Авдеев Владислав Иванович

Запретная любовь

Село, в котором произошла эта история, расположилось на высоком берегу, там, где в Лену впадает речка Красная. О речке можно сказать, что получила она свое название из-за красной глины, покрывавшей ее дно, от этого и вода кажется красноватой. На самом деле она прозрачна и чиста, и приятна на вкус. А еще она вылечивала от зоба, распространенной на Лене болезни, о ней писал еще Короленко.

Чуть ниже устья Красной, посреди Лены, тянулся остров Смородичный, и когда на Лене и Красной совпадали ледоходы, возле острова обязательно образовывался затор. Вода в реке стремительно прибывала – буквально бежала в гору, и вскоре село превращалось в остров. Через неделю, а то и раньше, вода, так же стремительно, убегала, оставляя вокруг села ледяные поля, на радость ребятишкам, целый день не вытаскивающим изо рта отслаивающиеся с легким, хрустальным звоном льдинки.

Но этой весной, весной сорок шестого года, Красная очистилась ото льда раньше, чем пошел ледоход на Лене, и ничто не мешало могучей реке. Льдины с шумом и треском взгромождались друг на друга, обгоняли, сталкивались, выпихивали слабых на берег. На некоторых остались следы дорог – эта шла к проруби, а вот по этой ездили на остров или на ту сторону за сеном. И невольно представлялись люди, что ехали в мороз, закутавшись в тулупы. И неважно, из какой деревни, ближней или дальней, все мы были как бы родственники по Лене, и охватывало чувство единения… Как сказал один умный человек, все наши деревни нанизаны на Лену, как бусины бисера на нить. А все эти отметины на льдах были как письма: мы живы, здоровы, чего и вам желаем. Иногда, обычно в сильное наводнение, мимо проносило дома, сараи и бани, заборы, и все сочувствовали пострадавшим и гадали, кому так не повезло.

Ледоход – есть ли на свете еще такое же захватывающее зрелище? Кажется, река уносит все твои горести и печали, а в душу входит что-то новое, светлое, очищающее, и появляется надежда – впереди будет только хорошее. В детстве мы всегда убегали с уроков, только заслышав гул ледохода, и это было ненаказуемо. Да и взрослые на время отрывались от дел и выстраивались на косогоре. Редко кто мог усидеть в такое время дома.

Так и в эту весну все дружно высыпали на улицу. Наблюдали ледоход и стоявшие на крыльце сельповского магазина. Представляли они собой очень и очень живописную группу. В середине, в красной рубашке и черных брюках, молодой якут, Алексеев Гавриил Семенович, председатель сельпо, на селе его звали ласково – Ганя. По краям, словно сошедшие с картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», два грузчика-бугая. Слева Адам в синей косоворотке и в таких же широченных шароварах, заправленных в сапоги, пояс перетянут красным кушаком – длиной он в несколько метров и служит для того, чтобы при тяжелом труде «не развязался пупок». Был Адам неимоверной силы, спокойно носил по три мешка, а еще много лет молчал. Немым он был не всегда. Виновата его жадная до денег жена – не давала ему не только на водку, но и на табак. Адам подрабатывал еще и сторожем, но и эти деньги перекочевывали в карман благоверной. Однажды в магазине начали перебирать печь и отверстие от трубы на ночь закрыли брезентом. Адам утром сдал смену старому якуту Слепцову и вроде бы ушел. А сам спустился через отверстие в потолке в магазин и – к ящику с водкой. Слепцов услышал шум, подошел неслышно и спросил: «Адам, ты что, не ушел еще?» У Адама, впервые в жизни решившегося на воровство, было такое внутреннее напряжение, что от испуга он онемел. И сделался после этого совершенно другим человеком, сторожить перестал, а жене давал денег столько, сколько считал нужным. Шли годы, а он все молчал. Местный юморист Серкин даже высказал догадку, мол, Адам давно может говорить, но молчит специально:

– И правильно делает, в нашей стране только молчунам и жить.

Слова эти кто-то передал куда надо, и Серкина увезли в райцентр. Вернулся он лишь через несколько лет и заделался таким же молчуном, как и Адам.

Справа от Алексеева возвышался Николай Соловьев, косоворотка и шаровары у него стального цвета, а вот кушак алел, как и у Адама. Николай вернулся первым из ушедших на фронт, у него нет левой руки по локоть, но это не мешает ему работать грузчиком, он и одной рукой перетаскает больше, чем другие двумя.

А вскоре на крыльце появилась продавщица Новоселова в белой кофте и зеленой плисовой юбке. Покупателей нет, можно и на ледоход поглазеть. Она первая и увидела мечущуюся на льдине собаку и закричала:

– Ой, смотрите, смотрите! Собака!

Тут и остальные заметили растерянно бегающего по льдине щенка черной масти. И дружно заохали, когда льдина, под напором соседки, раскололась на несколько частей, и щенок заметался на небольшом пятачке. Громче всех охала Новоселова и закрывала ладонями глаза в особо опасные для щенка моменты. И вдруг Алексеев сбежал с крыльца и помчался к реке… с разбега он запрыгнул на ближайшую льдину, с нее на другую, третью… добрался до той, где был испуганный щенок, схватил его на руки и вроде бы удачно начал обратный путь, но… Но все изменилось в одно мгновение, огромная льдина ударила в ту, на которой находился смельчак с собакой, и лишила Алексеева возможности перепрыгнуть поближе к берегу. Наоборот, расстояние до спасительной суши увеличивалось…

– Мужики, чего стоите? Утонет ведь Ганя, – Новоселова в страхе прижала ладони к щекам.

Николай с Адамом дружно рванули с крыльца, за ним гурьбой сыпанули ребятишки…

Опасность состояла еще и в том, что на берег надо было выбраться до устья Красной, иначе унесет к Смородичному, где льдины делились на два потока, ломая и круша друг друга. Это понимал и Алексеев, и бегущие по берегу…

Льдины под напором более мощных, меняли местоположение, и та, на которой находился Алексеев с щенком, была отодвинута соседкой поближе к берегу, и Алексееву удалось перепрыгнуть на другую, потом еще на одну… А устье Красной уже рядом, старица, пересыхающая летом, перла мощным потоком и, подхватив льдину с Алексеевым, потащила на середину реки. Алексеев спрыгнул и поплыл, загребая одной рукой, а другой держа щенка. А на них уже неслось ледяное поле… Николай, видя это, кинулся в реку, там, где Алексеев не доставал ногами дна, Николаю вода была по грудь, и он, подхватив Алексеева с собакой, успел вытащить их из реки за мгновение, как поле врезалось в берег и пропахало его метров на десять, собирая в кучу галечник… Подбежавшие мужики посоветовали:

– Одежду выжмите, хоть и тепло, а простыть можно.

Николай уже без их совета скинул сапоги, шаровары, косоворотку, трусы, что дало повод для шуток:

– Ты посмотри, какую дуру вырастил. То-то Нина Бурмашова возле его дома трется.

– Короче, желающих хватает. Гуртом ходят.

– Вы языки-то попридержите, ребятишки рядом. Лучше отжать помогите.

– Ганя, а вы чего в трусах? Мы и отвернуться можем.

После того, как Алексеев и Николай облачились в отжатую одежду, все внимание перешло к щенку, был он черной масти с белыми полосками над бровями. Один из присоединившихся мужчин сказал:

– Четырехглазая собака. У нас, в Архангельске, говорят: такая собака чует и нечистую силу.

– У нас тоже, – удивился Алексеев. – Значит, и в самом деле что-то есть.

– И как на льдину попал?

– Поди, с ребятишками бегал, а льдину унесло.

– Не дай Бог, что с пацанами случилось.

– Убежали, льдина крепкая была.

– На Ганю-то как смотрит, сразу за хозяина признал.

– Собака, она как человек, все понимает.

– Это точно. Как назовете щенка?

– Модун.

– Что это означает?

– Могучий.

– Хорошее имя. Ему подходит. Вон, лапы какие крупные.

В этот день только и разговоров было, что о спасенном щенке. Одни завидовали Николаю, как же, спас самого председателя сельпо, будет теперь как сыр в масле кататься. Другие возражали – не такой Ганя человек, чтобы кому-то что-то по блату давать. Да и Николай – он подачек не любит, фронтовик, самостоятельный человек. Однако, и те и другие дружно хвалили Алексеева и Николая. Но нашелся человек, который думал иначе – Леонид Мартынович Ножигов.

Ножигов прибыл в их село осенью сорок второго вместе со спецпереселенцами – немцами с Поволжья. Сельчан не удивило, что среди них были старики, старухи и маленькие дети, они такое уже видели, когда шло раскулачивание. Немцев привезли для работы на открывающемся лесоучастке. Собственно, они и должны были его открыть, не было даже бараков для жилья, и пришлось сразу валить лес и строить жилье. Трудность состояла еще и в том, что прибывшие в большинстве своем были женщины, на них и легла основная тяжесть. К концу дня они от усталости едва передвигали ноги, а надо было еще что-то сварить, накормить детей и стариков… Якутская зима приходит неожиданно. Начались морозы, а у них не было спецодежды, работать же приходилось по колено в снегу, и надо было давать план. Опоздание на работу или прогул строго карались, виновных ждал штраф или тюрьма. Но выселенцы сами понимали: не заработаешь денег – не выкупишь талоны на еду, не оденешь детей, чтоб они могли ходить в школу. И потому мерзли, болели, но работали. Вся их жизнь была строго регламентирована и контролировалась комендантом спецкомендатуры Ножиговым, он был для них и царь и бог.

Ножигов появился в конторе сельпо утром следующего дня. Как всегда, в надвинутой по самые брови фуражке, в перетянутой ремнем гимнастерке, с неизменной кобурой на боку, в галифе и хромовых сапогах, начищенных до блеска. Высокий, грузный, он навис над Алексеевым и, пожимая мощной ладонью небольшую, но крепкую руку хозяина кабинета, заговорил громогласно:

– Здравствуй, Гавриил Семенович! Наслышан о твоем поступке, наслышан. И не одобряю. Ты думаешь, проявил смелость? Нет! Ты просто несерьезный человек. Не обижайся, я говорю это, как коммунист коммунисту. Вот утонул бы ты, ведь могло быть и такое, не подоспей Николай. И получилось бы что? Что ты бросил дело, которое тебе доверила партия. Это раз. И второе, ты забыл о матери. Она осталась бы совсем одна. Хорош сынок. Свои поступки, Гавриил Семенович, надо обдумывать. Вот твое решение жениться на Марте Франц. Как это можно назвать?

Смуглота не могла скрыть того, как покраснело лицо Алексеева.

– Моя личная жизнь никого не касается. И потом, мы об этом уже говорили. Сколько можно?

– Ошибаешься, Гавриил Семенович. Сильно ошибаешься. Касается. У коммуниста не может быть такой личной жизни, которая идет вразрез с интересами партии и государства.

– Пахай! Это я живу вразрез с интересами партии? Да как у тебя язык повернулся сказать такое? Я ради партии на все готов.

– Твоя Марта – социально опасный элемент. Почему и ее, и других сослали сюда. И тем, что ты, член партии, хочешь на ней жениться, ты этим вроде бы даешь понять, что не согласен с ее высылкой и ставишь под сомнение решение правительства.

– Я не вправе оценивать решение партии и правительства, – уже спокойнее заговорил Алексеев. – Сослали, значит, так и надо. А мое увлечение Мартой означает лишь одно – она мне нравится как женщина. Вот и все. Я люблю ее, а любовь вне политики.

– Значит, так. Я, Гавриил Семенович, никогда не действовал исподтишка, за спиной, поэтому говорю сразу – о твоем желании жениться на Марте Франц я сообщил секретарю райкома. И говорю сейчас от его имени: если ты не расстанешься с Мартой, не откажешься от женитьбы, то навлечешь и на нее, и на себя большие неприятности. Очень большие. Возможно, будет поставлен вопрос о твоем пребывании в партии…

В дверь просунулась голова Николая:

– Здравствуйте! Ганя, куда бочки ставить?

– Я же показал Адаму.

– Да он забыл.

– Закрой дверь! – махнул рукой Ножигов.

И только Николай прикрыл дверь, Ножигов со стоном покачал головой:

– Ганя! Какой ты, к черту, для них Ганя? Ты Гавриил Семенович. Только так они должны тебя называть.

– Меня еще в школе звали Ганей, вот и прижилось. Да и они мне все, как родня.

– Но сейчас ты не в школе, ты председатель сельпо. Серьезней надо быть. И хорошенько поразмышляй над тем, что я сказал. Зачем тебе неприятности? Сколько молодых вдов осталось, их бы утешить надо. Что, на Марте свет клином сошелся?

– Сошелся, Леонид Мартынович, сошелся.

– Получается, она тебе дороже партии.

– Зачем ты так? Я для партии жизни не пожалею.

– Говоришь, жизни не пожалеешь, а от юбки оторваться не можешь. Думай, Гавриил Семенович, думай. И не только о себе, но и о Марте, ей тоже ваша любовь боком выйдет. Все, я свою задачу выполнил – предупредил. Пока, – Ножигов тяжело поднялся и покинул контору.

Половицы жалобно скрипели под его грузным телом.

Ножигов вышел на крыльцо, поглядел в небо, на сапоги, достал из полевой сумки тряпочку, стер с них пыль. Поправил ремень на гимнастерке, и шагнул было обратно в контору, но передумал и неторопливо зашагал в сторону лесоучастка.

Предупреждая Алексеева о возможных неприятностях, Ножигов не обмолвился ни единым словом о том, что грозит Марте Франц. Хотел сказать, да не мог, не имел права. Когда доложил секретарю райкома Шипицину, что коммунист Алексеев встречается со спецпереселенкой Мартой Франц, Шипицин лишь пожал плечами:

– А что тут такого? Молодец, от нее не убудет. Их вообще всех надо на сто рядов пере…!

– Он собирается на ней жениться.

– Что? – вытаращил глаза Шипицин. – Почему сообщаешь только сейчас, а не тогда, когда между ними только начиналось? Этого нам только не хватало, да это пятно на всю районную организацию. Это дискредитация чистой воды. Вызовем его на бюро и пропесочим хорошенько. Ты хоть говорил с ним, убеждал?

– И слушать не хочет. «Люблю». «Женюсь».

– Чертов азиат! Ладно, об Алексееве поговорим потом. Пошли, приехал товарищ Смирнов из области, новенький, вместо Зотова. Наверное, будет мылить шею за лесозаготовки.

Товарищ из области, моложавый, прилизанный и очень довольный собой, работу парторганизации района раскритиковал, особенно за отставание по лесозаготовкам, досталось и колхозам. В конце своей критической речи Смирнов поинтересовался о житье спецпереселенцев и спросил, как уживаются с ними местные жители. Как человеку новому, ему все было интересно. И тут секретарь райкома допустил ошибку, ляпнул, не подумав о последствиях:

– Нормальные отношения, товарищ Смирнов, привыкли, сколько лет вместе. Председатель сельпо Алексеев даже жениться собирается на выселенке, такая у них жгучая любовь.

– Алексеев коммунист или беспартийный?

– Коммунист.

– И вы так спокойно говорите о том, что член партии связался с вражеским элементом и дискредитирует партийную организацию района. Где ваша политическая бдительность? Партия и товарищ Сталин не раз предупреждали, что борьба не окончена, что нужно быть готовыми к пресечению малейших проявлений, идущих вразрез с интересами партии и народа. Какие вы предприняли меры, чтобы вырвать Алексеева из вражеских сетей?

– Собирались разобрать на бюро его персональное дело и, если он не порвет с выселенкой, поставить вопрос о его исключении из партии.

– А если немецкому отродью только этого и надо – вырвать Алексеева из рядов партии, ослабить наши ряды? Вы об этом подумали? Мы не можем этого допустить. Что вы еще можете сделать?

– Перевести спецпереселенку на другой лесоучасток.

Смирнов скривился:

– Плохо у вас с психологией, товарищ Шипицин. Иногда большие расстояния только сближают. Алексеев начнет мотаться на тот участок, во вред делу, которое ему поручено, нагородит глупостей, а пятно ляжет на райком. Нужно что-то другое, эффективное. Нужны быстрые, решительные действия по пресечению этого. Я повторяю, быстрые. Неужели вы не понимаете, своими непродуманными действиями Алексеев ставит под сомнение решение партии и правительства, и промедление недопустимо. Такой вопрос надо решать одним махом, одним ударом разрубить этот узел…

Неизвестно, что имел в виду Смирнов, призывая решить дело Алексеева одним махом. Часто большие начальники говорят долго и складно, наслаждаясь своим умением, и не всегда вникая в то, что вылетает из их уст. Говорят, и всё. А подчиненные мучаются, не понимая, чего же хочет от них начальство, и принимают решение на свой страх и риск.

Шипицин понял слова Смирнова как команду к немедленному действию и попросил после совещания остаться Ножигова и начальника милиции Дрюкова.

– Слышали, что Смирнов сказал? Рубить надо сразу. Какие будут предложения?

– Можно посадить Марту за прогул. Пусть посидит в тюрьме. Глядишь, за это время Алексеев и одумается, – предложил Дрюков.

– Какой прогул? Марта Франц никогда не опаздывает. Никто не опаздывает. Немцы – они работящие. А ты – прогул, – угрюмо сказал Ножигов, ему совсем не понравилось предложение Дрюкова.

– А ты перед работой вызови ее к себе, подержи подольше, а бригадир пусть запишет прогул. Все очень просто. Ты что, первый раз замужем?

– Да ты представляешь…

– Все, все, все, – замахал руками Шипицин. – Меня нюансы не интересуют. Главное, выполнить поручение товарища Смирнова. Идите и считайте это партийным заданием.

Распрощавшись с секретарем, вышли в коридор, и Дрюков предложил:

– Пошли ко мне. Посидим, поговорим, водочки примем. И хорошенько все обмозгуем.

Был Дрюков ростом с Ножигова, но телосложением не вышел – кожа да кости, лицо в морщинах, да еще седина. И это в сорок лет. А вот его жена Антонида Власовна, пышнотелая красавица, излучала здоровье и выглядела намного моложе мужа. Всякое поговаривали про нее в районе, но тишком и с оглядкой, уж очень крутой и непредсказуемый характер был у Дрюкова.

Гостю Антонида Власовна обрадовалась, быстро накрыла стол, выставила водку. Пила она наравне с мужчинами и никогда не пьянела, лишь становилась веселей. Вот и в этот раз завела патефон, вытащила из-за стола Ножигова, закрутила в танце – несмотря на свою грузность Ножигов был отличным партнером, и Антонида Власовна это знала, так как Ножигов был у них частым гостем. И как же она огорчилась, когда Дрюков попросил ее на время оставить его с Ножиговым наедине для серьезного разговора.

– Все бы ей петь да танцевать, – вздохнул Дрюков, прислушиваясь к шагам жены, – мои заботы ее не интересуют. И кто бабам такую власть над нами дал? Знаешь, Леонид Мартынович, лично я ничего не имею против, если коммунист сойдется со спецпереселенкой. Была бы баба хорошая. Хуже будет, если она выйдет за своего, за такого же спецпереселенца. Кого они нарожают? Да таких же, обиженных на Советскую власть. А у коммуниста и дети будут, что надо, их только правильно воспитать. Но Алексеев! Ты же знаешь, эта сволочь угробила мою жизнь. Уже готов был приказ о повышении в звании и о переводе меня в область. И тут этот гад засадил мою сестру в тюрьму, – Дрюков стукнул кулаком по столу. – Понимаешь, что это значит?

Ножигов согласно кивнул, он уже много раз слышал эту историю, которую подвыпивший Дрюков повторял с назойливой настойчивостью.

– Раз близкий родственник в тюрьме, я вообще не имею права работать в милиции. До сих пор жду, что меня вот-вот снимут с должности. А я за эти годы так бы в области развернулся, показал, на что способен. Я Алексеева каждый божий день проклинаю, он ведь мою сестру ни за что под тюрьму подвел. Сволочь! Свое воровство прикрывал. А у меня, кроме Фаины, родных нет, – Дрюков смахнул слезу и опрокинул в рот стакан водки. – Понимаешь, никого, вдвоем мы с ней на белом свете. Как могу я простить это Алексееву? Ни за что! Он мой самый заклятый враг! Бедная Фаина…

Ножигов знал, как было на самом деле. Фаина работала в Красном завскладом сельпо, прежний председатель пьянствовал, подписывал бумаги не глядя, и Фаина, пользуясь этим, хорошо нагрела руки. Крала она напропалую, а потом настрочила на председателя письмо в органы, мол, председатель ворует, пропивает народное добро. Из района нагрянули с проверкой, обнаружили большую недостачу, и председатель получил приличный срок. Вместо него прислали уроженца этих мест молодого Алексеева, серьезного, непьющего. Но Фаина то ли понадеялась на защиту брата, то ли подумала, что легко обманет такого молодого руководителя, а может, просто уже не могла остановиться – продолжала воровать. Не забывала и брата, каждую свою поездку в район Ножигов передавал Дрюкову от сестры увесистый сверток. Алексеев поймал Фаину за руку, причем при свидетелях, и позвонил куда надо. Приехали, произвели у Фаины обыск в квартире. Затем суд и десять лет заключения.

– Вот засадим его кралю, узнает, как это – терять близкого человека.

– Есть проблема.

– Какая? – недобро сузил глаза Дрюков. – Какая, к е… матери, может быть проблема?

– Марту Франц недавно наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» Это раз. И второе, на суде все подтвердят, что я ее вызывал и опоздание произошло из-за меня.

– А ты сделай так, чтоб никто не видел и не слышал, как ты ее вызовешь, тогда сможешь привлечь ее еще и за клевету. Да что тебя учить, сам все понимаешь. А медаль – это ерунда, приманка, чтоб сильнее жилы рвали. Главное, она как была, так и осталась спецпереселенкой. И засадить Марту ты должен надолго. А я для тебя, сам знаешь, все сделаю. Лоб расшибу, но сделаю. Ты попросил поймать беглеца, я поймал, и никому ни слова. Так что за тобой должок.

Должок действительно был. Еще до прибытия на Лену несколько немцев попыталось бежать на фронт, воевать с фашистами, но были пойманы и сурово наказаны. Но о том, что кто-то побежит с лесоучастка, Ножигов даже и подумать не мог: кругом тайга, зимой замерзнешь, а летом один транспорт – пароход. И не замеченным на него не попадешь. Нет, убежать было невозможно. Да и куда без паспорта? А тем, кому его выдавали, ставили отметку – действителен для проживания в таком-то районе или селе. И потому Ножигов был спокоен. И зря. Сбежал Иван Шмидт, план его был прост: добраться до райцентра, там с дебаркадера легче проникнуть на пароход, а затем уже в Осетрово пересесть на поезд. Но осведомитель вовремя сообщил Ножигову о побеге, и он тут же позвонил Дрюкову. Тот успокоил: речка Марьинка разлилась, как никогда, вброд не перейдешь, возьмем беглеца на мосту. Ножигов попросил, чтоб Шмидта при аресте не покалечили – знал за Дрюковым такую привычку, а рабочих рук и так не хватает, да и пойдут вопросы. Где? Когда?

Ивана взяли на мосту и вернули в лесоучасток с огромным синяком под правым глазом – Дрюков был левша.

Долги, конечно, надо отдавать, и Ножигов скрепя сердце согласился подвести Марту Франц под суд. Но подумал, надо попытаться уговорить Алексеева разорвать отношения с выселенкой. Может быть, ему и удалось бы это, скажи он, что угрожает Марте. Но как раз этого Ножигов сказать не мог. И был недоволен собой, Алексеевым и той ролью, которую ему придется исполнять.

Странное существо человек, думал Ножигов, важно шагая по улице, сколько вокруг женщин, нет, подавай ему именно эту, и не всегда самую красивую и умную.

А Алексеев думал о другом. Чем его любовь к Марте может вредить партии? Надо же такое придумать, совсем с ума посходили, везде им вредители мерещатся. Марта – враг народа. Это все равно, что бурундука назвать медведем. Но разве им это объяснишь. Сам он до встречи с Мартой не особенно задумывался о спецпереселенцах, раз партия, государство решило их депортировать в Якутию, значит, так и должно быть. И в том, что на лесозаготовках работали в основном женщины, тоже не находил ничего особенного – война, всем трудно. Женщины везде заменили мужчин, и жилось им не лучше, чем переселенцам. И вообще, немцы были рядом и в то же время где-то за горизонтом его интересов, общения. Сошелся дружески только с Ножиговым, начальником лесоучастка Сомовым и секретарем парторганизации лесоучастка Трубициным. А с Мартой познакомился случайно, осенним вечером сорок четвертого года. Только вышел со своего двора, как из соседнего вылетел громадный пес и с лаем кинулся на проходившую девушку, та испуганно загородилась мешком. Подоспевший Алексеев цыкнул на пса, и тот повернул к дому. За забором мелькнуло лицо его хозяина – Семена Хорошева. Про него в селе говорили: хорошо, бодливому козлу бог рогов не дал. Был Хорошев небольшого роста, худощав, лицо нервное – с детства отличался несносным характером. Мать и отец спокойные, а он вечно задирался, за что ему частенько перепадало. В армии Хорошев не служил и на фронте не был, в детстве – было ему тогда четырнадцать – умудрился напиться, обморозил ноги и остался без пальцев на обеих ступнях. Спецпереселенцев ненавидел, строил им на работе разные козни, а если шли мимо его дома, обязательно науськивал своего злого, под стать хозяину, пса.

Алексеев подошел к девушке, поздоровался и спросил:

– Испугались?

– Вообще-то я собак не боюсь, но этот такой огромный.

Алексеев глянул на нее повнимательнее и сразу толкнуло в сердце, вспомнилась его первая любовь – Маайыс. И хотя Маайыс была смугла, с узкими карими глазами и черными, как смоль, волосами, а эта – русая, с большими голубыми глазами, все же она чем-то напоминала любимую. А скорей всего, вызвала в нем те же чувства, которые он испытывал к погибшей Маайыс.

Видимо, он слишком долго задержал взгляд на незнакомке, потому что она смутилась:

– Извините, мне надо идти.

Нет, Алексеев не мог ее вот так отпустить:

– Я помогу, мне в ту же сторону, – и потянул из рук девушки мешок.

– Я не против, но могла бы и сама донести. Не впервой.

– У Усольцевых копали?

– У них.

– Как там Ульяна?

– Передвигается помаленьку.

Усольцева Ульяна, красивая, статная женщина, в первый же год войны потеряла двух сыновей и мужа. Когда пришла последняя похоронка на младшего сына, у Ульяны отнялась правая половина. И с тех пор и сажать, и копать картошку она нанимала немцев. Они и огород вскопают, как надо, и посеют, и окучат, и, когда время придет копать, не оставят в земле ни одной, даже маленькой, с горошину, картофелины. Потеряв всех мужчин и здоровье, Ульяна к сосланным немцам вражды не питала, не отождествляла с фашистами, в отличие от Семена Хорошева. Только тот, кто испытал горе, поймет другого.

– Меня зовут Гавриил Семенович, – представился Алексеев, надо было что-то говорить, не идти же молча.

– Марта.

– А по отчеству?

– Отца звали Отто. Вам в самом деле по пути? А то как-то неудобно. Замечаете, как все смотрят?

– По пути. Я к Сомову, – солгал Алексеев и внезапно остановился. – Слышите?

Высоко над ними, прощально курлыкая, пролетела стая журавлей.

– Домой летят, – с тоской сказала Марта.

– Да нет, дом у них здесь, здесь они родились. И не улетели бы, да мороз гонит. А весной снова к нам через моря и горы. Дождь, пурга – все преодолеют. Ничто их не остановит.

– А встречают их выстрелами.

– Вы против охоты?

– Я против, чтобы убивали тех, кто рвется домой.

Алексеев не стал скрывать, что понял тайный смысл ее слов:

– Понимаю, – он сделал небольшую паузу. – А про охоту могу сказать следующее. Весна – голодное время для якута. Зимние запасы кончились, хорошо, если сохранили скот, хватило корма. У нас говорят, осенний человек смеется, весенний облизывается. И охота помогала выжить, если, конечно, был благосклонен хозяин тайги Байанай.

– А осенью, зачем убивать осенью?

– Впереди длинная, холодная зима, ее еще надо пережить, и запасы не помешают.

– Вы коммунист?

– Да, – с некоторой заминкой ответил Алексеев, не понимая, какое отношение это имеет к их разговору.

– А верите в хозяина тайги, говорите о каком-то Байнае.

– Байанае. Это верование моего народа, а я часть его. Якуты считают, что у каждого предмета есть свой дух – иччи. Но особо у нас почитается дух огня – Хатан Тэмиэрийэ. А прибывая на новое место, мы просим духа местности, чтобы он был добр к нам.

– Извините, но вы какой-то не такой коммунист, – внимательно оглядела его Марта.

– Самый обыкновенный.

– Не скажите. Все коммунисты ярые атеисты, а у вас духи огня, местности. Язычество какое-то. А шаманов вы видели?

– У меня дед был шаман.

– Серьезно? – вытаращила глаза девушка.

– Старики говорят, что он был сильным шаманом.

– Даже не верится, вы очень чисто говорите по-русски, и вдруг – шаман.

– В Красном живут почти одни русские. Вот я с детства и говорю по-русски. Но дома с мамой мы беседуем только по-якутски.

Они подошли к развилке, где одна дорога, огибая лесополосу, уходила к баракам, другая – к конторе лесоучастка.

– Рад был помочь. Может, донести до дому?

– Спасибо! Тут недалеко. До свидания!

– До свидания!

Алексеев прошел немного по направлению к конторе и повернул обратно. К Сомову идти он не собирался. Было неудобно, что обманул Марту, зато познакомился.

Когда пришел домой, мать сразу заметила, с сыном что-то не так, лицо его светилось счастьем.

– Ганя, ты сияешь так, словно тебя наградили.

– Я встретил девушку.

– Наконец-то! А то я думала, так и умру, не увидев внуков. Кто она? Как зовут?

– Немка. Зовут Марта.

– Хорошее имя. Ты познакомишь меня с ней?

– Обязательно.

Но до знакомства было еще далеко, целый год.

Алексеев был не стеснительного десятка, но как к Марте подойти, не знал. Не скажешь ведь, помните, я помогал вам нести мешок. Редко, но встречал ее в лесоучастке, каждый раз испытывая радость, здоровался … и проходил мимо. Сомнения одолевали его: наверное, у нее уже есть жених, и как смешно он будет выглядеть со своим ухаживанием.

Так, в сомнениях и надеждах, прошел год. Наступила осень сорок пятого. В тот год баржа с грузом для сельпо пришла поздно, по Лене уже который день несло кружочки сала – смерзшиеся кристаллики льда, на самом деле напоминающие кружки сала, и пробрасывало льдины. Вот-вот должен был начаться ледостав, и капитан парохода, приведшего баржу, грозился увести ее в затон, находящийся в семидесяти километрах выше. Своими силами явно было не справиться, пришлось Алексееву обратиться за помощью к Сомову. Тот повздыхал, но в ситуацию вник и, к радости Алексеева, людей выделил. Но радость председателя сельпо поутихла, когда он увидел новоявленных грузчиков – одни женщины. Была среди них и Марта.

– Иван Егорович, ты бы мне мужиков дал. А женщин хватает: и свои, и метеостанцовские, и почтовики, и колхоз выделил.

– Не могу, план горит. Я уже в райцентре появляться боюсь. Женщин и то с кровью от себя отодрал. Бери, а то раздумаю и этих отниму. Берешь?

– Конечно. Спасибо тебе, что выручил.

А по реке уже несло целые поля, едва удалось уговорить капитана подождать до утра.

Сначала Алексеев переписал всех по именам и фамилиям, чтоб потом составить ведомость для оплаты, и занялся распределением, кому носить, кому подавать на барже, кому принимать груз на берегу. Новоселовой дал команду готовить обед. Сам переквалифицировался в грузчика. Был Алексеев невысок ростом, на вид худощав, но жилист и вынослив на ношение тяжестей – с детства ходил с дядей на охоту.

Жалко было смотреть на женщин, согнувшихся под тяжелой ношей, но что мог поделать: они – последняя надежда. Были женщины, имеющие по несколько детей, так у Усмановой было трое. Работали на разгрузке и совсем девчонки, им бы петь и танцевать, а приходилось надрывать животы. Особенно тяжело было невысокой, хрупкой Марте, казалось, она вот-вот упадет и больше не встанет. Но время шло, а девушка все держалась, может, помогло то, что Алексеев приказал подавальщикам взваливать на ее плечи что-нибудь полегче:

– Иначе угробим девку.

Хотя этого, полегче, не всегда оказывалось под рукой, а выбирать не было времени.

Обедали тут же, на берегу. Уставшие женщины еще находили силы шутить, никто не жаловался на непосильную работу. Но у Алексеева было такое чувство, словно он виноват в том, что им приходилось так уродоваться.

Пили чай, когда пошел снег крупными хлопьями и такой густой, в трех метрах ничего не видно. Да это ладно, все смотрели под ноги, плохо то, что вскоре сходни стали скользкими и носить стало труднее – на спине такая тяжесть, а надо еще сохранять равновесие…

Алексеев закрывал с мужчинами припасенным брезентом груз на берегу, как вдруг раздался испуганный крик – Марта, переходя с баржи на сходню, поскользнулась и упала в реку вместе с ящиком, который несла. Хоть баржа и стояла недалеко от берега, глубина была порядочная. Марта вынырнула и тут же поплыла за ящиком, на помощь ей уже спешил Алексеев. Бросившись в воду, он поймал ящик и, придерживая Марту, направился с ней к берегу.

На берегу Марта виновата сказала:

– Извините. Так получилось.

– Ничего страшного, Марта. Не беспокойтесь.

– Если что испортилось, я заплачу. Не сразу, конечно.

– Ничего платить не надо. На барже выжмите одежду и можете идти домой.

– Давай, девка, быстрей, а то заболеешь, – поторопила Марту дородная шкипериха. – У меня в каюте тепло, посиди, согрейся. Там собака, но ты не бойся, она добрая. И ты, председатель, сходи одежду выжми.

– Я позже.

Кто-то из женщин крикнул:

– Идите вместе, вдвоем быстрей согреетесь.

Но шутку никто не поддержал. Только Марта ступила на сходни, как в спину ей раздалось злое:

– Нарошно в воду упала, чтоб не работать. Немчура проклятая.

Марта дернулась, словно кто ее толкнул, и остановилась. Но другой женский голос сказал:

– Иди, девка, грейся. Не слушай ее, у нее с детства поганый язык. Надо же, придумала. Иди, дева, иди.

– Действительно, Лиза, что ты на девку наговариваешь? Прыгай и ты, никто тебя не держит. Можешь с этой стороны баржи, можешь с той.

– А вы рады всех пожалеть.

– А почему бы и не пожалеть? Не звери же мы какие – люди.

– Жалей, Клава, жалей. Они твоего Ивана убили, не пожалели. А ты, ишь, добрая.

– Ивана фашисты убили. Да и не тебе об этом говорить. Пока наши мужики воевали, твой в тюрьме сидел. Так что заткнись!

– Пошли, Клава, – потянула за рукав подругу Усманова, – ее Жорик скоро освободится, вот она и кидается от злости на всех. Опять, скотина, начнет ее бить.

И женщины устало поплелись к барже. Та, которую звали Лизой, крикнула:

– Зато живой!

Но тут же, шагая вслед за женщинами, добавила:

– Да лучше бы его на фронте убили, ребята мне так и говорят. Боже, когда это кончится?

Вскоре появилась Марта, но вместо того, чтобы идти домой, встала за женщинами, что двигались к подавальщикам.

И снова Алексеев следил за этой хрупкой девушкой, и вместе с жалостью появлялось уважение, как и ко всем остальным женщинам, которых он с радостью отпустил бы домой, но не имел на это права – баржу надо было разгрузить любой ценой.

Ужинали под непрекращающимся снегом, все устали донельзя, не было сил даже говорить. Пили чай, наслаждаясь отдыхом и стараясь протянуть эти минуты. И тут Лиза, положив ладонь на плечо Марте, сказала:

– Ты, девка, не обижайся на мои слова, это не я говорила, а жизнь моя распроклятая.

– Я не обижаюсь.

– Вот и молодец. Дай бог тебе хорошего мужа найти.

– А его искать не надо, – подхватила разговор Усманова, – вот он, – показала она на Алексеева. – Молодой, красивый, принц, спасший утопающую принцессу. Как тебе Ганя, Марта? Хватит одному жить, пора женой обзаводиться.

– А что, хорошая бы получилась пара, – поддержала ее Клава, – вы посмотрите на них, гусь да гагарочка. Ганя, чего молчишь, как тебе Марта?

Понимая всю степень усталости женщин, и желая поддержать их шутливый разговор, Алексеев, глядя на Марту, сказал:

– Очень хорошая девушка. Замечательная жена из нее получится.

– Так в чем дело? Как говорится, куй железо, пока горячо. Сразу и сделай предложение.

– Мы, якуты, с этим не торопимся, но если поженимся, то навсегда, до конца жизни. У нас и в олонхо у богатырей всегда была одна женщина, ради нее он и в Нижний мир спускался, и со змеями воевал, и с абаасы…

– Олонхо что, сказка?

– Это как греческие мифы, свой Зевс, свой Геракл…

– Ты, Ганя, в сторону разговор не уводи, ждать Марте сватов или нет?

И тут Алексеев твердо сказал:

– Ждать!

Все весело загалдели:

– Ловим на слове. Марта, готовь подвенечное платье.

Покрасневшая Марта уставилась в кружку и не поднимала головы.

Женщин отпустили в восемь вечера, а сами пластались до шести утра, пока весь груз не перекочевал на берег. И сразу прекратился снег, словно кто-то и на небесах закончил свою работу.

Оставив сторожа, разошлись по домам. И хотя от усталости ноги отказывались идти, в восемь Алексеев был в конторе сельпо. И чтобы в этот день ни делал, неотступно думал о Марте, прошел год, как он пообещал матери познакомить ее с Мартой и ничего не сделал для этого. Была и тревога – не заболела ли Марта после такого купания? И вечером Алексеев двинулся на лесоучасток… Пожилая немка указала нужный барак, он вошел и остановился: барак был поделен на маленькие закутки. Высокий рыжеватый парень на вопрос, где можно найти Марту Франц, с подозрением оглядел его и грубо спросил:

– Зачем она тебе?

– Тебе этого не обязательно знать.

– Как раз наоборот.

– Да вот их комната, рядом, – показал выглянувший из-за занавески мужчина. – Андрей, что, трудно сказать?

– Трудно. Ходят тут всякие.

Марта, увидев Алексеева, покраснела до слез, как потом выяснилось, она подумала, Алексеев пришел ее сватать.

– Здравствуйте! Пришел узнать, не заболели? Вода такая холодная.

– Даже кашля нет. Пять лет назад, может, и заболела бы после такого купания, да власти закалили. Вы проходите, садитесь. Знакомьтесь, это моя мама, Августа Генриховна.

– Очень приятно, – Алексеев поставил на стол туес с молоком. – Это от мамы, я ей сказал, что вы в реку упали.

– Спасибо! Да вы садитесь. Вот сюда.

Алексеев присел на край топчана, ни стульев, ни табуреток не было – да их и негде было поставить. Марта проследила за его взглядом:

– Вот так и живем. Первое время вообще все в одном бараке ютились, и мужчины, и женщины. Придешь из лесу, одежда мокрая, тут бы спокойно переодеться… как вспомнишь. Но мы и этому были рады. Вы чаю хотите?

– Спасибо, я на минутку. Весь день думал, как вы. Я, пожалуй, пойду. Извините за беспокойство, – Алексеев поднялся, постоял, словно на что-то решаясь, и сказал: – Завтра в клубе будут показывать «Два бойца», я вас приглашаю. Придете?

– Я не знаю, – Марта посмотрела на мать, но та сидела с непроницаемым лицом.

– Я буду ждать вас возле клуба.

Назавтра одна мысль, придет – не придет. Решил погадать старинным якутским способом, но так как ритуальной ложки не было, подбросил простую. Ложка упала открытой, вогнутой стороной – придет.

И ложка не обманула.

Увидел Марту издали, едва сдержался, чтобы не побежать навстречу. Смущаясь, поздоровались, и Алексеев предложил пройти в зал, занять места.

Вошли, и сразу все внимание к ним, зашептались, зашушукались. Николай приподнялся, махнул рукой, идите, мол, ко мне. Не успели до Николая дойти, как раздался голос, громкий, на весь зал, Семена Хорошева:

– Вы куда, бабы, смотрите? Немчура мужиков уводит. Губа у ней не дура, знает, за кого зацепиться. Хлеб с маслом есть хочет.

Николай, обернувшись, показал ему огромный кулак. Хорошев обиженно крикнул:

– Видели? Отъели рожи на сельповских харчах, теперь и слова сказать нельзя.

Николай поднялся, но до Хорошева не дошел, тот сам выскочил из зала, под смех собравшихся. А Усманова, подсаживаясь, сказала:

– Не обращай, Марта, внимания. У каждого народа свои придурки, – и шепнула: – Не забудьте меня на свадьбу пригласить, и Бердникову Клаву, она первая сказала, что вы хорошая пара.

Клуб располагался в бывшей церкви, потолки были высокие, голоса артистов и звуки музыки звучали где-то над головой, но это была такая мелочь по сравнению с тем, что происходило на экране. Самые яркие, драматические места комментировал Хорошев, вернувшийся в зал, и никакие угрозы не могли заставить его замолчать.

Из клуба вышли втроем, с присоединившимся Николаем, и пока он был с ними, разговор шел оживленный, но стоило Николаю свернуть к дому, наступило молчание. Пока Алексеев не нашелся спросить:

– Вы где раньше жили?

– В Энгельсе. Это недалеко от Саратова, на другом берегу Волги. А вы местный, из этого села?

– Нет, я тоже с другого берега. Напротив, в семи километрах от берега, наслег Нахора, там я и родился. Отец погиб уже после Гражданской от рук бандитов, и мы переехали в Красное, к маминому брату. После окончания финансового техникума меня направили сначала в Батамай, а уж потом сюда. Вообще-то я мечтал стать великим охотником, как дядя.

– А я хотела быть учительницей или артисткой. Конечно, сейчас есть возможность учиться, власти не запрещают. Но с кем я оставлю маму? Первый год одежды для работы в лесу не было, а работа сучкоруба не из легких – целый день по колено в снегу. Мама простудилась, теперь едва переставляет ноги, да и легкие… Я уж думала, одна останусь.

– Она у вас очень строгая и молчаливая.

– Что вы, она очень добрая и разговорчивая. Просто… Вам я могу сказать. Когда нас арестовали и посадили на поезд, мама решила, что никогда, до самой смерти не скажет ни слова по-русски. И все эти годы слово держит.

– Да. Жизнь, – не мог Алексеев сказать, что он против того, чтобы ссылали женщин и детей, и понимает Августу Генриховну, не мог, как коммунист, обсуждать и осуждать действия партии и правительства.

Проводив Марту до самого барака, пожелал спокойной ночи, подождал, пока за дверью затихнут ее шаги, и двинулся в село. Отошел недалеко, и тут же дорогу преградил высокий немец, тот, что не хотел говорить, в какой комнате живет Марта. Широко расставив ноги и подбоченившись, он с угрозой сказал:

– Больше здесь не появляйся, а то голову оторву.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнул, – Алексеев обошел немца и продолжил путь.

Вслед раздалось:

– Марту забудь, а то пожалеешь.

Лучше бы немец этого не говорил, следующим же вечером Алексеев был у Марты и на этот раз от чая не отказался. Рассказывал о своем дедушке – какой он был шаман, об отце, матери, об учебе в Якутске… Спрашивала Марта, Августа Генриховна молчала, но слушала с интересом.

Вышел, уже было темно. Но фигуру человека, выступившего из-за угла, заметил и ловко увернулся от удара. Увернулся и от следующего, причем сам нападавшего не бил. Но когда пропустил удар в лицо – разозлился, и тут уж драка началась настоящая. Алексееву удалось провести удар в живот и, когда нападавший согнулся, сбить его с ног. Добивать не стал, дал противнику подняться… Тут их обступили выбежавшие из бараков спецпереселенцы и, узнав Алексеева, охнули и дружно стали выговаривать сородичу:

– Ты что, Андрей, делаешь? Ты понимаешь, на кого напал? В тюрьму захотел?

– Ну и пусть. Отобрали у нас все. Теперь и невест отбивают. Что, вообще не жить?

– Марта тебе согласия не давала.

– Все равно пусть не ходит.

К Алексееву подошел пожилой немец:

– Вы извините его. Молодой, глупый. Мы все извиняемся.

– Как его зовут?

– Андрей Гарейс.

Подбежала Марта:

– У вас кровь. Вам помочь?

– Все нормально. Я пойду. До свидания?

– Вы извините, что так получилось.

– Да ничего страшного. Спокойной ночи!

Он не слышал, как после его ухода спецпереселенцы стыдили Гарейса:

– Мы так хорошо жили с местными, теперь из-за тебя все рухнет. Нас и так обзывают фашистами.

– Так что теперь, вообще не жить?

– Человеком надо быть. Человеком! Тогда и относиться к тебе будут по-человечески.

– Он твою фамилию спросил, завтра точно в райцентр увезут. Могут под такую статью подвести…

– А не увезут, так изобьют. Видели его грузчиков. Боже, так мирно жили.

Алексеев шел, сплевывая кровь, но злости не было, он не дрался со школьных времен и сейчас был доволен собой – не забыл, чему учил его Николай, с которым он подружился с первого класса. Он не только не уступил Гарейсу, наоборот, в конце драки перевес был на его стороне. Разумом он понимал, что вляпался в неприятную историю, все же у него такая должность, да и возраст – скоро будет тридцать, но вот сердцем… Алексеев подпрыгнул и издал воинственный клич.

Мать испуганно охнула, когда он вошел в дом:

– Что с тобой?

– Подрался.

– С кем? Из-за чего?

– С немцем, с Гарейсом. Из-за Марты Франц, я говорил тебе о ней.

– Но ты же не напал на него первым?

– Конечно, нет. Он налетел на меня из-за угла.

– Немец был здоровее тебя?

– Вот такой, – показал Алексеев.

– У него на лице тоже остались следы?

– Да еще какие. Победа была на моей стороне.

– Вот и молодец! В детстве ты много болел, мы с отцом сильно переживали из-за этого. А когда переехали с тобой сюда, дядя стал брать тебя на охоту и ты окреп. За хорошую девушку не грех и подраться, так уж устроено в природе. Кто знает о драке?

