убит командир партизанского отряда лейтенант Евгений Георгиевич Макаревич, который в памяти народной остался как Женька, а его бойцы — женьковцами. В июле 1943 года он проявил излишнюю доверчивость и принял предложение вожака бандеровской группы, появившейся у деревни Дроботы Дрогичинского района, в зоне, контролируемой отрядом Макаревича, встретиться для переговоров. На условленном для переговоров месте глава отряда и сопровождавшие его бойцы попали под пулеметный огонь в упор. Выжил, несмотря на ранение, только адъютант командира Василий Кузенько. После той трагедии это партизанское формирование и официально стало именоваться отрядом имени Е.Г. Макаревича.

После изгнания гитлеровцев, как и в отношении бандеровцев, для ликвидации формирований Армии Крайовой советским структурам госбезопасности и милиции пришлось прилагать специальные усилия, продлившиеся почти до половины 50‑х годов. Белорусский исследователь Евгений Семашко в своей книге «Армия Крайова в Белоруссии» приводит данные, согласно которым от рук польского националистического подполья «в 1944–1952 гг. на Гродненщине погибли 774 человека, из них в Гродненском районе — 132, Ивьевском — 124, Щучинском — 118, Вороновском — 112, Лидском — 97». Однако приведенные цифры, подчеркнул автор, «не учитывают потерь солдат и офицеров, погибших во время проведения чекистско-военных операций». В данном случае речь идет о сугубо гражданских должностных лицах, работавших на этой территории. Автор книги пофамильно назвал руководителей райисполкомов, сельсоветов, секретарей райкомов комсомола, есть среди них редактор районной газеты, директор машинно-тракторной станции, учителя. Многие были убиты вместе с женами и детьми. И это лишь в одной Гродненской области.

Об отсутствии в той войне аковских намерений с оружием в руках активно противостоять гитлеровцам, ликвидировавшим Польшу, однозначно свидетельствует и установка, озвученная главкомом Армии Крайовой генералом Тадеушем Бур-Коморовским 14 октября 1943 года на одном из совещаний руководителей польского подполья. Тогда командующий АК прямо сказал: «Мы не можем допустить восстания в то время, когда Германия все еще держит Восточный фронт и защищает нас с той стороны. В данном случае ослабление Германии как раз не в наших интересах. Кроме того, я вижу угрозу в лице России… Чем дальше находится русская армия, тем лучше для нас. Из этого вытекает логическое заключение, что мы не можем вызвать восстание против Германии до тех пор, пока она держит русский фронт, а тем самым и русских вдали от нас. Кроме того, мы должны быть подготовлены к тому, чтобы оказать вооруженное сопротивление русским войскам, вступающим на территорию Польши». Специальная инструкция и приказ, изданный на на сей счет тем же Бур-Коморовским в ноябре того же года, предполагали возможность и нужность восстаний лишь в тех случаях, когда отступающие под натиском Красной армии гитлеровцы вот-вот оставят какую-то территорию. В такой ситуации повстанцы должны быстро овладеть ею, чтобы советские войска встретили там уже готовую польскую власть, имеющую не только соответствующий служебный аппарат, но и вооруженные структуры. Подобного рода опыт Армии Крайовой следовало приобрести именно на западных белорусских и украинских землях.

Параллельно с боевыми вылазками против белорусских партизан и тех, кто оказывал им поддержку, штабами Армии Крайовой велась настырная идеологическая работа по дискредитации польских регулярных войсковых соединений, созданных в Советском Союзе и воюющих рука об руку с Красной армией. К примеру, командиры формирований АК, активно действовавших в огромной Налибокской пуще, охватывающей полдесятка районов Минской и Гродненской областей, в одной из специальных листовок, распространяемых среди местного населения, утверждали, что первая польская дивизия имени Костюшко насильно сформирована большевиками и «была гонима на запад от Смоленска под ураганный огонь обороны немцев. Эту дивизию большевики вынуждены были отозвать потому, что наши братья бежали от большевистских мародеров и переходили к немцам. Однако много погибло от большевистских палачей и жидовских комиссаров, потому что не успели добраться до линии немецких окопов». По сути, авторы и вдохновители листовки — командиры местных формирований Армии Крайовой — даже не считали нужным скрывать свое сотрудничество с гитлеровскими оккупантами, абсолютно откровенно сообщая: «Мы вместе с немцами ведем борьбу против большевистских банд, которые должны быть изгнаны из нашей отчизны». Словами же, что их соотечественники из дивизии имени Костюшко «переходили к немцам» и многие погибли, так как «не успели добраться до линии немецких окопов», они однозначно говорили о том, о чем многие годы спустя было рассказано в упомянутой статье «Независимой газеты».

Ту листовку, которую, по данным Барановичского обкома КП(б) Б, разбрасывал немецкий самолет, подписали Гура, Нуркевич. Под псевдонимом «Гура» тогда действовал польский капитан Адольф Пильх, командовавший батальоном Армии Крайовой в Стобцовском районе, заключивший договор с гитлеровцами, получавший от них оружие и боеприпасы для борьбы с советскими партизанами. О взаимодействии Гуры с оккупантами открыто говорил даже гитлеровский гауляйтер Курт фон Готтберг, продолжая тем не менее называть его бандитом. В донесении своему командованию, отправленном еще 25 октября 1943 года, Гура-Пильх сообщал, что «в этом месяце мы связались с одним из постерунков (отделов. — Я.А.) полиции этого района, получили немного амуниции, предвидится дальнейшее снабжение». Перед приходом Красной армии батальон Пильха походным маршем с обозом, состоящим из полутора сотен подвод, в сопровождении немецких провожатых направился в сторону Варшавы по главному шоссе, ведущему в ту сторону. У Бреста гитлеровцы предоставили ему переправу через Западный Буг. Правда, в самой Польше у Пильха все-таки не обошлось без неприятностей. Тамошние представители Армии Крайовой, знавшие о его тесных взаимоотношениях с оккупантами, некоторое время не желали контактировать с ним. Ему даже пришлось сменить псевдоним с Гуры на Долину. Впервые приехав из Великобритании в уже постсоциалистическую Польшу, он был очень удивлен, когда его называли «борцом с гитлеризмом», поскольку сам себя считал «борцом с Советами» и в качестве подтверждения подчеркивал, что с декабря 1943 по июнь 1944 года его подчиненные в районе базирования убили «около шести тысяч большевиков». Но даже польский историк Ежи Туронек пришел к выводу, что большинство тех погибших — мирные граждане, которых, возможно, поляки заподозрили в симпатиях или помощи советским партизанам.

Теперь именем Пильха названа школа в селе Дзеканув Польский, улица в Варшаве, в городе Ломянки около Варшавы, а также в городе Трсцянка в Великопольском воеводстве. Тот самый Здзислав Нуркевич, командовавший в время Великой Отечественной войны дивизионом аковских улан в Налибокской пуще, в окрестностях которой его называли «Королем ночи», судом Польской Народной Республики был приговорен к смерти, замененной, однако, пятнадцатью годами тюрьмы, а потом он был и вовсе отпущен на свободу из-за «плохого состояния здоровья», что не помешало ему прожить почти восемьдесят лет. Нынче он тоже значится среди героев антибольшевистской борьбы, в 2010 году посмертно отмечен Командорским крестом.

Дискредитационные усилия формируемых в Советском Союзе частей и соединений после того, как дивизия имени Костюшко переросла в 1‑ю Польскую армию, которая в результате слияния с подпольной Армией Людовой стала Войском Польским во главе с генералом Михалом Роля-Жимерским, обострились еще сильнее. Одно из исходящих от Армии Крайовой «Обращений к народу», переведенное на русский язык майором Горбатовским, предупреждало в 1944 году местных поляков: «Кто добровольно вступает в Армию БЕРЛИНГА или вступает в мобилизацию, организуемую через НКВД, или же дает помощь в этом, будет назван изменником Польского Правительства». За приведенными словами следовало то, чем, надо полагать, можно было сильнее всего напугать: «Командование Армией БЕРЛИНГА находится в руках Армии Советской и жидов, которые намерены присоединить Польшу к России Советской». Она сформирована «для того, чтобы нас втянуть при помощи бело-красного знамени, Орла и мундира на службу чужим интересам, чтобы сделать из нас мясо для пушек и бомб, в награду за что можем быть присоединены к Советскому Союзу». Эта армия, мол, втягивает солдат в то, чтобы «мы уже никогда не могли быть грозными для Советского империализма, чтобы мы в минуту, которая придет, погибли против собственных убеждений и интересов Польского Государства». Генерал Берлинг, дескать, до войны «был выброшен из армии за воровство». Генерал Роля-Жимерский тоже «является довоенным вором народного добра, который воровал деньги при приготовлении противогазов».