– Одни немцы.

– Они будут молчать. Не говори о драке Николаю, а то он прибьет этого Гарейса, достанется и другим.

– Не скажу.

– Садись, будем пить чай. А синяки сойдут, я рада, что ты можешь постоять за себя.

Алексеев обнял мать.

– Ты у меня самая умная.

– Жалко, что не выполняешь свои обещания.

– Какие? Я что-то не помню.

– Ты обещал познакомить меня с Мартой. Прошел год. Когда я ее увижу?

– Знаешь, мама, все так сложно.

– А в любви просто не бывает. Нельзя быть таким нерешительным. Может, эта драка поможет тебе?

– Скорей всего, нет. Посмотрим. Но Гарейсу она ничего не обещала. Случайно услышал.

– Вот видишь. Торопись, пока она свободна. Должна же я понянчить внуков. Маленькие детки так вкусно пахнут, – Матрена Платоновна закрыла глаза, словно вдыхала запах внуков.

Утром глянул в зеркало – губы опухшие, под глазом синяк, но делать нечего, надо было идти на работу. Вышел пораньше, чтоб никого не встретить.

Первым его синяки увидел Николай.

– Кто это тебя, Ганя? Скажи, кто? Я его убью!

– Никто, сам упал. Вечером вышел, крыльцо в снегу, поскользнулся, а руки были в карманах, вот и ударился лицом о ступеньки. Хорошо, нос не сломал.

Если Николай поверил его рассказу, то Ножигов похвалил:

– Складно врешь, Гавриил Семенович. Ты кого покрываешь? Фашистского выродка? Пиши на Гарейса заявление и сегодня же отвезу его в райцентр. Такая сволочь должна сидеть в тюрьме до конца жизни.

– Какого Гарейса? О чем ты говоришь, Леонид Мартынович? Что-то не пойму.

– О том, что на коммуниста напал спецпереселенец. И я должен принять меры. Это выпад не только против тебя, но и против всей партии.

– Я не понял. На кого он напал?

– Да на тебя! На тебя! Что ты дурочку корчишь?

– Ты чего орешь? – разозлился Алексеев. – Во-первых, выбирай выражения, а во-вторых, повторяю, я упал с крыльца. Свидетель – моя мама. Если интересно, как это было, спроси у нее. Все! Извини, мне работать надо, – Алексеев поднялся, шагнул к двери. – Боюсь, не успеем до морозов перевезти в склад груз с берега.

Ножигов тяжело поднялся, оперся руками о стол:

– Добренький? Я понимаю, как человеку, тебе, может, жалко этого засранца, но ты коммунист, ты должен проявить беспощадность к любым вылазкам антисоветского элемента.

– Леонид Мартынович, ну сколько я могу повторять? Я упал с крыльца и никакого Гарейса не знаю, так как со спецпереселенцами не общаюсь.

– А Марта Франц?

– Марта упала с баржи в реку, естественно, я поинтересовался о ее здоровье. Давай, закончим этот разговор, у меня столько дел.

– Не хочешь впутывать Марту? Как я сразу не догадался, – Ножигов с силой хлопнул ладонями по столу. – В благородство играешь. Сегодня ты прощаешь вражескому элементу избиение, а завтра он решится на убийство.

– Я упал с крыльца. Ты почему такой… непонятливый? – заменил Алексеев готовое сорваться с языка слово «дурак».

– Разочаровал ты меня, Гавриил Семенович, разочаровал, – Ножигов отодвинул стул и вышел из конторы.

Синяк под глазом, меняя цвет, сходил долго, и все это время Алексеев не показывался на лесоучастке. Но и когда синяк бесследно исчез, он по-прежнему не решался подойти к Марте. Не было повода, а заявиться просто так, после того, что произошло, Алексеев считал неприличным. Оставалось надеяться на случайную встречу. Но прошел ноябрь, начался холодный декабрь, и надежда на встречу погасла. Разве Марте после тяжелой работы в лесу, на морозе, захочется вечером куда-то идти. Да и сам он наведывался на лесоучасток не так уж и часто. Но успел заметить, немцы при встрече приветливо здоровались и вроде бы что-то хотели сказать. А может, ему это только казалось.

Приближался Новый год, колхоз и лесоучасток вместе готовили праздничную программу в сельском клубе – в лесоучастке клуб еще строился. Как всегда, самыми рьяными участниками самодеятельности были учителя и метеостанцовские. На этот раз, кроме обычных номеров, решили поставить спектакль. На одну из ролей пригласили Алексеева, как непременного участника праздничных концертов. Когда он пришел на первую репетицию, то в клубе буквально столкнулся с Мартой. Оба радостно улыбнулись, словно и не было двухмесячной разлуки.

– Здравствуйте, Марта! Вы тоже будете участвовать в концерте?

– Здравствуйте! Вот предложили сыграть в спектакле.

– Мне тоже, – Алексееву хотелось взять девушку за руку, хотелось разговаривать с ней, слушать ее голос, но помешал завклубом:

– Товарищи артисты! Внимание! Будем репетировать по очереди, один день спектакль, другой – песни и танцы. Согласны?

– Согласны!

– Тогда сегодня останутся певцы и танцоры. А те, кто занят в спектакле, возьмите текст пьесы и учите роль…

Возвращались из клуба вместе.

– Спасибо вам от всех наших за Гарейса, что не посадили его, – Марта слегка коснулась руки Алексеева, – и за то, что никому не сказали в селе.

– Ножигов знает. И не от меня.

– Мы догадываемся, от кого, от Генриха, он не с Поволжья, присоединился к нам, когда грузились на баржу в Осетрово. Видимо, чем-то обязан коменданту.

– Как здоровье вашей мамы?

– Не хуже и не лучше, но и это хорошо. Спрашивала, почему вы не приходите.

– После той драки было неудобно, вроде серьезный человек, а вот…

– Но не вы же начали ее.

– Не я. Но я думал, вам будет неприятно, если я заявлюсь…

– Что вы, наоборот! – Марта смутилась и замолчала.

– Августа Генриховна слово держит? – сменил разговор Алексеев.

– Держит. Никогда не думала, что у нее такой упрямый характер. Да мы все о себе ничего не знали. Не знали, что можем вытерпеть такое. Вот согласилась поучаствовать, а волнуюсь. Правда, в школе я часто играла в спектаклях, но это было так давно. Совсем в другой жизни.

Проводив Марту до дверей барака, попросил передать привет Августе Генриховне.

С этого дня повелось, после репетиции уходили вместе. И не могли наговориться. Заметив, как Марта топчется на месте – мерзнут ноги, принес ей на следующую репетицию валенки:

– Вот, возьмите. Чуть великоваты, но с портянками будет хорошо. Все равно лежат, я их не ношу. Так что, пожалуйста, не отказывайтесь. Берите.

– Спасибо! А то эти больно уж износились, и на подшивку не отдашь, кроме них, носить нечего.

– Вы завтра их принесите. Я подошью.

– Что вы, неудобно.

– Да я все равно вечерами ничего не делаю. Так что несите. К тому же, пусть и в спектакле, но вы моя невеста.

– Ну, если так, – улыбнулась Марта. – Все хотела спросить, вам нравится пьеса?

– Мне кажется, она о моем отце. Конечно, он был женат и поэтому, естественно, невесту у него украсть не могли, но вот характер его.

Пьеса была о гражданской войне, и написал ее завклубом Еремин. Когда ему намекнули, мол, неплохо бы к Новому году что-нибудь веселое, праздничное, а о войне поставить лучше к ноябрю, Еремин в ответ разразился длинной речью. Нельзя забывать о подвиге отцов и дедов, искусство должно служить народу, а не быть развлекательной пустышкой, мы обязаны воспитывать молодежь в духе патриотизма, чтоб наши люди не теряли бдительности и всегда были готовы к отражению вражеского нападения.

К его словам нельзя было придраться, опровергнуть, и вопрос о веселой пьесе отпал.

Алексееву досталась роль командира отряда красных, что успешно сражался с белобандитами и окружил остатки банды. Но белогвардейцы похитили его невесту – ее играла Марта – и потребовали, чтобы им дали возможность уйти, иначе они убьют девушку. Чтобы выиграть время, командир пообещал подумать, а сам пробрался в лагерь бандитов и спас невесту, получив при этом несколько ранений.

Читая пьесу, Алексеев подумал, что вся мировая литература, все мифы, сказания держатся на двух сюжетах: борьбе добра со злом и отношениях между мужчиной и женщиной. И тут же вспомнил дядю Степана Платоновича. Когда уходили на охоту на неделю-две, дядя вечерами напевал олонхо о героях, что спасали своих невест, сражаясь с одноглазыми абаасы и злыми чудовищами. И выходя в темноте из охотничьей избушки, маленький Алексеев воспринимал деревья как ужасных существ, а себя представлял героем, готовым сразиться с кем угодно, выручая из беды Маайыс. С ней он дружил с первого класса.

По ходу пьесы командиру и невесте надо было поцеловаться, в начале, когда она провожает его, и в конце, когда он вызволяет ее из плена. Еще читая пьесу, Алексеев испытал некоторое волнение от того, что ему придется на глазах у всего села целовать Марту. И сказал Еремину, что вполне можно обойтись без этого, пьеса о войне, зачем здесь поцелуи? Как зачем, удивился завклубом, пьеса – это кусочек жизни, и надо показать его в полном объеме во всей полноте жизни.

Тем не менее на репетиции Алексеев с Мартой лишь делали вид, что целуются. Еремину это не понравилось:

– Вы что, дети? Целоваться не умеете? Поцелуй должен быть настоящим, чтоб зритель его почувствовал. Не поверит поцелую, не поверит и всему действию.

– Во время показа и будем целоваться, – настаивал на своем Алексеев.

– Не во время показа, а на генеральной репетиции, – согласился завклубом.

А Алексеев подумал, вдруг Марта поняла его нежелание целоваться на сцене так, что он и в самом деле не хочет этого. И, может быть, не надо было отказываться? Эта мысль не давала ему покоя до самой генеральной репетиции. В этот день в клубе собрались все занятые в праздничном концерте: певцы, танцоры, чтецы. Просмотр начался с хора, потом отплясали танцоры, комендант Ножигов спел русские народные песни, Усманова исполнила под гитару «Колокольчики-бубенчики звенят», затем вместе с Клавой выдали частушки… Каждое выступление сопровождалось одобрительными возгласами и аплодисментами собравшихся… Но ничто не могло оторвать Алексеева от мысли, что вскоре придется поцеловаться с Мартой, и было такое внутреннее напряжение, он даже подумал, что зря согласился играть в спектакле. Надо было отказаться.

И вот настал их черед подниматься на сцену. Сначала за занавесом Ножигов своим поставленным голосом рассказал о славных подвигах красного командира, которого на последний, решительный бой с белобандитами провожает невеста…

И пока раздвигался занавес, Алексеев вспомнил, как уезжая на учебу в Якутск, прощался с Маайыс, не зная, что больше не увидит ее. И вдруг подумал, что будет, если он потеряет и Марту? И слова красного командира, что прощался с невестой, может быть, видя ее в последний раз, стали близки ему, это он прощался и Марта была его невестой… И обнимая Марту, Алексеев крепко поцеловал ее, поцеловал по-настоящему, словно и в самом деле уезжал надолго. И все поняли это, и крик Клавы: «Горько!» – остался без последствий, растворился в тишине, которую лишь через некоторое время нарушил завклубом коротким словом:

– Верю!

И весь спектакль до конца прошел на какой-то возвышенной ноте, все долго аплодировали, а завклубом сказал:

– Если такое покажете на вечере, успех обеспечен. Такая игра, даже не верится.

А Марта, когда возвращались после репетиции, сказала:

– Вы просто заразили меня своей энергией, я действительно почувствовала себя невестой командира. Боюсь, второй раз так не получится.

Новогодний праздничный концерт начался с выступления хора, в котором были заняты все участники. Спектакль шел последним номером и прошел на ура. И в селе, и на лесоучастке о нем говорили еще долго, хвалили артистов. А Ножигов, встретив Алексеева, сказал:

– Не тем занимаешься, Гавриил Семенович, надо было тебе в артисты подаваться.

– А тебе, с твоим голосищем, в певцы. Забыл, как тебе хлопали?

– Хлопали. Но вообще-то я, как и отец, хотел историей заняться, до сих пор как увижу книгу по истории, сразу в груди легко, словно подарок получил.

– А что помешало?

– Обстоятельства сильнее нас.

– Но у человека всегда есть выбор.

– Выбор есть – согласен. Но обстоятельства, повторяю, сильнее. Ты, Гавриил Семенович, еще молодой и жизнь твоя шла гладко, а вот столкнешься, – Ножигов замолчал, подыскивая нужное слово, – со стеной на пути. Так не лбом же ее разбивать?

– Отец говорил, я не помню, от мамы услышал, если будешь думать не о себе, а о других, все преодолеешь.

– Может быть, – как-то потерял интерес к разговору Ножигов. – Ладно, увидимся.

И зашагал прочь. Алексеев глядел ему вслед, но думал о Марте. После Нового года они не виделись, проводил после спектакля, а договориться о встрече не догадался, и теперь думал, не будет ли назойливостью, если он зайдет к ним. Так до воскресенья и пробыл в сомнениях: идти не идти.

Пошел.

Постучал и, услышав «Входите!», с замиранием сердца переступил порог и, тщательно выговаривая слова, поздоровался:

– Гутен таг!

Что Августе Генриховне явно понравилось, и она приветливо откликнулась:

– Гутен таг!

Марта, скрывая улыбку, прикрыла ладонью рот.

Августа Генриховна что-то сказала по-немецки и вышла.

– Сейчас будем пить чай. Видите, какие чудеса делает знание немецкого. – Марта улыбнулась. – Шучу. После того случая мама вас зауважала. Вы ей нравитесь.

– А вам?

– Разве мало, что нравитесь моей маме?

– Вы не против, если я иногда буду к вам заходить? – многое скрывалось за этим вопросом, и, понимая это, Марта, тем не менее, впрямую не ответила:

– Приходите, мама будет рада. Выучите что-нибудь еще по-немецки.

– Вы согласитесь быть учителем?

– Как вам откажешь.

– Может, завтра и начнем?

– Надо подумать, – Марта сложила ладони, ребром прижала к губам. – Здесь мы будем мешать маме, значит, учить вас придется на улице. А я за день в лесу так промерзаю, что никуда из дома выходить не хочу. Может, перенесем учебу на весну?

– Мы можем это делать у меня. Я давно обещал маме познакомить вас. Ей не терпится вас увидеть. Как вы на это смотрите? Согласны?

Марта явно смутилась от такого предложения, глянула на дверь, словно нуждалась в материной подсказке, и сказала:

– Если можно, в следующее воскресенье.

– Хорошо, я за вами зайду.

Марта – ее растерянность и смущение не проходили – поправила волосы и встала.

– Пойду на кухню, помогу маме.

Алексеев тоже встал, и в узком проходе между топчанами они оказались лицом к лицу.

– Как бы я хотел снова стать командиром отряда.

– Почему?

– Тогда бы я имел право вас поцеловать…

– Разве для этого обязательно быть командиром? – Марта не договорила, Алексеев прервал ее слова поцелуем…

В коридоре послышались шаги, покашливание, и они испуганно отпрянули друг от друга и быстро сели, положив руки на колени. Вошла Августа Генриховна, глянула на них, сидевших в позе послушных учеников, и добрая улыбка мелькнула на ее усталом лице…

Матрену Платоновну о приходе Марты предупредил заранее, та радостно всплеснула руками:

– Наконец-то! А то все обещаниями кормишь. У нас есть немного сливочного масла, я приготовлю чохоон, она, наверное, никогда его не ела.

– Мама, Марта придет в следующее воскресенье, впереди целая неделя.

– Вот и подготовлюсь заранее. Хорошая хозяйка все загодя планирует.

И каждый день Матрена Платоновна встречала сына, вернувшегося с работы, вопросом:

– Как ты думаешь, стоит сварить остатки потрошков, тех, что ты привез из Нахоры? А она будет есть сырую печень? Ничего, если мы предложим ей строганину? Надо приготовить что-то такое, чтоб Марта могла отнести матери. Ты как насчет этого думаешь? Стоит?

И вот наступило воскресенье, и смущенная Марта вошла в дом Алексеевых.

Алексеев представил женщин друг другу:

– Мама, знакомься, это Марта. А это моя мама, Матрена Платоновна.

– Проходи, дочка, раздевайся и поближе к печи, морозы нынче уж больно злые.

И эти слова, и доброе лицо хозяйки сразу расположили к ней Марту, исчезла скованность. А через полчаса у нее появилось чувство, что она уже была в этом доме и давно знакома с Матреной Платоновной.

Матрене Платоновне Марта тоже понравилась, о чем она поспешила сообщить сыну, когда он проводил гостью:

– Хорошая девушка. Славные у вас будут детки.

После этого каждое воскресенье Марта проводила у них. И только Матрена Платоновна уходила во двор, они с Алексеевым начинали целоваться. Матрена Платоновна, конечно же, все замечала и решила помочь молодым и, наказав сыну, чтобы приглядывал за коровой, на две недели уехала в Нахору к родственникам. И когда Марта пришла в воскресенье и узнала об отъезде Матрены Платоновны, то сразу как-то растерялась, испуганно глядя на Алексеева, словно предвидела неизбежное…

В этот день они стали близки. И до приезда хозяйки Марта ночевала у Алексеева. Они без устали занимались любовью и не могли налюбиться.

И вот теперь на их пути, по выражению Ножигова, «стена». Да разве можно исключать из партии за любовь к женщине? Скорей всего, Леонид Мартынович просто пугает. Настроен против спецпереселенцев, вот и выдумал. Да и потом, что может угрожать Марте? Да ничего. Все это выдумки коменданта.

На следующий день, в обеденный перерыв, Алексеев направился на лесоучасток и возле комендатуры встретил Ножигова. Пожимая Алексееву руку, комендант поинтересовался:

– Куда топаешь, если не секрет?

– К Сомову. Собирались вечером на охоту, надо кое-что уточнить.

– Тогда и я с вами на охоту. А Сомов домой направлялся, пошли, нагрянем. Его Софья такие щи варит!

Был Ножигов весел, держался так, словно и не было вчерашнего разговора, словно не отговаривал он Алексеева от женитьбы на Марте, не грозил секретарем райкома. И Алексеев еще раз уверил себя, что это лично Ножигову не нравится, что поднадзорная выходит за свободного человека. А секретарь райкома здесь ни при чем.

Выехали на озеро сразу же после работы и еще засветло разошлись по скрадкам. Озеро было неширокое, но длинное – тянулось среди тальников извилистой лентой. Утка шла хорошо, но почему-то не садилась в той стороне, где затаился Ножигов. Стемнело. И уже собираясь уходить к лагерю, Алексеев на фоне неба заметил стайку снижающихся уток. Стайка коснулась воды и тут же взлетела. Алексеев выстрелил сразу с двух стволов, и удачно: три утки упали в озеро. И сразу с противоположного берега раздался крик:

– Не стреляйте!

– Леонид Мартынович, это ты?

– Кажется, ты меня подстрелил.

– Погоди, я сейчас, – Алексеев вытащил из кустов ветку, спустил на воду.

И что только не передумал, пока греб к тому берегу… Ножигов стоял без правого сапога и, чиркая спичками, разглядывал ногу.

– Что?

– Да ерунда, несколько дробинок, через сапог пробили кожу. Займемся лечением у костра.

– Черт, я такое подумал, – крикнул с той стороны Сомов. – Ты как здесь оказался?

– Как? Ногами притопал. Утка к вам садилась, а ко мне – шиш.

– Но я слышал, ты стрелял.

– В кулика. Орет и орет, уток отпугивает, вот и пришлось пристрелить.

– Все, пошли водку пить, – предложил Сомов.

– Садись, Леонид Мартынович, перевезу.

– Не пристрелил, так утопить хочешь? Я к этой галоше близко не подойду.

– Да ветка только кажется такой хрупкой, на самом деле и трех человек выдержит.

– Нет, я лучше вокруг пойду. Да тут и недалеко.

– Тогда я уток соберу.

– Заодно и моих, – попросил Сомов, – должно быть три. А я пока костер разожгу.

При свете костра еще раз обследовали ногу коменданта. Сомов ножом выковырнул дробинки, протер ранки водкой.

– Представляю, что бы сделали с Гавриилом Семеновичем, случись с Леонидом Мартыновичем что серьезное. Ведь еще надо было доказать, что выстрел случайный.

– А что, хорошая мысль. Дробь в меня попала? Попала. Налицо факт попытки убийства. Так что, Гавриил Семенович, ты у меня на крючке. Могу казнить, могу миловать.

– Может, Иван Егорович, мне и в самом деле его пристрелить? Все равно отвечать.

– Все, хватит, мужики, – рассердился Сомов. – Такими словами не бросаются.

Выпили, потом еще, и захмелевший Сомов сказал:

– Хорошо, Гавриил Семенович стрелял, когда утки только взлетали, взял бы чуть повыше – и лишилась бы твоя Зина любимой игрушки.

– Какой игрушки? – не понял Ножигов.

– Той, что в штанах прячешь. Или уже поистерлась?

– Да что с ней сделается? – не поддержал шутку Ножигов. – Мог вообще погибнуть от своей дурости. И чего поперся? Словно кто подтолкнул. Ладно, хватит об этом.

И больше в тот вечер о неприятном инциденте не говорили. Пили водку, вспоминали прошлые охоты, кто, где, сколько… Неожиданно Ножигов спросил:

– Скажи, Гавриил Семенович, почему тебе всегда везет на охоте? Сколько ходили, ты ни разу без добычи не вернулся.

Алексеев ответил, не раздумывая:

– Ты заходишь в лес, как хозяин, а я – как гость. И всегда с уважением к духам – настоящим хозяевам леса.

– Предрассудки. Религиозный бред. Ты же коммунист.

– Прежде всего я якут. И с детства впитал обычаи и религию своего народа. Духи-хозяева есть у озер, гор, леса, любой местности – везде. Они были до нас и будут после нас, а мы лишь гости на этой земле. Мы, якуты, верим, что даже у каждой вещи есть свой дух-хозяин, иччи.

– Ну, это уже чисто религиозная пропаганда.

– Да нет, – вмешался Сомов, – тут другое. Скажи, Леонид Мартынович, ты русский?

– Русский.

– Тогда назови хоть одного славянского бога.

– Иисус.

– Это христианство. Ты славянского назови. Не знаешь? А я лишь некоторых – Перун, Сварог, Даждьбог. Потеряли свое истинно русское, а с ним потеряли и связь с духами лесными. А раз нет в лесу духа-хозяина или бога лесного, значит, можно рубить, крушить все вокруг.

– Ты что, верующий? – удивился Ножигов.

– Если бы… Я материны слова повторяю. И завидую ей и вот Гавриилу Семеновичу. Лешие, водяные, кикиморы – они для нас теперь сказочные персонажи. А не хватает, не хватает нам вот этих духов лесных, озерных. Чтобы вот так, как Гавриил Семенович, подкормить огонь, выказать им уважение, попросить хорошей охоты.

– Спорить не буду, что-то в ваших словах есть. Но что потеряно, не вернешь, – Ножигов тяжело вздохнул и повторил: – Не вернешь.

На рассвете, когда расходились по скрадкам, Ножигов сказал:

– Нога чешется, словно комары искусали. Ладно, пойду от вас подальше, а то пристрелите. Шучу, шучу. Ну, пока.

Только остались одни, Сомов шепнул:

– Если что, я буду свидетелем.

– Ты думаешь…

– Я ничего не думаю. Я знаю одно: человек – самое непредсказуемое животное. От него все можно ожидать.

Но Алексеев серьезно к словам Сомова не отнесся. Не такой Ножигов человек, чтобы на него клевету возводить.

А Ножигов, устраиваясь поудобнее в скрадке, думал, что вот приехал вместе с Алексеевым на охоту, вместе пил водку. Он, поди, считает меня порядочным человеком и не знает, какую пакость я готовлю его Марте.

Утром, только направились на работу, Марту отозвал в сторону Кузаков Сергей. Как человек, он вызывал неприятие: лет пятидесяти, а весь обрюзгший, глазенки бегают, плечи втянуты, словно ожидает удара. И вот сейчас, испуганно оглянувшись, заговорщически шепнул:

– Быстро к коменданту. Вызывает.

– Надо бригадира предупредить.

– Потом скажешь. Комендант ждет. Иди, иди. Я бригадиру скажу, что тебя вызвали.

Дом Ножигова стоял рядом с почтой, в одной половине жил он с семьей, другую занимала комендатура. Марта поднялась на крыльцо, но прежде чем войти, постояла, оглядываясь кругом. Через дорогу – контора лесоучастка, рядом дом Сомова, за ним дома остальных «хозяев». Они словно жались друг к другу, отгородившись от бараков со спецпереселенцами полосой нетронутого соснового леса. И то, что бараков не было видно, наполняло душу Марты тревогой, она чувствовала себя так, словно зашла в запретную зону, и наказание неминуемо. Марта передернула плечами, как от озноба, робко постучала и услышала грозное:

– Входи!

Комендант, привалившись спиной к стене, сидел за столом под большим портретом товарища Сталина.

– Здравствуйте!

– Проходи, садись.

Марта пристроилась на краю табурета и затеребила концы белого платка, с тревогой ожидая, что скажет комендант. Каждый поселенец был рад, если о нем забывали, так как обычно вызов к начальству не сулил ничего хорошего. Зачем он вызвал ее? Да еще в такую рань. Марта терялась в догадках.

А Ножигов молчал, внимательно разглядывая девушку. Обыкновенное «немецкое» лицо – за время работы со спецпереселенцами он безошибочно отличал русских от немцев. С первого взгляда, никакой разницы, а приглядишься – у немцев черты лица грубоваты, подстать их языку. Обыкновенная, стройная девичья фигура, тут Ножигов неслышно хмыкнул, после такой работы и еды другой фигуры и не должно быть. Но через несколько лет эта же работа превратит Марту в нечто, мало похожее на женщину. Обыкновенная. Но что-то Гавриил Семенович в ней увидел, то, что невидимо другим.

Отец, когда Ножигов привел Веру Головину познакомить с родителями, после ее ухода, так и сказал:

– Что ты в ней нашел? Обыкновенная девчонка. Зина – красавица, умница, из хорошей семьи – влюблена в тебя по уши, а ты выбрал эту непримечательную, обыкновенную.

– Она тоже из хорошей семьи.

– Согласен. Отец ее умнейший человек. Но Вера самая обыкновенная.

Отцу, видимо, понравилось это слово, и то, каким тоном он его произносил, становилось ясно, он считает его уничижительным. С чем Ножигов, конечно же, не был согласен. Обыкновенная. Однако, именно ее он углядел в многотысячном городе. И никакие уговоры отца не могли переубедить его. Так почему же теперь он пытается помешать Алексееву? У него с ним хорошие, приятельские отношения, да и Марта… Он не может сказать про нее ничего плохого, скромная, работящая девчонка. Почему он должен встать им поперек дороги, нарушить их счастье? Даже Дрюков, и тот не против, если коммунист живет со спецпереселенкой. Но только не Алексеев. Дрюков отлично знает, Фаину посадили за дело, но не хочет этого признавать и распаляет в себе злобу на Алексеева. Если он не выполнит просьбу Дрюкова, то наживет себе врага.

Да и потом, это задание райкома. Так что его вины нет. К тому же он обязан отдать должок Дрюкову, тут уж никуда не денешься.

Молчание коменданта гнетуще действовало на Марту, а тут еще Сталин. Марте казалось, он следит не только за всеми ее движениями, но и читает мысли. Но почему комендант молчит? Зачем вызвал?

– Значит, так.

Марта даже вздрогнула, настолько неожиданно нарушил молчание Ножигов.

– Появились некоторые обстоятельства. И ты поможешь мне кое-что прояснить. Почему ты? Потому что молодая, память у тебя хорошая. Вот тебе ручка, бумага, перечислишь всех, с кем встречалась, вернее, говорила во время следования в данное место, – Ножигов хлопнул ладонью по столу. – Ясно?

– Но прошло столько лет.

– А я тебя не тороплю. Сиди, вспоминай спокойненько. Своих, с Поволжья, не записывай.

– Когда на поезде ехали – тоже?

– Обязательно, – Ножигов встал, подошел к двери. – Если кто меня спросит, скажи, ушел домой. Ясно?

– Ясно.

– Действуй.

Оставшись одна, Марта задумалась. Зачем коменданту это надо? И ему ли? А не навредит ли человеку, если она укажет его имя? С другой стороны, комендант ведь не сказал, чтобы она писала, о чем шел разговор. И все же кого можно упомянуть, а кого нельзя? И не с кем посоветоваться.

А Ножигов сидел за столом, ел оладьи с вареньем, смотрел на суетившуюся, раскрасневшуюся у плиты жену и думал о Головиной Вере. Странные повороты делает судьба, играет с человеком, как ей вздумается, одних одаривает, других обделяет. Тысячу лет назад стоял Ножигов на остановке, ждал свой «10-й» и, от нечего делать, пялился на окна автобусов, на усталые, озабоченные лица и вдруг, в рамке окна, словно с картины, с ранее увиденного им портрета, глянула девушка. Это была Она, о которой думалось и мечталось, и которая, конечно же, должна была обязательно встретиться. Неуверенно поднял руку, приветственно помахал. Девушка улыбнулась, махнула в ответ. Автобус тронулся, некоторое время Ножигов смотрел ему вслед, как он набирает скорость, и запоздало сорвался с места. Автобус он догнал, но водитель дверь не открыл. Однако Ножигов продолжал бежать, надеясь догнать его на следующей остановке, может быть, и догнал бы, но неожиданно споткнулся и распластался на тротуаре…

Сколько дней потом простоял Ножигов на этой остановке, надеясь увидеть незнакомку, но все было напрасно.

А тут коллега отца пригласил всю их семью на дачу, где Ножигова познакомили с красавицей Зиной. Если бы это произошло до встречи с незнакомкой, может, Ножигов и обрадовался бы такому знакомству, но сейчас красота Зины не произвела на него впечатления, не затронула его сердце. Все мысли были о той, мелькнувшей в окне автобуса.

И, о чудо! На первом же вступительном экзамене в институт увидел Ее. Подошел, поздоровался, как со старой знакомой. Девушка удивленно глянула на него, но тут же радостно улыбнулась:

– Здравствуйте! Это вы стояли на остановке и потом догоняли автобус?

– Я.

– А я на следующей остановке вышла. Ждала вас, – девушка сказала просто, без всякого жеманства, и это Ножигову очень понравилось.

– Я споткнулся и упал. Вот даже след остался, – он закатал рукав рубашки, показывая рубец возле локтя. – Так брякнулся. И колено ободрал. Вы на какое отделение?

– Историческое.

– Я тоже.

Так началась их дружба. Девушку звали Головина Вера. Это были самые счастливые дни в его жизни. И как ни упорствовали родители, он все же добился их согласия на женитьбу. Неформально они с Верой уже были мужем и женой. Казалось, впереди их ждет только хорошее. Но перед самой женитьбой арестовали Вериного отца, что-то не то сказал студентам, и это признали как агитацию против Советской власти. На допрос вызывали не только Ножигова, но и отца с матерью, спрашивали одно – как относился к Советской власти Головин? Что говорил? Веру исключили из комсомола и института. Ножигов отделался строгим выговором за потерю бдительности – не разглядел вовремя врага народа. Отец Ножигова был страшно напуган, ждал ареста. Но для их семьи все обошлось, хотя некоторые друзья и знакомые поспешили от них отвернуться.

Ножигов понимал, надо сходить к Вере, поддержать в такие трудные дни. Но страх отца передался и ему. Однако встречи с Верой избежать не удалось, и сворачивать в тот день было некуда. Тогда он ускорил шаги и промчался мимо, буркнув: «Здравствуй!», – и таким подлецом чувствовал себя… Но оправдание нашел быстро, он же делает это ради родителей.

Вскоре перевелся в военное училище. На допросе следователь, молодой, подтянутый, сказал, иди в военное, такой здоровый парень и будешь всю жизнь сидеть сиднем, протирать штаны. Но причиной перевода было не это, Ножигов не хотел больше испытывать такого страха, быть вечно дрожащим историком, хотел, чтоб боялись его самого, хотел быть таким, как этот следователь. И его боялись, но страх так и не ушел из него, таился глубоко внутри. Вскорости женился на Зине. Она была хорошей, преданной, заботливой женой, родила ему двух дочек. И он по-своему любил ее. Постепенно все забылось, вернее, он постарался забыть. И, кажется, жизнь наладилась.

Но в жизни все повторяется, повторяется, как напоминание. Но если он отступился от Веры, то Алексеев этого делать не собирается. Может, все же не мешать? Но тогда неприятности возникнут у него самого.

Ножигова долго не было, Марта устала сидеть и ходила от стены к стене под неусыпным взглядом Сталина. Список она составила давно – несколько литовок, финн, пытавшийся за ней ухаживать, немка из-под Ленинграда – ее русский муж сражался на фронте, а ее везли на Север как социально опасный элемент. Еще конвоир Петя и русская женщина, муж у нее был литовец, за что их и сослали. На одной из станций их двенадцатилетний сын вышел из вагона и не вернулся к отходу, схватились его, когда поезд уже набрал скорость… Крик женщины Марта слышит до сих пор.

В окне мелькнула фигура коменданта, и Марта быстро уселась на место.

Ножигов молча сел за стол и лишь тогда спросил:

– Написала?

Марта подала листок.

– Не густо. Ладно, – комендант отложил листок. – Я что еще хотел сказать. Встречаясь с Алексеевым, ты подвергаешь его опасности. Его могут наказать за связь с тобой, социально опасным элементом. Ты должна от него отказаться… хотя уже поздно. Все, можешь идти, – Ножигов глянул на часы, – и сразу за работу. Смотри, нигде не задерживайся.

Он подождал, пока за Мартой закроется дверь, взял листок и, не читая, изорвал на мелкие клочки.

Может, все же не мешать им? Или в очередной раз предать Веру? У него еще было время подумать.

А Марту растревожили его слова. Что имел ввиду комендант, когда говорил поздно? Гане что-то угрожает? Но что? Какое наказание?

Когда в сорок первом в их дом вошли энкавэдэшники, отвезли на вокзал, и поезд помчал их неизвестно куда, казалось, жизнь рухнула, рухнули мечты об учительстве, о театре. И чем дальше их увозили, тем ясней становилось – возврата к прежней жизни не будет. Была обида. За что с ними так? За что? И ненависть к власти. А потом выгорело и это. И вдруг в далекой Якутии с ее страшными, нечеловеческими морозами и зимой, которая длится неимоверно долго, и каждый раз кажется, что она никогда не кончится, в ее жизни возник Ганя, и появилась надежда на лучшее. И кроме черной краски, в жизни наметились и другие, и уже радовали неугомонные синички, не боявшиеся такого мороза, любопытные белки… И оказалось, совсем уж неплохие люди вокруг, хоть и вольные, но вкалывают так же, как и они, так же тащат эту тяжелую лямку жизни.

И неужели все рухнет? Хотелось бежать немедленно к Гане, предупредить…

Но беда пришла совсем с другой стороны. Когда Марте сказали, что за опоздание на работу ее будут судить, она не поверила. Ее спутали с кем-то. Она была у коменданта, это можно проверить, спросить у него, он подтвердит. Но бригадир Бердников лишь развел руками, он был у Ножигова, интересовался, вызывал ли он утром Марту Франц, так вот, комендант утверждает, спецпереселенка врет. И Марта поняла, что комендант имел в виду, когда говорил «поздно» – это плата за любовь к Гане. Их просто хотят разлучить. И как ей доказать, что она полдня просидела в комендатуре?

Судья приехал на следующий день в сопровождении милиционера. Суд состоялся вечером, контора лесоучастка была забита до отказа.

Но перед этим с Мартой поговорил Егор Васильевич Бердников, бригадир. Здоровущий, угрюмый, необщительный человек с черной окладистой бородой. С первых же дней его поставили к ним бригадиром. Поначалу выселенки невзлюбили Бердникова, слишком строг и требователен, но потом свое мнение изменили. Он научил, как держать топор, как при этом стоять, чтобы нечаянно не порубить ноги, как правильно одеться той одежонкой, что у них была. Знал, когда становилось невмоготу, и разрешал греться у костра. Его советы помогли им пережить первую страшную зиму. Их бригада постоянно была впереди по выработке, и получали они больше всех.

Бердников отозвал Марту в сторону – до суда она продолжала работать, – сказал:

– Про то, что тебя вызывал комендант, на суде ни слова. Привлекут за клевету и прибавят срок.

– Но, Егор Васильевич, я у него до обеда просидела. Честное слово!

– Верю. Но кто подтвердит? Кузаков, поганый человечишка, действует по указке Ножигова и будет все отрицать. И Алексеев до суда не должен ничего знать, человек он смелый, прямой, выскажет все Ножигову и только навредит тебе.

– А что я тогда на суде скажу? Что полдня делала? Нарочно прогуляла?

– А я тебе сейчас подскажу, за этим и позвал.

И когда судья спросил Марту о причине опоздания, она сказала так, как посоветовал Бердников – пошла утром со всеми на работу, но на подходе к лесоделяне у нее прихватило сердце. Такое с ней уже было. Предупредить бригадира не смогла, так как испугалась и пошла назад. Медпункт не работал, фельдшер уехала в райцентр за лекарствами. Отлежалась до обеда в бараке и пошла на работу.

После нее спросили Бердникова, весь его вид вызывал уважение, бригадир погладил бороду и обстоятельно охарактеризовал Марту – хороший работник, награждена медалью, не отказывается ни от какой работы, ни одного самовольного ухода, ни одного опоздания…

Слова эти посеяли сомнение в душе судьи, и он уже готов был оправдать подсудимую, но вспомнил странную заинтересованность в этом деле секретаря райкома, призвавшего его построже быть с прогульщиками, но, конечно, соблюдая законность. Вспомнил и присудил – в течение полугода высчитывать у Марты Франц из зарплаты двадцать пять процентов.

Ножигов был вне себя. Еще вчера он позвонил Дрюкову и сообщил, дело сделано, теперь все зависит от судьи. Дрюков пообещал воздействовать на судью через Шипицина. И вот, осечка. Не могла Марта сама додуматься до этого, она обязана была сказать, что находилась в комендатуре. Кто же такой умный, кто подсказал ей, как нужно говорить? Ничего, в тюрьму Марта все рано сядет. Он не может иначе. Теперь это уже вопрос чести. Тут Ножигов скривился, боже, о какой чести может идти речь, одна подлость и коварство. И тут же оправдал себя – а иначе не проживешь.

Алексеев узнал о суде поздно, на два дня уезжал в Нахору. Пришел, когда уже все закончилось, и на дверях конторы висел замок. На полпути к баракам повстречал Бердникова, придержал его за рукав:

– Что решил суд?

– Полгода будут высчитывать двадцать пять процентов из зарплаты, трудновато придется им с матерью. Но, считай, она легко отделалась, явно хотели засадить в тюрьму. В этот раз не получилось, попробуют снова. Кому-то не нравится твое желание жениться на Марте. Вот и хотят убрать ее с твоих глаз. Может, вам пока не встречаться, сделать вид, будто Марта испугалась, вы поругались и между вами все кончено? Подумай, Ганя. Упекут ведь девку.

– Подумаю, Егор Васильевич, подумаю.

Только подошел к баракам, выскочила Марта, бросилась ему на шею:

– А Николай сказал, что ты в Нахоре.

– Только что приехал.

– Ганя, они пытаются нас разлучить…

Алексеев, обнимая Марту за плечи, молчал. Что он мог сделать? Как противостоять государственной махине, обрушившейся на них?

– Ганя, я боюсь. Но все равно мы будем вместе. Правда?

– Конечно, милая. Мы всегда будем вместе. Нас никто не разлучит.

Не мог Алексеев в эту минуту сказать Марте, что советовал Бердников, хоть и понимал его правоту.

Зато, только Марта вернулась в барак, как ее обступили женщины и наперебой начали уговаривать – порви с Ганей. Мужчина он хороший, но лучше тебе обратить внимание на своих. Вон Гарейс по тебе сохнет. Смотри, доведет тебя любовь до тюрьмы. Раз это не нравится начальству, оно сделает все, но разведет вас…

Мать молчала, и было непонятно, на чьей она стороне.

Отмалчивалась и Марта, разве им объяснишь, что она жизни без Гани не представляет. Ганя! Марта обратила на него внимание с той самой первой встречи, когда он отогнал собаку, которую науськал на нее Хорошев. Тогда ее поразили его слова, что он не отказывается от верований своего народа, и это говорил коммунист. И вообще, он был какой-то другой, отличался от всех мужчин, которых она знала. Пришла домой, и мать сразу почувствовала ее настроение:

– Что с тобой?

– Да так, встретила одного человека. Якут, помог мне мешок донести.

– Чем же он интересен?

– Даже не знаю, как сказать. Это словами не передашь.

– Ты что, влюбилась?

– Мама!

– По ней Андрей сохнет, а она в первого встречного втюрилась.

– Ни в кого я не втюрилась. Просто человек он необычный, какой-то… настоящий.

А про себя подумала, может, и влюбилась, еще ни один мужчина не вызывал у нее такого, такого… она сама не могла объяснить того, что с ней происходило. И потом, встречаясь с Ганей, ловила на себе его взгляды, и было предчувствие, что они обязательно будут вместе. Но матери ничего не говорила. Да и что она могла сказать, если на самом деле между ними ничего не было, и долог был их путь друг к другу. Когда во время выгрузки женщины спросили Ганю, ждать ли Марте сватов, и он ответил – ждать, Марта одна знала – Ганя не шутит. Все будет так, как он сказал.

Но прошла зима, прежде чем они стали мужем и женой.

Расстаться с Ганей? Да она день без него прожить не может! Будь что будет, она от Гани не откажется.

Через день после суда к Марте подбежал Андрей Гарейс – его бригада работала по соседству – и сказал, что Алексеева убили. Прямо в конторе.

Больше Марта ничего не слышала и не видела. И не помнила, как пробежала с отдаленного участка до села, как бежала уже по селу, под удивленными взглядами сельчан…

Влетела в контору сельпо и … живой и невредимый Ганя удивленно уставился на нее. И сразу такая усталость навалилась на Марту, она без сил опустилась на пол и заплакала, перемежая плач со смехом… Не сразу встревоженный Алексеев добился от нее ответа. Что привело ее к нему в середине рабочего дня и почему она плачет?

А поняв в чем дело, тут же распряг сельповскую лошадь и верхом повез Марту на лесоделяну, чтобы сократить ей время прогула и заодно уговорить Бердникова не поднимать шум. Но на деляне их ждал Ножигов:

– Что же ты, Гавриил Семенович, отрываешь Марту от работы? Не солидно. Только позавчера ее судили за опоздание, а сегодня ее снова нет на работе.

Алексеев, сдерживая себя, предложил:

– Отойдем, поговорим.

– Поговорим. Но если будешь просить, чтоб я на ее прогулы закрыл глаза, то сразу говорю – бесполезно. Закон для всех одинаков.

Отошли на расстояние, достаточное, чтоб их не слышали рабочие, и Алексеев спросил:

– Ты что делаешь, Леонид Мартынович, зачем Марту губишь?

– Неужели не понял? А я тебя предупреждал, причем не от себя, а от имени секретаря райкома. Но ты же не слушаешь. Как же, у тебя любовь. Променял интересы партии на п… Я мог бы ничего не говорить, да и не должен, но скажу, может, тогда ты поймешь всю серьезность положения. Товарищи решили тебе помочь, решили изолировать, так сказать, объект вожделения, дать время тебе подумать.

– Товарищи? Да какие вы товарищи? Вы самые настоящие враги!

– Ты, Гавриил Семенович, говори да не заговаривайся. Как бы тебе эти слова боком не вышли. Думаешь, нам легко было пойти на это? Но мы не могли спокойно смотреть, как ты порочишь звание коммуниста.

– А что ты делаешь сейчас? Как это назвать? За такие дела надо не только гнать из партии, но и сажать в тюрьму. Я сообщу в область…

– За какие дела? У тебя есть факты? Я, что ли, заставил ее сорваться среди рабочего дня и уйти в село? Как ты можешь огульно порочить честного коммуниста?

– Да какой ты коммунист? Ты присосавшийся к партии…

– Что? – Ножигов шагнул к Алексееву, но, оглянувшись на рабочих, остановился. – Ты еще пожалеешь об этих словах. И не забывай, ты стрелял в сотрудника МГБ и это после того, как я предложил тебе порвать с Мартой. Одно мое слово и … сам знаешь что. А Марту посадим, выйдет, посадим снова, потом еще и еще. Будет сидеть, пока ты не одумаешься.

– Не дождетесь, я люблю Марту, и никто не заставит меня отказаться от нее.

– Тем хуже для нее. Будет сидеть так долго, что забудешь, как ее зовут, а пока иди, суши сухари, – Ножигов, тяжело ступая, пошел прочь.

Возвращался Алексеев пешком, ведя лошадь в поводу. Его убивало, что он бессилен помочь Марте, уберечь ее. Ну поедет он в район, но как докажет, что все подстроил комендант Ножигов? Да и кто поверит, раз нет свидетелей? Да и захотят ли?

Оставалось одно – поговорить с Сомовым. Когда вошел в контору лесоучастка, застал у Сомова секретаря парторганизации Трубицина.

– Сидите? У вас под носом совершается преступление, а вам хоть бы хны. Вас это не касается.

– Какое преступление? – встревожился Сомов.

– По отношению к Марте Франц. Сначала Ножигов с помощью Кузакова заманил ее в комендатуру, продержал там полдня, а записали как прогул. Хотел посадить ее, да с первого раза не удалось. Тогда Ножигов подослал Андрея Гарейса сказать Марте, что меня убили…

– Когда?

– Утром. Марта, конечно, покинула работу и в село. Снова прогул. И комендант уверен – посадят. Он так мне и сказал – райкому не нравится, что я собираюсь жениться, и товарищи хотят мне помочь. Но то, что он делает – преступление. И вообще, не пойму, кто начальник лесоучастка? Ножигов? Или ты, Иван Егорович?

– Я начальник. Я. У коменданта другие задачи. Да ты садись, в ногах правды нет, – Сомов закурил, пустил длинную струйку дыма. – Говорил я с Леонидом Мартыновичем насчет Марты, мне ее судьба тоже небезразлична. А он мне напомнил о совещании.

– Причем тут совещание?

– Погоди, Гавриил Семенович, сначала спросим секретаря. Сергей Сергеевич, думаю, надо сказать, что предлагал на совещании Смирнов. Тогда Гавриилу Семеновичу будет понятнее происходящее.

Трубицин пожал плечами:

– Скажи, особой тайны нет, он тоже член партии. Но только, Гавриил Семенович, никому об услышанном говорить не стоит, ради своего же спокойствия. Тут такая ситуация, хоть Смирнов и имел в виду тебя с Мартой, но не призывал сажать Марту в тюрьму. Все так запутано.

– Инструктор из области говорил о нас с Мартой? Вы что-то путаете. Что, у него других дел нет?

– Говорил, – Сомов пустил очередную струйку дыма. – Смирнов поинтересовался, как местные уживаются со спецпереселенцами, не мешает ли это работе. Шипицин поставил тебя в пример, вот, мол, товарищ Алексеев даже жениться собирается на выселенке. А Смирнов, узнав, что ты коммунист, возмутился и посоветовал решить это дело одним махом, одним ударом разрубить этот узел. Вот и рубят. И я ничем не могу тебе помочь, не могу остановить Ножигова, да мне кажется, Леонид Мартынович и сам без охоты это делает.

– А почему бы просто не наказать меня, если уж все считают любовь преступлением?

– Смирнов сказал, что именно этого добивается немецкое отребье – да это его слова, не мои. Так что выход у тебя один, чтобы спасти Марту, тебе надо от нее отказаться. Этого, собственно, и райком хочет. Я думаю, и судья в курсе.

– Но методы…

Трубицин замахал руками, перебивая Алексеева:

– Все, все, Гавриил Семенович, мы и так наговорили много лишнего. Как человек, я тебя понимаю, а вот как коммунист…

– А разве это не одно и то же?

– Все, товарищи, дискуссия окончена, – вмешался Сомов. – Извини, Гавриил Семенович, нам надо работать. План опять летит к черту. Опять кумекаем, что еще можно предпринять.

– Значит, человек у вас ничто, можно взять и оштрафовать, посадить в тюрьму?

– Гавриил Семенович, – повысил голос Трубицин. – Мы тебя не слышали. До свидания! Нам надо работать.

Алексеев вскочил и вышел, хлопнув дверью.

Когда на суде спросили Андрея Гарейса, почему он обманул Марту Франц, тот промямлил, якобы про смерть Алексеева ему сказал мужчина, фамилию его он не знает, но несколько раз видел в селе. Судья ничего не стал выяснять, кто этот мужчина – факт прогула был налицо. Возможно, судья знал о желании секретаря райкома одним махом разрубить узел, а может, на его решение повлияла речь коменданта, который предположил наличие сговора между Мартой Франц и Гарейсом – все знают, Гарейс влюблен в Марту и, потворствуя ей, придумал историю о гибели председателя сельпо, пытаясь этим оправдать ее прогул. То же самое она, по-видимому, проделала и два дня назад, придумав историю с больным сердцем. Потому как оба ее объяснения нелепы и неправдоподобны.

Марте дали три месяца тюрьмы.

Если судью объяснение Гарейса удовлетворило, то спецпересенцы, вернувшись к баракам, устроили свой допрос, быстро перешедший в избиение допрашиваемого. Но тут вмешался Курт Якоби, пастор, пользовавшийся уважением у немцев. Помогая подняться сбитому с ног Гарейсу, сказал:

– Человек должен везде оставаться человеком, а не превращаться в скота. Не бойся, тебя больше не будут бить, потому что тебя нет, как немца и как человека.

Пожалуй, только после этих слов Гарейс окончательно понял, что он натворил – стал исполнителем чужого подлого плана. И не исправить, и не сказать правду, иначе сядешь «за клевету». И придется теперь быть изгоем среди своих и местных. А все комендант, воспользовался, скотина, его любовью к Марте. И как ему после этого жить? Как жить? Да и стоит ли?

Ножигова не устраивал срок, определенный Марте – можно было дать и побольше, Дрюков просил полгода или год. Но главное сделано – Марта в тюрьме. А помог, как ни странно, Кузаков, в умственных способностях которого Ножигов давно разуверился. Кузакова он приблизил к себе два года назад – поймал на воровстве. Кузаков тогда работал грузчиком сельпо, а лето в тот год было дождливое, взвоз, ведущий от берега к складам, превратился глубокую промоину. И груз с баржи пришлось возить в окружную, через лесоучасток. Вот там, на повороте, Кузаков ухитрился сбросить с машины мешок муки в кустарник, густые заросли которого подступали к дороге. Мешок, вот судьба, обнаружил Ножигов – заметил с высоты своего немалого роста что-то белевшее в кустах. Заметил и припрятал получше, чтоб не обнаружили другие.

А ночью устроил засаду. Ждать пришлось долго, Кузаков появился в три часа ночи вместе с женой. Только они положили мешок на носилки, как перед ними возник комендант. Кузаковых чуть кондрат не хватил. Когда они немного очухались, Ножигов повел их в комендатуру, бедные воры едва несли носилки. И тут Ножигов вспомнил слова отца – всегда надо держать при себе человечка, которого вытащил из дерьма, чтоб был тебе обязан по гроб и служил, как раб.

Вспомнил и сначала отпустил жену Кузакова, мол, детей ваших жалко, и та, упав на колени, стала целовать его сапоги, и пришлось силой выталкивать ее из комендатуры. Потом Ножигов приступил к Кузакову, пообещал отпустить и его, но при одном условии, если тот будет выполнять все его приказы, не раздумывая. Кузаков тут же поклялся и тоже бросился в ноги. И так, на коленях, выслушал первое задание – устроиться на лесоучасток и докладывать обо всем происходящем. Кто, что говорит, что делает? Так Кузаков стал его осведомителем, но прежде Ножигов заставил его написать признание в воровстве и пообещал при первом же непослушании дать ему ход.

Мешок муки Ножигов вернул в сельпо, сказал, нашел на повороте. Алексеев специально сходил, посмотрел и не смог понять, как это мешок, упав с машины, ухитрился улететь в кусты.

Осведомитель из Кузакова получился неважный, Ножигову приходилось по полчаса выслушивать его белиберду, чтобы выловить нужные сведения.

После первого суда над Мартой Франц Кузаков робко вошел в комендатуру и, стоя у двери, начал мямлить:

– Она сказала совсем другое. Вот я и промолчал. Вы не предупредили. Ну, я и растерялся.

Ох, как хотелось Ножигову – этого ему хотелось при каждой встрече с Кузаковым – разбить эту подлую рожу в кровь. Но сказал приветливо – хоть и паршивая скотина, но своя:

– Правильно сделал, что промолчал. Проходи, садись. Есть у тебя какое-нибудь предложение насчет Марты?

Спросил просто так, думая о своем, но Кузаков, к удивлению, предложил стоящее:

– Есть. Вроде есть. Я тут подумал…

– Ты и думать начал? Молодец! Ну, говори.

– Вы же знаете, Андрей Гарейс влюблен в Марту, он даже из-за нее подрался с Алексеевым и грозился его убить, если он не отвяжется от Марты…

– Да знаю я все это, знаю. Ты дело говори.

– Ну, я и подумал… может, это самое…

Ножигов с удивлением воззрился на Кузакова, он что, предлагает убить Алексеева, а вину свалить на Гарейса?

– Вам бы поговорить с Гарейсом, мол, хочешь получить Марту – помоги ее посадить. Только она сядет, Алексеев сразу от нее откажется. Не будет же коммунист якшаться с преступницей.

– Молодец! – похвалил Ножигов, а сам подумал, что туповатые люди, как он не раз подмечал, берут не умом, а изворотливостью и подлостью. А еще его поразило – почему он подумал об убийстве Алексеева, вроде и в мыслях не было, а вот подумал. Неужели и это приберегал на крайний случай? А может, что-то подумалось после ссоры в лесу? Бред какой-то.

Ножигов глянул на подобострастного Кузакова, еще раз подивился его подлой натуре:

– Иногда и от тебя толк. Позови Гарейса ко мне, но так, чтоб ни одна душа об этом не знала. Понял?

– Как не понять, не дурак же. Завтра вечером, как стемнеет, и приведу.

И привел.

Ножигов почти слово в слово повторил то, что ему перед этим сказал Кузаков, а от себя добавил:

– Мне, как коменданту и коммунисту, тоже хочется, чтобы Алексеев порвал с Мартой, так что, в этом случае, наши с тобой интересы совпадают. Если ты согласен, то надо будет всего-навсего сообщить Марте во время рабочего дня, желательно утром, что Алексеева убили прямо в конторе сельпо. Конечно, жестоко так поступать с девушкой, но когда она поймет, что все ее неприятности из-за связи с Алексеевым – а не поймет, ей подскажут – она сама будет рада от него отвязаться. Ты, конечно, можешь отказаться, насильно я тебя не заставляю, но тогда тебе Марту не видать, как своих ушей. А я предлагаю единственный верный способ вернуть ее на правильный путь. Да и что тюрьма – отдых, не придется вкалывать, как здесь, да и будет время все взвесить, подумать. Ты, такой видный парень, куда Алексееву до тебя, увлечение ее Алексеевым временное. Так бывает, сколько женщин, выходя замуж, потом мучаются всю жизнь и жалеют, что отказали другому. Так и Марта, потом будет только рада, что не связала свою судьбу с Алексеевым. Ты не только о себе, ты и о Марте подумай, зачем губить ее жизнь. Ты, только ты, можешь помочь ей…

Ножигов плел и плел свою паутину из слов, и Гарейс согласился.

Марта в тюрьме. Казалось бы, Ножигов добился своего – отдал должок Дрюкову, но чувства удовлетворения не было, наоборот, на душе было тошно. Он ненавидел и Гарейса, и Кузакова, как соучастников его подлости. А тошно было оттого, что Алексеев с Мартой разбудили в нем воспоминания о Вере Головиной, которую он много лет пытался забыть и запрещал себе думать о ней.

О том, что она в положении, Вера сказала за два дня до ареста ее отца. И эти два дня они только и делали, что говорили о будущем ребенке. Решили, если родится дочь, назовут Светланой, если мальчик – Сережей. А кем ребенок будет заниматься, когда вырастет, было ясно – историей.

Родителям сообщил сразу же. Мать встретила эту новость с радостью, а вот отец вроде бы попенял – рановато, сначала надо институт окончить. Но когда пришла Вера, прочитал ей целую лекцию, какой образ жизни надо вести, как питаться, чтоб родился здоровый ребенок. И это был хороший знак, родители по-настоящему, окончательно, приняли Веру.

После ареста Головина, после допросов, после страшных дней ожидания, арестуют или нет, не сразу вспомнил Ножигов, что Вера носит под сердцем его ребенка. И обратился за советом к матери – отец при упоминании Веры впадал в бешенство, и та, всего несколько дней назад с радостью принявшая весть о беременности Веры, зло сказала:

– Пусть делает аборт. Забудь, вычеркни Веру навсегда из своей жизни.

Забудь. Легко сказать. Каждый день он просыпался и засыпал с мыслями о Вере, все оправдания, которые придумывал, рушились, не принося покоя.

Месяца через три не выдержал, пришел к дому Головиных и стал ждать. И когда Вера появилась, чуть не бросился к ней, но страх, что из-за этого рухнет спокойная жизнь, удержал его. Приглядевшись повнимательней, заметил, как из-под осеннего пальто выпирает животик. Вера не сделала аборт. И если бы она хотела ему отомстить, то не придумала бы ничего лучше…

Ножигов достал бутылку водки, выпил стакан… другой и долго сидел, уставившись в пол.

Полуторку подбрасывало на ухабистой дороге, милиционер матерился, несколько раз Марту кидало на него. Но Марта ничего не замечала. Как без нее будет жить больная мать, на какие деньги она сможет полностью выкупить талоны? Пусть будет проклят Гарейс! Разве может так подло поступать человек, постоянно твердивший ей о своей любви? Пусть будет проклят Ножигов! Неужели он никого не любил, раз так старательно и подло пытается разлучить ее с Ганей. Если они думают таким способом оторвать ее от Гани, то сильно ошибаются. Она выдержит все.

Еще во время выгрузки, когда она без сил сидела у костра, и женщины начали, шутя, предлагать ее в невесты Гане, она подумала: ну, чего им от меня надо? Но когда Ганю спросили, ждать ли Марте сватов, и он ответил – ждать, она почувствовала в его словах уже не шутку, и каким-то женским потаенным чутьем почувствовала, поняла, что между ней и этим смуглым человеком протянулась невидимая ниточка, и он тоже понимает это. И эта ниточка помогла ей продержаться до конца выгрузки.

Продержится она и сейчас. Она еще нарожает Гане детей, и будет жить с ним долго и счастливо.

После ареста Марты Алексеев был сам не свой, приходил на работу и сидел, уставившись в стену. Ни кладовщица Зина, ни Адам с Николаем лишний раз не беспокоили его. Вернувшись домой, Алексеев бесцельно слонялся по двору или сидел на крыльце, поглаживая Модуна и не замечая, как его атакует несметное полчище комаров.

Матрена Платоновна понимала страдания сына, но не понимала его бездействия:

– Помнишь, Ганя, слова отца?

– Конечно, помню. Если будешь думать не о себе, а о других, все преодолеешь.

– Правильно. А о ком сейчас думаешь ты?

– О Марте.

– Нет, сынок, ты думаешь о себе. Себя жалеешь. Ах, как тебе плохо. А ты поинтересовался, как там Августа Генриховна? Одна, больная. Мы могли бы поселить ее у нас. И ей хорошо, и мне будет веселей, а то целый день одна дома. Модун говорить не научился.

– Августа Генриховна шпрехает только по-немецки.

– А я буду по-якутски. Захотим, поймем друг друга.

– Мама, какая ты у меня! – Алексеев обнял мать, поцеловал в щеку. – Самая хорошая на свете!

– А ты что, только узнал об этом? – Матрена Платоновна лукаво глянула на сына.

Ганя был у нее поздним ребенком – появился, когда старшие сестры уже невестились. Поздним и последним. Из котомки выбитый прах – так говорят о последнем ребенке в семье. Рос Ганя хилым, часто болел, и Матрена Платоновна опасалась за его жизнь, но получилось по-иному, сестры одна за другой умерли от туберкулеза. А Ганю стал брать на охоту Иннокентий, брат Матрены Платоновны, и мальчик заметно окреп.

Учился он хорошо, все предметы давались ему легко, и Матрена Платоновна не могла нарадоваться, глядя на сына, и часто думала, будь отец жив, он гордился бы Ганей.

Жили, как все живут, бывало, и голодали. Матрена Платоновна как начала работать в колхозе дояркой, так и трудилась там все эти годы. Когда Ганю поставили председателем сельпо, он сказал, хватит, мама, тебе уже семьдесят, пора и отдохнуть. Но она оставила работу, лишь когда закончилась война, да и то с условием, что они заведут корову – не сидеть же ей целыми днями сложа руки. Держать корову было не просто, частникам выделяли покосы где похуже и сена на зиму не хватало, приходилось по копенке собирать по берегам рек и по полянкам в лесу. Однако Ганя согласился, и она была благодарна ему за это.

Все складывалось хорошо, не хватало лишь внуков. Матрена Платоновна уже не чаяла их увидеть, но появилась Марта, а с ней и надежда, что она еще успеет понянчить Ганиных детей. Однако бог судьбы Дьылга Тойон решил иначе, уготовив Гане и Марте трудную дорогу. Встали на их пути бездушные люди, не знавшие, что такое любовь. Это надо додуматься, посадить девушку в тюрьму лишь за то, что ее любят больше жизни. И Матрена Платоновна молила богов, чтобы помогли соединиться Марте с Ганей, защитили их любовь.

Сначала Августа Генриховна переезжать категорически отказалась, но вмешались ее подруги, начали уговаривать, сказал свое слово и Курт Якоби:

– Я думаю, будь здесь Марта, она тоже бы посоветовала вам переехать к Гавриилу Семеновичу. Не надо обижать отказом добрых людей.

И Августа Генриховна согласилась.

И сразу встал вопрос общения. Хорошо, если Августа Генриховна могла обойтись кивком головы или отрицательно мотнуть, в остальном она была подобна Модуну, который все понимал, но сказать не мог. Но если Модун говорить не мог, то Августа Генриховна принципиально не хотела. Ее молчание тяготило Алексеева, и он отдавал много времени изучению немецкого, и так увлекся, что даже в деловых разговорах иногда вставлял немецкое слово.

Но вскоре говорить по-немецки стало не нужно – Августа Генриховна, нарушив свою клятву, заговорила по-русски.

Когда ее, честно отработавшую всю жизнь, под старость арестовали, и только за то, что она немка, признали особо опасным элементом, в Августе Генриховне все запротестовало. Это была такая вопиющая несправедливость. Обида переполняла ее сердце. Арест производили русские и страшные слова о высылке прозвучали тоже по-русски, и она решила больше никогда не говорить на этом проклятом языке. И вот уже пять лет слово держала, хотя было несколько затруднительных моментов, когда говорить по-русски было необходимо, для блага своей же семьи. Но ничто не могло поколебать ее…

Однако понемногу ее ненависть к русским таяла, во-первых, жили они, во всяком случае, местные, не лучше. Их не называли спецпереселенцами, им не надо было отмечаться у коменданта, а в остальном их жизнь была похожа – минимум свободы и работа в таких же условиях. В колхозе многие жили даже хуже их. Наладились и отношения, если на первый взгляд местные держались настороженно, приглядывались, то вскоре исчезло и это. Немцы, правда, скорей всего по привычке, держались отдельно, но на работе этого различия не было. А дети, те, вообще передружились, вместе учились, вместе играли после уроков. Была еще одна особенность в отношениях, когда Августа Генриховна встречалась с местными, особенно пожилыми, на улице, всегда с ней приветливо здоровались – и эта черта, здороваться с незнакомыми, ее поразила. Было в этом что-то такое доброе, согревающее душу. И Августа Генриховна поняла, не надо отождествлять русских и власть – это не одно и то же. Поняла, но говорить по-русски не собиралась и старалась держаться от местных наособицу, что ей легко удавалось – из-за больных ног она почти не выходила из барака. И как Августа Генриховна поначалу воспротивилась, когда выяснилось, что ее дочь неравнодушна к председателю сельпо, и неважно, что он якут, для нее все говорящие по-русски были русскими. И она попыталась с помощью своих подруг внушить Марте, что немки должны выходить замуж за немцев – вон как тебя обхаживает Андрей Гарейс. Но послушная дочь проявила невиданное упрямство и не желала слушать никаких уговоров. И Августе Генриховне пришлось смириться. Да и что она могла сделать со взрослой дочерью? Смирилась, но жила надеждой, пройдет время и дочь образумится, надо только каждый день ненавязчиво внушать ей нужное мнение – капля и камень точит. И лишь после того, как Гарейс напал на Ганю, а тот не дал этому делу ход, она зауважала избранника дочери и уже другими глазами посмотрела на него – доброго, умного, честного – и одобрила выбор Марты.

А когда перед первым судом угрюмый, бородатый бригадир Бердников научил Марту, что говорить на суде, и Марта благодаря этому отделалась штрафом, а сесть в тюрьму ей помог свой, немец, решимость ее пошатнулась, но и тогда она не заговорила по-русски, хотя и надо было поблагодарить бригадира.

Еще до ареста Марта сказала, Ганя тоже рискует, любя ее, его могут исключить из партии и выгнать с работы, и это самое безобидное из того, что его ожидает. Партия не любит тех, кто идет против ее воли, Ганя и ее предупреждал о грозящей опасности, но она решила, что никогда не отступится от своей любви. Никто не сможет разлучить их с Ганей. И если с ней что случится, то винить надо власти, это им не дает покоя тот факт, что коммунист Алексеев любит спецпереселенку.

Августа Генриховна все понимала и не винила в аресте дочери Алексеева, однако переехать к нему не захотела, не желала быть им обузой. Но слова Курта, к мнению которого она всегда относилась с уважением, заставили ее изменить решение.

Мать Гани, Матрена Платоновна, по возрасту ее ровесница, подвижная женщина с добрыми глазами, весь день была в заботах. Утром выгоняла корову и начинала прибираться в доме, потом надо было варить обед… И так весь день на ногах, а к вечеру возвращалась корова, именно с нее начинался и кончался день. И что бы ни делала Матрена Платоновна, она терпеливо объясняла – получался такой монолог длиною в день. И молчание свое Августа Генриховна стала воспринимать как неуважение к хозяйке, и не заметила сама, как заговорила по-русски. Не могла больше изображать немую перед этими людьми.

Теперь они с Матреной Платоновной целыми днями вели неторопливую беседу, у каждой за плечами была долгая жизнь, и им было что сказать друг другу.

Интересной была их беседа. Одна, за время долгого молчания, подзабыла русский и часто вставляла немецкие слова. Другая, забываясь, переходила на якутский, а букву «в» вообще не выговаривала, заменяя ее буквой «б». Но тем не менее женщины отлично понимали друг друга. А вечерами Августа Генриховна говорила с Ганей о Марте, у нее было такое ощущение, что она знает этих людей много лет.

Алексеев целыми днями пропадал на работе – строили новую пекарню и пристрой к складам. И Алексеев плотничал вместе с другими – так время шло быстрее. А вечерами вел долгие разговоры с Августой Генриховной, все они сводились к Марте, и вскоре Алексеев знал о Марте все с самого дня рождения. Когда начала ходить, говорить, какое слово сказала первым, какими болезнями переболела. Все было ему интересно, и, казалось, что и он шел вместе с Мартой в первый класс, плакал по потерянному старому, потертому портфелю, слушал, как она читает стихи Пушкина на школьном вечере. Он болел вместе с ней, глядел на все ее глазами, жил ее жизнью, плакал и радовался и был с ней одним целым. И эти вечера были для него вечерами встреч с Мартой, его любимой женщиной. Помогали ждать.

В начале июля его вызвали на бюро райкома. Ехали втроем, он, Сомов и Трубицин, который был за шофера. Сомов и Трубицин договаривались, о чем будут говорить на бюро – главное, надо просить дополнительно рабочих, иначе не справиться с планом… А Алексеев, глядя на пролетающие за окном сосны, думал о Марте. Как она там? Не болеет ли? И чувство вины из-за того, что не смог защитить ее, с такой силой охватывало его, что хотелось выть.

Перед началом бюро его вызвал к себе секретарь райкома. Разговор начал с неожиданного вопроса:

– Товарищ Алексеев, вы коммунист?

Алексеев удивленно воззрился на него:

– Вы и сами прекрасно знаете это.

– Я неправильно сформулировал вопрос. Вы ощущаете себя коммунистом, ощущаете ту ответственность, которую взвалили на себя, вступив в партию?

– Само собой.

– А мне кажется – нет. Вам спецпереселенка, особо опасный элемент, дороже партии. Леонид Мартынович передавал вам мои слова – о возможности исключения вас из партии, за поведение, недостойное коммуниста?

– Передавал.

– Тем не менее вы не только не отказались от связи с выселенкой, но и поселили у себя мать Марты Франц. А мы, между прочим, планировали назначить вас председателем райпо. Теперь, конечно, вашу кандидатуру на этот ответственный пост придется отклонить. Если, конечно, вы прямо сейчас, до бюро, не дадите мне честное слово, что отказываетесь от связи с выселенкой, отправляете мать Марты Франц обратно в барак. Только при этом условии я могу снять с повестки дня ваше персональное дело.

Многое хотелось сказать Алексееву секретарю, но он сдержался, боясь навредить Марте:

– Я не могу понять, чем любовь к женщине мешает райкому и лично вам?

– Не утрируйте, Алексеев, не просто к женщине, не просто, и мешает не мне, а дискредитирует районную партийную организацию. Так вы даете слово?

– Нет.

– Напрасно. Вы еще ой как пожалеете об этом. У вас был шанс все поправить, но вы им не воспользовались. Для начала, может, и отделаетесь выговором, но если будете упорствовать – вылетите из партии. Это я вам гарантирую. Место председателя райпо вам тоже не видать, да, пожалуй, распрощаетесь и с должностью, которую занимаете. А ведь вы молодой растущий коммунист, у вас все впереди. Такие перспективы. И все терять ради какой-то…

– Она не какая-то!

– Идите, Алексеев, разговор окончен. Вашему отцу было бы стыдно за вас.

– Не думаю. Он был умным человеком.

– Что вы хотите этим сказать? – вскинулся Шипицин.

– То, что сказал: мой отец был умным человеком.

– Не завидую я вашему будущему, Алексеев.

– Вы что, гадаете на картах? – все же не выдержал Алексеев, внутри у него все кипело от гнева.

– Что?

– Вы сказали, что знаете мое будущее. Вот я и подумал…

– Идите!

На бюро за выговор Алексееву проголосовали единогласно. Большую роль сыграла пламенная речь Дрюкова о потере бдительности коммунистом Алексеевым…

Возвращались тоже втроем, Трубицин с Сомовым говорили, что Шипицин не прав, ругая их за низкую производительность. Что могут женщины? И непонятно молчание начальника леспромхоза, он-то в курсе, что большего с таким контингентом не сделать. Хорошо, пообещали прислать вербованных…

Но недалеко от лесоучастка Сомов неожиданно переменил разговор:

– Странно, но почему-то влюбленным всегда кто-то или что-то мешает. Всегда что-то надо преодолевать. И преодолевают, кстати, не все. Многие отступают под напором обстоятельств.

– Я не понял, на что ты намекаешь. Не согласен с решением бюро? – спросил Трубицин и оглянулся на сидевшего сзади Алексеева.

– Сергей Сергеевич, не надо передергивать. В данном случае я говорю о другом. Вспомните Ромео и Джульетту, Тристана и Изольду. Да возьмем моего брата Сашку, он младше меня на четыре года. Вздумалось ему влюбиться в дочку декана, а тот уже подобрал для нее достойного, на его взгляд, мужика. Сашка что, нищий студент, отца нет, мать у нас служащая. Но это не повод, чтоб отговорить дочь, и декан ей заявил, Сашка хитрит, просто хочет таким способом облегчить себе учебу и пролезть в аспирантуру. А в любовь он просто играет. Та передала разговор Сашке, Сашка психанул, перевелся в другой институт и сделал дочке декана предложение. Мама, конечно, была против женитьбы – вот после института пожалуйста. Но Сашка ее уговорил. А вот декан с супруженцией ни в какую. Тогда дочка головой в петлю. Успели, откачали. Мать ее в больницу, сердце прихватило. А отец по-прежнему, нет, и все, не надо нам такого зятя. Тогда она уходит из дому, Сашка бросает институт и идет работать на оборонный завод, всю войну там отработал. Ютятся с двумя детьми в однокомнатной квартире, и счастливы. А дочка декана так с родителями и не помирилась. Характер.

– И что же вы предлагаете? Ведь вы говорите о другом. Какая выходит мораль из вашей басни? Что надо быть выше обстоятельств? Я вас правильно понял?

– Так точно. У каждого есть выбор. Все зависит от самого человека, а не от обстоятельств.

– Но не всегда это приводит к хорошему концу, как в вашей сказке. Часто это приводит к большому горю или даже смерти.

– Но хоть на короткое время они бывают счастливы. Если по-настоящему любишь, то не отступишься. Возьмем наших классиков…

– Возьмем лучше вас, Иван Егорович, – когда Трубицин начинал с кем-то спорить, он всегда переходил на «вы». – Как сложилось у вас с женой?

– Прекрасно. Нам никто не мешал. Ни пересуды соседей и знакомых – я был у Софьи первым мужчиной. Ни ее родители – мы дружили семьями. Ни власти – мы оба были примерными комсомольцами. Тихо, мирно справили свадьбу, – Сомов помолчал и добавил. – Может, потому так скучно и живем.

– Так это и хорошо, вам что, подавай страсти-мордасти?

– Не мешало бы. Сладкое тоже надоедает.

– Да уж… Верно сказано, человеку не угодишь…

Трубицин высадил Сомова возле конторы лесоучастка и вызвался подвезти Алексеева до дому. Только отъехали от конторы, Трубицин сказал:

– Не слушай Сомова, хорошо красиво рассуждать, когда тебе никто не угрожает. Обычно в сказках она сидит в темнице, а он едет спасать ее по лесам, по долинам. И спасает. А в жизни иное, он любит, и из-за этого ее сажают в темницу. И никакой серый волк не поможет ее спасти. Я голосовал за выговор, хотя совсем не против отношений коммуниста и выселенки. Я голосовал, чтобы ты задумался, потому что жалко Марту. Она ведь на свободе долго не пробудет, посадят снова. Ты отступись, пожалей Марту. Против обстоятельств не попрешь. Хочется тебе с Мартой как-то помочь, да не в моей власти. – Трубицин остановил машину. – Передай привет Матрене Платоновне. А вот и Модун, учуял хозяина. Ну и вымахал, растет не по дням, а по часам. В детстве все просил родителей, чтобы собаку подарили, так и прожил без нее. Ну, бывай!

Алексеев, не заходя домой, присел на лавочку возле ворот, Модун тут же положил ему голову на колени. Это что же получается? Трубицин голосовал за выговор, потому что пожалел Марту и как бы защищал ее от меня. И что теперь? Раз Смирнов сказал – рубить, в районе будут стараться и снова упекут Марту в тюрьму. Что мне делать? Отказаться от нее? Сказать, когда вернется, что между нами все кончено? Но делать это надо было раньше, тогда бы и Марта не сидела в тюрьме. Да и почему он решает один? Порвать отношения, когда Марта понесла такое наказание, не будет ли это выглядеть подлостью? Особенно теперь, когда ему вынесли выговор. Все подумают, Алексеев испугался исключения из партии, боится потерять должность. Боже, о чем я думаю! Как мне в будущем уберечь Марту? Есть только один выход – отказаться от нее. Но как тогда жить? Он опять думает о себе. Но что тогда делать?

До самого приезда Марты Алексеев будет задавать себе этот вопрос, на который не было ответа.

О том, что Алексееву дали выговор по партийной линии за его любовь к Марте Франц, село и лесоучасток узнали уже на следующий день. И отнеслись к этому по-разному, одни говорили – пора Гане с Мартой рвать, зачем напрашиваться на неприятности, сначала выговор, потом вообще из партии исключат. Да и что, других баб нет? Были и такие, что восхищались – вот это любовь! Но тоже считали, лучше власти не дразнить. И никто не сказал: а какое дело райкому до любви Гани, разве в районе нет других дел? И никто не верил, что Ганя и Марта будут вместе. Плетью обуха не перешибешь. А Семен Хорошев во всеуслышание заявил, лично он, будь его воля, за связь с фашисткой сразу бы выгонял из партии.

Пока все судачили об этом, неожиданно для сельчан женился Николай Соловьев на спецпереселенке Марии Кнабе. И если почти все были на стороне Алексеева и Марты, то Соловьева осудили – фронтовик, а с немкой связался. Больше всех горячился Хорошев:

– Это что же, люди добрые, делается? Наши бабы мужиков на фронте потеряли, рожать не от кого, а фашистки последних русских мужиков забирают. Сучки недобитые! И кто у них родится? Полуфашисты!

Родители Николая были против женитьбы сына на немке и сразу заявили, невесткой они Марию не признают, и она никогда не переступит порог их дома. И просили Николая не позорить их. Николай лишь отмалчивался и почти не бывал дома.

Свадьбу справили в доме Егора Васильевича Бердникова, он приходился дядей Николаю. С немецкой стороны была лишь мать Марии, из гостей: Алексеев, Новоселова, Адам и одноногий Иван Балаев, с ним Николай уходил на фронт. Приехал из райцентра и старший брат Николая, Михаил.

У Бердниковых молодые временно и поселились.

Долго спорили в селе об этой женитьбе, высказались все. Сказал свое слово и Ножигов, когда посетил контору сельпо. Правда, привело его сюда совсем другое, о чем он сразу же с порога и заявил:

– Здравствуй! Руку тебе не подаю, знаю, зол на меня и не пожмешь. Я к тебе на минутку и по делу. У Лизы Воробьевой муж вернулся. Жорик. Отсидел срок. Ты скажи сторожам, пусть будут повнимательней. Сам знаешь, горбатого могила исправит.

– За что он сидел? – поинтересовался Алексеев. Жорика он помнил, но за что посадили, не знал.

– Грабеж, убийство сторожа. Всю жизнь по тюрьмам. Выйдет, изобьет хорошенько жену, заделает очередного ребенка и назад. И сейчас недолго на свободе походит. Для таких, как он, тюрьма дом родной. Сидел бы он еще, да в тот раз убийство на себя его напарник взял. У них своя иерархия.

Ножигов снял фуражку, вытер вспотевший лоб платком:

– Знаешь, Гавриил Семенович, я не против женитьбы Соловьева, плохо то, что он твой подчиненный. Это тебе минус. Налицо потеря бдительности и плохое влияние на подчиненных.

– Тебя-то почему это заботит?

– Да потому, что я не враг тебе. Да и Марте. Это, конечно, трудно объяснить, да пожалуй, и не надо. Ты сам все понимаешь. Вернется Марта, сделайте хотя бы вид, что разбежались. Ты же ее снова упечешь в тюрьму. А о разговоре в лесу забудь. Погорячился я… Да и с Мартой, все так сложно. Но как человек, я на вашей стороне. Ладно, работай, не буду мешать, – Ножигов шагнул к двери, ударился лбом о притолоку, матерно выругался и вышел.

Алексеев двинулся следом, видимо, что-то хотел сказать, но вернулся и с силой стукнул кулаком по столу. Они что, сговорились? Один просит пожалеть Марту. И второй приперся. Все сделал, чтобы она села, а получается, с его слов, это я упек Марту в тюрьму и собираюсь сделать подобное снова. Все заботятся о Марте, все хотят оградить ее от меня, как кобылицу от распаленного жеребца. Хорошо Николаю, никто не вмешивается в его жизнь. Появятся дети – простят и родители. Привыкнет и деревня. Никто не осудит и Нину Саморцеву, если она выйдет замуж за Ивана Шмидта – у них все к этому и идет. Лишь только он районному начальству как бельмо в глазу. И где-то в потаенном уголке сознания мелькнула мысль – не вступил бы в партию и никто не мешал бы его счастью. Но Алексеев тут же отогнал ее.

Еще в детстве Алексеев решил: он будет таким, как отец, и жизни не пожалеет за Советскую власть. Вступил в комсомол, потом в партию. С первых же дней войны просился на фронт, но каждый раз его просьбу отклоняли, мотивируя тем, что кому-то надо работать и в тылу. И он работал и жил, не марая высокое звание коммуниста, и вот теперь одни ему заявляют – он дискредитировал районную партийную организацию, другие уговаривают не губить Марту, отказаться от нее. Интересно, как бы поступил на его месте отец?

И вечером Алексеев задал этот вопрос матери. Ее ответ ничего не прояснил:

– Я тебе уже говорила.

– Помню. В первую очередь надо думать о других, а уж потом о себе. Но это не дает ответа на мой вопрос. Я могу поступить и так и этак, и в обоих случаях руководствоваться папиным изречением. А где истина?

– В твоем сердце.

Чем меньше оставалось времени до возвращения Марты, тем тоскливей становилось у него на душе. Сегодня он твердо решал, что порвет с Мартой – не нужно гробить ей жизнь, назавтра же хватался за голову. Зачем жить, если рядом не будет Марты? Да он с ума сойдет.

В середине сентября, когда гора на той стороне Лены покрылась желтыми пятнами увядания, а над рекой серебряными нитями полетела паутина, в контору вбежал запыхавшийся Николай, оперся о стол и выдохнул:

– Марта вернулась!

У Алексеева перехватило дыхание, он вскочил, но тут же снова сел:

– Когда?

– Только что. Мне Мария сказала.

– Ясно, – Алексееву хотелось все бросить и бежать к Марте, но он, сдерживая себя, спросил:

– С печью закончили?

– Что? – не понял Николай, удивленно глядя на Алексеева.

– С печью закончили?

– Сегодня разделаемся. Голубцова уже приходила, смотрела, не терпится в новую пекарню переехать. Ладно, я пошел, Адам без меня как без рук.

Только Николай ушел, появилась Новоселова, радостно сообщила:

– Ганя! Говорят, Марта Франц вернулась. Радость-то какая! А я сразу не поняла, о ком речь…

– Я знаю, Николай уже сказал.

– Знаете, так чего сидите?

– Я на работе.

– А, – протянула Новоселова, задом отступила к двери и тихо прикрыла ее за собой.

Приехала, приехала, приехала! Музыкой звучали эти слова в душе Алексеева, но, заглушая их, кричал вопрос: что делать?! Как держать себя при встрече? Что говорить? Он должен, должен ради Марты отказаться от нее. Ведь в следующий раз ей обязательно увеличат срок.

Обычно рабочие дни у Алексеева растягивались до позднего вечера, но в этот раз он ушел вовремя. Задержка выглядела бы слишком вызывающей. Марта, конечно, уже у них дома. Спросила у немцев, где мать, и пришла.

Шел, не замечая никого вокруг, машинально отвечая на приветствия, пока не окликнула Воробьева Лиза – один глаз у нее заплыл и ярко синел, нос опух, губы разбиты:

– Здравствуй, Ганя! Слышал, Марта приехала, – слова давались ей с трудом.

– Кто тебя так?

– Мой постарался. За неправедно прожитую жизнь в его отсутствие. Порешу его, Бог свидетель, порешу. Изверга проклятого. Кончается мое терпение, сил больше нет такое выносить. Ну, не буду задерживать. Дай Бог вам с Мартой счастья! Марта его заслужила.

Прихрамывая, Лиза пошла дальше, а Алексеев подумал, Жорик, скотина, на виду у всех бьет жену, и не он один, таких извергов тысячи, сотни тысяч, и никого это не касается. Вот бы где райкому вмешаться. Запретить таким фашистам, как Жорик, иметь жен. Нет, они лучше разрушат семью, где властвует любовь и согласие…

Прежде чем войти во двор, Алексеев оглядел себя, пригладил жесткие, непокорные волосы и толкнул калитку. Мимоходом погладил Модуна, дошел до дома на ватных ногах…

– Была Марта, была, – ответила на его немой вопрос Матрена Платоновна. – Забрала Августу Генриховну и ушла. Даже чай пить не стала. Нечего, говорит, нам по чужим углам скитаться. Вот так. Правда, спасибо, что ее мать не забыли, сказала. Расцеловала меня, – Матрена Платоновна улыбнулась, – хорошая девушка, ласковая…

Значит, ушла. Вот все и определилось, и решать ничего не надо, устало подумал Алексеев, Марта сама все решила.

– Похудела, однако, сильно. И хромает.

– Хромает? Почему?

– Их там тоже на лесозаготовки посылали, вот в лесу и случилось, а как, не сказала. Срослась нога неправильно. Хромота на всю жизнь. Садись, будем ужинать. Модуна я уже покормила. Молодец, на Марту не лаял, сразу за свою признал, а ведь она всего несколько раз у нас была. Умный пес.

Ужинали молча, Алексеев видел, мать что-то хочет спросить, и, зная что, торопливо поел и вышел на крыльцо. К нему тут же подбежал Модун, положил голову на колени. Поглаживая пса, Алексеев подумал, три месяца он ломал голову, как правильно ему поступить, а все решилось в один день.

Подошла мать, постояла и снова зашла в дом, но тут же вернулась:

– Ты к Марте идти не собираешься?

– Зачем? Марта своим уходом – могла бы меня дождаться – ясно дала понять, между нами все кончено. И правильно сделала. Пострадала-то она из-за меня, вся ее вина подстроена Ножиговым. В тюрьме она подумала и пришла к выводу – вместе нам нельзя.

– Какой же ты у меня еще дурачок, – Матрена Платоновна легонько толкнула сына в затылок. – Марта судима и думает, что тебе, коммунисту, она теперь не пара, да к тому же еще хромоножка. Вот и не хочет к тебе навязываться. Ждет первых шагов от тебя, от мужчины. Как и должно быть. И было всегда, с начала времен.

– Чтоб ее снова из-за меня посадили? Сама же говорила – отец в первую очередь думал о других, а уж потом о себе.

– Говорила. Но ты, однако, думаешь о себе, – Матрена Платоновна ушла в дом, хлопнув дверью.

Опять виноват. И так виноват, и этак. Да он давно бы был у Марты, если бы не знал, чем это ей грозит. Нет, Марта больше из-за него не пострадает.

И вроде бы решил окончательно, но промучился всю ночь, не представляя, как он будет жить без Марты.

А жизнь текла своим чередом, запустили новую пекарню, достроили склады. А тут еще нагрянула ревизионная комиссия из района. Крутился, не передохнуть. И это отвлекало от мыслей о Марте. Зато ночами только о ней и думал.

В лесоучастке из-за занятости не появлялся, да это, как он считал, и к лучшему – не встретит Марту. На работе всякое упоминание о ней пресекал, попытался было Николай завести о ней разговор, но Алексеев так раскричался… Николай сильно обиделся и замолчал, как Адам. А Новоселова, глядя на Алексеева, лишь тяжело вздыхала.

Но встречи с Мартой избежать не удалось. Шел к Сомову договориться насчет рыбалки, начался осенний ледоход, и рыба от шума пряталась в курьи и небольшие заливчики, которые уже покрылись льдом. Обычно, во время такой рыбалки, сети ломились от рыбы. Главное было угадать время.

Марту заметил издали, шла навстречу, сильно припадая на правую ногу. Можно было свернуть, но рано или поздно встречи было не избежать… Сердце Алексеева готово было выскочить из груди, поздоровался за несколько шагов, вглядываясь в любимое лицо:

– Здравствуй, Марта!

– Здравствуйте, Гавриил Семенович! – Марта держалась спокойно-равнодушно. – Давно хотела вас спросить. Сколько мы должны за маму?

Онемевший Алексеев не сразу понял, о чем речь:

– Кому должны?

– Вам. За то, что кормили и ухаживали за мамой.

– Зачем ты так? Мы были ей рады. Маме вдвоем веселей, а то целыми днями одна дома сидела. Кроме того, Августа Генриховна помогала маме по хозяйству, так что это мы вам должны. Как твоя нога?

– Нормально. Так и останусь хромоножкой.

– Как это случилось?

– Вам это будет неинтересно.

– Здравствуйте! Не помешал? – незаметно подошедший Ножигов строго глянул на спецпереселенку. – Марта, ты когда выйдешь на работу?

– На днях. У меня больничный.

– Смотри, без талонов останешься.

– До свидания! – Марта обошла загораживающего ей дорогу коменданта.

– До свидания! – Ножигов проводил ее взглядом, вздохнул. – Не повезло бабе. Извини, что помешал, но тут такое дело. Появился на лесоучастке некий Хмуров, бывший подельник Жорика. С Жориком не встречался, крутится среди вербованных, вроде бы собирается устроиться на работу в лесоучасток. Но меня не обманешь, у меня на такие дела нюх. Собираются они с Жориком грабануть кого-то. В кассе лесоучастка денег нет, и вообще, поживиться нечем. Значит, тебя. Кто в ночь заступает?

– Слепцов.

– Надо ему помощника, ночки на две. Да и днем остерегайтесь, Жорик наглый, может и среди бела дня нагрянуть, кругом тайга, чуть отошел – и попробуй, найди. Я бы таких вообще из тюрьмы не выпускал. Ты куда направлялся?

– Да уже передумал. Пойду, поговорю с грузчиками, кто согласится со Слепцовым подежурить.

– Ты же начальник, назначь любого.

– Мне видней, что делать.

– Ну, тогда пока. Действуй.

Ладно, рыбалка подождет, за два дня ничего не изменится, только рыбы больше набьется в курьи. Вечно этот комендант появляется внезапно и не к месту, как абаасы. Неужели Марта действительно собралась отдавать деньги за мать? Нет, конечно. Она злится на меня и хотела этим оскорбить. Но за что? За то, что ее посадили из-за меня? Или за то, что прервал отношения? Может, все же зайти к Марте, поговорить? Ну что он дергается, решил ведь.

Не было, не было покоя в душе у Алексеева.

Дежурить со Слепцовым вызвался Николай.

Склады тянулись от магазина до самой пекарни. Старые, дореволюционные амбары с галереей, принадлежавшие раньше купцу Авдееву, соседствовали с новостройками попроще. В темное время склады освещались керосиновыми лампами, и в летнее время на их тусклый свет слетались ночные жители: бабочки, букашки – гибли одни, их заменяли другие. До самого рассвета шла эта жестокая игра.

Слепцов и Николай договорились затаиться в разных концах территории. Слепцов был вооружен дробовиком, Николай надеялся на свой кулак.

Село медленно отходило ко сну, смолкли ребячьи голоса, недалеко испуганно затявкала собака, и уже в наступившей тишине раздались звуки гармошки. Семен Хорошев, невзирая на мороз, все же конец октября, затянул «Катюшу». Но и он, закончив выступление «Варягом», затих.

Николай стал уже дремать, как совсем рядом кто-то стал влезать на забор, огораживающий склады, вот неизвестный перекинул через забор ногу и стал прислушиваться. Убедившись, что опасности нет, спрыгнул на землю, и тут же кулак Николая отправил его в нокаут. Николай взял вора за шиворот и потащил в сторону Слепцова. Не зная, что там разыгрывается трагедия… Вместе с Хмуровым, которого обезвредил Николай, на территорию складов с другого конца проник Жорик и сразу же оказался на прицеле у Слепцова. Но растерянность Жорика длилась недолго:

– Здравствуй, огонер! Закурить не дашь?

– Давай, парень, ходи обратно. Стрелять буду.

– Стрелять? А что я такого сделал? Что, и курить уже запретили? – Жорик медленно подходил к Слепцову.

– Стрелять буду, – повторил Слепцов. – Уходи.

– В тюрьму посадят за убийство. Дай закурить, и я уйду. – Жорика, прячущего в рукаве нож, отделяло от Слепцова уже несколько шагов.

Слепцов, старый опытный охотник, не раз выходивший один на один с медведем, не мог выстрелить в человека, хотя и понимал, чем это грозит, и погиб, так и не нажав на курок.

Николай заметил происходящее слишком поздно, когда ружье уже было в руках Жорика. Дважды стрелял бандит в Николая, и оба раза Николай, как щитом, прикрывался Хмуровым. Жорик, бросив ружье, перескочил через забор, Николаю, с одной рукой, сделать это было трудно.