Член Военного совета 1‑го Белорусского фронта генерал-лейтенант К.Ф. Телегин в время боев за Варшаву докладывал 21 сентября 1944 года заместителю начальника Главного политического управления РККА генерал-лейтенанту И.В. Шикину, что «свое отношение к Советскому Союзу руководство «АК» формулирует следующим образом: «Россия не наш союзник, а союзник наших союзников». В очередном своем докладе по спецсвязи, состоявшемся 29 сентября 1944 года, он вновь отметил, что «руководящие круги «АК» и политические группировки, признающие лондонское правительство, относятся к польскому войску (созданному в СССР. — Я.А.) отрицательно. Армию генерала Берлинга определяют как коммунистическую, ее командование как советских приспешников». При этом, отмечал генерал К.Ф. Телегин, «как аковцы, так и основная масса гражданского населения, знает, что Варшаву могут освободить только русские, что ставка на англо-русский конфликт проиграна».

При ознакомлении с материалами тех лет особенно обращает на себя внимание антисемитизм, открыто прущий из публикаций, обращений и листовок Армии Крайовой. Как правило, они заканчивались утверждениями «Хватит нам тех жидо-большевистских разбойников!», лексически мало отличаясь от гитлеровских агиток, предназначенных в начале войны для красноармейцев и содержащих призывы «Бей жида-политрука, рожа просит кирпича». О самом генерале Берлинге, в свое время служившем в легионах Пилсудского, тоже распространялись слухи, что и он еврей. В качестве неоспоримого, возможно, главного недостатка сформированных в СССР польских армий называлось то, что «85 процентов командиров русские и евреи». Антисемитизм и русофобия в представлениях командования АК стояли рядом. Но не только у этой категории патриотов Речи Посполитой. Член Военного совета 48‑армии 1‑го Белорусского фронта генерал-майор Истомин 11 сентября 1944 года после освобождения города Бельск, расположенного несколько западнее Белостока, ссылаясь на командира местного партизанского отряда Обловацкого, докладывал члену Военного совета 1‑го Белорусского фронта генерал-лейтенанту К.Ф. Телегину, что «отношения поляков к русским крайне враждебны, причем поляки, проживающие на территории Западной Белоруссии, были даже более враждебны, чем поляки, проживающие на территории самой Польши», а объяснялось это тем, что «русские претендуют на территорию Западной Белоруссии». Генерал Истомин, сообщение которого тоже хранится в Национальном архиве Республики Беларусь, привел и такие слова названного им партизанского командира: «Поляки выдали немцам всех военнослужащих, не сумевших в 1941 году выйти из окружения, иногда сами чинили над ними расправу. Крайне отрицательным было отношение к партизанам. Достаточно было появиться им в селах Лапского и Снедовского районов, как при помощи специально установленных набатов из села в село передавался сигнал тревоги, в партизан стреляли из специально устроенных засад».

Никуда не деться и от того, что в первые же недели после нападения гитлеровского Рейха на Советский Союз вспыхнули организованные самими поляками еврейские погромы на Белосточчине, пробывшей чуть больше полутора лет в составе БССР. Уже 10 июля 1941 года в местечке Едвабне после избиений, утоплений, убийств иными способами более полутора тысяч евреев было согнано в пустующий овин и сожжено живьем. В селении Радзилув такая же судьба постигла пять сотен евреев в пылавшем сарае. По утверждению польского историка профессора Анджея Жбиковского, в те дни и недели погромы состоялись в 31 населенном пункте. Евреев обвинили в том, что они благосклонно отнеслись к новой власти — советской — и даже стали занимать должности в ее структурах.