Многие недоумевали, почему Слепцов не выстрелил в Жорика. Когда спросили об этом у Алексеева, тот чуть не накричал:

– Почему? Почему? Да потому, что не должен человек стрелять в человека. Не должен, если он настоящий человек.

На похоронах Николай чуть не расплакался и все твердил, что в смерти Слепцова виноват он.

Возвращаясь с похорон Слепцова, Алексеев подумал, надо же, какую смерть старому охотнику определил Дьылга Тойон – бог судьбы. Интересно, а что он приготовил для него, и сразу вспомнил предупреждение Сомова, высказанное им на охоте. Конечно, ничто не мешает Ножигову сдать его в НКВД, посадил Марту, так почему бы ему то же самое не проделать со мной. Опыт есть. Но тут же Алексеев успокоил себя, главное, Марте ничто не угрожает.

Алексеев ошибался.

В район снова наведался товарищ Смирнов из области, опять же по линии лесозаготовок. Вызвали всех начальников лесоучастков, парторгов, комендантов… После совещания Смирнов, как бы предупреждая, что он все помнит, ничего не забывает, спросил:

– Как ваш Ромео, как его, Алексеев, кажется, поставили на правильный путь?

Секретарь райкома глянул на Ножигова, но пока комендант тяжело поднимался, застряв между столом и стулом, Дрюков отрапортовал:

– Марта Франц, на которой Алексеев собирается жениться, на днях вышла из тюрьмы, и они продолжают свои любовные отношения. Хотя Алексеев уже получил выговор на бюро райкома за потерю бдительности.

– Упорствует, значит. Вы что, товарищи, – грозно глянул Смирнов на Шипицина, – в бирюльки здесь играете? Я же в прошлый раз ясно сказал, такие вопросы решаются сразу, быстро. Раз и навсегда. Неужели непонятно?

– Все сделаем, товарищ Смирнов, недоработка вышла.

– У вас везде недоработка, и по лесозаготовкам, и по политвоспитанию коммунистов. Смотрите, придется нам делать выводы. Я доложу товарищу Масленникову. Секретарь обкома и так недоволен тем, как идут дела в вашем районе. Вместо того, чтобы… – Смирнов еще долго и складно говорил, хмуря брови, и окончательно запугал Шипицина.

И прежде чем удалиться со Смирновым, Шипицин успел шепнуть Дрюкову и Ножигову:

– Делайте, что хотите. Кровь из носу, но эту парочку надо развести раз и навсегда. Считайте это партийным заданием.

– Сделаем, – уверенно сказал Дрюков. – Больше этот вопрос не возникнет. Мы…

– А вот подробности меня не интересуют, – Шипицин поспешил к оглянувшемуся Смирнову.

– Испугался подробностей. Все они так. Хотят быть чистенькими. А я всего лишь хотел сказать, что мы с Леонидом Мартыновичем подумаем.

– Откуда ты взял, что Алексеев поддерживает с Мартой отношения? – спросил Ножигов. – Они давно врозь.

– Чувствую. Они просто затаились. А ты, поди, хотел успокоить Смирнова, сказать, что Алексеев встал на правильный путь?

– Угадал.

– Значит, я правильно сделал, что вмешался. Алексеев так просто от меня не отделается. А у меня, брат, плохие новости. Хуже некуда.

– У тебя – плохие?

– Собираются меня турнуть с должности. Служил верой и правдой и дождался.

– Не может быть. Фаину, три года прошло, как посадили. Почему раньше не сняли?

– Да тут под меня эта сволочь, председатель райисполкома, копает. Был однажды между нами неприятный момент, правда, без свидетелей. О Тоньке сказал плохое, ну, я ему и врезал от души. Выгонят. И куда мне податься? Я больше ничего не умею, как ловить воров и бандитов. Вся моя жизнь в органах, три ранения. Семью из-за этого потерял… да ты знаешь…

Ножигов знал, сам же Дрюков и рассказал как-то в минуту откровения, но вкратце. Подробности Ножигов услышал от других. Семью Дрюкова убили бандиты, мать, жену и двоих сыновей. Мстили за своих подельников, пойманных перед этим Дрюковым. Говорили, Дрюков не проронил ни слезинки, но именно тогда и появились у него седые волосы. Хоронили мать и жену с детьми без Дрюкова, он преследовал бандитов, которые после преступления поспешили покинуть райцентр. Дрюков догнал и уничтожил всех, но прежде, чем убить, он делал с ними такое, что присутствовавщие при этом милиционеры предпочитали и не вспоминать. Вернувшись, Дрюков недели две пил и плакал, видевшие его в это время думали, что он сошел с ума. Несколько лет после этого Дрюков при задержании никого не оставлял в живых. Но потом встретил Антониду Власовну и немного помягчел…

– Тонька меня точно бросит. Привыкла к хорошей жизни.

– Почему ты так уверен в этом?

– А ты посмотри на нее и на меня… Ей давно надо было послать меня подальше, с ее фигурой, телом… И как я без нее? Последняя зацепка в жизни была. И вот все рушится. А началось с Алексеева, с него эти неприятности. Знал ведь, чья Фаина сестра. Так прежде чем ее арестовывать, пришел бы ко мне, так, мол, и так, подозреваю вашу сестру в … – Дрюков запнулся и зло скривился, – я бы с Фаиной поговорил, разобрался. Да и не виновата она, это я точно знаю. Алексеев, скотина, ее вместо себя подставил. У них, якутов, обычно родни много, вот и порастащили по наслегам. Ничего, он мне еще ответит и за Фаину и за все остальное.

И тут Ножигов чуть не сказал, проникнувшись несчастьем Дрюкова, что Алексеев полностью в его власти. Одно слово, и загремит туда, откуда не возвращаются. Отметины от дроби до сих пор на ноге. Ножигов даже открыл рот, чтоб сказать, но промолчал. Он вообще не понимал себя, воспоминания о Вере Головиной выбили его из колеи, заставили взглянуть на все другими глазами.

– Выследил я тут одного человечка, – шепнул Дрюков. – Он нам и поможет.

Ножигов хотел спросить, что за человечек, но глянул на Дрюкова, все сразу понял и промолчал.

– Может, зайдешь ко мне? Пропустим по стаканчику.

– Времени нет. Сомов с Трубициным ждать не будут. Зайду, когда один приеду.

– Жалко. Ладно, езжай, агитируй свою немчуру, пусть повышают производительность труда. Смешно было слушать Смирнова, хоть бы остался на неделю, посмотрел, как заготавливают лес. Агитируйте. Что, после этого новые руки вырастут? Наказывать надо, не выполнил норму – получи. А таких, как Алексеев, вообще вешать. Ничего, он еще пожалеет, что посадил Фаину, – Дрюков скрипнул зубами, протянул Ножигову руку. – Бывай. А мне с человечком еще надо разъяснительную работу провести. Ужасный тип.

Тут бы Ножигову и спросить, что за тип. Но, действуя по правилу, меньше знаешь – дольше живешь, он не сделал этого и всю дорогу до села клял себя.

После ареста Головина отец Ножигова еще долго бледнел, когда вечерами звонили в дверь, а мать хваталась за сердце. А сколько упреков услышал он в свой адрес, что не послушал их, не обратил внимания на Зину, а таскался с этой… Но что ему были упреки родителей, если он сам проклял себя за свое предательство? И если бы можно было повернуть время вспять, ни за что бы не бросил Веру в беде. И самое страшное заключалось в том, что ничего нельзя было исправить.

Головин, у него были проблемы с сердцем, умер в тюрьме, а когда Вера была на сносях, арестовали ее мать. От бывших сокурсников Ножигов узнал: Вера уехала к тетке в деревню. А через полгода страшная весть – Вера покончила с собой. И Ножигов, закрывшись в комнате, плакал навзрыд, смерть Веры была на его совести. Он так и не узнал, родила Вера или нет, не у кого было спросить адрес тетки. И если родила, то у кого ребенок? Это мучило Ножигова, несколько раз ему приснился то ли родившийся, то ли не родившийся, сын. А вот Вера – ни разу.

Через два года он женился на Зине. И понемногу боль притупилась. Но Алексеев с Мартой вновь напомнили о его предательстве, и все последние месяцы он был сам не свой. И не раз ловил тревожные взгляды Зины. Не хотелось и сегодня портить ей настроение, и он не отказался от предложения Сомова зайти, выпить чайку.

После Сомова домой не пошел, закрылся в комендатуре. Мысли его были об одном, если он допустит, чтоб Марта Франц погибла, он совершит еще одно предательство. И чтоб этого не случилось, надо было что-то предпринимать. Но кто этот человечек Дрюкова? Скорей всего, уголовник, не будет же Дрюков посылать милиционера на такое. Может, его человек среди вербованных, прибывших в начале августа? Пожалуй, нет. Дрюков собирался провести с «ужасным типом» беседу, значит, он пока в райцентре. А в село никто не замеченным не появится. Придется ждать, другого выхода нет.

Но ждать не пришлось. Уже на следующее утро Ножигов встретил Лизу Воробьеву, лицо которой еще хранило следы побоев, и сразу понял, человек Дрюкова – Жорик. И не ошибся, именно на встречу с Жориком собирался вчера Дрюков.

После убийства Слепцова Жорик бесследно исчез. Но Дрюков точно знал, что Жорик в райцентре, не в отдаленном зимовье, не в подполе у родной женушки или соседей, а здесь. А вот у кого он затаился, надо было выяснить. Родная тетка отпадала, у нее Жорика повязали в прошлый раз. К дружкам он тоже не пойдет. Дрюков перебрал адреса, где бы мог хорониться Жорик, и пришел к неожиданному выводу – бандит прячется у буфетчицы Варвары, у которой полгода назад посадили мужа. За самой Варварой криминала не числилось, а вот муженек сидел вместе с Жориком и мог через него передать Варваре привет. А где привет, там и знакомство…

И Дрюков немедленно отправился в чайную… Когда он возник перед Варварой, она отпрянула своим полным, привлекательным для мужчин телом и покраснела так, что не стало видно веснушек, и не сразу поняла, что желает купить начальник милиции. И Дрюкову пришлось во второй раз попросить пачку «Беломора». Рассчитался и тут же ушел, делая вид, что не заметил, как Варвара испугалась. Его предположение оказалось верным – Жорик у Варвары.

И когда после совещания Шипицин потребовал раз и навсегда развести Алексеева и Марту Франц, Дрюков уже знал, как это он сделает и с чьей помощью.

И как стемнело, двинул к Варваре. Жила она вместе с матерью, дочь вышла замуж и укатила с мужем на прииск. (Дрюков знал все обо всех, у него была отличная память, что не раз помогало ему в работе). Зашел во двор не через калитку, а с задов, быстро пересек сени и вошел в дом. Жорик, Варвара и ее старенькая мать только сели ужинать, на столе стояли две непочатые бутылки водки. Жорик резко поднялся, но Дрюков, помахав ладонью, усадил его на место.

– Здравствуйте! Хлеб да соль!

– Едим свой, – пробурчал Жорик.

А вот бабка отозвалась доброжелательно:

– Здравствуй, Алексей Станиславович, садись, поужинай с нами. Варвара, стул.

– Спасибо! Не откажусь.

Варвара быстро вскочила, принесла стул.

– Садитесь.

– Варвара, разливай, – скомандовала бабка. – Не откажешься принять водочки, Алексей Станиславович?

– Рабочий день закончился, можно и выпить.

Жорик скосил глаза в окно, от Дрюкова это не ускользнуло:

– Беспокоишься за моих ребят? Пусть постоят – молодые. Да и морозец так себе.

– Да я так… – промямлил Жорик.

– За здоровье хозяек! – поднял стакан Дрюков.

Выпили, и Дрюков сказал:

– Закусывай, Жорик, хорошенько. Когда еще домашнего поешь? Хоть будет что вспомнить.

Разлили по второй. Дрюков спрашивал о дочери, пишет ли, как живет с мужем, какие на прииске заработки? Бабка охотно отвечала, а вот Варвара была напряжена, как и Жорик. И слегка расслабилась, когда Дрюков позвал Жорика покурить:

– Я вашего гостя заберу минут на пять, поговорить надо. Пошли, Жорик, покурим на свежем воздухе.

Вышли на крыльцо, Дрюков достал пачку «Беломора»:

– Кури.

И давая Жорику прикурить, спросил:

– Зачем старика Слепцова убил? Проще было уйти.

– Никого убивать я не собирался. Слепцов обычно возле среднего склада топтался. Хотели его слегка оглоушить, забрать кое-какой товар, затырить его на время, пока буча утихнет. Я через забор глянул – никого. А он, старый хрен, в засаде сидел. Что было делать? Опять на нары?

– А потом зачем стрелял? Убил Хмурого.

Жорик потянулся к голенищу, но Дрюков предупредил:

– А вот этого не надо делать. Хочешь, чтоб я тебе шею свернул? Забыл, с кем имеешь дело?

– Да я так, гражданин начальник. Нога зачесалась.

– С тобой культурно разговаривают, а ты ногу собрался чесать. Нехорошо, Жорик.

– Виноват, гражданин начальник.

– Так зачем стрелял?

– Да кто же знал, что они второго сторожа поставили? Николай меня увидел, вот и хотел свидетеля убрать. А он, бугай, Хмурым прикрылся. Ну а с ножом против него, что против трактора, хоть и однорукий.

– Что собирался делать? Куда бежать?

– Еще не решил, вот думал, где деньжатами разжиться. Без них хода нет.

– Тебе бы еще документы хорошие, на какого-нибудь Успенского Илью Спиридоновича.

– Где же я их возьму? И почему на Успенского?

– Да он умер на днях.

– Что-то ты темнишь, гражданин начальник. А что, понять не могу. Жалко, водку не допили.

– Успеешь, вечер длинный.

– Не томи, гражданин начальник, девку. И так вся промежность мокра.

– Да вот думаю доверить тебе одну работенку, да боюсь, подведешь.

– Я? Никогда! Век воли не видать.

– Работенка непростая.

– Понятно. Что взамен?

– Свобода и хорошие документы. Иди на все четыре стороны, и больше сюда ни ногой.

– Не дурак. Зачем мне в петлю лезть?

– Знаешь на лесоучастке Марту Франц?

– Хромоножка? Кто ее не знает. Лизка все уши прожужжала. Ах, какая любовь! Дура. А ты что, гражданин начальник, к Ганьке приревновал? Девка-то обыкновенная, с твоей не сравнить, нет в Марте этого…

– Шарма?

– Не знаю, что это такое. Бабьего нет, – Жорик раскинул руки возле бедер. – Ее, что ли, завалить?

– Ее. Вернешься, пошлешь ко мне Варвару. Получишь документы и дуй, куда хочешь. Но если обманешь – пожалеешь.

– Слово вора, гражданин начальник. Ты не обмани.

– Забываешься, Жорик.

– Извиняйте, гражданин начальник.

– Выдвигайся этой ночью. Смотри, раньше времени в селе не засветись.

– Ученого учить – только портить. Я у Лизки, как у черта за пазухой.

– Ладно, можешь идти допивать.

Дрюков никогда бы не стал так рисковать, если бы не знал, что ходит в начальниках милиции последние денечки. Сначала хотел заказать Алексеева, но передумал. Лучше Марту, пусть Алексеев помучается, пострадает. А убить его – он ничего и понять не сможет.

Как только Ножигов определился с человеком Дрюкова, так сразу переговорил с бригадиром Бердниковым:

– Егор Васильевич, могу сказать только тебе. Есть подозрение, что Марту Франц хотят убить.

– Да кому это надо, девку губить? Скажешь тоже, – не поверил Бердников.

– Да есть один. Только утверждать не могу, и доказательств нет, но сделает это, опять же только предположение – Жорик.

– Этот может.

– Ты намекни, кому доверяешь. Пусть присмотрят за Мартой. А откуда узнал, ни слова.

– Само собой. Скажу Гарейсу, он у немцев был вроде изгоя, я боялся, как бы с собой не покончил. Еще можно Ивану Шмидту и Эрику Морбе. Мужики серьезные, да и силенка есть.

– Я думаю, завтра-послезавтра надо ждать.

– Понятно. Спасибо за Марту. А я, признаться, такое про тебя думал.

– Правильно думал. Алексееву про Марту ни слова, не надо лишнего шума. И еще, убийцу надо бы задержать как бы случайно.

Бердников согласно кивнул:

– Мы тебя не подставим. Будь спокоен.

* * *

Марте дали срок, и немцы отвернулись от Гарейса, никто с ним не разговаривал, все вели себя так, словно его не было вообще. И Гарейс, понимая, что ничего нельзя изменить, исправить, решил – он недостоин жить на свете. Надо только выбрать момент, сделать так, чтоб никто не помешал. И во время работы на лесоделяне незаметно отошел в сторону и углубился в чащу, заранее прихватив веревку. Но, оказывается, был человек, который следил за ним – бригадир Бердников. Подошел, поглядел, как Гарейс прилаживает на сук веревку, и спросил:

– Помочь?

– Да я… Все равно жить не буду!

– А башкой своей подумал, что потом будет?

– Ничего не будет. Что может быть после смерти?

– А надо было подумать. Ведь если повесишься, так виноватым и уйдешь из жизни. Так подлецом тебя и запомнят. Умереть легко. А ты живи и докажи, что просто споткнулся, а не упал, что ты человек. Конечно, трудно быть изгоем. А Марте сейчас легче? Да и когда вернется, разве в покое ее оставят. Вот, может, тогда ей твоя помощь и понадобится. А с мужиками я поговорю, негоже человека со свету сживать.

И, видимо, поговорил. В последнее время Гарейс обедал в стороне от всех, и в этот раз направился было в сторону от костра, но окликнул Морбе:

– Андрей, присоединяйся к нам.

Не сразу Гарейс подошел к ним, и не потому что показывал гонор – ждал, когда высохнут внезапно выступившие слезы.

Когда Марта, наконец-то, вернулась, Гарейс все пытался остаться с ней наедине. Однажды это удалось, и, бухнувшись перед ней на колени, он схватил ее за руку и взмолился:

– Марта! Прости меня, пожалуйста! Я сделал это, потому что любил тебя, не мог без тебя жить и думал, то есть мне так подсказали, если ты отсидишься в тюрьме, то он от тебя откажется… Ты понимаешь, о ком я говорю?

– И твой план, кажется, удался, – усмехнулась Марта, не пытаясь вырвать руку.

– Это не мой план, а коменданта… а я просто из ревности потерял голову, и ему удалось одурачить меня. Он просто воспользовался мной. А я не хотел тебе зла. Прости, Марта!

– А я на тебя и не злюсь. Благодаря твоему плану все встало на место. Это я должна упасть перед тобой на колени.

– Я не понимаю.

– И не надо.

– Ты прощаешь меня?

– Я же сказала – прощаю.

Гарейс, все так же держа Марту за руку, сказал:

– Марта, я так сильно любил тебя! Мне так хотелось, чтоб ты стала моей женой!

– А теперь расхотелось?

– Что ты! Просто понял, я недостоин тебя, ты такая… а я предатель.

– Почему же недостоин? Ты красивый, умный, сильный. Лучшего мужа не найти.

– Смеешься надо мной? – Гарейс поднялся, отряхнул колени. – Правильно. Смейся.

– Я не смеюсь. Нисколько.

– И насчет мужа правду сказала?

– Конечно. Так что можешь присылать сватов. Если тебе моя хромота не мешает.

– Что ты, я ее не замечаю.

– Вот и прекрасно.

Первым, кому Гарейс сказал о согласии Марты выйти за него замуж, был Курт Якоби, его Гарейс попросил быть сватом. Курт, понимая, в каком состоянии Марта, посоветовал Андрею не торопиться, немного подождать. Гарейс с неохотой согласился.

И тут Бердников предупредил его о грозящей Марте опасности, и Гарейс, на правах жениха, не отходил от Марты днем. А ночью следил за ее бараком. И вскоре от недосыпания клевал на ходу носом. Но вмешался Иван Шмидт, отправил его отсыпаться. Сам Шмидт уже начал сомневаться, что Марте что-то угрожает.

А Марта, ни о чем не подозревая, призналась матери, что дала согласие Гарейсу. Августа Генриховна решение дочери не одобрила:

– Не надо играть своей, а особенно чужими жизнями. Андрея ты не любишь. Зачем даешь ему надежду? Он уже свыкся с тем, что ты с Ганей.

– С Ганей? А где он, этот Ганя? Что-то я его не вижу. Правильно. Зачем ему иметь дело с выселенкой, да еще судимой?

– Ты же сама от него отказалась, побоялась, что из-за тебя его выгонят из партии и уволят с работы. Сама решила, а теперь злишься.

– Решила. Зачем ему страдать из-за какой-то хромоножки. Вон сколько женщин вокруг.

– Какая же ты дурочка. Любит он тебя, любит! Я знаю. Поверь матери. Мы с ним только о тебе и говорили, все, до мелочей, расспрашивал. И даже сказал – я с Мартой вроде всю жизнь вместе прожил.

– Вот именно – прожил.

– Да он за тебя боится. Пойми. Боится, что снова посадят. Он нам с Матреной Платоновной так и сказал.

– Если так, мог бы прийти, объяснить.

– Да и ты могла бы подождать, когда к ним меня забирать пришла. А ты раз – и сорвалась. Даже чаю не попила, мне до сих пор неудобно перед Матреной Платоновной. А что он должен был подумать после этого? Что ты пострадала из-за него и больше знать его не хочешь.

– Да я хотела, чтоб он подумал именно так.

– Так чего злишься?

– Да потому, что я люблю его. Все сердце изболелось.

– Любишь Ганю, а Андрею дала согласие.

– Ну надо же как-то определиться с этим. Порвать окончательно.

– Сначала поговори с Ганей. А с Андреем ты счастлива не будешь, скажи ему, мол, пошутила.

– Я от своих слов не отказываюсь.

– Ну-ну.

Что Марта выходит замуж за Андрея Гарейса. Алексеев узнал от Новоселовой. Та была в курсе всего происходящего в селе и на лесоучастке. В магазин ручейками стекались все новости, и Новоселова, переполненная ими, как Лена весной, несла новости дальше. Для кого они были теплым душем, замочной скважиной в чужую жизнь, а кого таранили, словно льдиной.

Алексеев молча кивнул, услышал, мол, можешь быть свободна, и снова уткнулся в бумаги. Ответить боялся – перехватило горло. Новоселова постояла, удивляясь Ганиной реакции, была такая любовь – и вдруг исчезла. И, недовольная, поплыла обратно. Ей нравилось, если новость ошеломляла человека, если он охал, волновался, хватался за голову. В эти минуты она чувствовала себя артисткой, и ей нужны были «аплодисменты». А тут такое равнодушие.

Алексеев, закрыв за Новоселовой дверь, пометался по кабинету и сел, положив руки на стол и уткнувшись в них лицом. Все правильно. Для Марты так будет лучше, впереди спокойная жизнь, нарожает детей. Они мечтали об этом. Да он сам добивался, чтоб она была счастлива и чтобы ей ничто не угрожало. Но как хотелось увидеть Марту, заглянуть ей в глаза, спросить – любит ли она его по-прежнему, и самому сказать о своей любви.

Матрена Платоновна сразу угадала состояние сына – разве от матери что скроешь? – и приступила с расспросами:

– Марта выходит замуж, – не стал скрывать причину своего плохого настроения Алексеев.

– А что ты хотел? Ты же сам бросил ее. Думал только о себе, ах, какой ты хороший, отказался от любимой женщины ради ее спокойной жизни. Тебе наплевать и на то, что все думают, что ты порвал с Мартой по одной причине – побоялся исключения из партии.

– Пусть думают. Я не мог поступить иначе. Я готов все вытерпеть ради счастья Марты.

– А может, для Марты самое худшее в жизни, что ты бросил ее? Хуже тюрьмы и смерти. Ты спросил у нее, поговорил?

– Но я…

– Хотел как лучше. Но добро часто перетекает в зло, и наоборот. Иди, поговори с ней, пока не поздно.

– Не могу я, мама, не могу. Самое страшное – это когда из-за тебя страдают другие. Больше такого не будет.

– Ой, Ганя, как бы тебе не пожалеть потом.

После ужина вышли с матерью на крыльцо, присели на ступеньки, Модун пристроился рядом.

– Вот Модун – собака, а останется без хозяина, с ума сойдет от тоски. А каково человеку терять близких, – вернулась к разговору Матрена Платоновна. – Ты подумай хорошенько. Что сейчас чувствует Марта?

Ответить Алексеев не успел: во двор, чуть не вышибая калитку, ворвался Николай Соловьев. Модун с лаем кинулся навстречу, но тут же узнал его и завилял хвостом.

– Ганя, это… это… – Николай выдохнул и досказал: – Мария от своих пришла, ну, и это, на Марту Жорик с ножом напал. Убил Гарейса…

– А Марта? Она жива?

– Не знаю, – растерянно поднял плечи Николай. – Я, как услышал, сразу сюда. Подожди, я быстро, спрошу у Марии.

Последние слова он договорил уже вслед Алексееву, выбежавшему со двора.

Матрена Платоновна, прижав к щекам ладони, качала головой.

Только бы она была жива, только бы она была жива, как заклинание, твердил на бегу Алексеев, только бы она была жива…

Возле барака, где жила Марта, стояла толпа: немцы, Ножигов, Трубицин, Сомов. Жорик, связанный, с разбитым лицом, лежал на земле и что-то говорил… Марты среди собравшихся не было, и сердце Алексеева обдало холодом.

– Марта! Где Марта? – закричал он, хватая за рукав Курта.

– В соседнем бараке.

– Живая?

– Живая. Андрей Гарейс на себя удар принял. Если бы не он, Марта…

Последних слов Алексеев не слышал…

Заплаканную Марту, сидевшую на кровати, утешали Августа Генриховна и несколько женщин.

– Марта! – Алексеев кинулся к ней, опустился на колени. – Марта!

Марта обхватила его голову и прижалась к ней…

Августа Генриховна и остальные женщины вышли, оставив их одних.

– Марта, мне столько надо тебе сказать. Я так люблю тебя! Я хотел как лучше, хотел, чтоб тебе было хорошо, чтоб ты жила спокойно… А получилось… Я чуть не потерял тебя… Я виноват перед тобой…

– Я тоже виновата… Я не хотела тебе навредить… Я так люблю тебя!

Они говорили, перебивая друг друга, но слова и не были нужны. Они снова были вместе.

Позднее Алексеев узнал, как все произошло. Марта задержалась в соседнем бараке, а возле своего ее встретил вышедший из-за угла Жорик. Но дорогу ему преградил Гарейс. Во время борьбы Жорику удалось нанести Гарейсу удар ножом, который оказался смертельным. Но Гарейс не отпустил Жорика, пока не прибежали мужчины, привлеченные криком Марты.

За Жориком прибыл Дрюков, и с ним два милиционера. Приехал и следователь. Следователь остался в лесоучастке, а Жорика повезли в райцентр. С прибытием начальника милиции бандит приободрился, а вот Дрюков выглядел мрачно. Весь его план полетел к черту, и надо было немедленно избавляться от Жорика. И что-то не верилось, будто Жорика поймали случайно, его ждали, и предупредить немцев мог только один человек – комендант Ножигов. Подстраховался Леонид Мартынович, испугался, что в случае смерти Марты начнут копать, выяснять, кому это было нужно. Да, ни на кого нельзя положиться. С другой стороны, зачем Ножигову рушить свою жизнь? Везет Алексееву, теперь их с Мартой никто не разлучит.

Вел Жорика к машине сам, шепнул ему, что надо делать. И когда в пятнадцати километрах от лесоучастка дорога, петляя, вышла на крутой берег Лены, Жорик запросился по маленькой нужде.

– Потерпишь, – зло бросил Дрюков. Его и в самом деле распирала злоба.

– Не могу, гражданин начальник, штаны не жалко, машина провоняет.

– Ладно, останови, – приказал Дрюков шоферу и вылез из машины.

А милиционерам сказал:

– Сидите в машине, мне с этой сволочью наедине поговорить надо.

Развязал Жорика, шепнул:

– Вернешься и докончишь дело. Сейчас бегом вниз и за деревья. Пошел!

Жорик не двинулся с места:

– Хитришь, начальничек. Я побегу, а ты мне в спину. Смотри, я Варвару предупредил, если со мной что случится, она сразу в НКВД.

– Дурак! Мне Марту убрать надо. А кто, кроме тебя, это сделает? Беги!

Жорик толкнул Дрюкова и рванул вниз по косогору… Из машины торопливо вылазили милиционеры. Жорик, как бежал, так и перевернулся через голову и распластался на спине, раскинув руки. Дрюков никогда не промахивался.

Ножигова вызвали в районное управление НКВД, он выехал вместе с Сомовым, у которого были дела в леспромхозе. В дороге Ножигов удивлялся тому, что Воробьева Лиза на похоронах Жорика плакала:

– Бил, как сидорову козу. Испоганил ей жизнь. А она – слезы ручьем. Не понимаю.

– Что тут непонятного? Она не по Жорику плакала, а по своей загубленной жизни. Да и потом, кто поймет женскую душу? Может, она по-своему любила его? Какое-то притяжение между ними было, раз сошлись, не одно же физическое влечение?

– Время подошло, вот и вышла. А что любила? Едва ли. Просто деться некуда было. Да разве она одна, скольких женщин мужья бьют, и ничего, живут.

– Жорик, конечно, изверг был еще тот. Кстати, после его смерти узнал, никакой он не Жорик, а Степан. Многое непонятно в его смерти. Зачем было в него стрелять? Разве он смог бы убежать от таких молодых, здоровых милиционеров? Конечно, нет. Это раз. И второе. Зачем ему убивать Марту Франц? Их пути нигде не перехлестнулись. Я тут поразмыслил над этим и пришел к такому выводу. Страшно сказать.

– А ты не говори, – пробурчал Ножигов.

– Тоже догадался?

– О чем?

– Да все о том же. Не знаешь, почему Дрюкова с должности сняли?

– Фаина, сестра его, срок мотает.

– Вот оно! – оживился Сомов. – Как я про это забыл. Алексеев Фаину за руку поймал. Черт возьми! Вот теперь все ясно, все встало на свои места. Есть заказ и есть мотив, а Жорик просто исполнитель. Кому сказать, не поверят.

– А ты не говори, – посоветовал Ножигов, ему начинал не нравиться этот разговор.

– Да уж само собой. Я себе не враг. Эх, как жизнь закручивает! Куда Конан Дойлю с его Холмсом…

В райцентре Сомов высадил Ножигова возле районного управления НКВД, спросил, где и когда забрать, и поехал в контору леспромхоза. А Ножигов поправил на полушубке ремень с кобурой и стал, не торопясь, подниматься на крыльцо. Где и встретил Дрюкова. Не здороваясь, Дрюков спросил:

– Не ты, Леонид Мартынович, немчуру предупредил? Жорик утверждал – его ждали.

– Я со спецпереселенцами в дружеских отношениях не состою. Что ты такой встревоженный?

– Да вот интересуются, почему я застрелил Жорика, а не попытался его задержать? Опять вспомнили про сестру. За что сидит? Поддерживаю ли я с ней связь? Надо врагов ловить, а они честных граждан допрашивают. Как там голубки, поди, от страха стороной друг друга обходят?

– Зарегистрировались на днях.

– И ты так спокойно говоришь об этом?

– А что я мог? Доложил Шипицину, на бюро райкома будет стоять вопрос об исключении Алексеева из партии. Заодно и должности лишится.

– Тебя не удивляет, почему немчура так хорошо относится к Алексееву? Не распространяет ли он среди них националистические идейки? Березовский из райпо учился с Алексеевым в Якутске, так вот он утверждает, что Алексеев плохо отзывался о тех якутах, кто говорил по-русски, и призывал говорить только по-якутски. Явный национализм. Березовский уже написал об этом в НКВД. Пусть возьмут Алексеева за жопу.

– Березовский метит на место председателя райпо, а туда хотели поставить Алексеева. Вот Березовский и суетится.

– Ты что, защищаешь Алексеева? – недобро сузил глаза Дрюков.

– Я говорю про Березовского. На Алексеева мне наплевать, – не хотел Ножигов ссориться с Дрюковым, пусть даже и бывшим начальником милиции.

– Теперь, наверное, не скоро свидимся, уезжаю в Батамай участковым. Это я-то. Хотя могли и вообще из милиции турнуть, но учли старые заслуги. Да, никому ни слова о том, что было задание Шипицина разлучить Марту Франц и Алексеева.

– Я что, на дурака похож? Вечером дома будешь?

– Сегодня нет. Надо мне одно дельце провернуть. Да и дома, как такового, у меня нет. Тонька к Гордееву ушла, к слюнтяю из райисполкома. Сучка! – Дрюков зло сплюнул и, не прощаясь, стал спускаться с крыльца.

«Дельце», о котором говорил Дрюков, касалось Варвары-буфетчицы. Блефовал Жорик или нет, когда пригрозил Варварой в случае его смерти? Пойдет или не пойдет Варвара в НКВД? Дрюков должен был это точно знать, а не сидеть и гадать… Ожидание – хуже смерти. Он должен решить этот вопрос, мешающий ему жить спокойно.

До вечера было еще далеко, и Дрюков купил две бутылки. И в опостылевшем после ухода жены доме сидел, пил, уставившись на ее фотографию, уже зная, что он будет делать.

Варвару Дрюков встретил в самом безопасном для его плана месте – в проулке, там, где с двух сторон тянулись огороды, и никто не мог его увидеть. Когда он отлепился от забора и шагнул к Варваре, сказав как можно спокойнее: «Добрый вечер, Варвара!», – она каким-то внутренним чутьем сразу все поняла и почему-то обхватила двумя руками шею, словно боялась, что он ее задушит. Дрюков быстро подошел и ударил ножом, чувствуя, как острая сталь легко входит в ее тело. Варвара охнула и осела, успев сказать лишь два слова:

– Больно, мамочки!

Дело было сделано, но удача окончательно покинула Дрюкова.

Варвару мужики любили за ее покладистость, за безотказность, но, стараясь выглядеть верной, дожидающейся мужа женой, она не позволяла себя провожать, и кавалеры или ждали ее возле дома, или шли следом, чтоб не привлекать внимание.

В этот вечер за Варварой следовал Березовский, тот самый, из райпо, о котором Дрюков днем упоминал в разговоре с Ножиговым. Как ни странно, но Березовский даже в темноте узнал хищную фигуру Дрюкова и удивленно спросил, еще не до конца врубаясь в происходящее:

– Алексей Станиславович, ты что это делаешь?!

Но стоило только Дрюкову сделать шаг в его сторону, как Березовский с диким криком «Убивают!» кинулся бежать. Преследовать его было бесполезным делом, и Дрюков рванул к дому, чтобы собрать все необходимое.

Возле дома постоял, послушал. Сколько у него времени? Минуты, час? Первым делом менты, – Дрюков усмехнулся, – поедут к месту убийства – удостовериться, а уж потом сюда. Входил в дом, как вор, зажег настольную стеклянную керосиновую лампу, фитиль прикрутил и при ее тусклом свете накидал в рюкзак то, что, как посчитал, понадобится ему в ближайшее время. Долго стоял, оглядывая родные стены. Здесь он прожил несколько счастливых лет. И как быстро все рухнуло! Взял лампу, подошел к двери и, обернувшись, грохнул лампу о стену. Пламя радостно охватило сухое дерево, стекло на пол. Дрюков медленно, словно раздумывая, правильно ли он поступает, закрыл за собой дверь, оставляя за ней всю прошлую жизнь и прощаясь с ней.

Оставалось лишь одно незаконченное дело – Алексеев.

Все эти годы Дрюков распалял в себе злобу к Алексееву, пытаясь заглушить очевидное: причиной всех его несчастий была родная сестра Фаина. Разве он не догадывался, откуда такое изобилие на столе у сестры, и не в праздничные, а в будние дни? А свертки, которые Фаина привозила сама или передавала с Ножиговым? Но как, не обидев сестру, сказать ей, чтобы прекратила этим заниматься? Не скажешь ведь: не воруй, Фаина! Но и молчать, вроде как, не с руки. Он – главный милиционер района, а сестра… Дрюков даже мысленно старался не произносить слово, что вертелось у него в голове. Но когда Фаина в очередной раз заявилась с «подарком», не вытерпел и намекнул, что рано или поздно все, кто залазит в государственный карман, попадут в тюрьму. Сестра обиделась, расплакалась:

– Ты что, меня за воровку считаешь? Ну, взяла немного, а что, смотреть, как председатель все пропьет?

– Но ты понимаешь, что можно сесть даже за самую малость?

– Да быстрее сядет председатель, чем я.

И оказалась права.

Когда в сельпо пришел Алексеев, Дрюков попросил Фаину остановиться. Мол, и так хорошо живешь, дети сыты, обуты, что еще надо? Да и обо мне подумай, если тебя поймают, меня из милиции попрут. Да и неизвестно, как поведет себя новый председатель. И вообще в ее подарках он больше не нуждается.

– Может, вообще меня на порог не пустишь? И не смотри на меня так. Я же знаю, что делаю. Все будет хорошо.

Когда Фаину посадили, Дрюков всем говорил, что сестра не виновата, все подстроил Алексеев. И в конце концов уверил в этом и себя. И чем хуже становились его дела, тем сильнее он винил Алексеева. Но в голове кто-то с настойчивостью дятла твердил имя настоящего виновника – Фаина, Фаина, Фаина…

Ножигов вернулся из райцентра поздно, в одиннадцать вечера, но это не помешало ему тотчас отправиться к Алексееву.

Возле калитки его встретил лаем заметно подросший Модун. И тут же на крыльце появился Алексеев, успокоил пса.

– Я к тебе, Гавриил Семенович. Извини, что не вовремя, но такое дело, – крутанул комендант поднятой рукой.

– Проходи, – Алексеев был немало удивлен приходом Ножигова. После ареста Марты он с ним даже не здоровался при встрече.

– Поговорим во дворе.

– Подожди, оденусь, – Алексеев зашел в дом и вскоре вернулся в полушубке, шапке и валенках.

Ножигов, не торопясь, снял рукавицы, сунул за отворот полушубка, вынул из кармана пачку «Беломора», протянул Алексееву, достал папиросу себе. И лишь когда затянулся и с шумом выдохнул дым, сказал:

– А дело такое. Я не должен тебе этого говорить, рискую многим, но все же хочу предупредить. Березовский написал на тебя донос в управление НКВД, вроде бы ты, во время учебы в техникуме, агитировал против русского языка и призывал говорить только по-якутски. Это явное обвинение в национализме, и если дадут ход, 58-я тебе обеспечена. Я что пришел. Завтра на бюро тебя исключат из партии, я в этом уверен. Шипицин на тебя злой, да и другие. Получается, тебе баба дороже партии. Не каждый может в это поверить. И невольно возникает вопрос, а нет ли тут чего другого? Есть, – комендант поперхнулся дымом и долго откашливался. – Есть, вот заявление Березовского. В такой ситуации тебе желательно бы остаться в партии, хоть какая-то будет надежда. Может, тебе повиниться на бюро, сказать, что порываешь с Мартой… Подожди, не перебивай. Ты вдумайся в то, что я говорю. Дело очень серьезное, ты уж мне поверь. Серьезней некуда. До утра у тебя время есть – думай. И еще. Я тебе ничего не говорил. Пока. Весь день на ногах, устал, как собака, – Ножигов снял шапку, пригладил волосы и зашагал к калитке.

Марта встретила Алексеева встревоженным взглядом:

– Зачем он приходил? Что ему надо?

– Насчет завтрашнего бюро райкома. Посоветовал повиниться, чтоб не исключили из партии, – нарочито громко ответил Алексеев, зная, что мать и Августа Генриховна тоже встревожены.

– Надо же, какой заботливый! Сначала вредил нам, засадил меня в тюрьму, а тут приперся на ночь глядя.

– Люди не делятся только на хороших и плохих. Таких мало. Большинство находится на грани добра и зла. Вот и Ножигов чувствует вину за содеянное. Да хватит о нем. Пошли спать.

– Ты ничего не скрываешь? – шепнула Марта.

– Ничего, – не стал Алексеев преждевременно огорчать жену, может, все и обойдется. Хотя верил в это с трудом.

С Березовским они, действительно, учились вместе. Березовский, как и Алексеев, жил в русском селе и говорил только по-русски, если к нему обращались на якутском, разводил руками. Но однажды Алексеев случайно подслушал его разговор с приехавшей навестить сына матерью, и оказалось, Березовский отлично «капсекает» на якутском. После этого Алексеев и выговорил ему, что стесняться своего языка, своей культуры и обычаев – подло. И вот, через много лет, эти его слова аукнулись. И Алексеев не хуже Ножигова знал, чем ему это грозит. Но виниться на бюро райкома не собирался.

Алексеева из партии исключили единогласно, да этого и стоило ожидать после пламенной речи Шипицина, назвавшего Алексеева пятном на районной партийной организации, пятном, которое нужно немедленно смыть. Напомнил секретарь собравшимся и слова Смирнова – «решать с этим вопросом сразу, раз и навсегда».

Речи других членов бюро оригинальностью не отличались:

– Товарищи, на наших глазах произошло страшное превращение. Алексеев противопоставил свои животные инстинкты, именно инстинкты, так как нам, взрослым людям, употреблять слово «любовь» просто несерьезно, противопоставил идеалам социализма. И все, нет коммуниста, а есть опасный для общества человек, своим поведением дискредитирующий партию, на радость нашим врагам.

– Дело не в том, что Алексеев женился на спецпереселенке, дело в том, что он проигнорировал наши предупреждения, поступил явно назло, наперекор, и я считаю это вражеской вылазкой.

– Бывало, ошибались товарищи, но прислушивались к мнению коммунистов и становились на правильный путь. А в случае с Алексеевым – это вызов партии, обществу. Это явно продуманный провокационный шаг.

– Я не понимаю, как получилось, что Алексееву столько лет удавалось нас дурачить, как ему удалось пролезть в ряды партии, чтоб попытаться взорвать ее изнутри? И меня волнует следующее: неужели после этого он будет жить как ни в чем ни бывало? Он оскорбил партию, он враг. И должен получить по заслугам.

Алексеев смотрел на сидящих с ним рядом членов бюро и думал, почему эти, в общем-то, нормальные люди, здесь, на бюро, ведут себя так, словно на пороге райкома у всех вынули души? Голосовали не те, кого он знал, с кем был в хороших отношениях, голосовали другие, лишь похожие на настоящих. Юеры, вспомнил Алексеев персонажей из якутских преданий, не знавших любви, сострадания и приносящих лишь несчастье. И как подумал об этом, так сразу прошла обида за несправедливое решение. Что можно ожидать от таких? И, оглядывая их, решивших его судьбу, вслух произнес:

– Юеры.

Тут же заметил, как зло глянули на него якуты Симонов и Туласынов, как они переглянулись между собой, пошептались… и промолчали.

– Что? Что вы сказали… Алексеев? – спросил Шипицин, опустив слово «товарищ».

– Да я так, о своем.

– Видите, товарищи коммунисты? Даже в такие минуты Алексеев думает только о себе. Что на сто процентов подтверждает правильность нашего решения. Что для настоящего коммуниста было бы горем, для него пустая формальность. Сдайте билет, Алексеев.

Алексеев положил билет на стол и быстро вышел, не желая оставаться в их обществе.

До последней минуты он не верил, что его могут исключить из партии за любовь к женщине. Хотя для них любви не существует – это всего лишь слово, которое им даже произносить стыдно. Алексеев вспомнил день, когда получил билет, как он был рад и горд. Чувствуя, как к горлу подступает комок, поспешил к выходу.

Жадно вдохнул на крыльце свежего, зимнего воздуха и неожиданно подумал, что Марте теперь некого и нечего опасаться.

На обратном пути Трубицин спросил:

– Что такое юер? Я правильно выговариваю?

– Правильно. Абаасы, по-русски черти, мучили душу умершего, вынуждая ее вернуться на землю. Затем под видом его являлись к родственникам и приносили им несчастье.

– Да, – протянул Сомов, и остальную часть дороги в машине царило молчание.

И Марта, и Матрена Платоновна с Августой Генриховной встретили Алексеева немым вопросом, и он не стал их томить:

– Исключили. Единогласно. И уже есть приказ о снятии меня с должности председателя сельпо.

– Как они могли? – кинулась к нему Марта, но Алексеев, вытянув руки, остановил ее.

– Жалеть меня не надо. У Августы Генриховны тоже нет билета. И ничего. Она по этому поводу не переживает.

– Какого билета? – испуганно глянула на него Августа Генриховна. – Я не была в партии.

– Ганя, ты про какой билет? – с не меньшим испугом спросила Марта.

Да и Матрена Платоновна с тревогой всматривалась в сына.

– Подтверждающий, что она верит в Бога. И раз для веры в Бога билет не нужен, то и я могу считать себя коммунистом и верить во всемирный коммунизм без всякого билета. Коммунист не тот, у кого есть билет. Коммунист тот, кто живет по справедливости.

– Ганя, ты меня напугал, – с облегчением вздохнула Матрена Платоновна.

– Думали, я сошел с ума? Не дождутся. А я, между прочим, целый день ничего не ел.

– Пахай! – взмахнула руками Матрена Платоновна. – Три женщины не могут накормить одного мужчину.

И женщины дружно кинулись на кухню.

Уже лежа в постели, Марта, прижимаясь к Алексееву, сказала:

– Ганя, у нас будет ребенок. Мамы не знают, я хотела, чтобы ты первый услышал об этом.

Алексеев благодарно поцеловал жену.

– Марта, я так рад! Эти юеры хотели, чтоб этот день стал для меня самым несчастным, но ты сделала его самым счастливым.

На следующий день в село прибыла комиссия из райцентра с новым председателем сельпо Березовским.

Березовский, пожимая руку Алексееву, сказал:

– Вот жизнь. Не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Тебя исключили из партии, а пострадал я. Думал, из райцентра никуда, метили вроде бы в председатели райпо, а теперь здесь торчать буду. Слышал о Дрюкове? На моих глазах буфетчицу Варвару зарезал. Чем она ему не угодила? По бабам он не мастак, верен был своей Антониде Власовне. Теперь вот в бегах. Боюсь, как бы меня не прирезал. Все же единственный свидетель. Кстати, Дрюков интересовался, с кем ты во время учебы в техникуме встречался. Копал, видно, под тебя. Но я ему ничего не сказал. Чем думаешь теперь заняться?

– Грузчиком возьмешь? – полушутливо спросил Алексеев и согнул руку в локте, показывая мышцы.

Березовский почесал затылок:

– Два председателя сразу – это слишком много. Пока ты будешь здесь работать, хоть уборщицей, у меня не будет авторитета. Все будут оглядываться на тебя. Так что извини. Да и как на это посмотрят в райкоме. А я все же нацелен на райпо.

– В техникуме ты был другим.

– Обстоятельства. Против них не попрешь. Ты их проигнорировал. И где ты теперь?

– Но я остался человеком.

– Однако быть председателем сельпо и коммунистом все же лучше. Пошли, показывай свою бывшую вотчину.

Зашли на территорию склада, и Березовский, показывая на Николая, удивленно спросил:

– Это что, грузчик? С одной рукой?

– А что тут такого? Николай с одной рукой за двоих работает.

– Не знаю, не знаю. Ну ладно, это потом.

Они подошли к грузчикам, и Березовский, изображая важного начальника, поздоровался:

– Здравствуйте, товарищи!

– Здравствуйте! – вразнобой ответили грузчики.

– Вот и первый недовольный моим назначением, – кивнул Березовский в сторону Адама.

– Он немой.

– Немой? И как я буду им руководить? Один немой, второй без руки. Ну, и собрал ты коллектив.

– Скажи спасибо, что эти есть.

Передача шла полным ходом, только начали второй склад, как на территорию вошел Дрюков и сразу направился к Алексееву, что стоял к нему спиной рядом с Березовским. На ходу Дрюков вытащил из-за пояса наган, и видел это только один человек – Адам. Но он был далеко и не мог помешать убийце. А Дрюков уже целился в Алексеева… И тут раздался громоподобный крик:

– Ганя!

Алексеев с Березовским оглянулись и кинулись в склад, вслед им Дрюков успел выстрелить несколько раз и был сбит с ног Николаем. А уж на помощь бежали сторож с ружьем и Адам. Дрюков вывернулся из-под Николая, отскочил в сторону и выстрелил себе в голову…

Вскоре из склада вышел Алексеев, снял телогрейку и зажал кровоточившую на плече рану. Следом появились члены комиссии и Березовский:

– Смотрите, смотрите! – показывал простреленный рукав Березовский. – Дрюков пришел, чтобы убить меня. Я единственный свидетель.

Адам уже мчался в магазин к Новоселовой. Березовский подошел к Николаю, положил ему ладонь на грудь:

– Я все решил, ты остаешься?

– Где остаюсь? – не понял Николай.

– Здесь!

Запыхавшись, подбежала с бинтом Новоселова и, охая, стала перевязывать Алексееву плечо.

– А кто кричал? – спросил Николай, оглядывая собравшихся.

– Действительно, кто кричал? – повторил его вопрос Березовский. – Если бы не он… Так кто же кричал?

– Я, – смущенно пробормотал Адам.

– Ты? – вытаращил глаза Николай. – Ты говоришь?

– Но он же… Гавриил Семенович, ты что, меня разыгрывал? – обиженно спросил Березовский.

– Да нет, Адам лет десять, а то и больше молчал. Вот заговорил, чтоб нас спасти.

– Хороший у тебя коллектив.

Новоселова с Николаем подступили к Адаму:

– Ты нарочно молчал? Серкин был прав?

– Да я сам не знаю, как получилось, – пробасил Адам. – Смотрю, убьет же Ганю. И сам не понял, как закричал. Только моей Соне ни слова об этом. Мне с ней удобнее быть немым.

На территорию складов вошел Трубицин, удивленно глянул на лежащего Дрюкова.

– Что у вас произошло?

– Он меня чуть не убил, – обрадовался новому слушателю Березовский. – Дрюков охотился за мной, я же единственный свидетель. В райцентре не смог меня убить, так сюда заявился. А когда помешали – застрелился.

– Ну и дела.

Трубицин подошел к Алексееву, заметил перевязанное плечо под накинутой телогрейкой.

– Сильно задело?

– Пустяки.

– А я к тебе с предложением. Узнали, что тебе на замену Березовский прибыл, и подумали, чего тебе голову ломать насчет работы. Иди к нам бригадиром плотников, а там, глядишь, в бухгалтерию переведем.

– Извини, Сергей Сергеевич, поговорим в другой раз. Мне надо срочно домой, а то, боюсь, торбозное радио донесет, что я убит, а у меня Марта в положении.

– Поздравляю! Поехали, подвезу.

В машине Трубицин продолжил разговор:

– Собираемся строить новую школу и интернат, твоей бригаде это и поручим. А Дрюков не Березовского, а тебя убить приходил. Ножигов как-то проговорился, мол, Дрюков считает тебя виновником всех его бед. Мол, Фаину посадил, и все рухнуло…

– Но я не мог иначе. Люди живут впроголодь, а она…

– Я понимаю. Да и Дрюков мог бы приструнить сестру, знал, что ворует. При мне Ножигов несколько раз ему пакеты от Фаины передавал. Что, он не знал, откуда это? – Трубицин помолчал, время от времени поглядывая на Алексеева, и, видимо, решившись, сказал: – Задел ты меня своим юером. Мы не юеры, мы обыкновенные люди и, увы, не герои. Я почему голосовал как все? Не хотелось лишних неприятностей. Сразу бы началось: а, противопоставляешь себя бюро райкома? Да что говорить, ты и сам все понимаешь… Глянь, – Трубицин резко тормознул, так, что Алексеев чуть не ударился о переднее стекло, – это не к твоим воротам машина НКВД подъехала?

– К моим, – враз охрипшим голосом ответил Алексеев. – Жаль, не придется мне, Сергей Сергеевич, строить новую школу.

– Ты уж дальше пешком, Гавриил Семенович, увидят меня с тобой, разговоры начнутся, секретарь парткома, а дружит с исключенным. Сразу подозрение, а там и на допрос. Ты пойми меня…

Алексеев молча вышел и зашагал в сторону дома, вслед ему Трубицин приглушенно сказал, почему-то называя Алексеева на «вы»:

– Вы сильно не переживайте, может, еще и обойдется.

Алексеев не ответил, и шум мотора за спиной стал быстро удаляться. Тут в его дворе раздался выстрел, и Алексеев перешел на бег… Когда подбежал к воротам, из машины грозно окликнули:

– Куда?

– Я здесь живу.

– Алексеев, что ли?

– Алексеев.

– Проходи, ты нам и нужен.

Во дворе, недалеко от крыльца, лежал застреленный Модун, снег рядом с ним пропитался кровью. У Алексеева подкатил комок к горлу, но он справился с ним и немного постоял, ожидая, когда утихнет подступившая ярость. Модун рос добрым псом, ни на кого не кидался, чужим просто загораживал дорогу, ожидая, когда выйдут хозяева. Эти, видно, не стали ждать, посчитали за хозяев себя, и это не сулило ничего хорошего.

Алексеев поднялся на крыльцо, стряхнул с бурок снег, прошел сени и толкнул дверь. Сотрудников было двое, Алексеев их хорошо знал: оперуполномоченный Плюснин, высокий, с веселыми глазами и изрытым оспинками лицом, и следователь Никифоров, приземистый якут с реденькими усами. Он что-то говорил сидевшим у печи с испуганными лицами Матрене Платоновне и Августе Генриховне. Марта стояла, опершись о стол, она первая увидела мужа и бросилась к нему:

– Ганя!

Алексеев обнял ее, успокаивающе погладил по плечу:

– А вот и Алексеев заявился, – объявил Плюснин, – на ловца и зверь бежит.

– Что здесь происходит? – стараясь не выдавать волнения, спросил Алексеев.

– Никодим, слышишь? Он еще спрашивает, – Плюснин вынул из кобуры пистолет, приставил его ко лбу Алексеева и, делая зверское лицо, заорал: – Ты у меня сейчас кровью умоешься! Застрелю за сопротивление при аресте.

Марта охнула и еще сильнее прижалась к мужу.

– Испугался, контрик? – Плюснин весело улыбнулся. – Смотри, Никодим, как побледнел. Знал бы он, что его ждет, – и крикнул в лицо Алексееву: – За тобой пришли, касатик! Вот постановление на арест и обыск.

Между тем Никифоров, перебирая книги на самодельной полке и не нужные ему сбрасывая на пол, довольный, ухмыльнулся:

– Читаем запрещенные книги. Обнаглел, даже не спрятал.

– Оружие есть?

– Три ружья.

– Против кого вооружился?

– Одно мое, другие остались от отца и дяди.

– Еще оружие есть? Лучше сам сдай, найду – пожалеешь.

– Мне и этого хватает.

– Ну-ну.

Забрали книги, ружья, письма. Составили протокол изъятия, и Плюснин скомандовал:

– Собирайся. Но сначала потискай жену. Не стесняйся, больше не придется. Ну! – Плюснин сделал непристойное движение, и они с Никифоровым весело заржали.

И смех, и то, как они вели себя – все походило на спектакль, и не верилось в реальность происходящего.

Алексеев осторожно снял телогрейку, и женщины разом ахнули, увидев перевязанное плечо и кровь на рубашке.

– Ганя, что это? – бросилась к нему Марта.

– На складе поранился.

– Надо перевязать по новой, я сейчас.

Марта принесла бинты, и они с Матреной Платоновной засуетились возле Алексеева…

Плюснин, молча наблюдавший за действиями женщин, вдруг заинтересовался, подошел ближе.

– Погляди, Никодим, никак у него огнестрельное?

Никифоров глянул, утвердительно кивнул:

– Оно самое. Ну-ка, быстро говори, где, с кем воевал?

– На склад зашел начальник милиции Дрюков, открыл стрельбу потом застрелил себя.

– Он что, с ума сошел? – Плюснин глянул на Никифорова, словно спрашивая ответа. – Сначала зарезал буфетчицу, теперь сюда заявился. И почему стрелял именно в тебя?

– Березовский уверяет, что Дрюков охотился за ним.

– Правильно, Березовский был свидетелем убийства. В милицию сообщили?

– Трубицин поехал звонить.

– Может, заедем, глянем, – предложил Плюснин.

Но Никифоров возразил:

– Без нас разберутся. Я слышал, его с начальников поперли, вот он и начал свирепствовать. Кто бы мог подумать! Что жизнь с людьми вытворяет!

Тем временем женщины закончили перевязку, Алексеев переоделся в чистое, и Матрена Платоновна попросила:

– Ему в больницу надо.

– Сами вылечим, пошли, касатик.

– Меня на складах комиссия ждет из райцентра, надо новому председателю сельпо товар сдать.

– Без тебя сдадут. Да тебе теперь неважно, будет недостача, не будет, все равно сидеть.

Во дворе Алексеев спросил:

– Собаку зачем убили?

Плюснин ответил быстро, словно ждал этого вопроса:

– Пожалели. Чтоб не скучала по хозяину, – и громко рассмеялся. Никифоров тоже рассмеялся и уронил несколько писем. Поднимать не стал, видимо, не заметил, и они, словно убитые птицы, остались лежать рядом с Модуном.

У ворот Алексеев оглянулся, три женщины стояли на крыльце. Августа Генриховна придерживала на груди накинутую на плечи телогрейку, Матрена Платоновна укутывала Марту в шерстяной платок, Марта стояла, прижав к подбородку кулачки. Такими они будут часто вспоминаться ему и даже сниться.

Плюснин был веселым человеком и всю дорогу рассказывал что-то смешное, прерываясь лишь на ухабах, и они с Никифоровым постоянно смеялись. Скалил зубы и оглядывающийся шофер. И эта веселость так не вязалась с происходящим, что Алексееву снова показалось все театральным, словно продолжался, начатый дома, спектакль.

Мимо пролетали заснеженные сосны, и Алексеев вспомнил, что у Красного камня у него стоят петли на зайцев и надо бы сообщить об этом кому-нибудь, но тут же подумал, что он сам в петле, и дай Бог, чтобы в такую же петлю не угодила Марта. Только бы не привлекли ее.

В райцентре Алексеева сразу же повели на допрос. Допрашивал старший лейтенант Усачев, зло глядя на Алексеева и играя желваками на скулах, спросил:

– На каком языке будешь отвечать?

– На русском. И прошу мне не тыкать.

– Что? Что ты сказал? Мразь! Да я тебе скоро зубы выбью! Скотина! Не понял, где находишься?

Усачев долго материл Алексеева, подбирая обидные для каждого якута слова, и успокоился, лишь когда выплеснул весь словарный запас брани. Некоторое время сидел, сверля глазами Алексеева, и, наконец, спросил:

– Имя, фамилия, год рождения, место работы? Итак, ты обвиняешься по статье 58–10, часть первая, и по статье 59–7.

– Мне это ничего не говорит.

– Ты обвиняешься в антисоветских, националистических действиях.

– Что? – приподнялся Алексеев, не веря своим ушам. – Вы сами понимаете, что говорите?

– Сидеть! Я сказал – сидеть! – хлопнул ладонью по столу Усачев. – Понимаем мы все и все знаем. Так что быстро рассказывай о своих националистических действиях, о связях с преступными элементами. Предупреждаю, запирательство лишь усугубляет вину, ты все равно будешь изобличен имеющимися у следствия доказательствами. Так что советую не запираться.

– Но мне нечего сказать, – заставил себя говорить спокойнее Алексеев, – никаких антисоветских действий я не производил. Я всегда был предан Советской власти, партии и как честный ком… – Алексеев споткнулся, он еще не свыкся с тем, что его исключили.

– Тебя выгнали из партии! Выгнали! Уже этого достаточно, чтобы заняться тобой. Но мы пока говорим о другом. Проживая в Якутске и учась в финансовом техникуме, ты допускал не только антисоветские националистические высказывания, но и агитировал других студентов не говорить на русском языке. По чьему приказанию ты это делал? В какой националистической организации состоял? Говори! Пока мы не применили другие меры воздействия. У нас есть показания товарища, который учился вместе с тобой, так что не запирайся.

– Если вы о Березовском, то я лишь посоветовал ему не стыдиться родного языка, про русский я не сказал ни слова. Я сам хорошо владею русским и рад этому, потому что это позволяет мне общаться с людьми разных национальностей.

– Значит, ты сознаешься, что косвенно подталкивал Березовского и других говорить только по-якутски?

– Зачем вы перевираете мои слова? Никого я не подталкивал.

– Я перевираю? Это ты, скотина, говоришь мне, следователю МГБ? – Усачев подскочил к Алексееву и ударил кулаком в лицо.

Алексеев свалился с табурета, что был намертво прикреплен к полу, а Усачев стал пинать его, приговаривая:

– Я перевираю? Зарвался, скотина, забыл, с кем говоришь. Ничего, ты у нас скоро станешь шелковым, покорной скотиной.

Усачев вернулся на свое место, взял со стола листок бумаги и протер сапоги:

– Садись! И запомни, твое дело – четко отвечать на мои вопросы.

Алексеев сел, вытирая с губы кровь, он слышал, что следователи избивают арестованных, но не верил этому. В обычной жизни это были нормальные, дружелюбные люди. Тот же Усачев приезжал с начальником районного отдела МГБ Боровиковым в их село, и Алексеев сопровождал их вместе с Ножиговым на реку Красную, которая славилась обилием рыбы. И Усачев, впервые попавший на рыбалку, радовался, как ребенок, каждой пойманной рыбе и называл Алексеева не иначе как Гавриилом Семеновичем и спрашивал, можно ли ему как-нибудь приехать одному. И, уезжая, долго жал Алексееву руку…

– Ты утверждаешь, что тебе нравится русский язык, но у нас есть сведения, что дома вся твоя семья говорит только по-немецки и по-якутски. Ты и это будешь отрицать?

Алексеев невольно перебрал фамилии тех, кто мог знать об этом и кто мог сотрудничать с МГБ. Знали немногие, но никого из них он не мог представить стукачом.

– Ты что, не слышал вопроса?

– А разве есть закон, запрещающий говорить на родном языке? Я что-то об этом не слышал.

– Умничаешь, скотина. Я тебе задал вопрос, быстро ответил, или хочешь, чтобы я пересчитал сапогом твои ребра?

– Я хотел научиться говорить по-немецки, а моя жена – по-якутски.

– Учил немецкий, чтоб было легче договариваться с врагами Советской власти, а жену подбивал говорить на любом языке, только не на русском.

– Моя жена на каждом концерте художественной самодеятельности читает стихи Пушкина и других русских поэтов.

– Разговор не о твоей жене, до нее мы еще доберемся, а о тебе. Говори, с кем был связан в Якутске, в какую националистическую группу входил, кто руководитель?

– Я учился, Учеба отнимала все время.

– Однако агитировать Березовского у тебя время нашлось. Не советую запираться. У нас достаточно доказательств, чтобы надолго упрятать тебя в тюрьму, и только чистосердечное признание может помочь тебе.

Поздно вечером Усачева сменил Никифоров:

– Ты сознаешься в своей антисоветской националистической деятельности? У нас есть веские доказательства твоей вины.

– Да нет у вас никаких доказательств, кроме доноса Березовского.

– Есть! – стукнул по столу Никифоров. – Есть! Еще работая в Батамае, ты вел разговоры о запрещенных произведениях врага народа Ойунского. Это подтверждает несколько человек.

Эти слова следователя не столько удивили Алексеева, сколько встревожили: раз о нем так тщательно собирали сведения, значит, выйти отсюда придется не скоро.

– Я говорил только об олонхо «Нюргун Боотур Стремительный». Олонхо создал не Ойунский, а народ. Ойунский только воссоздал его на основе народных сказаний.

– Но ты хвалил не олонхо, а его. Да и книги, что конфисковали у тебя при обыске, – Никифоров глянул на лежащий перед ним листок, – «Стихи и песни» – издание 30-го года, «Красный шаман» – издание 25-го года, «Большевик» – издание 28-го года, «Нюргун Боотур Стремительный» – издания 30-го и 31-го годов… Почему ты держал у себя произведения врага народа? Кому давал читать? Говори правду, от нас ничего не утаишь.

– Книги я купил, когда на них не было запрета, а потом просто забыл о них. Вы же сами видели, книги не были спрятаны, а стояли на видном месте.

– Уверен был в своей безнаказанности, не верил в нашу бдительность. Увы, просчитался. Говори, с кем был связан в Якутске, кто руководитель?

– Я ни с кем не был связан, я учился, учеба отнимала все время.

– Но ты агитировал Березовского и других говорить только по-якутски. Не зли меня, говори правду.

– Я лишь сказал ему, что стыдно стесняться своего языка. Вы ведь этого не делаете, в свое время мы с вами много раз беседовали на своем языке, а Березовский делал вид, что совсем не знает его.

– Мы с тобой ни о чем не беседовали, – отчеканил слова Никифоров. – Запомни это. С врагами народа у меня ничего общего нет. Значит, факт разговора с Березовским ты не отрицаешь? И сознаешься, что вел в техникуме антисоветскую агитацию?

– Никакую агитацию я не вел.

– Показания свидетелей говорят об обратном. Кроме того, у следствия и помимо Березовского есть достаточно доказательств, изобличающих тебя. Тебе лучше сразу во всем сознаться, пока мы не применили другие методы воздействия…

Уже ночью появился Усачев:

– Эта скотина созналась в содеянном? Нет. Тем хуже для него. Зря запираешься, Алексеев, тебе все равно придется сознаться, и ты пожалеешь, что не сделал этого сразу…

Усачев кричал, обзывал, приставлял к виску Алексеева пистолет, угрожая в любую минуту пристрелить его и обосновать это нападением на него подследственного..

Алексеев устал сидеть, устал отвечать на вопросы, а допрос все продолжался…

В камеру Алексеева отвели утром. Кроме него там находились еще трое – Клепиков из райисполкома, а также Саморцев и Горохов из его родного наслега Нахоры. Поздоровался и рухнул на нары. Но тут же открылась кормушка, и раздался грозный окрик надзирателя:

– Встать! Немедленно встать!

– Гавриил Семенович, – потряс за плечо Алексеева Клепиков, – встаньте, накажут. Днем спать не положено, только после команды «Отбой». И сидеть на кровати нельзя, только на табурете. Встаньте, встаньте. Вот так. Привыкайте, ночной допрос – их любимый метод. Усталый человек, чтоб отвязаться, чего только не скажет и не сделает! Помните, у Чехова. Задушила ребенка – и спать.

К Алексееву – он никак не мог окончательно проснуться – слова Клепикова доносились откуда-то издалека. Передернув плечами, он стряхнул с себя сонное оцепенение и спросил:

– Вас-то за что, Кузьма Петрович?

– 58-я, антисоветская агитация. Болтанул пьяный, а что – не помню. После контузии, как выпью, наутро – темно. Что делал, что говорил? Сколько раз с выпивкой завязать хотел! И вот, пожалуйста. Гордеев донес, гнида. Недавно в райисполкоме, и все вынюхивает, вынюхивает.

– И что же такое вы могли сказать?

– Да вроде товарища Сталина ругал. Я им говорю, с именем Сталина в бой ходил, имею несколько орденов, ногу потерял. Но, чувствую, посадят. Следователь в меня крепко вцепился. Самое обидное, думаешь, где пил? У Гордеева, пригласил всех наших на день рождения, сволочь. Не хотел ведь я идти. Да что теперь!

– Ну, ладно, Гордеев донес. А другие? Пусть их спросят…

– Наивный вы человек, Гавриил Семенович. Другие может и не помнят, что я сказал, да и говорил ли вообще, но чтобы опровергнуть донос Гордеева – смелость нужна.

– Надо допросить всех поодиночке, пусть перескажут твои слова. Если будет разница в показаниях, вот тебе и оправдание.

– Гавриил Семенович! Их ведь не спросят, что именно я сказал. Их спросят, подтверждаете ли вы показания свидетеля, что Клепиков говорил оскорбительные слова про товарища Сталина. Все! А если я попрошу повторить, что я на самом деле сказал и этим доказать свою невиновность, следователь заорет. Ах, ты хочешь теперь чтоб и другие порочили светлое имя вождя, повторяли твои подлые слова? Вот так.

– Откуда вы это знаете?

– А я до войны работал в НКВД. Может, и сейчас бы там трудился, если бы не нога.

– Так вам, как бывшему сотруднику, могли бы и снисхождение сделать, вывести этого Гордеева на чистую воду.

– Я боюсь, как бы они мои старые дела не начали перетряхивать, искать перегибы в моей работе.

– А они были?

– Я был молод, полон решимости бороться с врагами. Это я на фронте многое понял, поумнел. Да ладно об этом. Вас-то за что? Недостача? Или по поводу исключения из партии?

– Сто лет назад сказал Березовскому из райпо, что стыдно стесняться родного языка. Меня хотели назначить председателем райпо, он тоже на это место хотел, вот и подсуетился, написал, что я агитировал его не говорить по-русски.

– Националистическая агитация. Трудно вам будет выкрутиться. А тут еще исключение из партии, это тоже припомнят. Хочу дать один совет: не называйте ничьих имен. Во-первых, можете навредить этим людям, во-вторых, припишут групповщину, а за нее срок побольше.

– Спасибо! Учту. А за что моих земляков здесь держат? – перешел на шепот Алексеев.

– Не знаю. Молчат. И правильно делают, я для них человек незнакомый. Да и вы, мало ли кого подсадят, не с каждым откровенничайте.

– Понимаю. Пойду, с земляками побеседую.

Алексеев подошел к понуро сидевшим старикам, заговорил по-якутски. Старики оживились, наконец-то они встретили человека, которому можно было рассказать о беде, постигшей их, излить душу. Рассказывал, в основном, седой, как лунь, Саморцев, полный, степенный и важный, а Горохов, он приходился Алексееву родней, худой, жилистый и несмотря на возраст совсем не поседевший, лишь иногда вставлял, качая головой:

– Все свои, чужих не было.

А история их была проста, вели разговор в узком кругу давно знакомых и живущих рядом людей, многие из которых являлись друг другу родней. Да и, как сказал Саморцев – якут якуту всегда брат. Говорили и о положении в колхозе. И Саморцев сказал, вот, мол, обещали в колхозе богатую жизнь, а приходится голодать, есть траву, кожу, что сколько ни работай – на трудодни все равно ничего не дадут, наоборот, отберут последнее. Его поддержал Горохов, сказал, что они живут хуже, чем в тюрьме, заключенных хоть кормят каждый день. Все поддакивали, однако через месяц арестовали только их.

– Все свои, чужих не было. Испортился народ, – подытожил рассказ Саморцева Горохов.

А Саморцев уточнил:

– Скорее, время людей испортило.

– Пропала охота, – после некоторого молчания вновь заговорил Горохов. – Арестовали меня прямо в зимовье, все там осталось: мука, чай, заболонь. Одну махорку с собой взял. Даже не дали снять петли и пасти. Зря зверь погибнет. Мне туда уже не вернуться, следователь сказал, в тюрьму посадят на десять лет. Почему так правдивых слов бояться?

Что мог сказать им Алексеев, чем помочь, если сам был не в лучшем положении?

Едва дождался отбоя, лег и сразу уснул. И тут же его заставили подняться и повели на допрос.

Только вошел в кабинет, сразу понял, что Усачев какой-то не такой. Не было в нем вчерашней важности – ее заменила нервозность, что ли, он не сидел, а стоял возле стола, барабаня пальцами по столешнице. Долго молчал, словно не знал, с чего начать, и, наконец, спросил:

– Скажи, откуда ты узнал, что Березовский написал на тебя донос? Кто тебе об этом сказал?

– Никто. Просто он единственный человек, которого я пристыдил за отказ от родного языка.

– Это было много лет назад, и ты уже давно забыл об этом разговоре, однако вчера ты сразу назвал его имя. Кто тебя предупредил? Говори! Правдивым ответом ты можешь облегчить свою участь. Иначе пожалеешь.

Видимо, вчера до Усачева не дошло, как быстро и не задумываясь, Алексеев указал на Березовского, и теперь он пытался исправить свою оплошность.

– Березовского я часто встречал в райпо, куда заходил по работе, вот почему разговор с ним не забылся.

– А может, потому, что этот разговор был для тебя важен? И ты запомнил Березовского только потому, что он не поддался твоей агитации? А других студентов тебе удалось склонить на свою сторону? Быстро назови имена тех, с кем учился!

– Это было давно, я даже не помню их лица.

– Тогда ты должен был забыть и разговор с Березовским. Кто тебе доложил о его доносе? В каких ты отношениях с комендантом Ножиговым?

– Какие отношения могут у меня быть с человеком, который посадил в тюрьму мою жену?

– Тогда кто? Кто тебе сказал о Березовском? Имя? Имя говори, скотина! – Усачев подскочил к Алексееву и ударил его. – Имя говори, имя!

Ночью Усачева сменил Никифоров, он не спрашивал о Березовском, следователя интересовали друзья Алексеева по техникуму, которые могли бы подтвердить его невиновность. А когда Алексеев отметил, что товарищей у него не было, так как он все время отдавал учебе, Никифоров спросил про друзей в Батамае и добавил:

– Говори правду, от следствия ничего не скроешь.

– Я проработал в Батамае недолго, дело было для меня новое, трудное. Какие там знакомства.

– Скрываешь сообщников? А Егоров, которому ты нахваливал Ойунского?

– Я общался с ним только по работе, он был кладовщиком.

– А вот Егоров говорит другое.

– Я не слышал.

– Умничаешь, сволочь. Я тебе быстро зубы выбью! Горохова и Саморцева тоже не знаешь?

– Людей с такими фамилиями много.

– Саморцева Василия Иннокентьевича и Горохова Степана Васильевича.

– Этих знаю, они мои земляки. Василий Иннокентьевич председатель наслежного совета, а Степан Васильевич мой родственник.

– Ты часто встречался с Саморцевым?

– Чисто по служебным делам.

– А вот его брат говорит другое. Ты, Горохов и Саморцев часто уединялись, о чем-то говорили. О чем? Кто у вас был старшим в группе?

Надо же, Саморцев не мог понять, кто донес на них, кто этот человек, которому они доверяли? А оказалось, родной брат Николай. Что творится с людьми…

– Ты что, оглох, не слышал вопроса?

– Приезжая в Нахору, я всегда останавливался у Горохова. Иногда к нему заходил Саморцев.

– Он заходил именно тогда, когда появлялся ты?

– Не знаю.

– Все ты знаешь, свинья! О чем говорили, что готовили?

– В основном говорили об охоте.

– Охоте? На кого, на представителей власти? У нас есть веские доказательства о твоем участии в националистической организации. И только чистосердечное признание поможет тебе.

– Мне не в чем признаваться.

– Есть, дружок, есть. Следствие располагает неопровержимыми уликами, что ты, Егоров, Саморцев и Горохов состоите в разветвленной антисоветской организации. Как осуществляется связь между вами? Кто руководитель? Саморцев?

– Что вы говорите? Это бред какой-то.

– Бред? – Никифоров быстро обогнул угол стола и ударил Алексеева. – Бред? Это ты говоришь мне? – Сильным ударом он свалил Алексеева на пол и стал пинать…

Когда утром Алексеева привели в камеру, его встретили взгляды незнакомых людей, Горохова и Саморцева не было.

– Перевели в другую камеру, – ответил на его немой вопрос Клепиков. – Я смотрю, уж больно сильно за вас взялись.

Алексеев – у него не было сил даже говорить – навалился на нары верхнего яруса и закрыл глаза, но уснуть не дали:

– Слышь, якут, – крикнул один из новеньких, – ты почему такой черный? Мамка с негром блядонула?

У Алексеева сразу пропал сон. Чтоб так говорили о его матери?! Все обиды последних дней сплелись воедино, обидчика – мордастого верзилу – определил сразу, по ухмылке, и шагнул к нему. Но на пути встал Клепиков.

– Вы что, не видите? Человеку и так досталось.

– Да я без обиды, друг у меня якут, так он белее русского. Почему у них так, одни бубны, другие пики? Интересно.

– В каждом из нас понамешано, с кем только не воевали – мы к ним, они к нам. Да и сами кочевали с места на место.

– Точно, – поддержал Клепикова высокий кучерявый парень. – Сам я русский, а цыганская кровь покоя не дает.

– Скоро выпустят твою кровь, успокоишься, – усмехнулся мордатый.

– Да и хрен с ним. Надоела эта блядская жизнь, ни дома, ни семьи.

Алексеев, навалившись на нары, спал. Разбудил надзиратель:

– Днем не спать, на нары не облокачиваться!

– Да, брат, тебе не позавидуешь, – посочувствовал мордатый.

Уже позднее Алексеев узнал, что мордатый и кучерявый – подельники, похитили зарплату работников Комсомольского лесоучастка, напали на машину, что везла деньги, зверски убили шофера и кассиршу. Вычислить их было трудно, так как работали они грузчиками в райцентре и к Комсомольскому никакого отношения не имели. Вышли на них через работника лесоучастка, который и навел своих дружков, сообщив, когда будут везти зарплату.

Алексеева в этой истории поразило не зверское убийство, а то, как убийцы вели себя. Сразу вспомнились Саморцев и Горохов, для которых сам факт ареста был большим несчастьем, унижавшим их в глазах односельчан, и это притом, что они были невиновны. А убийцам было, что с гуся вода. Но больше всего Алексеева удивил пожилой украинец с добрыми коровьими глазами, огромной лысиной и пышными усами. Не верилось, что этот человек был полицаем и самолично расстреливал жителей своего же села, а потом преспокойненько с чужими документами свалил в Якутию. На вопрос Клепикова, зачем пошел в полицию, украинец кротко ответил: «Жить надо было».

Позднее в камере появились другие, но Алексеев не только не вникал в то, что они говорили, но даже не запомнил их имена и лица. Он едва держался на ногах, на допросах засыпал, почти не слышал следователей и на все вопросы отвечал одно:

– Я не виновен.

Через десять суток, под утро, на допрос заявился Боровиков. Усачев тут же уступил ему свое место, но Боровиков садиться не стал, а подошел к Алексееву и, уперев указательный палец в стол, сказал:

– Долго же, Алексеев, вам удавалось обманывать государство, партию. Влезли в ряды партии, чтоб потом дискредитировать ее связью со спецпереселенкой, показать всем, что ее п… тебе дороже членства в партии. Тайно вел все эти годы антисоветскую, националистическую пропаганду, вступил в преступную группировку. Но все когда-то становится явным, вы полностью изобличены и зря отказываетесь от дачи признательных показаний…

– Каких показаний? Я всегда был предан партии, государству. А мой отец был командиром красного отряда и погиб, сражаясь за Советскую власть. Как же я, его сын, могу быть врагом?

– С твоим отцом еще надо разобраться. Есть данные, что он в свое время отпустил большую группу пленных бандитов.

– Правильно. Это были обманутые люди. Которых белогвардейцы привлекли силой, угрожая расправиться с их близкими.

– Но один из них потом снова примкнул к белому движению.

– Зато остальные – нет. Это же хорошо.

– Не знаю, не знаю. Могли вернуться к белобандитам и другие. Отпуская их, он не знал, как они поступят.

– Людям надо верить.

– Верить? Верить никому нельзя. Вот мы вам верили и что получилось? Мы бы рады верить и тем, кого ваш отец отпустил, да вот какая штука – Горохов и Саморцев именно те белобандиты, которых пожалел ваш батюшка. И возникает вопрос. С какой целью он это сделал? Что замышлял? Уже тогда готовил… подбирал кадры для противодействия Советской власти?

– Да как вы смеете?

– Смеем. Горохов и Саморцев изобличены и чистосердечно признались в своей антисоветской деятельности. Но вернемся к вам. Раз вы утверждаете, что вас несправедливо исключили из партии, то докажите это. Только чистосердечное признание покажет, что вы не враг, а случайно оступившийся человек. Социально близкий нам человек, и, соответственно, обращаться с вами будут со всем уважением, которое возможно в вашем положении. Ну, а если вы будете упорствовать, хотя вина ваша доказана имеющимися у следствия документами, никакого снисхождения вам не будет. Так что не упорствуйте и докажите, что вы советский человек и по праву были членом партии… – Боровиков говорил долго, для Алексеева его слова слились в сплошное бу-бу-бу-бу, но последние слова услышал хорошо:

– Сейчас вас отведут в камеру, отоспитесь хорошенько, вспомните мои слова, подумайте и примите правильное решение. И еще, обязательно вспомните имя человека, рассказавшего вам о доносе Березовского…

В камере Алексеев, к удивлению Клепикова и остальных, сразу же рухнул на нары, а надзиратель, хоть и глянул, приоткрыв кормушку, но ничего не сказал. И Клепиков с грустью подумал – сломался Алексеев. Теперь при нем надо держать язык за зубами. Его подозрение только усилилось, когда после отбоя Алексеева не повели на допрос.

Алексеев не сразу, но заметил отчужденность Клепикова:

– Вы думаете, я начал с ними сотрудничать? Плохо меня знаете, я коммунист и неважно, что билет у меня отобрали. Просто Боровиков предложил мне хорошенько отоспаться и подумать.

– Не знаю почему, но я вам верю. Но когда вы разлеглись среди бела дня, а надзиратель промолчал, я действительно подумал нехорошее. А к вам применили другой метод, действуют по правилу кнута и пряника. Сейчас вы будете отсыпаться, вас не будут поднимать на допрос среди ночи, и длиться это будет с неделю, не меньше. Вы разнежитесь, расслабитесь, и жалко будет терять такую жизнь. А тут снова в ежовые рукавицы. Многие на этом ломаются.

– Ничего, вытерплю. Меня тревожит другое, что люди могут подумать обо мне плохое, что я и в самом деле преступник. Антисоветчик.

– Это зависит от вашей прошлой жизни, а больше от самих людей. Во время моей работы в НКВД некоторые жены отказывались от своих мужей, а дети от родителей. И отказывались не тишком, на ушко следователю, а через газету, на всю страну. Это очень сложный вопрос. Если вы не виноваты, то получается, виноваты те, кто вас арестовал. Но они представляют государство. Тут можно до такого договориться…

– Но и молчать нельзя. Куда смотрит партия? Неужели не знают, что творится? А если знают, то что это – измена? Где Советская власть?

– Говори тише, – испуганно оглянулся Клепиков. – Лучше все это держать в себе. Уж такие времена нам достались…

Днем Алексеев говорил с Клепиковым, а после отбоя долго не мог уснуть, думал о Марте, о матери, о ребенке, которого Марта носит в себе. Вспоминал односельчан. Что они подумали об его аресте?

А в селе арест восприняли с тревогой, не понимая, что такого мог сделать бывший председатель сельпо, что ему даже не дали до конца произвести передачу товара. Которая, кстати, прошла нормально. Вот это непонимание причины ареста всех и пугало. На Марту и Матрену Платоновну смотрели с испугом и участием, но спрашивать не решались. В магазине только и разговоров – все с полушепотом, с оглядкой – про Алексеева. Лишь Хорошев голос свой не глушил, заявил на весь магазин:

– Жалко Ганю. Хороший мужик. А все бабы, все зло от них, не встретил бы Марту, ничего бы не было.

– Причем тут Марта? – осадила его Новоселова. – За нее его уже наказывали. А сейчас взяли неизвестно за что.

– Известно, – подала голос жена Сомова. – Еще как известно. Алексеев на охоте, еще весной, когда на уток охотились, выстрелил в Леонида Мартыновича.

– В коменданта? – в голос охнул магазин.

– В Ножигова, – подтвердила Сомова.

– Враки, – уверенно сказала Новоселова.

– Не может такого быть, – не поверил и Хорошев.

За ним недоверие словам Сомовой высказали и другие:

– Да добрей Гани человека нет, чтоб он да в человека выстрелил…

– Мне сама Зина сказала. В ногу попал, вот сюда, – показала Сомова, но тут же, вспомнив поверье, что нельзя показывать на себе, испуганно сплюнула. – Тьфу, тьфу, тьфу! Ножигов далеко был, вот легко и отделался.

– Значит, случайно вышло, – сказал Хорошев. – Иначе комендант давно бы Ганю в район увез. Нет, тут другое. Зря Алексеев с немчурой связался. Зря, – и, потеряв интерес к разговору, вышел из магазина.

А оставшиеся стали перемалывать услышанное от жены Сомова. Случайно-то оно может и случайно, но и бьют за это отчаянно.

Скоро все село знало: Ганя на охоте выстрелил в коменданта, за что его и арестовали. Новость, перелетая от дома к дому, обретала все новые и новые подробности. Старуха Кочкина поняла, что Ножигов убит и испуганно перекрестилась. Утром она видела коменданта, выходит, он шатался по деревне уже мертвый, а все потому, что закрыли церкви, вот и полезла нечисть.

Докатилась новость и до Ножигова, и он тут же помчался к Сомову, влетел в кабинет и от порога спросил:

– Иван Егорович, у тебя что, тепленькая водичка в жопе не держится?

– Ты что, Леонид Мартынович, с цепи сорвался? – удивленно и обиженно глянул на коменданта Сомов.

– Да ты понимаешь, что сделал? – Ножигов рухнул на стул, снял шапку и вытер со лба пот.

– Пока не понимаю, объясни спокойно.

– Спокойно не получается. Зачем рассказал жене, как весной Алексеев мне дробью в ногу попал? Она сегодня в магазине ляпнула, теперь все село знает.

Лицо Сомова посуровело:

– Леонид Мартынович, ты считаешь, я так глуп, чтоб кому-то говорить об этом? Жене тем более. Я отлично понимаю ситуацию.

– Ну, извини. Неужели Зина проговорилась? От нее-то я никак скрыть не мог. Просил ведь, чтоб молчала. Ведь нас теперь обязательно в МГБ вызовут.

– Скажем все, как было. Чего волноваться?

– Будь Алексеев при своей прежней должности и состои в партии, волноваться, может, и не надо было. Но теперь он вроде как враг народа и все его предыдущие поступки – тоже вражеские. Кумекаешь? А мы не доложили куда следует. Что это? В лучшем случае потеря бдительности.

– Может, пронесет? Не дойдет слух до райцентра?

– Дойдет, – уверенно сказал Ножигов. – Березовский доложит, у него зуб на Алексеева, или кто другой. Я вот думаю, самим, что ли, съездить, доложить, как все было. Но возникнет вопрос: почему раньше молчали?

– Никуда ехать не надо, будем ждать. И если до МГБ дойдет, будет понятно, все получилось случайно, потому и молчали. А если начнем дергаться, это сразу вызовет подозрение, мол, молчали, а как его арестовали – заговорили. Я все же надеюсь – пронесет.

Сомов ошибался.

Уже через три недели после этого разговора Сомова и Ножигова вызвали в райотдел МГБ. Первым пригласили Ножигова, следователь поручковался с ним, спросил о здоровье жены, о делах на лесоучастке и предложил сесть. Тут же вошел Боровиков, тоже поручковался с комендантом и сел в стороне. Следователь подошел сзади к Ножигову и, опершись рукой о стол, сказал в самое ухо коменданта:

– Нехорошо поступаешь, Леонид Мартынович, нехорошо. С каких это пор ты стал сотрудничать с врагами народа?

– Не понимаю вас, Дмитрий Петрович, – невольно переходя на «вы», тихо и спокойно ответил Ножигов, хотя спину обдало холодом. – Чтоб я – да с врагами народа? Я в партии много лет, и ни одного замечания.

– Значит, хорошо законспирировался.

– Да вы объясните, в чем дело.

– Алексеев стрелял в тебя?

– Ах, вот вы о чем. Так он случайно, я сам виноват, подлез под выстрел.

– Кто виноват – судить нам. Что тебя связывает с Алексеевым? – вступил в разговор Боровиков. – Это ты сказал ему, что у нас есть донос Березовского. Алексеев утверждает – ты.

– Юрий Викторович, за кого вы меня принимаете, мы последнее время даже не разговаривали, – Ножигов был совершенно уверен, что Алексеев не назвал его имени, и потому держался спокойно.

– Ну, в этом мы еще разберемся. А пока напиши все, как было, без этих дамских штучек – случайно, я сам виноват. Коротко и ясно. Алексеев выстрелил, попал в ногу. У врагов народа случайностей не бывает. Товарищ Сталин предупреждает: по мере продвижения к социализму обостряется классовая борьба, и мы должны быть начеку.

– Но если он стрелял не случайно, то почему я все это время молчал? Возникнет такой вопрос? Возникнет. Получается, я против себя напишу, – Ножигов понимал, если он напишет так, как велит Боровиков, это все равно что вынести Алексееву обвинительный приговор.

– А не надо было молчать. Теперь жди, что начальство по этому поводу скажет. Возможно, оно согласится с тем, что ты был в заблуждении, думал, что выстрел случайный, но факт потери бдительности налицо. Все, пиши.

Хотел Ножигов написать правду, все как было на самом деле, а не так, как приказывал Боровиков, но его обуял животный страх, что после ареста Вериного отца таился в нем…

С Сомовым следователь повел себя иначе, не ответил на приветствие, не предложил сесть, а продержал некоторое время у двери и лишь затем жестом указал на табурет. Подождал, пока Сомов осторожно приземлится, и спросил:

– Почему, Иван Егорович, на твоих глазах Алексеев выстрелил в Ножигова, а ты промолчал? У вас что, насчет этого был сговор с Алексеевым?

– Не-е-ет. Я не видел, как все произошло, сначала услышал выстрел, затем крик Леонида Мартыновича, он был по ту сторону озера. Потом выяснилось, там, где сидел Леонид Мартынович, утка не шла, и он, не предупредив, вышел прямо напротив Алексеева. А тот в это время стрелял по уткам. Я помог выковырнуть дробь из ноги и перевязал.

– Выковырнул? А тебе мозги кто выковырнул? Не видел… Хорошую выбрал позицию: не видел, не знаю. Знаешь! И видел! Ножигов утверждает, все произошло на твоих глазах. Это как понимать? Защищаешь врага народа? Вот тебе бумага, нарисуй план, где, кто стоял во время выстрела. Укажи в метрах.

– Я не стоял, я сидел в скрадке, – страх, холодный, до костей страх охватил Сомова.

– Неважно, сидел, лежал, стоял раком. Место, место каждого укажи, – следователь не вытерпел, подошел и встал позади Сомова.

И Сомову показалось, что он хочет его ударить.

– Это, как я понимаю, озеро?

– Да, оно такое длинное, и Леонид Мартынович с этого края вдруг пришел сюда…

– Туда-сюда. Я тебя просил об этом? – разозлился следователь. – Я сказал, укажи, где, кто находился в момент выстрела. Неужели не ясно? Так, ты сидел здесь. Алексеев здесь. Было еще светло?

– Да нет, стемнело. Мы уже собирались идти к месту ночевки.

– Собирались, но не ушли. Значит, было еще светло, и вы надеялись утку разглядеть. Правильно?

– Да.

– А Леонида Мартыновича не увидели. Уток, вот таких, – следователь показал, каких, – могли разглядеть, а коменданта, здорового мужика, нет. И ты будешь меня уверять, что ничего не видел? Все ты видел прекрасно. Вот и напиши все, как было. Ты сидел и увидел, как на той стороне озера идет Ножигов, мужик он грузный, трещали под его ногами ветки – все отметь, все. И отметь, что Алексеев обязательно должен был его видеть. И вдруг раздался выстрел и крик Ножигова. Правильно я говорю?

– Да.

– Они о чем-нибудь говорили после выстрела?

– Шутили. Ножигов сказал, вот, мол, налицо факт попытки убийства. Могу казнить, а могу миловать.

– Что Алексеев?

– Алексеев сказал, что тогда он Ножигова убьет, все равно отвечать.

– Вот так и напиши. И никаких там «шутили». Только факты. Интересное получается кино, вам доверили такой пост, вокруг спецпереселенцы. Надо быть особенно бдительными. А вы? Ладно, пишите. Скрыть такое преступление от органов! Черт-те что творится. Говорим о бдительности, говорим…

Обратно Сомов и Ножигов ехали молча, каждый делал вид, что дремлет. И у каждого было такое ощущение, словно прикоснулись к чему-то мерзкому, которое влезло к ним в душу, завладело ими и придется теперь с этим мерзким жить всю оставшуюся жизнь.

Расстались тоже молча. Ножигов, тяжело передвигая ноги, вошел в дом и, не раздеваясь, опустился на стул, обессиленно уронив руки, словно не ехал, а прошагал эти девяносто километров.

– Леня, что случилось? – Зина хорошо изучила мужа и сразу поняла, что произошло что-то особенное.

– Случилось. И все благодаря тебе.

– Что я такого сделала?

– Растрепала по деревне, что Алексеев стрелял в меня.

– Да я Сомовой одной только и сказала. И что в этом страшного? Гавриил Семенович ведь случайно.

– Там так не думают. Вот вызвали, спрашивали, почему все это время молчал. Теперь начальство будет делать выводы. Потеря бдительности, будь она неладна. Досталось и Сомову, его тоже допрашивали.