В русле «сочетания» русофобии и юдофобии в политических представлениях руководства Армии Крайовой поразительны и факты, приведенные по спецсвязи тем же генералом К.Ф. Телегиным заместителю начальника Главного политического управления РККА генералу И.В. Шикину о боях за Варшаву. В частности, 6 октября 1944 года К.Ф. Телегин информировал, что в ходе Варшавского восстания в рамках АК была создана организация «под названием Польский корпус безопасности, перед которой была поставлена задача в случае занятия Красной армией и Войском Польским Варшавы проводить террор в отношении руководящего состава польской армии и Национального комитета. Эта организация ПКБ проводила ярко выраженную националистическую политику. Все украинское население, оставшееся в городе, было вырезано или расстреляно. Силами ПКБ также были уничтожены остатки евреев, которых не успели уничтожить немцы». Из того же сообщения следует, что тот самый ПКБ проводил и «специальные облавы на русских военнопленных, вырывавшихся от немцев, стремясь захватить заложников для последующего обмена с Красной армией». Руководство АК «держало в качестве заложников подполковника Николая Румянцева, майора Николая Городецкого, профессора медицины Александра Даниловича Ершова». Была попытка «расстрелять находившегося у них в повстанческом районе майора Волкова». Ими же «были убиты офицеры и бойцы 9‑го полка 1‑й Польской армии, которые прорвались в центр после неудачи на плацдарме Чернякувского участка», а сообщивший об этом «сержант 9‑го полка Ляхно вскоре после разговора… был застрелен из-за угла».

Есть в тех ежедневных докладах генерала К.Ф. Телегина генералу И.В. Шикину, обширная запись которых тоже хранится в Национально архиве Республики Беларусь, и еще один красноречивый эпизод. Он свидетельствует, что с уменьшением шансов на успех Варшавского восстания стали теплеть связи повстанцев с теми, против кого они начали бои с надеждой освободить польскую столицу до вступления соединений Красной армии. Со ссылкой на показания поручика с псевдонимом Меч генерал К.Ф. Телегин сообщал, что «уже начиная с 27.9 (27 сентября. — Я.А.) замечалось, что АК установила хорошие отношения с немцами». Оказывается, «на целом ряде участков (ул. Крулевска, Шопена, Сьнядэцкой, Почтовый вокзал) во время завтрака у немцев АК прекращала огонь… Немцы не обстреливали патрулей АК на ул. Крулевска во время смены, хотя не могли их не видеть». Случались и непосредственные контакты повстанцев с теми, против кого они начинали бои. Тот же поручик Меч рассказал, что «на почтовый вокзал 26–27.9 (26–27 сентября. — Я.А.) явилась делегация немцев (несколько офицеров с белыми флажками). Состоялся совместный ужин офицеров немецкой армии с офицерами АК. Во время ужина делегация вела с офицерами АК переговоры. На следующий день делегация АК прибыла с визитом в расположение немцев». Получается, что показатель соотношения любви к себе и ненависти кВостоку продолжал определять поведенческую линию и в условиях смертельной опасности…

Post Scriptum

В мае 1922 года варшавский журнал «Mysl Polska» опубликовал результаты исследования, проведенного в рамках проекта «Democracy Perception Index» в 52 странах Европы, Азии и обеих Америк — Северной и Южной. Они засвидетельствовали, что поляки находятся на самом острие антироссийских настроений — на первом месте. Из числа опрошенных обитателей Речи Посполитой 87 процентов заявили о своем негативном отношении к России. Полученные данные не стали большой новостью ни для мира, ни для самих поляков, которые и прежде стояли на первой ступеньке такого «пьедестала», однако в последние годы эта цифра все-таки значительно подскочила. Польский дипломат и публицист Петр Сквециньский объясняет причины столь откровенных и столь обширных антирусских фобий у поляков историческими обидами и даже явной ревностью своих соотечественников к большому восточному соседу. Еще в сентябре 2008 года в статье под примечательным названием «Комплекс России» он отметил, что «поляки — и это у нас из всех пор исходит — не в состоянии смириться с тем, что в XVII веке они потеряли (а Россия приобрела) положение сверхдержавы». Потеряли же те, уточним специально, кто давно видит себя ведущей нацией — вершиной вершин — в Европе, что подчеркивал и польский академик Януш Тазбир.