– Леня, да разве я знала, что Сомова такая болтушка! Ты уж прости меня.

– Да что теперь говорить, – Ножигов встал, скинул полушубок, подал жене, – накажут, так накажут. Для меня главное, что обо мне подумает Алексеев.

– А он причем? – снимая с мужа шапку, удивилась Зина.

– Да мне хотелось, чтобы именно Алексеев, человек, рискующий всем ради любви, думал обо мне хорошо. Мне тогда легче было бы жить. Понимаешь, такие люди, как он, они все равно что… верстовые столбы на дороге, и только ориентируясь по ним, можно не сбиться с пути. Я уж думал, что выкарабкался на дорогу, но оказалось, слаб для этого.

– Леня, я тебя не понимаю. Про какую дорогу ты говоришь?

– Да и не надо тебе этого понимать. Поесть у нас есть чего? С утра крошки во рту не было.

– Я борщ сварила, – засуетилась Зина. – И пирожки с морковкой настряпала.

– Борщ – это хорошо, – Ножигову хотелось или заплакать, как в детстве, и уткнуться Зине в колени, или застрелиться, но он знал, что не сделает ни того, ни другого, а так и будет жить с чувством непоправимой вины перед Верой и Алексеевым, которую не удастся заглушить до конца жизни.

Совсем в ином ключе происходил разговор в семье Сомовых. Еще недавно Сомов сожалел, что живет с женой тихо-мирно, и был согласен на страсти-мордасти. А тут с порога, не обращая внимания на детей, начал кричать на жену, обзывая ее всеми грязными словами, которые знал, обвиняя ее в том, что своим болтливым языком она сломала ему жизнь. Рухнуло все, что он терпеливо возводил все эти годы, и ему больше никогда не подняться.

А когда перепуганная жена попыталась вставить слово, Сомов, неожиданно для себя, ударил ее и колотил, пока она вместе с детьми не выскочила во двор.

Дело в том, что после допроса в МГБ он предстал перед Шипициным и ожидал, что разговор пойдет о лесозаготовках. Но секретарь райкома начал совсем о другом:

– Боровиков сказал, что вы скрыли от органов нападение Алексеева на Ножигова. Теперь, Иван Егорович, мне понятно, почему вы, в то время, когда лесоучасток, руководимый вами, не выполнял план, выделяли людей Алексееву, помогая покрывать его неспособность наладить нормальную работу в коллективе. Налицо сговор.

– Тогда создалась критическая ситуация, начался осенний ледоход, и надо было срочно выгружать продукты с баржи, – пытался защищаться Сомов, уже зная, чем этот разговор закончится.

– Не создалась. Это Алексеев своей плохой работой, своим неумением руководить создал ее. И это была не ваша забота. Ваша задача – лес. Обком снимает с нас стружку за невыполнение плана по лесозаготовкам, а начальник лесоучастка занимается благотворительностью. Командует людьми, словно они его рабы, захотел – отдал одному, захотел – другому: какие-то барские замашки! Я буду ставить вопрос о переводе вас на менее ответственный участок работы. Идите.

Сомов, вспомнив этот разговор, скрипнул зубами и тихо застонал: а ведь он надеялся на повышение, шли разговоры о переводе его в леспромхоз на должность главного инженера. А сейчас сошлют в какую-нибудь тьмутаракань, и не выберешься оттуда до конца жизни! Сомов слышал, как во дворе рыдает жена и плачут дети, но не двинулся с места. Так ей и надо, не будет языком болтать. Стерва! Черт понес его на охоту с Алексеевым! Вот кто виноват во всех его бедах. Не сошелся бы Алексеев с немкой, никто бы и не вспомнил о выстреле. Любовь у него, тоже мне, сраный Ромео. Еще вчера слова такого не знал, а туда же… Ничего, там быстро из него дурь выбьют…

А Алексеев, которого недобрым словом поминал Сомов, приходил в себя после бессонных ночей и побоев, и вел долгие разговоры с Клепиковым. И однажды тот поинтересовался:

– Извини, Гавриил Семенович, но из головы у меня не выходит вопрос, который задал тебе урка, насчет того, что одни якуты смуглые до черноты, а другие лицом белые. Дело в том, что живете вы здесь, на севере, обособленно. Потому и спрашиваю. Вот что вы думаете по этому поводу?

– Прошлое наше заблудилось в тумане лет. Кто мы, откуда пришли? Неизвестно. Одно ли племя перекочевало на Лену или несколько, и что связывало их? Да и как раньше было, если одни побеждали других, то женщин брали в жены, мужчин зачисляли в войско. Да и здесь до нас место не пустовало – туматы, юкагиры, эвены… Все перемешано, как вы до этого сказали. Так что никакой обособленности. А что касается лично меня, то в нашем роду испокон веку от отца к сыну передавалась легенда. Будто бы, когда якуты пришли на Лену, то среди прочих народностей встретили хара-сагылов, черных сагылов, так как были они лицом и телом черны. И будто бы мой далекий предок влюбился в девушку-сагылку и была она невиданной красоты. Однако родители были против, потому что давно присмотрели ему невесту из знатного рода. Но Бэргэн, так его звали, не хотел слушать никаких уговоров. Тогда его братья решили убить сагылку. Об этом узнала сестра Бэргэна и сообщила ему. И Бэргэн спешно откочевал с сагылкой на край обитаемой земли. От них и пошли черные лицом дети. А хара-сагылы, как и многие другие народы, исчезли с лица земли, как говорится в легенде, – сагылы, ставшие ветром.

– Выходит, вы характером в предка?

– Может быть. Хотя, знаете, в олонхо у богатырей всегда одна женщина, одна любимая, ради нее с кем он только не сражается, что только не преодолевает. Видно, это у нас в крови.

– Только найдется ли олонхосут, чтоб описать нынешнее время? А нынешним богатырям, пожалуй, потруднее. Некуда откочевывать. Знаете, Гавриил Семенович, я вот тут сижу, думаю, и все больше убеждаюсь в том, что про Сталина я и в самом деле сказал, что-то нехорошее.

– Да вы что? – Алексеев невольно оглянулся, но никто в камере не обращал на них внимания.

– И это страшит меня больше всего, я же с его именем в бой ходил… Ладно, замнем этот разговор. Да и на допрос мне скоро. Следователь мой вроде как помягчел, это дает какую-то надежду. А может, я желаемое выдаю за действительность. Остается одно – ждать. Интересно, что они против вас готовят?

А готовились против Алексеева серьезно, сам Боровиков наставлял Никифорова и Усачева:

– Нужно сразу его огорошить, оглушить. Показать заявление Сомова и Ножигова, напугать расстрелом и красочно описать, что угрожает его семье, если он будет признан врагом народа. И когда он поймет весь ужас своего положения, пообещайте закрыть дело о покушении на коменданта, если он признается, что состоял в националистической организации вместе с Егоровым, Гороховым и Саморцевым. Да, пусть Леонид Мартынович и Сомов напишут новые показания, оправдывающие Алексеева.

И в тот же вечер Алексеева вызвали на допрос. Клепиков прошептал:

– Настройтесь на самое плохое, не дайте застать себя врасплох.

Первым допрашивал Усачев:

– Отдохнул? А мы тут время зря не теряли. Ждешь, что я буду спрашивать о твоей антисоветской деятельности? Ошибаешься. У следствия уже есть неопровержимые доказательства, изобличающие тебя. Но ты, дружок, пойдешь совсем по другой статье – расстрельной.

Алексеев молчал, гадая, что за обвинение думает предъявить ему следователь.

– Почему не спрашиваешь, за что? Или уже сам догадался?

– Я не понимаю, о чем вы?

– Ты обвиняешься в покушении на жизнь сотрудника НКВД.

– Ну, это вообще бред, – невольно вырвалось у Алексеева, и он тут же подумал, что начнется избиение.

Но Усачев молча протянул ему листок бумаги:

– Читай.

Боже мой, подумал Алексеев, читая написанное знакомым каллиграфическим почерком Сомова, а я считал его порядочным человеком. Да это готовый приговор.

– У нас есть подобная бумага и от Ножигова, но, чтобы понять тебе ситуацию, хватит и этой. У следствия, кроме предъявленного, есть еще показания свидетелей, которые видели, как ты на лесоделяне угрожал Ножигову, требуя, чтобы он скрыл прогул спецпереселенки Марты Франц. А когда Ножигов довел дело до суда, ты решил убить его, но промахнулся. И попытался объяснить выстрел случайностью. Да, тебе удалось ввести в заблуждение и Сомова, и коменданта. Но все хорошенько проанализировав, они пришли к правильному выводу. Ты сознаешься в попытке убить Ножигова?

– Нет. Наш разговор с комендантом произошел уже после охоты, и я не угрожал ему, а сказал, что так коммунисты не поступают. А на охоте все произошло случайно, его скрадок…

– Да знаю я все… Вы сидели, было тихо. Кто на охоте шумит? И, конечно, было слышно, что идет человек – озеро в этом месте неширокое. Увидев Ножигова, ты решил воспользоваться ситуацией, но, видимо, волновался, и заряд дроби прошел мимо. И зря ты запираешься, достаточно показаний Сомова и коменданта, чтоб подвести тебя под расстрел. Чем это грозит твоим родным, ты знаешь. Арест, суд и дальняя дорога. Мать у тебя старая и не выдержит этого, ты станешь убийцей собственной матери… А твоя жена? Провести всю жизнь в заключении, разве этого она ждала от тебя? Но мы тоже люди и можем помочь тебе, дать шанс избежать расстрела и облегчить участь родных. В обмен нужно твое содействие в раскрытии преступной группировки. Ты уже знаешь об аресте твоих земляков Саморцева и Горохова?

– Знаю.

– Так вот, следствие может вынудить и Ножигова, и Сомова переписать свои показания, заставить их взглянуть на произошедшее на охоте другими глазами и обосновать выстрел как случайный. Само собой, расстрельная статья тебя минует. Взамен этого от тебя требуется пустячок: ты признаешься, что вместе с Гороховым, Саморцевым и Егоровым состоял в антисоветской организации. Сидеть тебе все равно придется, но зато ты будешь жить, увидишь еще мать, жену. Да и они не пострадают. А тебе за помощь следствию могут вообще дать наименьший срок. Так что выйдешь на волю молодым и красивым. Не торопись говорить «нет», твоя связь с Саморцевым и Гороховым доказана, многие жители Нахоры дали показания о ваших встречах. И еще, своим признанием ты не принесешь им большого вреда, не усугубишь их вину. Они и так будут наказаны, всем, кто попал сюда, одна дорога, в лагерь. Так что скажешь ты о своей связи с ними или нет, они все равно будут осуждены. И речь по сути идет не о них, а о тебе. Тебе следствие пытается помочь, тебе…

До самого утра Усачев, а затем и Никифоров убеждали Алексеева признаться в связях с Саморцевым, Гороховым и Егоровым и этим спасти себя от расстрела. Никифоров закончил допрос словами:

– Иди и подумай, признания твоего мы все равно добьемся, однако это будет стоить тебе здоровья, да и расстрела не избежишь. Но у тебя есть шанс все исправить. Подумай хорошенько, а мы поговорим с Ножиговым и Сомовым.

Вернувшись в камеру, Алексеев начал мерить ее шагами, схватившись за голову. Клепиков, понимая, в каком он состоянии, ничего не спрашивал.

Что будет с Мартой, если его расстреляют, думал Алексеев, вдруг посадят и ее, как члена семьи врага народа? Что тогда будет с ребенком? Родится в тюрьме, а потом? Но даже если его и не расстреляют, увидит ли он когда мать, Марту, ребенка? Жизнь человеческая в этом мире держится на волоске. Бедная Марта, сколько горя он принес ей своей любовью! Если бы не он, Марта сейчас спокойно работала бы на лесоучастке, не было бы в ее жизни ни тюрьмы, ни сломанной ноги, ни мужа «преступника». Как они проживут без него? Всякий обидит их, а он не сможет защитить. Милая, любимая Марта, как мало у них было счастливых дней, но они были. Были!

Как ни странно, но в это же самое время о Марте Франц думал секретарь райкома Шипицин.

Шипицину не давало покоя то, что Алексеев, даже под угрозой исключения из партии, не оставил Марту. Шипицин даже представить не мог такое, это было что-то выходящее за рамки его понимания. И секретарь считал это своей недоработкой, пятном на своей репутации. Плохо и то, что Смирнов связал вместе и лесозаготовки и политвоспитание коммунистов. Надо же было тогда ляпнуть Смирнову про любовь Алексеева к Марте. Язык мой – враг мой. Если насчет плана по лесозаготовкам можно сослаться на нехватку людей и техники, то в случае с Алексеевым оправдания нет. Придется отвечать. Смирнов обязательно поинтересуется судьбой Алексеева. И как на это отреагирует? Прозевали, как коммунист вначале превратился в обывателя, а затем и в преступника. Что за красавица эта Марта, что ради нее можно пожертвовать всем? И тут Шипицин подумал, что бы почувствовал, испытал Алексеев, если бы Марта Франц отказалась от него? Наверное, с ума бы сошел. Шипицин мстительно улыбнулся и вслух произнес:

– Неплохая идея, неплохая.

И встретив Боровикова, Шипицин в разговоре, словно невзначай спросил:

– Как там Алексеев?

Боровиков испытующе глянул на него:

– А что он вас так интересует? Жалеете, что ли?

– Боже упаси. Алексеев крепко подвел меня и партийную организацию района. Видите ли, любовь у него! Сволочь! Знаете, я тут как-то подумал про эту любовь его. Пожалуй, самым тяжким для Алексеева наказанием будет, если немка публично от него откажется. Если она это сделает, он или покончит с собой, или во всем признается: и что делал и что не делал. Что вы по этому поводу думаете?

Боровиков снял очки, потер пальцами переносицу и водрузил очки на место:

– Я вас отлично понимаю, недопустимо, чтобы кто-либо членство в партии менял на бабу, такому человеку не место в нашем обществе. Вы подбросили хорошую мысль, мы обязательно поработаем в этом направлении. Но сначала проделаем один фокус, – Боровиков самодовольно улыбнулся, – а немкой займемся, займемся. Хорошая мысль. Хорошая, – уходя, повторил он.

А Шипицин постоял, решая, правильно ли он поступил, предложив НКВД заняться Мартой Франц, может, без него они и не вспомнили бы о ней. А тут арест, допросы, угрозы, избие…, – Шипицин быстро оглянулся, словно испугавшись, что кто-то может услышать его мысли, и решил, что поступил правильно. Во-первых, она спецпереселенка, социально опасный элемент и жалости недостойна, во-вторых, именно Марта встала между партией и Алексеевым, поставила под удар лично его, секретаря райкома, так что пусть поймет… Что Марта должна понять, Шипицин уточнять не стал и поспешил в кабинет. Выполнить план любой ценой, вот о чем он думал последние недели, дни и часы, выполнить, и тогда Смирнов и обком забудут о его промахах в политвоспитании коммунистов.

Когда Ножигова и Сомова снова вызвали в МГБ, они восприняли это по-разному. Ножигов думал, что из-за драки на лесоучастке среди спецпереселенцев – избили осведомителя. Били ночью, и кто – выяснить не удалось. Ножигов вовремя сообщил об этом в район и был спокоен. А вот Сомов страшно перепугался и начал орать на жену:

– Все! Посадят за недоносительство. Поняла, стерва, что натворила, – махал он перед ее носом кулаками. – Посмотрю, как ты тут будешь без меня жить, сучка. Ты еще пожалеешь, что трепала языком, как помелом. Надо же, именно мне досталась такая болтливая курва…

Жена молчала, лишь на лице ярче проступили припудренные синяки.

Когда к дому подкатил лесоучастовский газик и шофер просигналил, Сомов обессиленно опустился на стул и схватился за голову. И шоферу пришлось посигналить еще, пока Сомов не собрался с силами и вышел из дому.

Предложение следователя изложить событие, произошедшее на охоте так, как оно представлялось ему раньше, привело Сомова в замешательство. «Что это? – лихорадочно думал он. – Ловушка? Напишу, а потом скажут, что пытаюсь ввести следователя в заблуждение, пытаюсь обелить врага народа». И онемевшими губами произнес:

– А это обязательно? Я уже написал все, как было.

– Забудьте. Пишите так, как вам было сказано. Все произошло случайно.

Сомов писал, и ощущение было, что пишет себе приговор.

А с Ножиговым, как он и ожидал, сначала поговорили об избитом осведомителе. Что спецпереселенцы его давно вычислили, но почему-то избили именно сейчас, почему-то не трогали раньше… Не узнал ли доносчик что-нибудь необычное? И нужно во что бы то ни стало выяснить, кто виновен в избиении. И лишь после этого Боровиков сказал:

– У нас, Леонид Мартынович, к тебе просьба. Это про выстрел на охоте. Для следствия очень нужно, чтобы ты написал по новой, изложил события так, как они тебе представлялись вначале. Эта бумажка нигде не будет фигурировать, ее уничтожат сразу же, после предъявления арестованному. И никакой ответственности за разницу показаний ты не понесешь. Слово офицера и коммуниста.

– Когда нужно? – нехотя спросил Ножигов, он хорошо понял задумку следователей, но был уверен: Алексеева им будет трудно обмануть таким трюком. Жаль лишь, что он становится невольным участником этого.

Вернувшись с очередного допроса, Алексеев застал в камере Глушкова, одно время он был директором школы в Красном, а потом перевелся в райцентр. Странно было видеть здесь этого моложавого интеллигентного человека, внушающего уважение одной своей внешностью.

– Виктор Аверьянович, вы?

– Я, Гавриил Семенович, вот – удостоился. Правильно говорят, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Ох и вид у вас…

– А что вы хотите, ночные допросы, избиения, – ответил за Алексеева Кузаков.

– Избиения? – ужаснулся Глушков. – Я насилие не переношу, мне кулак показать – и подпишу, что было и чего не было.

– Это только кажется так, человек сам не знает, на что способен, что может выдержать. Уж я-то нагляделся.

– Нет-нет, я себя знаю.

– И какое преступление вы совершили? – устало спросил Алексеев.

– Да анекдот получается. Я, как и в Красном, совмещаю директорство с преподаванием русского языка и литературы. На одном из уроков прочел слова Тургенева о русском языке: «о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!» – и так далее. А потом сказал, что горжусь тем, что я русский и говорю на таком прекрасном языке, что русскому народу предназначена особая миссия и что-то еще, уже не помню. Кто-то донес, мол, Глушков шовинист, разжигает национальную вражду, вбивает клин в единство народа. Я следователю, когда он обвинил меня в шовинизме, говорю – это не мои слова, а слова товарища Сталина. Товарищ Сталин сразу же после окончания войны сказал, что русский народ является наиболее выдающейся нацией из всех наций, имеет ясный ум, стойкий характер и терпение. И только благодаря русскому народу мы выиграли войну. А следователь так погано ухмыльнулся, мол, товарищ Сталин – это товарищ Сталин, а Глушков – это Глушков. Что можно великому вождю, нельзя заштатному учителю. И обвиняет меня в антисоветской националистической агитации. Нет, вы скажите, разве такое может быть?

– Раз вы здесь, значит, может, – криво усмехнулся Клепиков. – У МГБ серьезных дел нет, вот и хватается за все.

– Бедная страна, – вздохнул Глушков и слегка коснулся плеча Алексеева. – Я вижу, за вас взялись серьезно. Мне Кузьма Петрович рассказал. Мы с вами жертвы какой-то абсурдной политики. Чего власти добиваются? Хотят превратить людей в стадо баранов? Один язык, одно мировоззрение, мышление…

– Виктор Аверьянович, – прервал его Клепиков, – за эти слова вас уж точно не выпустят отсюда.

– Я беседую с порядочными людьми, а не кричу на улице. У властей ничего не получится. Пока у народов живы традиции, обычаи, языки – их не превратишь в безропотных животных. Обычаи – вот опора любой нации. Обычаи и язык. Еще древние утверждали это. Мы, русские, много уже порастеряли, в язычестве тоже были свои положительные стороны, с потерей язычества утратили и кое-что исконно русское. Так вот, о языке. Что вы думаете по этому поводу, Гавриил Семенович?

– То же, что и вы. Но обязательно нужен язык, объединяющий все народы нашей страны, язык общения. И тут без русского не обойтись, так же, как и без своего родного, который впитали вместе с молоком матери. Языка предков. С потерей родного языка уходит что-то такое, что выделяло нас среди других народов, это все равно что сменить обличие.

– Вот именно! Бывало, народы перенимали другой язык, но шли они после этого другой дорогой, а не той, которую им определил Бог.

– Вы верите в Бога? – удивился Клепиков.

– Верю. Но не в того, что на иконах. Я бы назвал это всеобщим Разумом. Что я еще хотел сказать? Да, вспомнил. Вот что такое патриотизм? Это самый настоящий национализм, который, конечно же, нельзя путать с шовинизмом. И обвиняя меня в на…

– Глушков, на выход, – прервал его речь надзиратель.

Прежде чем идти, Глушков сказал:

– Мы с вами на эту тему еще поговорим. А сейчас попытаюсь убедить следователя.

– Вряд ли он вас будет слушать. Ему уже все ясно. Лучше поговорить о литературе, сошлитесь на Тургенева, что вы на уроках читали его, – посоветовал Клепиков, – этого ведь никто не будет отрицать. Даже доносчик.

– Попробую.

Когда за Глушковым закрылась дверь, Клепиков вздохнул:

– Он еще не понимает, куда попал. Это плохо.

– А я вот не понимаю логику следователей. У них есть, пусть и ложные, но факты, изобличающие меня, как человека, посягнувшего на жизнь сотрудника НКВД, по их словам, мне уже обеспечен расстрел или двадцать пять лет заключения. Однако они согласны прекратить это дело, если я признаюсь, что вместе с Гороховым и Саморцевым состоял в антисоветской организации. Сегодня при мне порвали показания Сомова и Ножигова, где они обвиняли меня в покушении на коменданта. И это не обман, почерк Сомова я хорошо знаю. После этого показали их новые показания, где черным по белому написано: все произошедшее на охоте – случайность. Не понимаю, какую игру они ведут, чего хотят добиться?

– Да все тут понятно. Каждый следователь мечтает, а начальство требует раскрыть какое-нибудь громкое дело, тут и повышение по службе и в звании, и награды. И спрашивается, зачем им одиночка, пусть и стрелявший в их сотрудника? А вот когда вы признаете членство в преступной организации – это совсем другое дело. Тогда получится, что стреляли вы не из-за личной неприязни, а по заданию организации, цель которой – уничтожение работников Советской власти и сотрудников НКВД. Чувствуете разницу? Это 58-я, террор. Представляете, какое дело они пытаются создать? А порвали какие-то бумажки – как порвали, так и новые напишут.

– Но это же…

– Это самое. С другой стороны, их тоже понять можно. Представьте, в соседнем районе раскрыли несколько преступных групп, а в нашем ни одной. Вроде бы это и хорошо. Но можно расценить как плохую работу райотдела МГБ. И что делать, чтоб удержаться в кресле? Ответ один. Создать, придумать антисоветскую организацию. И тут донос на вас, и Горохов с Саморцевым, как назло, ваши знакомые. Да еще Егоров. Можно развернуть такое дело! Боюсь, как бы и меня в вашу организацию не записали, спрашивали, давно ли я вас знаю. А на вас будут давить всеми способами, возьмутся за родителей, за жену…

Когда Клепиков говорил эти слова, Марта уже сидела в машине НКВД. Энкавэдэшники подъехали к дому Алексеевых рано утром, село еще спало, и только кое-где, сливаясь с синевой сумерек, тянулись вверх столбы дыма. Из машины вышли двое рослых мужчин, по-хозяйски открыли калитку, прошли двор и забарабанили в дверь, пока не раздалось испуганное:

– Кто?

– Открывайте, НКВД.

Вошли в дом, оглядели испуганных женщин:

– Кто здесь Марта Франц?

– Я, – тихо отозвалась Марта, – но я теперь Алексеева.

– У нас постановление на ваш арест. Собирайтесь.

Августа Генриховна ойкнула, пошатнулась и оперлась обеими руками о стол. Матрена Платоновна подвела ее к стулу, помогла сесть и уж потом спросила:

– За что ее?

– Придет время, узнаете.

Матрена Платоновна поспешила к Марте:

– Потеплей, дочка, одевайся. С собой что ей можно взять?

– Все, что нужно на первое время.

– Соберем теплую одежду, – засуетилась Матрена Платоновна.

Когда Марта уже была одета и прощалась с матерью, один из офицеров, с изрытым оспинками лицом, грубо схватил ее за рукав пальто и, дернув, сказал:

– Все! Пошли!

– Вы почему так с ней обращаетесь? – вырвала рукав пальто из рук сотрудника Матрена Платоновна. – Она в положении. Если бы так дергали вашу мать, каким бы вы родились? Может, и не родились бы вообще.

– Я не знал, – слегка растерялся оперуполномоченный от такого напора и уже спокойнее сказал: – Пройдемте, арестованная.

Второй – это был Никифоров – переспросил:

– В положении? Это хорошо. Это меняет дело. Какой подарок Усачеву!

Августа Генриховна так ослабла от переживаний, что даже не смогла проводить дочь, зато Матрена Платоновна прошла с ней до самых ворот и, целуя, сказала:

– Мы ждем тебя, дочка, – и сунула сверток с едой.

Машина тенью скользнула по спавшему селу. Марта этому была даже рада.

Первые дни после ареста Гани Марта ходила сама не своя, почти ничего не ела, ничего не замечала, могла замолчать в середине разговора, отвечала невпопад и вообще витала где-то там, за что чуть не поплатилась. На лесоделяне спиленное дерево соскользнуло с упиравшихся в него багров, крутанулось на пеньке и стало падать совсем не в ту сторону, куда должно было, а там как раз Марта методично, как заведенная, рубила сучки. Ей кричали все, но она не слышала. В последнюю минуту ее спас бригадир Бердников, успевший буквально отнести Марту в сторону. Ломая ветки, сосна упала в сантиметрах от них, вонзив в снег сучья. Марта встала, отряхнула снег и снова начала махать топором…

Вечером бригадир заглянул на минуту к Алексеевым, и после его ухода обе матери всерьез подступили к Марте. У тебя ребенок, надо думать о нем, Ганя так хотел его…

Вот эти слова, «Ганя и ребенок», видно, дошли до Марты, вернули ее к реальной жизни. Марта словно очнулась от сна. Ребенок, у нее ребенок от Гани, как она забыла о нем? Как и прежде, день начинался и кончался мыслями о Гане, как он там, здоров ли, сыт ли? Но эти мысли уже не вводили ее в ступор, а наоборот, помогали: где бы ни был Ганя, он с ней, он часть ребенка. И у нее вошло в привычку мысленно, а если никого рядом не было, и вслух говорить о Гане тому, кто рос у нее под сердцем.

Арест Марту не напугал, если это плата за любовь к Гане, она вытерпит все. Тревожилась лишь за ребенка.

По прибытию в райцентр Марту сразу повели на допрос. Вел его Усачев. После обычных вопросов: фамилия, имя, отчество и место рождения, пол, место работы – сказал:

– Вы обвиняетесь по статье 58–12 за недоносительство. Проживая вместе с подследственным Алексеевым Гавриилом Семеновичем и зная о его антисоветской националистической деятельности, вы не удосужились сообщить об этом органам. Возможно, если у следствия появится достаточно оснований, вы пойдете как соучастница по статье 58–8 – террор. А это расстрел. Понимаете? Расстрел! Вместе с вами погибнет и ваш неродившийся ребенок. Но вы можете избежать этого. Отрекитесь от мужа и будете спокойно жить, родите здорового ребенка. Кого вы хотите, мальчика или девочку?

Марта молчала.

– Наверное, мальчика. Невест у нас хватает. Но вы можете и не родить его, – повысил голос Усачев, – его могут изуродовать, а то и убить во время допросов. Нам бы этого не хотелось. И мы идем вам навстречу, не заставляем доносить на мужа, чтобы ваша совесть была чиста. Отрекитесь и прямо сейчас вас отвезут к больной матери и оставят в покое до конца жизни. Если нет, вы пройдете через ужас допросов, потеряете ребенка и будете расстреляны или сгниете в тюрьме. Так что выбирайте: или тюрьма, или свобода и здоровый ребенок.

– Я от мужа не откажусь.

– Вы, видно, не поняли меня, не поняли своего положения. Сейчас объясню поподробнее. Встать! – Усачев закричал так, что Марта испуганно вздрогнула и быстро встала.

Усачев не спеша подошел к ней и неожиданно ударил в живот. Марта согнулась пополам и рухнула на колени. Усачев вернулся на свое место, поправил на столе папку и рявкнул:

– А ну быстро сеть на место!

Усачева в райотделе МГБ сослуживцы побаивались. Был он жесток и беспощаден, допрашивая лейтенанта Дронова, своего друга, подозреваемого в сговоре с подследственным, Усачев выбил ему половину зубов. Боровиков доверял ему самых стойких, несговорчивых арестантов, зная, что Усачев выбьет из них признание. Но сейчас Усачев испытывал какую-то непонятную для него неловкость. Он хорошо изучил историю взаимоотношений Марты и Алексеева и не мог не зауважать их стойкость, силу любви. А теперь ему приходилось прилагать все усилия для разрушения их союза, хотя сам Усачев больше всего ценил в женщинах преданность. Именно за это он боготворил свою жену, которая не бросила его, когда он был в опале и чуть не попал под мясорубку НКВД. Тогда зачистили половину райотдела. Зое тоже предлагали отказаться от него, правда, не в НКВД, а родители, но она выстояла, такая же худенькая, как и эта немка. А теперь он должен бороться против того, что уважал. К тому же Усачев, без зазрения совести избивающий на допросах подозреваемых, считал: бить женщин ни в коем случае нельзя. Но тут он ничего не мог поделать, был строгий наказ Боровикова – во что бы то ни стало добиться отречения Марты от мужа. И хотя бить Марту Усачеву совсем не хотелось, но приказ есть приказ, и, как он считал, выбора у него не было.

Усачев любил иметь дело с настоящими преступниками: и на душе было спокойно, и был азарт в работе, он так старался плести паутину допросов, чтобы прижать своими доводами допрашиваемого, заставить сознаться. А Марта и Алексеев были изначально невиновны, и их невиновность унижала Усачева, делала его работу, которую он любил, грязной. И Усачев возненавидел Алексеева, за то, что тот невиновен и ему приходится выбивать из него показания о преступлениях, которые тот не совершал. А вот к Марте у Усачева ненависти не было, может, потому, что она напоминала ему Зою. И он со злобой подумал об Алексееве, что не будь он таким стойким, не пришлось бы арестовывать Марту, ждущую ребенка, не пришлось бы ее допрашивать и бить…

А Марта, морщась от боли и с ужасом думая, как там ребенок, жив ли, мучилась вопросом: «Что они сделали с Ганей, если ударили меня, беременную? Да разве это люди?»

– Начнем сначала. Вы согласны? Подследственная, вы что, оглохли? О чем думаете?

– О муже. Вы его тоже били?

– Вы о ребенке подумайте. Мужу все равно уже не поможете. Итак, вы подозреваетесь в участии в преступной организации, занимающейся террором. Это грозит вам двадцатью пятью годами заключения или расстрелом. Кроме того, вы потеряете ребенка. Еще несколько таких ударов – и он никогда не родится…

– Ваша жена знает, что вы бьете беременных женщин?

– Молчать! – На этот раз ярость Усачева была не напускной. – Молчать! Еще слово, и вы пожалеете об этом. Я задаю вопросы, вы отвечаете, и никаких лишних слов. Ясно? Я спрашиваю, ясно?

– Ясно.

– Слушайте дальше. У вас больная мать, неужели вы, как дочь, не думаете о ней? Как она, больная, нигде не работающая, будет жить без вас? К тому же, послушайте внимательно, на столе у начальника райотдела лежит постановление на арест вашей матери, Августы Генриховны Франц. Надеюсь, вы догадываетесь, что ее здесь ждет. Но если вы откажетесь от мужа, никто вашу мать не тронет.

– Я от мужа не откажусь.

– И станете убийцей, как своего ребенка, так и матери. Поймите, мужу вы ничем не сможете помочь, но зато в ваших силах спасти остальную семью. Да и Алексеев только одобрит ваш отказ от него во имя сохранения семьи. Разве лучше будет, если погибнут все? В самой природе заложен закон сохранения потомства: самка окрашена в серый, незаметный цвет, а самец всегда – в яркий. В случае нападения врагов погибает он, а самка с детенышами спасается. И сейчас вы со своим упрямством идете против природы, против жизни и, в конце концов, против Бога. Вы же верующая, как и ваша мать. И кем вы предстанете перед Богом? Убийцей собственного ребенка!

– Я от мужа не откажусь.

– Ну что вы заладили – не откажусь, не откажусь? Вы еще до конца не поняли…

Неожиданно Усачев, продолжая говорить, подумал: а выдержала бы его Зоя, попади она к следователям МГБ, в то время, когда носила Ванюшку под сердцем, отказалась бы она от него, от мужа, ради сохранения сына? И не мог дать точного ответа. А эта выдержит, уж он-то повидал разных подследственных. И что ему делать, снова бить? Боровиков требует быстрого, положительного результата.

После нескольких часов бесполезного допроса Усачев приказал увести Марту в камеру. А сам еще долго сидел в кабинете, потирая пальцами уставшие глаза. Впервые Усачев не хотел, чтобы подследственная сломалась, а для этого надо как можно скорее выбить признания из Алексеева.

Усачев не знал, по чьему предложению арестована Марта, не знал, что даже в случае полного признания Алексеевым его участия в преступной организации от Марты будут по-прежнему требовать отказа от мужа.

Глушков вернулся с допроса возбужденный, держался победителем и, уединившись с Клепиковым и Алексеевым, объявил:

– Один ноль, Глушков начинает и выигрывает.

– Признали невиновным?

– Пока нет, но признают. Следователь мне, как и на первом допросе, опять запел ту же песню. Вы обвиняетесь в разжигании межнациональной вражды, вбиваете своими действиями клин между народами, идете против политики государства, которое ратует за объединение всех наций в единый советский народ. Я спрашиваю, а поконкретней можно, в чем выражается моя вина? Он отвечает – вы преднамеренно восхваляли русский народ, русский язык, унижая этим людей других национальностей. Согласны с этим? Я говорю, что насчет языка, то я лишь повторил слова великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева. И вот, послушайте, как на это отреагировал следователь – Тургенев дореволюционный писатель и все его высказывания ложны и вредны. И вот тут я ему выдал, – Глушков ударил кулаком о нары, – говорю, а товарищу Сталину Тургенев нравится, и он рекомендовал его для изучения в школе…

– В самом деле нравится Тургенев? – перебил Глушкова Клепиков.

– Не знаю, – пожал плечами Глушков, – я его на понт взял. Вы послушайте дальше. Рекомендовал, мол, для изучения в школе. И с ехидцей спрашиваю: вы что же, не согласны с товарищем Сталиным? Как же вас тут держат такого? Он сначала покраснел, потом побледнел и заверещал: «Вы что себе позволяете, как смеете со мной так говорить? Да чтобы я…» И вроде как захлебнулся, замолчал, и пока отходил, я ему все и выложил. Мне, мол, и самому непонятно, как вы, человек, стоящий на страже закона, сначала не согласились со словами товарища Сталина, что русский народ внес наибольший вклад в победу над фашизмом, а теперь не согласились с ним в оценке Тургенева. Мне, как настоящему советскому человеку, придется доложить об этом куда следует. И я требую встречи с Боровиковым. Я не хочу, чтобы мое дело вел человек с чуждыми взглядами. Так и сказал. Он совсем было растерялся. Сидит, глаза выпучил. Но потом пришел в себя и начал оправдываться: «Вы меня неправильно поняли и перевираете мои слова». Я говорю, не знаю, не знаю, но на суде скажу то же самое. После этого он быстро спросил, знаю ли я таких-то и велел отвести меня в камеру. Вот так! Думаю, не сегодня, так завтра меня выпустят.

– Зря радуетесь. Не отпустят они вас ни завтра, ни через месяц, может, через год, но едва ли. Попасть сюда легко, а вот выйти… Увы, – развел руками Клепиков. – Им истина не нужна, они действуют по другому принципу – раз попал к ним, должен сидеть.

– Но им трудно будет доказать мою вину в национализме.

– Придумают другое. Подсадят к вам милого, интеллигентного человечка, будет он ругать здешние порядки, вы – поддакивать, и посадят вас за клевету на органы. Вариантов много.

– Но это… Получается. Можно арестовать любого человека, предъявить ему обвинение с потолка и посадить.

– Я вам этого не говорил. Да и вы не распространяйтесь на эту тему. Да и с национализмом не все так просто. Если я ударю вас – это хулиганство. Ударю Гавриила Семеновича – проявлю националистическую вылазку. Вопрос очень сложный и вряд ли вам удастся оправдаться.

– А если я ударю вас?

– Я работник райисполкома, значит, вам это зачтут как антисоветизм. Вам на допросах надо очень тщательно подбирать слова и не злить, как сегодня. Будьте серьезней. Посмотрите на Гавриила Семеновича, что с ним сделали, а он тоже невиновен. Что, если такие же меры применить к вам?

– Да, – заметно сник Глушков, – вы меня просто оглушили. Обидно, и в голове не укладывается: меня, директора школы, уравняли с дезертиром, – кивнул Глушков в сторону мужчины непонятного возраста, обросшего длинными волосами и бородой, – и этими бандитами с прииска.

– С бандитами вас не уравняли, вы на ступень ниже. Они Советской власти социально близкие люди, а вы социально опасный элемент…

Алексеев не принимал участия в разговоре – боролся с дремотой, но она оказалась сильней. Голос Клепикова стал удаляться, удаляться, и наступила тишина. Которую нарушил грозный окрик надзирателя:

– Не спать! Не спать!

– Гавриил Семенович, открой глаза, – Клепиков тронул за плечо сидевшего на табурете Алексеева.

– Все-все. Я не сплю.

– Он же не на кровати. Какое им дело до того, просто он сидит или спит сидя? Правила не нарушает, – вопросительно глянул Глушков на Клепикова. – Или я чего-то не понимаю?

– Поймете, когда за вас возьмутся по-настоящему. Гавриилу Семеновичу даже сидеть спиной к двери запретили. Тут все делается, чтобы сломить волю подследственного. Правда, в мое время был один – спал с открытыми глазами.

– Вот так издеваться над людьми? Они же прививают ненависть к Советской власти. Неужели не понимают этого?

– Говорите потише, – Клепиков оглянулся. – Я не такой храбрый, как вы. Потому что хорошо знаю, где нахожусь.

Голос Клепикова снова стал пропадать, исчезать…

– Не спать! Не спать! Еще раз увижу – ребра пересчитаю!

Ночью допрос Алексеева вели Никифоров и Усачев. Укоризненно качая головой, Усачев сказал:

– Дотянул, скотина, с признанием, вот арестовали твою жену, а она, оказывается, в положении. Боюсь, не выдержит, останется после допросов без ребенка. А все, дружок, по твоей вине…

Смуглое лицо Алексеева побледнело, он до боли сжал кулаки, уперся ими в колени:

– Нет у меня никакой вины, а у Марты особенно. За что ее арестовали?

– Вина есть у всех. У Марты – что родилась немкой и связалась с тобой, антисоветчиком и националистом. И теперь будет отвечать за недоносительство, а может, притянем как твою сообщницу. Не вела ли она по твоему приказу антисоветскую агитацию среди немцев? Допросы покажут, а вести мы их умеем, ты в этом убедился. И вот тебе совет, пиши признательные показания, и как можно скорее. Чем быстрее напишешь, тем легче будет Марте. Глядишь, сохранит ребенка. Думай, Алексеев, думай.

И Усачев ушел, оставив Алексеева наедине с Никифоровым.

– Слышал, свинья? – Никифоров вынул из кобуры пистолет, положил перед собой на стол. – Так в каком году ты вошел в преступную организацию?

Марта арестована! Этого Алексеев боялся больше всего. Марта, девочка моя! Мысль о том, что ее могут бить, разрывала ему сердце. Слушая следователя и отвечая на его вопросы, Алексеев лихорадочно думал. Что ему делать? Боже, что ему делать? Как помочь Марте?

А Марта, вернувшись в камеру, расплакалась навзрыд. И женщины тут же начали ее утешать, но делали это каждый по-своему. Худенькая, обнимая Марту за плечи, посетовала:

– Ты что, девонька, первый день здесь – и плачешь. А сколько их еще будет, слез не хватит. Ты лучше посиди да трезво обо всем подумай.

– Что ты, Маша, говоришь, – вмешалась полная. – Пусть поплачет. Слезами горю не поможешь. Но хоть душа передохнет.

– У тебя, Роза, у самой глаза вечно на мокром месте, и ее с толку сбиваешь. Не такое это место, чтобы слезы лить. Тут никто не пожалеет.

– Не слушай ее, девка. Поплачь, поплачь. Что нам, бабам, остается…

Они во всем были разные, ее соседки по камере. Маша, пожилая, худенькая, со следами былой красоты, и Роза, низкорослая, толстая, широколицая, нос пуговкой. Арестовали ее за воровство молока с колхозной фермы. За такое судили сразу, но болел судья, и ей пришлось ждать его выздоровления, чтобы получить срок. Розу даже не вызывали на допросы, и так все было ясно.

А вот у Маши дела были плохи, ей грозило лет десять за антисоветскую агитацию – назвала подписку на заем ограблением, отнимают последнее, а дети и так голодают. Муж у нее погиб на фронте, и после ареста дома осталось трое детей, старшей девочке было двенадцать, а младшему восемь. И Маша с ума сходила – как они проживут зиму и как вообще будут жить без нее.

Рассказав о себе и услышав историю Марты, женщины опять же отнеслись к ней по-разному. Маша сразу же решительно, без малейшего сомнения, заявила:

– И откажись. О ребенке подумай. А муж, если он мужик нормальный, поймет, ты просто обманываешь следователей, а на самом деле любишь его и собираешься родить ему сына или дочь. Родить здорового, а не покалеченного на допросах. Поймет, даже если он и погибнет, то будет расти его ребенок. Да мужик твой, поди, и сам бы тебе это посоветовал…

Она даже, кажется, на время забыла о своих детях, так увлекшись судьбой Марты, и целый день, с небольшими остановками, убеждала Марту пожалеть себя, пожалеть мать и отказаться от мужа. Она бы в такой ситуации долго и не раздумывала: конечно, муж есть муж, родной человек, любовь и все такое, но надо думать о будущем, о детях, ведь ради них и живем… И тут не вытерпела Роза и сказала, предавать мужа – это подлость. Ему и так плохо, а когда узнает об измене, может пасть духом, сломаться и подписать черт знает что. Нет, отказываться от мужа никак нельзя!

И тут Маша с какой-то непонятной злобой переключилась на Розу, посоветовала не вмешиваться в чужие дела. Роза в долгу не осталась:

– А ты что с утра ей долдонишь: откажись да откажись, твое какое дело, она что, родня тебе? Ты о своих детях подумай, а не советуй другим делать подлости.

Они препирались до самой ночи.

На следующий день Маша с самого утра начала снова убеждать Марту отречься от мужа. И снова вмешалась Роза, посоветовала Марте не слушать ничьих уговоров, а жить своим умом и не делать подлостей, отказываться от мужа грех. Бог не простит.

Они снова стали ругаться. Одна обозвала другую воровкой, а та в ответ назвала ее врагом народа. Марта думала, что они передерутся. Но тут Машу вызвали на допрос, побыла она там недолго и только вернулась, как на допрос вызвали Розу, которую до этого не беспокоили. Роза пришла бледная, испуганная и молчаливая. А когда Маша снова начала убеждать Марту подумать о себе и о ребенке, а не о муже, Роза вдруг тоже поддержала ее, но делала это неохотно и неубедительно.

Марта с ними в спор не вступала, и было непонятно, соглашается она с доводами Маши или нет. Но когда на допросе Усачев спросил:

– Подумали?

– Да.

– И какой будет ответ?

Решительно сказала:

– Я от своего мужа не откажусь!

– Тогда вам придется отвечать за свои преступные действия. Когда вы узнали о преступной террористической организации, в которую входил Алексеев?

– Это ошибка. Никуда он не входил.

– Алексеев уже дал признательные показания, да и у следствия есть достаточно веских доказательств. Так что отвечайте за себя. Повторяю вопрос. Когда вы узнали?

Что я делаю, думал Усачев, в кого превращаюсь? Мечтал бороться с врагами Советской власти, а сижу и издеваюсь над безвинной женщиной. Если бы Зоя знала, чем он тут занимается! Но он человек военный и обязан делать то, что ему приказывают. Обязан!

– Вы напрасно упираетесь, Марта. Даже если вы и родите в тюрьме, то месяцев через пять ребенка у вас отберут и воспитывать его будет государство, чтобы он не вырос таким же врагом народа, как и вы. Фамилию он будет носить другую, и вы никогда его не увидите. Это вы понимаете?

– Понимаю. Но от мужа не откажусь.

– Ну что вы заладили? Такое ощущение, что вы меня не слышите. Мне что, орать вам в ухо?

– Я все слышу, но от мужа не откажусь.

Через час после начала допроса в кабинет неожиданно вошли Боровиков и Шипицин. Усачев быстро встал, поправил на гимнастерке ремень. Боровиков махнул рукой:

– Продолжайте.

Боровикова попросил сопроводить на допрос Шипицин, объясняя это тем, что ему любопытно глянуть на девицу, из-за которой Алексеев порушил свою жизнь, пожертвовал карьерой, а главное, партбилетом.

Марта Шипицина разочаровала. Обыкновенное лицо, на такую на улице и внимания не обратишь. Разве что глаза, глаза запоминаются. А так ничего особенного, да и худенькая какая. Шипицин обожал женщин пышных – и глаз радуют, и рукам работа. А тут одни кости. Как она в лесу такая работает, невольно подумал Шипицин и тут же отогнал эту мысль и даже разозлился на себя за то, что такая мысль могла прийти ему в голову. Надо же, пожалел! Совсем из ума выжил! Да именно такие, как Алексеев и Марта, своими поступками зарождают в людях сомнение, разлад в душах, нарушают душевное спокойствие. Только за одно это их надо изолировать от общества…

С полчаса посидев в кабинете следователя, Шипицин понял, что Марта никогда, хоть убей, не откажется от Алексеева. И это его так взбесило, словно Марта и Алексеев делали все назло ему. И, выйдя из кабинета, он спросил у Боровикова:

– Неужели ничего нельзя сделать с этой немкой? Она же не из железа. Алексеев должен понять, что любовь Марты – обман, мираж, пустое место и потерял он работу, партбилет, свободу понапрасну. Понимаете, понапрасну. Да он же с ума сойдет. Надо же, вбил себе: любовь! Ее выдумали поэты, им простительно, витают в облаках, а он-то хозяйственник – и такая дурь в голове! Нет никакой любви.

– Вы слишком категоричны, – не согласился Боровиков, – просто вы забыли свою молодость.

– Да помню я все, потому и утверждаю – любви нет!

– Не знаю, не знаю. Мы со своей женой как начнем вспоминать! Я два года за ней ухаживал… Хотя, конечно, предавать партию ради юбки – это сумасшествие.

– Вы не ответили, есть все же способ заставить Марту отказаться от Алексеева?

– Сами же сказали: она не железная. Допросы только начались, да и она до конца не поняла, какая кара ее ожидает. Не переживайте. Алексеев сядет, и надолго, если не расстреляют.

– Расстрела мало, я хочу, чтобы он потерпел крах, возненавидел Марту сильнее, чем нас.

– Вы не учитываете одного. Даже если Марта и откажется от Алексеева, это не значит, что он перестанет ее любить. Любовь такая штука: она никому не подчиняется, даже нам.

– Сначала пусть Марта откажется, а там посмотрим

– Ладно, постараемся. Как там Елена Викторовна поживает? Давненько не видел.

– Да все нормально, с внуками возится, – ответил Шипицин, а сам подумал: что с ней, коровой, сделается?

Женился Шипицин по своей воле, хотя невесту ему посоветовало начальство. Работал он тогда учителем математики в школе и был красивым, спортивным парнем, от девушек отбоя не было, но о женитьбе не думал. Однажды его вызвали в райком, и секретарь спросил, не желает ли он окунуться в комсомольскую работу? Товарищи, мол, рекомендовали вас, как хорошего организатора. Шипицин, которому было тесно в школе, согласился. И тогда секретарь спросил, разве неинтересно, какие товарищи рекомендовали вас райкому? И тут же ответил сам – Елена Викторовна, дочка моя. Удивлены? У нее голова, как Дом Советов. Ты держись за нее, далеко пойдешь.

Елена была чуть полноватой, приятной наружности, и Шипицин, восприняв слова секретаря как сигнал к действию, начал ухаживать за его дочкой. Скоро они поженились, и Шипицин возглавил комсомол района. Уже через месяц понял, что с женитьбой он поторопился, но о разводе даже и не думал, не хотелось терять достигнутого, да и были радужные перспективы, и он покорно тянул супружескую лямку. Елена оказалась властной, ленивой, закатывала каждый день истерику, если видела его с другой женщиной, и даже могла ударить тем, что было под рукой. Между тем Шипицин вступил в партию, и тесть перетянул его в райком. Через несколько лет тестя перевели в область, и он способствовал тому, чтобы Шипицин стал во главе района. И на этом застопорилось, организатор он был никудышный, и было ясно, что выше райкома ему не подняться. К тому же тесть неожиданно умер и ничем не мог ему помочь. Жена в нем окончательно разочаровалась, во время ссоры называла его бездарным и напоминала, кому он обязан карьерой. В районе поползли слухи о ее изменах. Шипицину тоже понравилась пышнотелая завуч школы, которая симпатизировала ему, и Шипицин даже проводил ее однажды, но дальше этого дело не пошло. Он испугался за свое место и больше пышнотелую не провожал, а полностью окунулся в работу, стараясь не замечать ни прелестей женских фигур, ни разговоров об изменах жены.

Когда после заседания бюро, на котором исключили Алексеева, он пришел домой, Елена спросила:

– Ну что, линчевали Ромео? Сами бездушные, как рыбы, неспособные любить, так не мешайте другим. Трусливые, держитесь зубами за должности, а любить надо иметь смелость.

– Ты больно способна, – съязвил, намекая на ее связи, Шипицин.

– Да, я способна любить, но кругом одни бездушные рыбы, и ты среди них главный. А Алексеев молодец, хоть один настоящий мужчина нашелся в районе, да немка его молодчина. А вам завидно, вы бы и рады, да трусливы. Испоганили хорошим людям жизнь…

В самом ли деле Елена так думала или говорила, чтобы досадить мужу, но для Шипицина ее слова прозвучали приговором, обвинительным приговором всей его жизни. И сейчас, по пути в свой кабинет, он зло подумал про Боровикова – убьет человека и глазом не моргнет, а тоже о любви болтает. Вспоминают они с женой… Что они могут вспомнить? Козлы!

А Боровиков думал о другом, он, как и Шипицин, понял: Марта может сознаться в чем угодно, хоть в убийстве, но от Алексеева даже под пытками не откажется. Да это особо и не нужно, разве что Шипицину. А у него впервые за несколько лет появилась возможность напомнить начальству о себе. Преступная организация, поставившая своей целью уничтожение сотрудников НКВД и работников Советской власти – это дело заметят не только в области, но и в Союзе. Надо только дожать Алексеева и как можно скорее, используя его немку.

В эту ночь допрос Алексеева вели сразу два следователя, Усачев и Никифоров. Вопросы были те же. Когда вошел в преступную организацию Горохова и Саморцева, какая цель была у организации? Кто был в ней старшим? Была ли она связана с Якутском? Есть ли свой человек в органах? Кто предупредил о доносе Березовского? Но что-то в поведении следователей настораживало Алексеева, казалось, их совсем не интересовали его ответы, они не угрожали, не били, да и вопросы задавали как-то механически. А вскоре прекратили совсем, и после недолгого молчания Усачев сказал:

– Значит, не хочешь признаваться? Так вот, в том, что сейчас здесь произойдет, виноват ты.

Усачев приоткрыл дверь и крикнул:

– Введите арестованную!

Сердце у Алексеева тихо ухнуло: Марта!

И он не ошибся, ввели Марту.

– Узнаешь? – Никифоров подошел, встал у Алексеева за спиной.

Алексеев его не слышал: Марта, перед ним стояла его Марта. Легкая улыбка тронула ее губы, глаза, хмурые, настороженные, счастливо открылись, когда она увидела мужа.

– Марта! Любимая! – беззвучно открывая рот, немо прокричал Алексеев.

– Ганя! Милый! – ответили ее губы и глаза.

– Алексеев. Алексеев! Оглох, что ли? – стукнул по столу кулаком Усачев. – У тебя есть несколько минут, чтобы написать признательные показания, иначе вы оба пожалеете.

– Мне не в чем признаваться, я невиновен.

– Ты сам этого захотел, – Усачев шагнул к Марте, ударом в лицо сбил с ног и стал пинать.

Марта согнулась калачиком, загораживая живот. Алексеев кинулся было к Усачеву, но Никифоров схватил его за волосы и, заламывая руку, сказал:

– Смотри, сука, смотри!

– Отпустите ее! Я все подпишу! – чуть не плача, закричал Алексеев. – Отпустите! Я подпишу!

– Вот так-то, – отходя от Марты, проговорил довольный Усачев, – давно бы так, – и, повернувшись к Никифорову, сказал: – Да не держи ты его. Все.

Никифоров отпустил волосы Алексеева, но когда тот рванулся к Марте, снова схватил и прижал к табурету:

– Сидеть! И ты вставай, разлеглась.

Усачев приоткрыл дверь, крикнул:

– Уведите арестованную.

Марта, вытирая с губы кровь, смотрела на мужа, в ее глазах было все: и любовь, и жалость, но не было слез. Это заметил Никифоров и удивленно сказал:

– Гляди, даже не расплакалась.

Усачев закрыл за Мартой дверь и, потирая руки, сказал:

– Пиши, Алексеев, пиши все подробно, какую роль в организации играли Егоров, Горохов и Саморцев, какова цель вашей организации? А мы тебе подскажем, как написать правильно…

Тут его взгляд уперся в Алексеева, который держался обеими руками за сердце, на лице его выступила бледность.

– Эй, что с тобой? Да что это с ним, черт побери?

Алексеев стал медленно валиться на пол, хватаясь за стол.

– Держи его! Этого еще не хватало. Алексеев, ты живой? Держись. Чего раскис? Давай веди его в камеру, пусть отлежится. Не дай бог загнется.

– А признательные показания?

– Ты что, не видишь, какой он? Никуда теперь не денется. Очухается и напишет. День подождем. А если сдохнет, вообще дело загубим. Веди. И скажи в камере, пусть присмотрят за ним. Держись, Алексеев, чего раскис, как баба. Ты нам еще нужен.

– Может, вызвать врача, пусть посмотрит?

– Не стоит, нежелательно, чтоб кто-то видел его синяки и кровоподтеки. Выживет так выживет, а нет так нет. Но лучше, чтоб выжил. Веди.

Усачев вернулся к столу, закрыл папку и положил на нее ладонь. Надо же, как он воспринял! Действительно любит Марту. А если бы пинали на моих глазах Зою? Усачев представил на месте Марты жену и тяжело вздохнул. Бог свидетель, он не хотел бить Марту, но он солдат и обязан подчиняться приказам. Зато появился результат. Цель оправдывает средства. Тот, кто это сказал, наверное, работал в органах. Да и потом, разве бы он тронул Марту, не упрямься Алексеев? Эти подследственные не понимают главного, раз уж они попали сюда, не стоит запираться, тогда не будет побоев, не будет болеть и сердце. Черт, не ожидал, что Алексеев такой чувствительный. Если окочурится, Боровиков с нас три шкуры спустит. Не умирай, Алексеев, еще не время…

Но Алексеев, успокоив встревоженных Глушкова и Клепикова, мол, все отпустило, лежал на нарах, закрыв глаза, и думал: как там Марта? Сволочи, разве можно бить женщину, да к тому же беременную? И что ему делать в такой ситуации? Сценку с больным сердцем он разыграл, недаром несколько лет участвовал в художественной самодеятельности. Вот и пригодилось. Ему нужно было время, чтобы все хорошо обдумать, и он этого добился. Получается, у него нет выхода. Если не напишет признательные показания, они снова начнут избивать Марту, а если напишет, то подставит под удар не только себя, но еще и невинных людей. Неужели у Ойунского и других тоже вот так выбивали признания и объявляли врагами народа? Лично он никогда не верил во враждебную деятельность поэта, достаточно прочитать его стихотворения – и убедишься в этом. А что делать ему? Выход один – уйти из жизни. Марта сразу станет им неинтересна, возможно, и Саморцева с Гороховым перестанут обвинять в терроризме. Он же не дал показания против них. Но как уйти из жизни? Как это сделать? Он поступит, так как говорил отец, нельзя, чтоб безвинные люди пострадали из-за него. Марта поймет его уход, да и мама… Милая Марта. Как она там?

Алексеев так и не понял, когда к нему пришло единственное правильное решение, как уйти из жизни, то ли во сне, то ли перед тем, как уснуть. Не помнил эти минуты, мгновения между бодрствованием и сном. Но решение было неожиданное, рискованное и трудновыполнимое.

А Марта не могла уснуть, и не боль во всем теле была в этом виновата. О Гане, о нем были ее мысли – похудел, на лице следы побоев. В каком преступлении принуждают они Ганю признаться? Марта уже поняла, что сломать Ганю они не смогли, для того и начали избивать ее на глазах мужа. Скоты. Фашисты. Марта тихо заплакала, сдерживая рыдания.

Утром Маша ахнула, глядя на Марту:

– Тебя били? Вон как губа распухла, и кровь. Говорила я тебе, откажись от мужа. Мужика найти можно, хоть и трудно в наше время, но можно. А коль здоровье потеряешь, то навсегда. Да и наконец-то о ребенке подумай. Ты же мать, пусть и не родившегося дитя. А о чем в первую очередь думает мать?

Роза усмехнулась, скривилась, словно от зубной боли, но промолчала.

– Я на твоем месте ни минуты бы не задумывалась, – продолжала Маша.

– Ты что, не любила своего мужа?

– Как это не любила? – обиделась Маша. – Еще как любила, он у меня, знаешь, какой был…

– И предала бы, ни минуты не задумываясь?

– Я, да я… – Маша замолчала, закрыла лицо руками и некоторое время сидела так, потом решительно убрала руки. – Пусть Петя простит меня там, на небесах, но ради детей я бы от него отказалась. Дети – главное. Да и вообще, в природе так устроено: самка окрашена в серый цвет, самец в яркий, потому как самка должна жить. Вот возьмите утку и селезня…

– Подожди, – остановила ее Марта, – уж больно знакомые песни ты поешь. Скажи, что тебе пообещали, раз ты так стараешься меня уговорить?

– Да ты что, девка, ополоумела? – вскочила, краснея, Маша. – Выдумала. Я к тебе по-человечески, все же старше тебя, многое повидала, вот и советую.

– А врать не научилась. Так что тебе следователь за меня пообещал?

– Да никто мне ничего не обещал.

– Раз никто не обещал, то и не лезь ко мне со своими советами, у меня своя голова на плечах, как-нибудь сама разберусь, как мне поступать.

– Да, пообещал, – перешла на крик Маша, – пообещал! Закрыть дело и отпустить домой, если уговорю тебя отказаться от мужа.

– И ты согласилась?

– А если бы у тебя трое детей одни дома сидели? Нет у нас здесь родственников, нет! Одни они одинешеньки. Как жить без меня будут? – Маша заплакала и вдруг бросилась к Марте, встала на колени и обняла ноги:

– Откажись! Откажись от мужа, прошу тебя! Ведь мне десять лет дадут. Что с детьми будет? А твоего, следователь сказал, все равно расстреляют, ему не поможешь. Так помоги мне, себе, своему ребенку и моим детям. Прошу тебя, откажись. Век за тебя буду молиться. Я тут неделю сижу, а чуть с ума не сошла, дома, когда меня забирали, кроме картошки – ничего не было. А кто печь будет топить, ведь угорят. Откажись! Умоляю тебя!

– Я от мужа никогда не откажусь, – освобождаясь от рук Маши и отступая, сказала Марта.

Маша безвольно опустила голову, положив руки на колени, и затем медленно, тяжело поднялась:

– Значит, не хочешь мне помочь? Проклятая немчура, от вас никогда ничего хорошего не дождешься! Фашистка! Всех вас давно перебить надо. Правильно, зачем тебе жалеть моих детей, пусть погибают. Да я сама тебя убью!

Маша кинулась к Марте и вцепилась ей в волосы:

– Фашистка! Фашистка! Всех вас убивать надо…

Роза поспешила на помощь Марте, вдвоем им удалось разжать пальцы Маши и оттолкнуть ее от Марты. Маша упала, ударившись головой о нары, и расплакалась навзрыд, слова вылетали в промежутках между рыданиями:

– Ну что ты так в него вцепилась? Что, на нем свет клином сошелся?

– Сошелся, – плача, ответила Марта. – Я его никогда не предам. Если бы вы знали, какой он.

– Вот погибнут мои детки, их смерть на твоей совести будет. Ты будешь их убийцей.

– Что ты мелешь? – попыталась урезонить Машу Роза. – Марта, что ли, тебя сюда упекла?

– А ты, воровка, закрой свой поганый рот, не суйся, куда не просят. Тебе что следователь сказал? Вот сообщу ему, так будешь плакать кровавыми слезами.

– Не пугай, пуганые.

– А что сказал следователь? – не поняла Марта.

– Маша пожаловалась ему, будто я мешаю тебя уговорить, следователь и пообещал мне срок прибавить, если не буду ей помогать. Вот и поддакивала, но я на твоей стороне.

– Да почему вы такие тупые? – возвысила голос Маша. – Есть возможность спасти людей, моих детей. И надо-то всего этой немчуре сказать пару слов. А не откажется от мужа – сама погибнет и ребенка потеряет, а мужа так и так расстреляют. Ну кому будет хорошо от этого? Подумайте своими тупыми головами. Кому? А послушай она меня, всем бы хорошо стало. Русская давно бы меня поняла, а у немцев вообще жалости нет. Фашисты проклятые!

– Не поняла бы тебя ни русская, ни еврейка, ни какая другая. Вот я, хоть и не было у меня с Ваней сильной любви, но не предала бы его, хоть убей.

– Какие вы обе хорошие, одна я сучка. Да я ради жизни детей не только мужа, мать родную бы предала. Да ты хоть понимаешь, о чем я говорю или тебе по-немецки надо объяснять?

– Все я понимаю, – тихо сказала Марта. – Все! Но предать Ганю не могу. Будь он на воле, может быть, и отказалась бы от него ради ребятишек. А сейчас я для него единственная опора, как и он для меня.

– Так взяла бы и убила тебя! Боже, за что ты так со мной? – Маша тихо завыла, качаясь всем телом.

– Завидую я тебе, Марта, – вздохнула Роза, – хоть и сослали тебя из родных мест, и вот в тюрьму угодила, а счастье повидала, не прошло оно мимо тебя. А оно не всем дается. Счастье вольная пташка: где захотела, там и села. Мало я счастливых встречала. Вот возьми меня: всю жизнь с малолетства только и знала, что работала, работала, работала с утра до вечера. Не заметила, как замуж вышла, детей нарожала, мужа потеряла. А любила ли его, сказать не могу. Время подошло, вот и вышла. Как все выходят. Как заведено. Другой бы стал ухаживать, – наверное, за другого бы и вышла. Такая женская доля. Да и куда деться. Девичий век короток. Так-то он у меня работящий был, хозяйственный и относился ко мне хорошо, если бил, то только пьяный. А тверезый был добрый, ласковый, когда я после рождения Алевтины потолстела, все шутил, чем, мол, тебя больше, тем лучше. В сорок пятом погиб. И знаешь, я это почувствовала, на огороде копалась и вдруг сердце как прихватит, дышать стало нечем. Я сразу поняла – Ванечка мой погиб. И в слезы, так ревела, так ревела, – Роза смахнула набежавшие слезы. – Когда похоронку принесли, я уже выплакалась до дна. И что обидно, погиб после победы, я уже радовалась – живой вернется, да задержали его на время, от рук бандеровцев погиб. Я к чему это рассказала, связь между близкими людьми всегда есть, пусть даже один из них на краю света находится. Твой тоже чувствует, что ты с ним, не предала. Сердце сердцу весть подает. Сердце сердце чует. Говори, что любишь его или думай так, и услышит…

«А я и так постоянно говорю, что люблю его», – подумала Марта. Слышит ли? Ганя, милый!

Алексеева вызвали на допрос через час после отбоя. Он шел по коридору и молил Бога, чтобы следователь в кабинете был один. Так оно и случилось, за столом сидел Усачев, Никифорова не было. Как обычно, Усачев указал Алексееву на табурет, а сам достал из кобуры пистолет и положил на стол рядом с папкой:

– Очухался? Вот тебе бумага, а вот, – Усачев толкнул к нему несколько исписанных листков, – я тебе облегчил работу, перепиши, и все. Приступай.

– Я передумал.

– Что? Что ты сказал, скотина? Да я тебя… – Усачев вскочил и кинулся было к Алексееву, но тут же повернул к двери. – Сейчас прикажу привести сюда твою сучку и забью ее на твоих глазах…

Алексееву и надо было, чтобы следователь отошел от стола, он быстро встал, схватил пистолет, направил его на Усачева:

– Стоять! Скотина!

– Что?! – Усачев оглянулся и враз побледнел. – Ты это… Сейчас же положи оружие на место. Да знаешь, что тебе за это будет? Ты до суда не доживешь…

– Напугал. Мне все равно грозит расстрел. Не зли меня, быстро мордой на пол и руки за голову. Ну!

– Никуда тебе не деться, мы тебя из-под земли достанем.

– А почему ты думаешь, что я тебя оставлю в живых? Ты столько зла мне сделал. Хочешь жить, слушай меня и исполняй. Сказал, на пол, значит, быстро мордой на пол.

Усачев, продолжая угрожать, лег и закинул руки за голову.

– Вот так. Полушубок твой и шапку я конфискую.

Не спуская глаз с Усачева, Алексеев снял с вбитого в стену гвоздя полушубок. И шапка, и полушубок оказались большеватыми, так что шапку пришлось сдвинуть на затылок, иначе наползала на глаза. После чего взял папку, положил в нее листки, исписанные Усачевым, и засунул за отворот.

– Теперь медленно встань и позови караульного из коридора. И смотри, стреляю без предупреждения.

Усачев встал, отряхнул колени.

– Ты только усугубляешь свою вину. Положи оружие на место. И никто не узнает о том, что здесь произошло.

– Выполняй! – Алексеев приставил к спине следователя пистолет. – Чуть приоткроешь и все.

Подошли к двери, и Усачев, приоткрыв ее, крикнул:

– Сержант, зайди на минуту.

– Как войдет, сразу закроешь за ним дверь, – приказал Алексеев, – и никаких попыток, погубишь себя и сержанта.

Только за сержантом закрыли дверь, Алексеев приказал:

– Сними ремень вместе с кобурой и положи на пол. Иначе застрелю тебя и офицера. Скажи ему, Усачев.

Усачев нехотя произнес:

– Выполняй, сержант.

– Но как же это? – сержант ростом под два метра растерянно взглянул на Усачева. – Как же это?

– Выполняй! – уже зло крикнул Усачев.

И сержант, что-то бубня под нос, расстегнул ремень и вместе с кобурой положил на пол.

– Теперь оба отойдите к стене, – Алексеев подобрал оружие и сказал: – Садись, сержант, за стол и сиди, пока не вернется Усачев. Он и принесет твое оружие. Заорешь или выйдешь из кабинета, я из твоего пистолета застрелю Усачева. Понял?

– Понял, – сержант смотрел на Усачева, не скажет ли чего, но тот молчал.

– Садись, садись, а мы пошли. Двигай, Усачев. Хотя постой, сапоги сними.

– Это зачем?

– Не твое дело. Снимай. Да не боись ты так. Будешь все делать, как я скажу, останешься в живых. Вот теперь пошли. А сапоги сержант покараулит.

Чтобы выйти из здания, надо было пройти мимо дежурного, и Алексеев боялся, как бы тот ненароком не выглянул в коридор и не заметил их раньше времени. Но все обошлось. Дежурный сидел спиной, положив ноги на стол, и не сразу разглядел за Усачевым Алексеева. Но когда он протянул руку к кобуре, Усачев сказал:

– Не дури, Семенов, отдай ему оружие.

Алексеев повесил на плечо ремень с кобурой, приказал:

– Теперь сними сапоги. Быстрей. Я выхожу первым. Если хотите получить оружие, сразу за мной. И без шума.

Алексеев вышел из здания, вздохнул полной грудью морозный воздух – он на свободе. Следом вышли Семенов и Усачев и сразу стали переступать ногами.

– Стойте здесь и смотрите, куда я брошу оружие.

– Тебе далеко не уйти. Завтра снова будешь у нас, но уже инвалидом, – пригрозил Усачев.

– Передай привет Боровикову, – бросил на ходу Алексеев, надо было спешить, неизвестно, поднял ли сержант тревогу.

Отойдя на приличное расстояние, он вышел на тусклый свет, льющийся из окна приземистого дома, приподнял оружие над головой, забросил в снег и снова нырнул в темноту. Время у него было, он для того и разул Усачева с Семеновым, чтоб они не смогли преследовать его. Решение сбежать родилось у него не спонтанно, поначалу хотел завладеть оружием и застрелиться. В следователя стрелять не собирался, боясь этим навредить Марте и Саморцеву с Гороховым. Хорошенько поразмыслив, уходить из жизни раздумал. Не вечно же будут править шипицины, боровиковы, усачевы, никифоровы. Не может такое долго продолжаться. Поэтому не стоит торопить свою смерть. Глядишь, и доживет еще до тех времен, когда в тюрьме будут сидеть шипицины и их руководители. Куда бежать, решил сразу – к зимовью Горохова. Но мешала одна проблема – морозы стояли под пятьдесят, и ему без рукавиц и спичек, чтобы разжечь костер, преодолеть девяносто километров было невозможно. Нужно обращаться за помощью. И здесь, в райцентре, был только один человек, которому он полностью доверял, и который не побоится ему помочь – старший брат Николая Соловьева, Михаил.

Алексееву повезло, пока добирался до дому Михаила, никого не встретил, даже собаки не лаяли, ленились в такой мороз покидать конуру. Возле дома Алексеев остановился. Вправе ли он просить помощи у Михаила, не навредит ли ему этим? Не сидит ли кто у соседского дома, мучаясь бессонницей, не следит ли за ним? Но выхода не было, и он осторожно постучал в дверь. Скоро с той стороны раздалось:

– Кого черт принес так поздно?

– Михаил, это я, Алексеев.

– Ганя? – Михаил открыл дверь, сграбастал Алексеева ручищами, похлопал по спине. – Отпустили? Почему ночью?

– Сбежал я.

– Мать твою! Как это ты ухитрился? – он отстранил Алексеева, потрогал погоны, звезду на шапке. – Убил, что ли, кого там?

– Что ты. Мог, но не стал, хотя их оружие у меня было.

– Молодец! Не замарался в крови. Да и они не бандиты, при службе. Оружие куда дел?

– Обратно отдал. Сейчас я перед законом чист, а взял бы оружие – все, виновен.

– Пошли в дом, там поговорим.

– Я здесь постою, не надо, чтобы твои меня видели.

– Никого нет, у Полины мать при смерти, они с дочкой там до понедельника и будут. Лампу зажигать, пожалуй, не стоит. Мало ли что. Я и так знаю, где что у меня лежит. А ты раздевайся, садись, вот табурет.

– Я, Миша, на минутку. Мне бы теплые рукавицы и спички.

– И куда ты теперь?

– В Нахору. Там, возле верхнего распадка, у Горохова зимовье. Он запасы туда завез, а его в НКВД забрали.

– Далековато в такой мороз. Это что у тебя за бумаги? – разглядел угол папки Михаил.

– Дело свое прихватил. Я прямо из кабинета следователя убег. Почитаю. Усачев, следователь, написал за меня признательные показания и велел переписать.

– Ловко. А обращались как?

– Как фашисты. На мне целого места нет, и били, и пинали. Они и Марту при мне пинали, хотя знали, что она беременная.

– Не может быть!

– Я раньше тоже так думал. Да вот раскрыли глаза. Вот так живешь, работаешь и знать ничего не знаешь. Вроде все хорошо. А тут такое творится! Где Советская власть? Ты только про это никому не говори, враз заберут.

– Понимаю. В чем тебя обвиняли?

– Антисоветская агитация и террор – это за выстрел на охоте, когда дробь в Ножигова попала.

– Так чего они у коменданта не спросят?

– Спросили. И его, и Сомова. Читал я их показания, получается, стрелял специально. Нападение на сотрудника.

– А им от этого какая выгода?

– Надавили на них.

– Да, кто другой бы сказал – не поверил. Сейчас я тебе все приготовлю, – Михаил, такой же здоровый, как и брат, то исчезал в темноте комнат, то появлялся, и каждый раз что-то приносил:

– Вот тебе рукавицы и валенки. Правда, старые, на сто раз подшитые, но лучше, чем твои бурки. Портянки внутри, сразу и переобуйся… Вот спички и Вовкина шапка, отслужит, новую купим. Летом должен вернуться. А вот тебе ружье, но патронов маловато.

– А как же ты?

– У Николая заберу, ему все равно с одной рукой не до охоты. Дам тебе полбуханки хлеба и вареной картошки, больше в доме ничего нет. И котелок, чайку по дороге сварганишь. Сейчас сооружу тебе из мешка рюкзак, все туда положишь, бурки и шапку с собой возьми. И давай-ка, выпьем на дорожку. Я тут бражку ставил, осталось немного.

Уже когда сидели за столом, Михаил предложил:

– А то оставайся, посидишь в подполе. Пока все утихнет.

– Не могу. Они не дураки, хорошо работают, быстро вычислят, кого я здесь знаю. Так что утром жди гостей.

– Черт! Надо остатки браги уничтожить.

– Ладно. Мне пора. Спасибо тебе за все! Привет Николаю.

Вышли на крыльцо, и Михаил, обнимая Алексеева, сказал:

– Ну, Ганя, ни пуха ни пера! Я думаю, мы с тобой еще встретимся. Жалко, лыж у меня нет, тяжело тебе будет идти. Если что, заходи, всегда помогу.

– Прощай! – Алексеев быстро зашагал от дома. Надо было незаметно выйти из села. Боровиков, поди, всех на уши поставил. Усачеву, скоту, точно от него досталось. Алексеев злорадно улыбнулся и ускорил шаги. До рассвета оставалось несколько часов.

А вот Усачеву, как Алексеев и предполагал, было не до улыбок. Боровиков аж захлебывался от злости:

– Три! Блядь! Три вооруженных сотрудника дали себя разоружить какому-то колхознику, отдали свою одежду, чтоб не замерз бедный. Вот так, запросто, отпустить опасного преступника! Как такое может быть? Не понимаю. Не понимаю! Сговор? В этом мы еще разберемся. Скажите спасибо Алексееву, что оружие вернул. Чистеньким хочет быть, видно, надеется на что-то. Усачев, ты понимаешь, какое дело развалил? Спасти вас всех от сурового наказания может только одно: вы этой ночью должны вернуть Алексеева. Ни в Красное, ни в Батамай он не пойдет, только в Нахору, там у него полнаслега родни. Этим занимается милиция, но Алексеев может попытаться пересидеть некоторое время здесь, в райцентре. Поэтому быстро выясните всех его знакомых.

– Мы это уже сделали в ходе следствия, – доложил Усачев.

– Ну, хоть какой-то от вас толк. Говори.

– Друзей, как таковых, у него здесь нет. Знакомые. В райисполкоме: Иванов, Семенов, Клепиков – этот сидит у нас…

– Знаю, дело говори.

– Есть знакомые в райпо, также члены бюро райкома…

– Эти причем? Что ты несешь?

– Еще Геннадий Серкин, поступил в милицию год назад после службы, родители в Красном, живет у родни. Михаил Соловьев, орденоносец, его брат Николай живет в Красном, женат на немке, с детства дружит с Алексеевым.

– С этого и начинал бы. Быстро к Серкину и Соловьеву.

Михаил только собрался растопить печь, как забарабанили в сенную дверь. Он сразу понял, кто, и открыл, не спрашивая. Отталкивая его, в дом быстро вошли Усачев с Никифоровым и молоденький сержант.

Усачев спросил, недобро усмехаясь:

– Ждал?

– Кого?

– Нас. Дурочку из себя не строй.

– Вы почему так со мной разговариваете? Я…

– Да знаю, – махнул рукой Усачев, – член партии, орденоносец. Вот ты нам, как член партии, без утайки и скажи. Где Гавриил Алексеев?

– Говорили, арестован.

– Открой подпол. Сержант, проверь.

Сержант растерянно глянул на Усачева, встал на колени и заглянул в подпол.

– Ты спустись, – разозлился Усачев.

Сержант осторожно, словно ступеньки могли развалиться, стал спускаться. Вскоре показалось его радостное лицо:

– Никого нет, товарищ старший лейтенант.

– А чему радуешься?

– Да я…

– Соловьев, оружие есть?

– Было. Летом при выстреле ствол разорвало.

– А может, ты его Алексееву отдал?

– Его освободили?

– Не твое дело. Так отдал ему ружье или нет?

– Я Алексеева три месяца не видел.

– Валенки покажи.

– Вон сушатся.

– Еще есть?

– Зачем? У меня две ноги.

– Юморист. Смотри, как бы плакать не пришлось. Где семья?

– У жены мать при смерти, вот и ушла с дочерью к ней.

– Где живет?

– Я знаю, – сказал Никифоров, – это недалеко от меня.

– Сержант, остаешься здесь, из дому не выпускать, если что, стрелять на поражение, – приказал Усачев и вместе с Никифоровым покинул дом.

Вернулись они быстро, с женой Соловьева. И Усачев, ухмыляясь, сказал:

– Вот ваша жена утверждает, у тебя были две пары валенок. Где, Полина Дмитриевна, старые валенки стояли?

– Вчерась, когда уходили, вот здеся.

– А теперь нету, – радостно сказал Усачев. – Испарились. А ружье когда видели?

– Намедни в шкафчике висело.

– Слышал, Соловьев? Быстро говори, куда пошел Алексеев? Не дай бог, найдем у него твое ружье.

– Я уже говорил, Алексеева не видел месяца три. А насчет валенок, так я их давно на подшивку пустил. А про ружье уже говорил. У жены в последнее время с памятью плоховато, ее за то из продавцов в уборщицы перевели. Можете проверить. Ей о ружье еще летом сказал, как с охоты вернулся.

– Значит, не хочешь говорить? Собирайся, пойдешь с нами. Так мы тебе быстро язык развяжем.

– Как это? – встревожилась ничего не понимающая Полина Дмитриевна. – Миша, за что тебя?

– А за то, что вот здеся валенок нет, а в шкафчике ружья, который вы намедни видели. Пошли! Спасибо вам, Полина Дмитриевна, за помощь.

Во дворе Усачев не вытерпел, ударил Соловьева в пах и зло сказал:

– Что я с тобой сделаю, ты даже не представляешь.

Было это в воскресенье. А во вторник на совещании у Боровикова Усачев вынужден был сообщить:

– Два дня подряд с Никифоровым допрашивали Соловьева, один ответ – Алексеева не видел. Да и жена его, действительно, страдает памятью. Похоже, не заходил к нему Алексеев. Выдержать такой допрос… Любой бы заговорил. К тому же Алексеев ему просто знакомый, нет смысла Соловьеву из-за него такое терпеть.

– Плохо ты, Усачев, знаешь наших людей. Плюснин, нашел Серкина?

– Серкин отпадает, товарищ майор. Проверил я. Был он в то время на дежурстве, и не один, и видеться с Алексеевым не мог.

– Да, – Боровиков задумчиво глянул в окно, – одна надежда, что Алексеев скоро появится в Нахоре. Марту Франц отпустить. На свободе она принесет нам больше пользы. Будет наживкой. Алексеев обязательно захочет ее увидеть. Я в этом уверен, человек он рисковый.

– А как он узнает, отпустили мы ее или нет? – спросил Плюснин.

– Об этом не беспокойся, торбозное радио мигом разнесет. Тебе, Плюснин, задача: организуешь наблюдение за домом Алексеева, сам сильно в Красном не светись.

– Ясно.

– Отпустим и Соловьева.

– Как его такого, товарищ майор? – возразил Усачев. – На него страшно смотреть.

– Недельку подержите у нас. Но больше не трогать. И обязательно возьмите подписку о неразглашении. Предупредить, за очернение органов пойдет под суд.

– Я думаю, он будет молчать, – оскалился Усачев. – Не захочет с нами больше дело иметь.

– Чему радуешься, Усачев? Ты можешь точно сказать, что всех знакомых выявил? Не можешь. А вдруг Алексеев отсиживается у нас под боком. Не у того ли, кто рассказал ему о доносе Березовского. Не ты ли, Усачев, ему побег устроил? Больно легко Алексеев ушел.

– Да я… – побелел Усачев.

– Проверим. Хорошенько проверим. Такое дело развалил. Алексеев был главным связывающим звеном между Нахорой, Батамаем, Красным и Якутском. А что теперь? Что мы имеем? Алексеев сбежал, Егоров умер…

– У него было больное сердце…

– Помолчи, Усачев. А имеем мы Горохова и Саморцева, если не вернем Алексеева, пойдут они, как антисоветчики и националисты. Террор без Алексеева не докажем. Еще раз отследите всех знакомых Алексеева в райцентре. Хотя вряд ли кто осмелится его приютить, это совсем дураком надо быть. Тогда где он? По дороге в Нахору не обнаружен. Думайте. Где он?.. Где ты, Алексеев?

Алексеев в это время подходил к Нахоре. Еще в самом начале побега, выбравшись из села к реке, на санную дорогу, он сразу же перешел на бег, зная, что будет погоня, и потому старался пройти как можно большее расстояние, пока стоит темнота. И заблаговременно ушел в сторону, когда услышал погоню, но милиционеры пронеслись на лошадях мимо, и он снова вернулся на дорогу и шел по ней до рассвета. А потом ему до новой темноты пришлось брести по целине, а снег был выше колена. Когда идти уже не было сил, разжигал костер, кипятил чай, съедал одну картошку, кусочек хлеба. Ночью снова выходил на дорогу. Во время опасности уже не поднимался по косогору в лес, а затаивался между торосами. А днем снова шагал по целине. Вот где пригодилась его способность преодолевать большие расстояния, только теперь охотился не он, охотились за ним. Последние километры давались с трудом: не спал трое суток, да и еды не осталось. Нашел ягоды шиповника, заварил их кипятком, вот и вся еда.

Нахору обошел стороной, знал, в наслеге его поджидают. К охотничьей избушке Горохова добрался к утру, нашел ее, спрятавшуюся между сосен, сразу. Раньше эти места были угодьями его дяди, и он не раз охотился здесь с ним. Ввалился в избушку и устало опустился на орон, привалившись к стене. Хотелось одного – спать, спать и спать. Но Алексеев понимал, стоит уснуть и все, замерзнет. И стал растапливать железную печурку. Когда в ней загудело пламя, начал осмотр: немного муки, немного заболони, плитка чая, кусок сахара, соль, в туеске немного масла… Особенно обрадовался топору и ножу.

Дождался, хоть и слипались глаза, когда избушка наполнится теплом, выпил чаю с сахаром и лишь тогда позволил себе лечь.

Проснулся Алексеев от холода, снова растопил потухшую печурку, сварил болтушку из муки и заболони, слегка приправил маслом. Поел – и снова спать. К утру вроде бы выспался, но ломило суставы и болела грудь. Ел болтушку, а мысли были далеко. Отпустили ли Марту, не навредил ли он ей своим побегом? Как там Михаил, не навлек ли на него беду? Теперь всем, с кем соприкоснется, он будет приносить большие неприятности. Видно, такова его судьба. И только сейчас до Алексеева дошло в полной мере: он изгой. Рано или поздно его здесь обнаружит кто-нибудь из наслега, знают, Горохова нет, вот и придут сюда поохотиться. А, как сказал Горохов, в наслеге появился «испорченный» человек. И куда тогда бежать, где спрятаться от всевидящего ока НКВД? Да и удавалось ли это кому? И как он будет жить вдали от людей? Ну ладно, год, два. А если придется дольше? Будет прятаться, как Манчаары. Манчаары по-своему протестовал, боролся с несправедливостью. А с кем бороться ему? Нет богатеев, подобных Василию Чочо. Не с властью же, за которую отдал жизнь отец. Может, все же стоило прямо в кабинете следователя покончить с собой? Что подумают те, кто верил в него, узнав о побеге? Если невиновен, зачем убежал? Они же не знают, какие порядки в НКВД. Он и сам не знал, пока из привычного мира не попал в перевернутый, в Нижний мир, где правят не люди, а абаасы. Плохо было на душе у Алексеева и совсем не радовала его свобода. Зачем она, если он не может обнять мать, жену, не может им помочь, не может доказать свою невиновность?

Открыл папку, что забрал в кабинете следователя, глянул на листки, которые подсовывал ему Усачев, приказывая переписать. И невольно отметил, что почерк у Усачева неважный. Ладно, почитаем, что он тут накарябал:

«Я, Алексеев Гавриил Семенович, под давлением неопровержимых доказательств, выдвинутых против меня следователями Усачевым и Никифоровым, вынужден дать признательные показания. Находясь в Якутске во время учебы в финансово-экономическом техникуме, я познакомился с группой молодых людей (фамилии студентов напишешь сам), настроенных националистически и антисоветски. Поддавшись их уговорам, я вступил в их преступную организацию. Моя задача состояла в националистической агитации среди студентов, чем я и занимался. После окончания техникума работал два года бухгалтером в райпотребсоюзе и присматривался к людям. Перед отъездом из Якутска я получил от организации задание создать антисоветскую группу, что я и сделал, когда меня перевели в Батамай. В нее вошли Егоров (фамилии других батамайцев напишешь сам). В это же время сошелся с председателем наслежного Совета Нахоры Саморцевым Василием Иннокентьевичем и Гороховым Степаном Васильевичем, в прошлом белобандитами, которых в период гражданской войны помиловал мой отец, командир красного отряда. Он тогда же и порекомендовал их мне, как верных людей, готовых бороться против Советской власти…».

– Вот скотина! – невольно вырвалось у Алексеева в адрес Усачева, дело в том, что когда погиб его отец, Алексееву было всего два года.

«Все это время я поддерживал связь с Якутском, откуда и пришел приказ: организацию возглавить Саморцеву, а также поступило новое задание, от агитации перейти к делу, устроить террор против работников Советской власти и сотрудников НКВД…»

Дальше Алексеев читать не стал, листки аккуратно сложил и сунул в карман рубашки, возможно, они еще пригодятся, как оправдательный документ, подтверждающий его невиновность, и потому держать их надо при себе. Папку с остальными бумагами бросил в печурку.

Нет, все же правильно он сделал, что сбежал. А покончить с собой всегда успеет.

Несмотря на ломоту в теле и озноб, решил осмотреть все угодья Горохова, надо было думать о пропитании, муки надолго не хватит. Нашел пасти, но они были ему ни к чему, а вот петли его обрадовали, как и лыжи.

Избушка стояла недалеко от озера, а дальше простирался сосновый лес, переходящий в кедровник. Следы зайцев заметил уже рядом с зимовьем, а возле озера, где стоял сплошной тальник, они натоптали целые тропы. Пока искал подходящее место для установки, наткнулся на двух, присыпанных снегом, зайцев, попавших в петли, поставленные еще Гороховым. Хорошо, что их не заметили ни звери, ни вороны…

Когда возвращался, спугнул стайку куропаток, но стрелять не стал, хоти и не боялся быть услышанным в наслеге, до него километров тридцать. Просто берег патроны, если уж стрелять, то в крупного зверя, а куропаток он и так поймает. Перед тем, как выйти на небольшую поляну, заметил на ней двух косуль, видно, Байанай пребывал сегодня в добром расположении духа. Косули не могли учуять Алексеева, он находился с подветренной стороны, и было время, не спеша, снять ружье и спокойно прицелиться. Но его била дрожь, и он никак не мог поймать цель. Все же усилием воли унял на мгновение дрожание рук и выстрелил. Одна из косуль рухнула на снег. Когда он подошел, она еще была жива, но в глазах косули не было страха, скорее – печаль. И глаза ее, до боли в сердце, напомнили Алексееву о Маайыс.

Алексееву казалось, Маайыс всегда была рядом с ним, с тех пор, как он помнил себя, так помнил и ее. Вместе играли, ходили в лес по грибы и ягоды, ставили вершу в озере, вместе пошли в школу. В одно время переехали из наслега в село Красное, они с матерью к дяде Иннокентию, а мать Маайыс, тетя Дарья, к новому мужу, сторожу сельпо Слепцову.

Была Маайыс озорная, веселая, но иногда на нее находила грусть, глаза становились печальными, как у этой косули. Сейчас, вспоминая ее, Алексеев подумал, может, Маайыс неосознанно чувствовала свою раннюю кончину.

Маайыс была его самым лучшим и верным другом, и он как-то не заострял внимание на том, что она девочка. Купаясь, он мог повернуться к ней спиной, снять трусы и выжать. То же самое проделывала и она.

Но однажды на сенокосе, когда взрослые, пообедав, завели неспешный разговор, они с Маайыс отошли к не до конца сметанному стогу и разлеглись на сене. Солнце так пригревало, а обед был такой сытный, невольно начинаешь засыпать, но мешала надоедливая муха, он отгонял ее, а она снова и снова садилась, и обязательно на губу. Все же поймал ее… Оказалось, что это не муха, а соломинка. Маайыс прямо-таки закатилась смехом. Он начал отнимать соломинку и нечаянно задел нежный комочек у нее на груди и тут же, словно обжегшись, отдернул руку и смутился до красноты. Смутилась и Маайыс. И хотя оба сделали вид, что ничего особенного не произошло, для них с этого момента началась другая жизнь.

Раньше могли лежать рядом на копне, глядя на звезды и не обращая внимания, соприкасаются их тела или нет. Теперь каждое прикосновение к Маайыс было для него событием. А каждый их взгляд, как вопрос: что произошло?

Иногда, забывшись, они вели себя, как прежде, все же им было по тринадцать лет – дети. Но в какое-то мгновение оба будто выпадали из детства. И опять настороженные, удивленные взгляды, непонятное волнение, нестерпимое желание прикоснуться. Он любил незаметно разглядывать ее, словно узнавая Маайыс по-новому. Однажды она спросила:

– Почему ты на меня так смотришь?

– Ты красивая! Самая красивая!

И когда смущенная Маайыс потупила глаза, он, в доказательство своих слов, несмело поцеловал ее в щеку. Маайыс стремительно сорвалась с места и убежала. Весь день она избегала его, вечером не пошла купаться, а все жалась к матери. А утром – это были последние дни сенокоса – их на пару послали сгребать сено там, где не могли проехать конные грабли. И они снова остались наедине, и Алексеев, нарушив затянувшееся молчание, спросил:

– Ты обиделась?

Маайыс долго молчала, потом прошептала:

– Нет.

– И тебя можно снова поцеловать? – осмелел после ее слов Алексеев.

Маайыс молчала.

– Можно? – подошел поближе Алексеев и, не прикасаясь к ней, вытянул шею и поцеловал в щеку, потом так же несмело в губы.

И сказал:

– Когда станем взрослыми, я на тебе женюсь.

– Правда?

– Правда.

Вечером вроде бы убежали купаться. А сами целовались и целовались. У Алексеева голова кружилась от поцелуев и прикосновений…

После сенокоса вернулись в село и старались найти хоть малейший предлог, чтобы встретиться, побыть вдвоем. Им казалось, никто не замечает их новых отношений. Но разве скроешь от матерей – Матрена Платоновна и тетя Дарья уж все обсудили и решили, что из Маайыс и Гани получится хорошая пара.

После окончания семилетки оба пошли работать. Но через год в село приехал секретарь райкома комсомола, собрал молодежь, поинтересовался их делами и заявил Алексееву:

– Тебе обязательно надо учиться дальше. Учеба дается тебе легко, а страна нуждается в грамотных специалистах. Я поговорю насчет тебя в районо.

И осенью Алексеев уехал в Якутск, поступил в финансово-экономический техникум. Маайыс осталась в селе и обещала его ждать. Договорились, он окончит техникум, и они поженятся.