Как ни странно, Петр Сквециньский, обозначив польский «Комплекс России», не попытался вникнуть сам и пояснить другим, почему у шляхты, считающих себя высшей расой в Европе, давным-давно грезящей о Польше «от моря до моря», ничего с такой мечтой не получилось, а москали, на которых она взирает свысока, создали государство даже не от моря до моря, а «от океанов до океанов». Зато вполне откровенно высказался он о другом, надо полагать, более всего довлеющем в настроениях его соотечественников. По его словам, нынешние польские представления о России «пронизаны не только лицемерием и враждебностью, но и чувством превосходства». Притом «превосходства цивилизационного… если не расового». О том, что поляк должен презирать русских, самому автору было «сообщено впервые, когда мне было 14 лет». То, что именно русские построили самое обширное в мире государство, земляки Петра Сквециньского считают несправедливостью, следствием случая, который «можно — в благоприятных условиях — исправить». Однако надежда на желаемое «исправление» отдаляется тем, что им даже «невозможно представить такую Россию, на существование которой многие поляки великодушно дали бы согласие». Единственным решением российского правительства, «которое могло бы удовлетворить поляков, было бы заявление о прекращении существования собственного государства и призыв соотечественников к массовому самоубийству. Тогда на Висле все были бы довольны». От плана «Ост», скажем так, подобное ожидание отличается лишь своего рода «экономичностью»: мол, пусть москали сами на себя наложат руки.

Правда, считает автор, в представлениях поляков есть и вариант, который они могли бы стерпеть. По словам Петра Сквециньского, это Россия, «уменьшенная до размеров Великого Княжества Московского XIV века». Притом нужно, чтобы то княжество «так глобально и радикально отказалось бы от русского патриотизма, того, каким он всегда был и каков есть, что трудно было считать его национальным русским государством». Полякам очень хочется «вернуться к такому положению вещей, которое — одни втайне, а другие подсознательно — считают естественным. К положению могучей Речи Посполитой и слабенькой России». Посему, не стал скрывать Петр Сквециньский, в интересах Польши — «усиление независимости постсоветских государств» и, конечно же, «втягивание их в западные структуры». В одной из телепередач на канале «Роlsat», он высказался в том смысле, что приход бандеровцев к власти на Украине полезен для Польши, ибо бандеровцы враждебны России. Как только началась реализация проекта «Украина — не Россия», Варшава стала лучшей политической подругой Киева. Политолог и профессор Института международных отношений Варшавского университета Станислав Белень признает, что «польский руководящий класс готов заключить союз с кем угодно, лишь бы навредить России». Причину он назвал ту же, что и Роман Дмовский: «Поляки больше ненавидят Россию, чем любят Польшу».

Нынешнее состояние польских умов почетный профессор краковского Ягеллонского университета Бронислав Лаговский считает не комплексом, а серьезной хворью. В 2017 году он издал книгу «Польша больна Россией», отметив, что названный недуг не относится к разряду легко излечимых, он не только хронический, но и изнурительный и даже может привести к летальному исходу. При этом ученый, рисуя свой диагноз, с явным оттенком горечи обозначил еще два момента: во-первых, как ни странно, сам пациент считает себя абсолютно здоровым, во-вторых, рядом с ним нет хорошего врача, а есть некие «коновалы, которые пытаются убедить больного, что он не только не умирает, но и выздоравливает».

Однако профессора Лаговского, констатируют и польские аналитики, в их стране почти никто не слышит. Особенно среди политиков. Вскоре после опубликования данных о результатах опроса в 52 странах — в июле 2022 года — бывший президент Польши Лех Валенса в интервью французскому изданию «Le Figaro» озвучил мечту «организовать восстание народов России» и таким образом «сократить Россию» до 50 миллионов человек. О том, что приведенные слова им не были сказаны сгоряча, подтверждает его же интервью изданию «Fakt» январе 2023 года, в котором он сначала выразил неудовольствие медлительностью Германии с поставкой танков Украине, затем призвал немцев и Европу окончательно «разобраться с Россией», а вслед за ней и с Китаем. Через несколько дней депутат Европарламента Анна Фотыга — та самая, которая до этого пребывала министром иностранных дел и главой канцелярии президента Польши, тоже призвала «покончить с Москвой навсегда», мотивировав сказанное тем, что «ликвидация России принесет государствам Европы и Центральной Азии неоспоримые преимущества».

Звучит такое на фоне еще одной извечной польской мечты, о которой месяцем ранее напомнил действующий премьер-министр Речи Посполитой Матеуш Моравецкий, заявив, что в европейской политике «Польша не может сидеть во втором ряду», так как «мы в Европе являемся государством первого ряда», посему, «будучи таким государством, намерены проводить соответствующую политику».

На берегах Вислы идеи маршала Пилсудского продолжают жить и побеждать… поляков.

Фотоматериалы

Юзеф Пилсудский и его легионеры во время Первой мировой войны

Ю. Пилсудский и Э. Рыдз-Смиглы во время советско-польской войны. 1920 г.

Ф. Фош

М. Вейган

Р. Дмовский

Т. Розвадовский

Ю. Пилсудский после вручения ему маршальской булавы. 1920 г.

Ю. Пилсудский на мосту Понятовского перед переговорами с президентом Войцеховским. 1926 г.

Ю. Липский

Я. Шембек сопровождает Й. Геббельса во время его визита в Польшу. 1934 г.

Г. фон Мольтке, Ю. Пилсудский, Й. Геббельс, Ю. Бек. 1934 г.

Визит в Советский Союз, 1934 г. М.М. Литвинов, А.С. Енукидзе, М.И. Калинин, Ю. Бек, Ю. Лукасевич

Г. Геринг и президент Польши И. Мосцицкий в Беловежской Пуще. 1936 г.

Похороны Ю. Пилсудского

Символический гроб Пилсудского в соборе Св. Ядвиги в Берлине

Митинг Судетско-немецкой партии после раздела Чехословакии. 1938 г.

Немецкие жители Данцига на демонстрации за присоединение города к Германии. 1939 г.

Рукопожатие польского маршала Э. Рыдз-Смиглы и немецкого генерал-майора фон Штудница на параде. 1938 г.

Польский генерал Т. Кутшеба на переговорах о капитуляции гарнизона Варшавы. 1939 г.

Генерал В. Сикорский инспектирует позиции Карпатской стрелковой бригады в Тобруке. 1941 г.

Генерал В. Сикорский во время смотра польских частей в Гибралтаре. 1943 г.

Поляки из подразделения вермахта, попавшие в плен в районе Монте-Кассино

Польский генерал Т. «Бур» Коморовский в автомобиле перед подписанием капитуляции. 1944 г.

Части «армии Андерса» на построении перед убытием из СССР. 1942 г.

Командующий 2-м Польским корпусом генерал В. Андерс в Монте-Кассино

М. Роля-Жимерский

З. Берлинг

Танк Т-34 1-го польского танкового полка во время парада в честь принятия присяги 1-й польской пехотной дивизии имени Т. Костюшко. 1943 г.

Офицеры Войска Польского обсуждают детали предстоящего наступления. 1944 г.

Переправа танка ИС-2 1-й армии Войска Польского через канал Гогенцоллернов. 1945 г.

Встреча жителей Варшавы с бойцами РККА и 1-й армии Войска Польского. 1945 г.

Content

Яков Алексейчик
Сорвавшийся союз. Берлин и Варшава против СССР. 1934—1939

Молчать грешно…

Они виноваты, что Польша не погибла?

Гитлер поставил на Пилсудского

Декларация, выручившая Гитлера

Курсом Маршала — к финишу Польши…

Его пример — другим наука

И все-таки с дьяволом…

Post Scriptum

Фотоматериалы