Но следующей весной Маайыс утонула. В сильный ветер переплывали речку Красную на маленькой лодке, она перевернулась. Спастись удалось не всем…

Назавтра Алексеев сидел в зимовье, ел мясо, пил бульон и чай, стараясь прогнать хворь. Но болезнь не отступала. Однако через день он все же пошел проверить петли и принес еще двух зайцев. О еде можно было некоторое время не беспокоиться. Решил, пока есть силы, заготовить побольше дров, и занимался этим до темноты. Потом занес дрова в избушку и обессилено рухнул на орон. Не было сил даже встать и поесть…

Прошла неделя, как Алексеев поселился в зимовье Горохова, а простуда не проходила. И последние дни он проводил, лежа на ороне, вставал лишь, чтоб подкинуть дров в печурку, и потом снова впадал в забытье…

А из района уже выехал небольшой отряд во главе с Никифоровым, для ареста Алексеева.

Допрашивая Горохова, Никифоров вспомнил, что Плюснин арестовал его не в наслеге, а в зимовье, о чем вполне мог знать Алексеев, и сейчас, возможно, отсиживается там. Тут же сообщил об этом Боровикову, тот сначала отругал – почему не доложил сразу, тянул неделю? А потом приказал немедленно отправляться туда и проверить. Горохова взяли проводником.

Уже подъезжали к Нахоре, как началась метель, да такая – в двух метрах ничего не видно. Горохов предложил переждать в наслеге, но Никифоров приказал двигаться дальше. Километров через двадцать лошадей пришлось оставить, пошли пешком. Горохов двигался впереди, за ним Никифоров и все остальные. Как старый охотник определял направление в такой снежной пелене, было непонятно. И тут одному из сотрудников показалось, будто рядом промелькнул силуэт человека, и он поднял тревогу:

– Товарищ старший лейтенант, человек справа!

– За ним!

И все, забыв про проводника, кинулись вправо, хватаясь за оружие. А Горохов шел себе и шел. Остановился передохнуть, оглянулся и очень удивился, не увидев никого позади.

А отряд, не обнаружив никакого человека, заметался в поисках Горохова. Скоро все с ужасом поняли, что заблудились. Никифоров чуть не плакал от злости и обиды, представляя, как отреагирует на потерю подследственного Боровиков. И куда идти? Если следы сразу заметала метель. Да и когда она кончится? И сколько им блуждать в лесу в такой мороз и без еды? Никифоров был в полном отчаянии, когда из снежной пелены показалась фигура Горохова:

– Зачем отстали? Заблудиться можно, замерзнуть, – выговорил он Никифорову. – Вместе держаться надо.

Никифорову, у него враз полегчало на душе, хотелось обнять старого охотника, который мог уйти, но вернулся. Однако он строго выговорил:

– Без тебя знаю. Больше от нас не отрывайся. Далеко до твоего зимовья?

– Сапсем рядом.

– Веди.

Зимовье возникло перед ними внезапно, Горохов вывел точно на него. Никифоров придержал Горохова, достал из кобуры пистолет и рванул дверь, но снег не дал ее быстро открыть, метель и здесь пыталась им помешать. Никифоров торопливо ногами отгреб от двери снег и ворвался внутрь – Алексеева не было. Но то, что здесь кто-то жил, определили сразу, по сохранившемуся теплу.

– Черт! – выругался Никифоров. – Куда он мог уйти? Да в такую рань…

– Хороший охотник всегда рано встает, чтобы засветло вернуться, – сказал Горохов.

– В такую метель?

– А может, сапсем ушел.

– Как это совсем?

– Беду почуял. Его дед шаманом был, хорошим, сильным шаманом. Недалеко похоронен. Наверное, предупредил Ганю. И метель он вызвал, нам помешать и Ганин след замести.

– Ты мне тут религиозную пропаганду не разводи. Предупредил… Мертвый шаман? Что за темный народ! Говоришь им, говоришь, все без толку.

– Может, кто другой тут жил? Поохотился и ушел в наслег, – предположил один из сотрудников.

– Сейчас посмотрим, – Никифоров зажег лучину и при ее колеблющемся свете огляделся:

– Он, Алексеев. Вот шапка Усачева и бурки Алексеева. И ружье у него есть, подстрелил, сволочь, косулю.

– Байанай был к нему благосклонен, – сказал Горохов. – Он хорошим людям всегда помогает.

– Я тебя уже предупреждал, не разводи религиозную агитацию, – разозлился Никифоров. – Сколько можно жить в религиозном тумане? Верить всей этой ерунде?

Злость Никифорова была направлена не на Горохова, а, скорей всего, на самого себя, на охоте он всегда подкармливал огонь, прося Байаная послать ему добычу. Верил он и в силу шаманов, и в то, что дед Алексеева вполне мог предупредить его об опасности. Верил, но никому не признавался в этом, ему было стыдно, что он, чекист и коммунист, никак не может расстаться с предрассудками темного прошлого, а ведь у настоящих коммунистов нет национальности. И вера одна – в социализм.

– Кто же такой смелый, что дал Алексееву ружье? – вслух проговорил Никифоров. – Неужели все-таки Соловьев? Такое вытерпеть и не сказать. Нет, не он. Выходит, кто-то из наслега. Не туда ли Алексеев и направился? Но тогда его бы взяли наши… Скажи-ка, Горохов, где еще ваши охотятся?

– Далеко, гражданин начальник. Туласынов за Улахан-озером, – показал старый охотник направление, – очень далеко. Молодой, сильный, много соболя и белки берет.

– Далеко – это сколько километров?

– Пятьдесят, однако.

– Кто еще?

– Слепцов Басилий, тоже далеко, за вторым распадком, – снова показал направление Горохов.

– Так, – задумался Никифоров. – Возвращаемся к лошадям – и в наслег. Если Алексеева там не будет, подождем, пока не утихнет метель. Телефон в наслеге есть?

– Откуда? На этой стороне селений нет, одни мы.

– Ясно. Семенов, как распогодится, поедешь в Красное, к Ножигову, от него позвонишь Боровикову, скажешь – продолжаем поиски. И еще, Ножигову надо предупредить людей Плюснина, возможно, Алексеев подался в Красное. А мы наведаемся к Туласынову. Здесь ничего не трогать, пусть все лежит, как лежало.

– А шапка Усачева?

– Заберем на обратном пути. Заодно еще раз проверим, вдруг вернется. Хотя вряд ли, – вздохнул Никифоров, а сам подумал, если Алексееву помогает шаман, едва ли они его когда-нибудь поймают. И тут же отругал себя за эту мысль.

Алексеев в это время был уже в Красном. Его, как и предполагал Горохов, предупредил об опасности дед, возник в шаманском одеянии в полутьме избушки и сказал:

– Уходи, Ганя, беда идет. Уходи! – коснулся груди Алексеева в области сердца и исчез, лишь, как эхо, прозвучал его голос: – Уходи, Ганя!

И Алексеев, который почти не вставал с орона, лишь изредка сползал, чтобы подбросить дров в печку, после прикосновения шамана нашел в себе силы встать. Собрал в мешок все мясо, остатки муки (знал, что те, кто придет за ним, ничего здесь не оставят). Выпил на дорогу чай с сахаром и заскользил на лыжах в сторону Красного. Снег, валивший сплошной массой, мешал идти, но помог незаметно добраться до дома и тщательно замел все следы…

Домой заходить не стал, понимал, что за домом следят, и потому прошел в хотон, пахнущий теплом коровы, рухнул в сено и полностью зарылся в него.

Проснулся от скрипа открывающейся двери, увидел в проеме мать, но промолчал. А Матрена Платоновна, не заметив стоявшие в углу лыжи, заговорила с коровой, называя ее ласковыми именами. Алексеев тихо окликнул:

– Мама!

– Ганя? – не поверила своим ушам Матрена Платоновна.

– Я, мама.

– Ганя! Ты где?

– Здесь. Заболел я, сил нет встать.

– Как же это? Я сейчас Марту позову, – двинулась к двери Матрена Платоновна.

– Не надо. Не говори пока Марте, пусть спокойно идет на работу. За домом, наверное, следят. Не надо лишней суеты. Ты дои корову и будем разговаривать. Давно Марту освободили?

– Дня четыре прошло. Может, все же в дом войдешь? Холодно здесь

– Нельзя, мама. Меня поймают и вас подведу. До темноты здесь пробуду, а на ночь можно и домой.

– Марта говорила, били ее там. И тебя били?

– Раз Марту, значит, и меня.

– Если бы об этом узнал отец? Он всегда говорил, прогоним богатеев и будем сами хозяева. А разве хозяев бьют?

– Мама, ты иди, не задерживайся здесь. Марту на работу проводишь и придешь.

– Еще отец говорил, что всем будет по справедливости. Жизнь меняется, а люди – нет.

Когда за матерью закрылась дверь хотона, Алексеев снова впал в забытье.

Дальнейшее он плохо помнил, несколько раз слышал голос матери, что-то пил, ел, слышал голос Марты, но никак не мог открыть глаза, а голос звал, умолял, требовал:

– Ганя! Милый! Не умирай! Ганя, очнись! Ганя!

И Алексеев всеми силами стремился, тянулся к голосу Марты, и тот становился ближе, все громче, и вскоре был совсем рядом, и он увидел освещенное светом керосиновой лампы лицо Марты и радостно выдохнул:

– Марта!

– Ганя! – Марта начала осыпать поцелуями его лицо…

Он помнил, как Марта с матерью вели его в дом, как уложили на кровать, а потом снова наступила темнота.

А женщины решали, звать врача или лечить своими силами и средствами. И тут в сенную дверь требовательно постучали, и испуганные женщины заметались по дому.

– Я открою, – решительно сказала Матрена Платоновна, – не откроем, двери выломают.

Минута ожидания показалась Марте вечностью, но пришли не чекисты, а Хорошев. Хмуро поздоровался, по-хозяйски уселся, широко расставив ноги:

– Значит, Ганя вернулся. Недолго бегал.

– Ты что, Семен, какой Ганя?

– Вы бы хоть сено подмели, раскидали по всему дому. Сразу видно, в хотоне прятался. Выходи, Ганя, попался. В комнате, что ли, прячется? – поднялся Хорошев. – Забираю я его.

– Не отдам! – загородила ему путь Матрена Платоновна.

– Ох, дуры-бабы. Вы же сами его выдали, бегали туда-сюда, из хотона в дом и обратно. Вот Кузаков и вычислил, побежал Ножигову докладывать, а тот или сам придет, или в район позвонит. А может, эти, из района, уже здесь. Я Ганю пока к себе заберу, – Хорошев отстранил Матрену Платоновну и прошел в комнату. – Едрена вошь! Он же в беспамятстве. Что с ним? Ранен?

– Простудился.

– Воспаление легких? Какое у вас есть лекарство? Давайте сюда. У меня немного аспирина осталось, прошлой зимой тоже воспаление схватил, и барсучье сало есть. Одевайте его. Ко мне не ходить, надо будет, сам приду. Ганя что-нибудь с собой принес?

– Ружье, лыжи, мясо.

– Ружье я заберу, из-за него один человек может шибко пострадать. Остальное спрячьте, но не в хотоне, там все перероют.

– Кто?

– Придут, увидите. Ничего, вылечим. Я баньку истоплю, попарю хорошенько.

С помощью женщин Хорошев взвалил Алексеева на плечо и еще раз предупредил:

– Ко мне не ходить. И сено, сено с пола уберите. Ружье где?

– В хотоне, – Матрена Платоновна вышла вместе с Хорошевым.

Вернувшись, сказала:

– Столько лет рядом жили, считала его нехорошим человеком, а он только с виду такой! А Ганя поправится, он сильный.

– Конечно, поправится, – сквозь слезы улыбнулась Марта. – Он же знает, что нам без него будет плохо.

А ночью к ним нагрянули гости, командовал ими Плюснин:

– Слушайте сюда, если сразу скажете, где прячется Алексеев, может, вас и не привлекут за укрывательство. Быстро говорите, где Алексеев?

– У вас. Вы же его арестовали, я вас помню, – спокойно держалась Матрена Платоновна.

– Умничаем. Ничего, скоро плакать будете. Обыскать все – дом, подпол, хотон, сарай. Лучше бы он сдался, а то при аресте пристрелим ненароком.

Двое сотрудников быстро обыскали дом и пошли помогать тем, кто искал во дворе.

– А вдруг пойдут по соседям? – шепнула Марта.

– Семен, наверное, спрятал его.

Непрошеные гости вернулись в дом злые.

– Последний раз спрашиваю, где Алексеев? – стряхнул с одежды сено Плюснин.

– У вас.

– А мы знаем, он был здесь и отсиживался в хотоне, куда вы постоянно бегали с Мартой.

– А что, есть указ – в хотон не ходить? Нам про него не говорили.

– Что-то ты, бабка, разговорилась, смотри, без зубов останешься, – пригрозил Плюснин и приказал своим: – Ищите, у него лыжи были и ружье, если убежал к соседям, все здесь осталось. Ищите.

Еще час поисков, и эмгэбэшники покинули двор. Оставшиеся с ужасом ждали, не направятся ли они к Хорошеву, но машина проехала мимо его дома. Вот тут, когда опасность миновала, Матрена Платоновна, схватившись за сердце, опустилась на табурет. Марта и Августа Генриховна засуетились возле нее. Так и прободрствовали до утра…

Собираясь на работу, Марта спросила:

– Я зайду на минутку, узнаю, как Ганя?

– Нельзя, – запротестовала Матрена Платоновна. – И Ганю арестуют, и Семена подведем. Человек такое дело сделал. Пусть Бог вознаградит его за это.

– А почему Хорошев один живет?

– С женами ему не повезло. Первая, молодая девчонка, прожила с ним два года и умерла неизвестно от чего. Через несколько лет Семен женился снова, и эта жена умерла, и тоже через два года. У нас, у якутов, есть поверье: у кого жена умирает молодой, тот имеет жену из Нижнего мира, не видимую людям. Вроде как дочь дьявола. Больше Хорошев не женился.

– Из-за этого у него такой характер?

– Он у него и до женитьбы такой был. Злости только прибавилось. А душа хорошая.

Шагая мимо дома Хорошева, Марта прошептала:

– Ганя, милый, поправляйся!

Так хотелось зайти, узнать, как он, жив ли, очнулся? Посидеть возле него, помочь. Что за судьбу им уготовили? Вечно что-то разводит их.

Думал об Алексееве и Хорошев, он вышел на работу раньше Марты и шел, не торопясь, в который раз вспоминая услышанное от двоюродного брата Максима. Служил тот надзирателем, за что Хорошев по пьяни не раз стыдил его, но жил с ним дружно, потому что другой родни у него не осталось. Вот к этому брату он и ездил в воскресенье на свадьбу дочери. Когда узнал, что жених тоже работает надзирателем, пошутил:

– Вам теперь можно свою тюрьму открывать, осталось только найти заключенных. Каждой семье по своей тюрьме, вот и будет рай.

– Насчет заключенных: ты и есть первый кандидат, – хмуро ответил жених. – За такие разговоры лет десять можно дать, только в тюрьму сядешь настоящую.

И было непонятно, шутит или говорит серьезно, однако по знакам, которые подавал Максим, Хорошев понял – не шутит. И от этого появился холодок под сердцем, словно льдинка завелась. Растаяла она лишь после нескольких стопок.

Уже позднее, когда уединились с братом на кухне, Максим предупредил:

– Ты при нем язык не распускай. Темный он какой-то. Да и тут такое творится. Слышал, Алексеев ваш сбежал?

– Ганя?

– Он самый, прямо из кабинета следователя. Забрал у Усачева пистолет – и ходу. По пути еще двоих разоружил. Не выдержал, видно, били его сильно и спать не давали, требовали признания в антисоветчине. И жену его, Мартой вроде зовут, били, требовали, чтоб отказалась от мужа. А тут, как Алексеев убег, арестовали Михаила Соловьева, два дня подряд метелили, все здоровье порушили. Спрашивали, где Алексеев? Он вроде вашему валенки и ружье дал.

– Сказал?

– Нет. Я к чему это рассказываю, за языком своим не следишь. Укороти. Сегодня, может, Васька и не даст ходу, такой день. Хотя я сам лишнего при нем не говорю.

– Точно, Михаил Соловьев? – никак не мог поверить Хорошев. – Бить орденоносца, члена партии. Не путаешь?

– Он, ошибки нет. Я его хорошо знаю.

– Нет, не может быть.

– А ты сходи к нему, тут рядом.

– И схожу.

Увиденное Хорошева ужаснуло: вместо здорового, сильного, жизнерадостного мужика перед ним был поседевший, беззубый старик.

И даже сейчас, вспомнив Соловьева, Хорошев невольно зашмыгал носом, а глаза наполнились слезами. Хорошев уважал Соловьева, и не только потому, что у того грудь была увешана орденами и медалями: Михаил был единственным в селе, кто дружил с Хорошевым, не обращая внимания на его вздорный характер. И вернувшись с фронта, не забыл его, пригласил отметить встречу, чем Хорошев гордился. Потом Михаил переехал в райцентр, но, появляясь в селе, обязательно заскакивал к Хорошеву. Случившееся с Михаилом Хорошев переживал тяжело и все не мог понять, за что его так. Как такое могло случиться? Ведь они прекрасно знали, кто перед ними. До этого все действия государства, властей Хорошев принимал, не задумываясь. Сослали немцев? Значит, так надо, за каждым не уследишь. Сослали вместе с детьми и стариками? Так это хорошо, хуже, если бы разлучили с семьей. Вынуждают подписаться на заем? А что делать, где государству взять денег? Заживем хорошо, и все вернется. Любым действиям властей Хорошев легко находил оправдание, но в этот раз его не было. Сначала арестовывают невиновного Ганю, бьют, чтоб оговорил себя, потом арестовывают Марту, бьют, чтоб отказалась от Гани. Потом калечат Михаила. Это что творится? Как такое может быть? Голова раскалывалась от этих мыслей, и не с кем было об этом поговорить.

Что за домом Алексеева следят, понял быстро. Не раз видел, как Кузаков входил в комендатуру, но не придавал этому значения. Но вот когда Кузаков со своего двора стал заглядывать во двор Алексеевых, Хорошев догадался – следит. И тоже начал приглядывать за Алексеевыми. Выдала их дверь хотона, раз за разом она жалобно скрипела, и невольно возникал вопрос: чего они бегают туда-сюда? И ответ был один – появился Ганя. И Хорошев решил предупредить Алексеевых, чтоб были поосторожней. Но когда вышел со двора, увидел торопливо уходящего Кузакова. Дальше не раздумывал. Что поступил правильно, осознал позже. Не должны Ганю арестовать, не должны, иначе получится, что Михаил пострадал зря, а этого Хорошев допустить не мог. Если даже Алексеев и умрет, то на свободе. А может, и не умрет, мужик он здоровый, организм молодой. Поборется. Вчера, добравшись с ним до дому, дал ему аспирин и напоил барсучьим салом с молоком. Утром, уходя на работу, снова заставил Алексеева выпить аспирин, а рядом с кроватью, вместе с таблетками, положил на стул вареную картошку, хлеб и поставил кружку с чаем. Будет чем подлечиться и что поесть. Но на душе было неспокойно, нельзя оставлять такого больного без пригляду. В обед хотел рвануть с деляны, посмотреть, как там Ганя, но вовремя передумал: никогда не ходил и вот, на тебе, поперся. Не вызовет ли это подозрение?

Вечером шел и думал, живой Ганя или нет? Умрет, его смерть вроде как на нем будет. Вошел в дом – тишина. Не раздеваясь, зажег лампу, подошел к кровати: живой. И сразу пошел за дровами, надо было топить печь, варить ужин.

Назавтра подождал, пока мимо дома пройдет Марта, догнал и на ходу сказал:

– Ганя выздоравливает. Курицу бы ему, бульончиком попоить. Я ближе к ночи зайду.

В спину раздалось:

– Спасибо, Семен Григорьевич!

Ишь ты, отчество узнала. Он и не помнил, когда его по отчеству величали. Не зря мать говорила – по добрым делам судят о человеке. А Марта ничего, хорошая баба, хоть и немчура, подумал Хорошев. Повезло Гане. Что Ганя выздоравливает, сказал, чтоб успокоить. Очнулся, и слава Богу.

Алексеев выздоравливал медленно, да и Хорошев этому даже рад был, наконец-то можно поговорить о мучивших его вопросах. Но сначала поинтересовался:

– Знал Михаил, где ты прячешься?

– Знал.

– И не сказал. Два дня его били, инвалидом сделали. Седой, беззубый старик.

– Э-э-э, – застонал Алексеев, схватившись за голову. – Я теперь всем буду приносить только горе. Надо мне уходить от тебя, нагрянут – сотворят как с Михаилом.

– Лежи. Я хоть и не воевал, но тоже… А Михаил-то, вот это человечище! Ладно, давай о другом.

И задавал Алексееву вопросы, от которых у самого мурашки по коже и страшно даже говорить такие слова:

– Почему такое творится, почему арестовали тебя, почему били? Какое на это имеют право? Почему искалечили Михаила, словно фашисты какие? Всю войну прошел, а изувечили свои. Знают об этом наверху или нет?

– Знают, – уверенно отвечал Алексеев, хоть раньше и одолевали его сомнения. – Уж больно нагло действуют.

– Так что, власть у нас сменилась, а мы и знать не знаем? А куда смотрит товарищ Сталин?

– Это я сам хотел бы узнать. Страна большая, одному трудно за всем уследить, вот подлые люди, возможно, и пользуются.

– Так надо добраться до товарища Сталина, сказать.

– Может, и добирался кто. А если он знает и все делается по его указке? Что стало с теми, кто до него с жалобой дошел?

– Черт! – поднимал руки Хорошев. – И что дальше? Как вы, коммунисты, допустили это? Неужели все испоганились?

– Не все. Честных больше, только власть не у них. Забрали ее у народа, у рядовых коммунистов.

– А может, ее у народа и не было никогда? Как помню себя, вкалывал, вкалывал и вкалывал, передохнуть некогда было. Голосовать ходили, так всегда за того, кого власти толкали, выбора не было. Вот так единогласно все и просрали. Я хоть от колхоза открестился, сначала почтальоном был, потом монтером заделался, затем на лесоучасток перебрался, сейчас хочу на конный двор перейти, ноги стали болеть. Везде зарплату давали, а не трудодни, как в колхозе. Про то, как колхозники живут, Сталин, поди, тоже знает?

В разгар беседы Хорошев постоянно возвращался к одному и тому же, неожиданно хлопал себя по коленям и восклицал:

– Зачем они так с Михаилом? Зачем?

И не было у них ответа.

Однажды, вернувшись с работы, Хорошев поставил на стол бутылку:

– Давай, Ганя, выпьем по маленькой. Новый год сегодня по-старому.

– По-старому? – удивился Алексеев. – А тот Новый год – прошел, что ли?

– Прошел. Сорок седьмой год на дворе. Ты появился в селе третьего января.

Уже за столом Хорошев сказал:

– Знаешь, все эти дни я думаю и думаю. Вот мы, народ, что мы из себя представляем? Вроде как у нас своего ума нет. Возьми Гражданскую войну, не генералы с комиссарами воевали, а народ друг против друга. Вот те, кто за белых, они что, не хотели свободной жизни, жизни без господ? Хотели. Почему же воевали за них? И страшная мысль у меня появилась. Получается, кто на какой стороне случайно оказался, тот на той стороне и стал воевать. Понимаешь? Были, конечно, исключения, но про это не будем. Вроде как своей головы нет, куда послали, туда пошел. Потом, конечно, когда рядом гибли товарищи, озлились и воевали уже сами, без принуждения. А возьми раскулачивание, вот у нас в селе все жили дружно, нет, опять друг на друга. Сколько хороших мужиков сгинуло. И опять поступали не по своему уму, а по команде сверху. А церкви рушили? Не китайцы пришлые, сами. Столько лет молились, и вдруг сразу веру под хвост. И опять по команде сверху. И теперь вот, ни за что изувечили Михаила, ты в бегах. Вот я и спрашиваю: мы, народ, что из себя представляем? И ответ у меня такой – ноль, без палочки. А почему так получилось, не знаю. Но сменится наверху власть – мы и не пикнем. А может, уже и сменилась. Пошлют друг против друга воевать – пойдем. Или больно терпеливые мы или дураки безмозглые? Ну да ладно об этом. Я вот придумал, как тебе встречу с Мартой устроить. В субботу баньку истоплю, там и встретитесь. Я, честно сказать, уже и не рад, что про Михаила узнал такое. Как теперь жить? Башка от мыслей раскалывается. Давай еще по одной. Может, нам только и остается, что водку жрать.

В субботу утром Хорошев, обгоняя Марту, сказал:

– Сегодня в десять подходи к моей бане, прихвати мужу чистое белье. Но грязное пока не стирайте, спрячьте куда подальше.

– Спасибо, Семен Григорьевич!

Сегодня она увидит Ганю, весь день повторяла Марта радостные для нее слова и боялась, как бы кто не заметил эту радость на ее лице.

Полдесятого Алексеев уже сидел в предбаннике, прислушиваясь, не скрипит ли под ногами снег. И молил Бога, чтобы ничто не помешало Марте прийти. И весь замер, когда услышал шаги, а сердце было готово выскочить из груди. А шаги все ближе, и … вот она, Марта!

Долго стояли, обнявшись.

– Я думала… я так за тебя переживала. Как ты себя чувствуешь?

– Здоров, спасибо Семену. Не ожидал от него такого. А человек он хороший. Ну что мы здесь стоим?

Стесняясь друг друга, начли раздеваться.

– Как он? – прикоснулся к животу Марты Алексеев.

– Все хорошо. Боже! – Марта ахнула, увидев синяки на теле мужа. – Столько времени прошло, а все не сходят.

Они прошли в баню, и Алексеев, обнимая жену, прошептал:

– Я так по тебе соскучился.

– Я тоже, я так люблю тебя.

Они говорили и не могли наговориться, они любили и не могли налюбиться…

А в воскресенье, когда уже начало темнеть, Хорошев с Алексеевым как раз сидели за столом, пили чай и вели разговоры, вдруг Полкан разразился громким лаем.

– Кого это нелегкая принесла? Придется тебе, Ганя, в подполе затаиться. Забирай одежу и туда. А я посуду твою уберу.

Хорошев закрыл за Алексеевым крышку подпола, огляделся и вышел на крыльцо.

– Кто?

– Я, Кузаков.

Хорошев, не привязывая Полкана, отворил калитку.

– Заходи.

– Не укусит?

– Как вести себя будешь.

– Да, – оглядел двор Кузаков, – живешь, как в крепости. Такой забор.

– Хочу еще выше поднять. А то в последнее время сволочь появилась, все в чужие дворы заглядывает. Что хотел?

– Соли бы немного. До завтра. Сельповский магазин закрыт, а на лесоучасток в такую холодину идти неохота.

– Пошли.

Насыпая на кухне в бумажный пакетик соль, Хорошев спросил:

– Что ты все вынюхиваешь? И нос стал у тебя длиннее и лицом вроде как на крысу похож.

– Скажешь тоже, – обиделся Кузаков, но не удержался, ощупал нос. – Как с таким характером живешь? Смотри, выпросишь, укоротят тебе язык.

– Знаешь, а я раздумал давать тебе соль. Вдруг не вернешь, вам, подлецам, веры нет.

– Да как ты… Ладно, обойдусь! Но ты еще вспомнишь об этом. Собаку попридержи.

– Да Полкан не укусит, побоится заразиться.

Закрыв за Кузаковым калитку и вернувшись в дом, Хорошев крикнул:

– Вылазь!

И только из подпола показалась голова Алексеева, сказал:

– Влипли мы, брат. Валенки твои не убрали. У меня, беспалого, они вон какие маленькие. А тебе Михаил свои самоходы вручил. Кузаков от радости аж залыбился, как их увидел. И где я прокололся, что этот черт меня заподозрил?

– Все, я ухожу. Не хватало только, чтобы ты из-за меня пострадал.

– Иди к Николаю, он у Бердникова в поварке обитает. Но под утро снова ко мне переберешься. Ружье забери.

– А как ты? Про валенки обязательно спросят.

– За меня не боись, свои поставлю, в которых во двор выхожу. Ты иди, пока время есть. За баней тропинка, так задами и дойдешь до Бердникова.

Алексеев огибал баню, когда злобно залаял Полкан, и тревога за Хорошева охватила Алексеева.

А Хорошев, не торопясь, вышел на крыльцо, крикнул:

– Это кто в такой мороз шляется?

– Открывай, НКВД.

– Сейчас Полкана привяжу.

Только открыл калитку, как, отталкивая его, двое быстро прошли в сторону бани, а один – это был Плюснин – прошагал в дом и сразу посмотрел на печь, где стояли валенки. Хорошев это заметил и злорадно подумал – шиш вам.

– Никого у себя не прячешь?

– Кто бы спрятал меня от такой жизни.

– А чем тебе такая жизнь не нравится? – недобро сузил глаза Плюснин.

– Так столько лет маюсь без бабы, столько лет баб не тискал, забыл уже, где, что у них.

Плюснин по-хозяйски прошелся по дому.

– Сколько Алексеев заплатил за постой?

– Какой Алексеев?

– С огнем играешь, Хорошев, говори, где прятал Алексеева?

– Я – Алексеева? Да вы хоть кого в деревне спросите, как я к нему отношусь, всегда был против его женитьбы на фашистке. Так ему при всех и сказал. Сказал, что ей плевать на него, просто сытно жрать захотела.

Вошли двое, что оставались на дворе. Плюснин приказал:

– Хорошенько осмотрите дом. Нет ли чего подозрительного?

Семен начал ходить за сотрудниками, как привязанный, и один из них не выдержал:

– Чего надо?

– Смотрю, вдруг чего найдете.

– А по зубам не хочешь?

Когда уходили, Плюснин с силой ударил Хорошева в солнечное сплетение и, как только тот согнулся, ударил кулаком в лицо.

– За что? – чуть не плача от боли, прохрипел Хорошев.

– Много говоришь, попридержи язык или хуже будет, – Плюснин пнул лежащего Хорошева и повернулся к своим. – Пошли.

Дверь за собой не закрыли, и Хорошев услышал, как Плюснин сказал:

– Я к Алексеевым, а вы к Николаю Соловьеву. Но, думаю, нет Алексеева в деревне. Напутал что-то Кузаков.

Изба порядком выстудилась, прежде чем Хорошев отдышался и закрыл дверь. Предупредить Алексеева он не мог, не успевал.

Алексеев подходил уже к дому Бердниковых, как из проулка показалась женщина, отступать было поздно, да и куда, и Алексеев продолжил путь. Женщину узнал сразу – Усманова Галина. Да и она узнала его, но не удивилась, словно было в порядке вещей, что беглый арестант спокойно разгуливает по селу.

– Добрый вечер, Ганя! Не к Соловьеву ли направился?

– Здравствуй, Галина! К нему.

– Не ходил бы. Два раза тебя там искали. В поварке-то места – топчан да стол. Так они у Бердникова все перерыли, осмотрели.

Алексеев задумался, его приютили бы многие, но не хотелось никого подставлять, хватит того, что сделали с Михаилом.

– Вот что, – словно разгадав его мысли, предложила Усманова, – пошли в клуб. Сейчас кино начнется, «Чапаев». Я дверь за сценой открою, посидишь там, пока кино идет. А я потом зайду к Николаю, скажу, чтоб в клуб шел.

Алексееву оставалось только согласиться.

– Хорошо. Скажите Николаю, я завтра ухожу, пусть патроны захватит. Он знает, какие.

Сидел на сцене с той стороны экрана, смотрел на Чапаева, а вспоминал отца. И в который раз подумал, сколько жизней погублено ради всеобщего счастья, неужели все повернется вспять? Сколько будет длиться всевластие НКВД? Сколько лет он будет по другую сторону экрана?

Однако вскоре фильм захватил его, хоть и смотрел «Чапаева» не в первый раз… И вместе со всеми затаил дыхание, когда комдив переплывал реку под градом пуль…

Кино кончилось, в зале загудели, задвигали скамейками. Скоро все стихло. Зрители ушли, киномеханик потушил свет… Слышно было, как он топтался на крыльце, вешая замок.

Алексеев прошелся по сцене, глянул в темный зал и вспомнил, как они целовались с Мартой в спектакле, тогда казалось, что впереди их ждет только хорошее… Пусть он в бегах, путь они разлучены с Мартой, но никто не сможет уничтожить их любовь. Никто! Алексеев поднял руки и крикнул:

– Я люблю Марту!

– Я люблю Марту! – отозвалось под потолком.

– Я люблю Марту! – снова крикнул Алексеев, и снова слова эти эхом прозвучали в зале.

– Я люблю Марту, и у нас скоро родится сын, мы назовем его Семеном, в честь моего отца. Я научу сына охотиться, понимать язык леса, уважать обычаи своего народа. Он вырастет сильным и смелым. А потом у нас родится дочка, она будет такая же красивая, как Марта. У нас будет дружная семья и жить мы будем долго и счастливо…

В дверь постучали… Алексеев открыл, не спрашивая, в проем протиснулся Николай, одной рукой крепко обнял его:

– Живой?

– Как видишь.

Николай снял с плеча рюкзак.

– Здесь патроны и кое-что из еды.

– Спасибо!

– Значит, завтра уходишь. Правильно. Пусть все утихнет. Сегодня эти снова к нам приходили. Угрожали: сделаем то же самое, что и с братом. Скоты!

– Если бы знал, ни за что бы не зашел к Михаилу.

– Ладно. Не вини себя. Кто думал, что они на такое способны. Михаил ведь не простой человек, видел же, сколько у него орденов.

– Да они отца родного не пожалеют, если прикажут.

– Как дальше думаешь жить? Не будешь ведь прятаться до конца жизни. Может, летом тебе уехать подальше?

– Не смогу я без мамы, без Марты. Тут хоть в полгода раз, да увижу их. И потом, в НКВД умеют работать, везде достанут. Они недавно полицая вычислили, с самой Украины убежал. Конечно, я еще подумаю, уезжать или нет, а может, стоит явиться с повинной, не здесь, а в Якутске. Есть у меня одна бумага, Марте отдал на хранение, там следователь за меня написал признательные показания и дает совет, чтоб переписал, ничего не меняя, иначе изобьют. Так что антисоветчину мне не припишут. Но доказать, что на охоте выстрел был случайным, я не смогу, и Ножигов, и Сомов свидетельствуют против. В общем, я на перепутье. Но до осени точно – никуда из этих мест.

– Ты скажи, где скрываться будешь. Может, загляну как-нибудь. Да и мало ли что. Марте летом рожать.

– Ты прав, – и Алексеев обстоятельно объяснил, как добраться до зимовья Горохова.

Уходил Алексеев из села следующей ночью. И также, как и в день возвращения, пошел густой пушистый снег. И Алексеев невольно подумал, не дед ли делает все это.

Скатился с косогора до самых торосов, оглянулся, но село скрылось за снежной завесой, и, как ни вглядывался он, что-либо разглядеть не удалось, и Алексеев, как никогда, почувствовал свое одиночество. Захотел вернуться, еще раз глянуть на дом, обнять Марту, но он лишь поправил на плече лямку от санок и размеренными шагами покатил вдоль торосов. Зачем лишний раз тревожить Марту, она и так не сдержала слез, провожая его.

Усилившийся ветер толкал в спину, помогая идти, но Алексеев не убыстрял шаги, спешить было некуда.

К зимовью Горохова подошел под утро, сразу обнаружил пропажу – не было бурок и шапки Усачева. Выходит, не зря дед предупредил об опасности. А вдруг им вздумается нагрянуть сюда снова? Придется рисковать, ему просто некуда идти. Летом можно соорудить убежище в укромном месте, но до лета еще так далеко.

Долго сидел в темном, холодном зимовье, не хотелось даже шевелиться, и в этой гробовой тишине явственно услышал шаги. Быстро зарядил ружье и вроде бы бесшумно открыл дверь, но стоявший неподалеку сохатый настороженно поднял могучую красивую голову. Находился он на расстоянии выстрела, и убей его Алексеев, мяса хватило бы до самого лета. Но Алексеев разумно рассудил: если он убьет лося, то чем будет заниматься остальные дни, месяцы, ведь надобность в охоте отпадет. И он, отложив ружье, любовался лесным великаном, пока тот не скрылся за деревьями. После чего растопил печурку и начал распаковывать поклажу.

Такая жизнь была для него привычной, охотясь с дядей, ютились точно в такой же избушке, но тогда в их действиях был смысл, азарт. Теперь он действовал, словно по принуждению, и когда ставил петли, и когда скрадывал косуль.

Вечерами в который раз перечитывал Пушкина и Кулаковского, других книг не было, и вспоминал, вспоминал каждую минуту, прожитую с Мартой, каждую минуту со дня знакомства.

А время, пусть и медленно, двигалось вперед, холодный февраль сменился неожиданно теплым, солнечным мартом, снег осел, на открытых местах появился наст.

А где-то в середине месяца Алексееву приснилась Марта, она что-то пыталась сказать ему, и было непонятно, то ли просила о помощи, то ли хотела сообщить что-то другое. И он неделю ходил сам не свой, а потом не вытерпел и вечером двинулся в Красное. План его был прост. У Бармалевых, они жили рядом с Кузаковым, был большой хлев с сеновалом под крышей. В свое время Алексеев помогал Бармалеву менять прохудившуюся крышу и запомнил, что с сеновала хорошо видно крыльцо его дома и дорогу, по которой Марта ходит на работу.

К селу от реки поднялся напротив метеостанции, стояла она на самом краю, и лесоучастовские дома до сих пор не осмелились к ней приблизиться. Обогнул метеоплощадку и по заплоту, он почти прижимался к хлеву, забрался на сеновал. Долго ждать не пришлось. Только, прогоняя ночь, в село вползли серые сумерки, как во дворе загремела ведром Бармалева, и тут же, словно сговорившись, показалась на родном крыльце Матрена Платоновна. И половина тяжести упала с сердца Алексеева – с матерью было все в порядке. Теперь надо было ждать, когда пойдет на работу Марта.

Он никогда не смотрел на Марту со стороны, и когда она появилась, прихрамывая, на дороге – в ватных штанах, телогрейке, шапке, завязанной под подбородком, Алексеева охватила жалость, нежность к жене, и он, забыв, где находится, громко произнес:

– Человечек ты мой маленький!

И ведь не сказала, что ее заставляли отказаться от мужа, об этом он узнал от Семена Хорошева. И такую маленькую, хрупкую, сапогами…

Он следил за Мартой, шел мысленно с ней до самого соснового леска, служившего границей между селом и лесоучастком. И еще долго смотрел в ту сторону…

А когда снова глянул на дорогу, увидал Хорошева. Тот шел, на мгновение задерживая каждый шаг, словно отмерял пройденное расстояние – сказывалась беспалость. Овчинный полушубок, несмотря на утренний мороз, распахнут и видна ватная безрукавка, и вообще имел Хорошев вид бойцовский, словно с утра был готов перессориться со всем селом.

Когда прощались, Хорошев сказал:

– Не буду спрашивать, где ты схоронишься. Я не Михаил, боюсь, не выдержу. Но вот этот синяк, – он большим пальцем указал на опухшее лицо, – мне, как медаль, хоть немного, но отомстил им за Михаила. Не дал тебя поймать.

Интересно, вдруг подумал Алексеев, а как отреагировали бы другие односельчане, узнав правду о творящемся беззаконии. Тот же Слепченко, спешащий в школу, учить детей истории? Или вот Красноштанов, начальник почты? Новоселова? Что-то легко оделась сегодня. Братья Говорины и дед Анкудинов? Что подумали бы они, что сказали? Что изменилось бы в стране, узнай весь народ об этом? Пожалуй, кто-то не поверил бы, а кто-то не захотел бы поверить, а кто-нибудь сказал, правильно делают, надо держать всех в страхе. И дальше все покатилось бы по-прежнему. Как сказал Хорошев – мы, народ, представляем из себя ноль без палочки. Однако Михаил да и сам Хорошев доказывают обратное.

А может, и хорошо, что люди не знают всей правды, иначе трудности, что им пришлось вынести, показались бы напрасными. Ведь только вера в светлое будущее придает всем силы – не нам оно достанется, так детям. И если не будет веры, то как жить, ради чего работать? Как жить ему, Алексееву, на своей шкуре познавшему правду?

Пока ждал темноты, промерз до костей, хоть и зарылся в сено. Слез с сеновала, когда во многих домах потушили свет и позакрывали ставни – хотел исключить даже малейшую возможность увидеть его кем-либо из селян. Пусть все думают, что он давным-давно в чужих краях. Но совсем забыл про метеостанцию, работники которой ходили смотреть приборы через каждые два часа. И безбоязненно обходя метеоплощадку, был внезапно освещен фонарем, и женский голос спросил:

– Кто здесь?

– Я, Алексеев. Здравствуй, Галина!

– Здравствуй! Маму проведывал?

– Со стороны глянул. Как она?

– С сердцем у нее было плохо, в больнице лежала. Вчера выписали.

– Долго лежала?

– С неделю. Точно не помню.

– А как ты живешь, как дети?

– Перебиваемся, как и все. Миля с Владиком сильно переболели, но, слава Богу, поправились.

– Пожалуйста, никому, что меня видела.

– Это само собой.

– Ну, я пошел.

– Счастливого пути!

Алексеев обогнул площадку и покатил к реке. Значит, не зря он видел во сне пытавшуюся докричаться до него Марту. Вот и по матери ударили через него. Хорошо, рядом с ней Марта и Августа Генриховна. А он, единственный сын, не сможет ей помочь, упади она ничком – не поддержит за лоб, упади она навзничь – не поддержит за затылок.

Апрель начался продолжительными снегопадами, а потом до середины месяца стояли морозы. Но, как обычно бывает в Якутии, погода сменилась в одночасье. Снег таял на глазах. И Алексеев большую часть времени проводил на свежем воздухе, сидел, привалившись спиной к стене избушки, закрыв глаза и подставив лицо солнцу, или бродил по лесу, выедая вытаявшую из-под снега бруснику.

Прилетели трясогузки, извещая – наступило короткое якутское лето. Появились и чирки, увидел стайку на образовавшемся озерке, но стрелять не стал, негде было хранить. И первого мая, с помощью ножа и топора, начал копать яму для ледника. Потратил на это несколько дней.

Каждое утро Алексеев начинал с того, что делал насечку на стене, отмечая новый день. Утро пятого мая не стало исключением, и вот когда он начал вырезать насечку, услышал шаги… Тут же схватил ружье, он держал его постоянно заряженным, и, приоткрыв дверь, выглянул… Шаги приближались. Пригибаясь, Алексеев обогнул зимовье и … облегченно вздохнул – Николай. Но тут же появилась тревога. Что-то случилось с мамой, Мартой?

Николай подошел ближе, и по его лицу Алексеев понял – случилось. Обнялись. И Николай, прокашлявшись, очищая горло, словно слова, которые он собирался сказать, не хотели выходить, произнес с хрипотой:

– Матрена Платоновна умерла.

Алексеев крепко зажмурил глаза, постоял так и спросил:

– Похороны когда?

– Завтра. Конечно, тебе в село нельзя, но все равно решили сообщить. Едва через реку перешел…

– Я должен ее увидеть, должен проводить маму в последний путь.

– Но там обязательно будет НКВД.

– Я должен попрощаться с мамой. И я это сделаю.

– Мы так и подумали. Я попросил Усманову Галину, она принесла из клуба седой парик, усы и брови. А я разжился одеждой сторожа Слепцова, вы с ним одного роста. У жены его выпросил, у тети Дарьи, сказал, для хорошего дела надо. Клей для усов тоже принес.

– Как мама умерла?

– Сердце. Ушла доить корову и долго не возвращалась, Августа Генриховна забеспокоилась, пошла и …

– Марта знает, что ты ко мне направился?

– Нет. Решили не беспокоить. Слушай, у тебя есть что пожевать? Я же со вчерашнего вечера к тебе добираюсь. Лена вот-вот проснется, большие забереги, по всей реке промоины, вода в них так и бурлит, пришлось лодку с собой тащить. Иду и думаю, вот провалюсь под лед, а как потом в лодку заберусь с одной рукой? Но удачно перешел, а тут сначала мимо проскочил, потом вспомнил про сосну с «ведьминым помелом», и от нее уже точно сюда вышел.

В зимовье Николай достал из заплечного мешка каравай.

– Вот прихватил, у тебя, наверное, сухари давно кончились. Ни хрена здесь не вижу, пошли на природу.

Пристраиваясь возле зимовья, Николай достал бутылку:

– Помянем Матрену Платоновну. Пусть земля ей будет пухом. Она мне как вторая мать была.

А ведь это я убил маму, приблизил ее смерть, подумал Алексеев. Скольким людям я еще принесу горе. Бабушка прожила девяносто лет, столько могла бы и мама, если бы я был рядом. Он выпил водку, не чувствуя ее горечи, и резко поднялся.

– Ты ешь, я пройдусь немного. Мне надо побыть одному.

Обычно, когда Алексеев входил в лес, все заботы, тревоги оставались позади, лес отталкивал их, не впускал на свою территорию, но сегодня и он был бессилен…

Перед тем как идти в Красное, Алексеев облачился в одежду Слепцова, нахлобучил парик, приклеил седые брови и усы.

– Вылитый Слепцов, – одобрил Николай, – только колени при ходьбе подгибай маленько, ты же старик, и чуть-чуть горбись. А руки за спину, вот так. Надо еще палку подобрать, с ней точно за старика примут.

Вышли к Лене, и Алексеев почувствовал дыхание реки, готовой вот-вот взломать лед, огромные забереги с обеих сторон, словно открытые ворота.

Лодку в темноте нашли не сразу, лишь когда Николай вспомнил, что на берегу был плитняк. Алексеев сразу повел куда надо.

Перебрались на тот берег без помех, да промоины сами напоминали о себе шумом нетерпеливой воды. Переплыли забереги, вытащили лодку на берег.

– После такого дела надо закурить, – Николай уселся на нос лодки. – Пойду на конный двор, возьму у Хорошева лошадь, он теперь на конном работает, и отвезу лодку. Оставлять на берегу нельзя, к утру точно Лена тронется. Ты, Ганя, поосторожней, сильно на глаза не лезь. Я к похоронам подойду. И не забывай, ты старик.

– Не забуду, – Алексеев тронул за плечо Николая и направился в сторону дома.

Подошел к калитке и долго стоял, держась за нее, не верилось, что больше никогда мать не встретит его, никогда он не услышит ее голос…

Вошел в дом, пересек кухню и остановился возле открытых дверей комнаты. Гроб с матерью стоял на табуретках, с двух сторон сидели старухи, и с ними Марта. Алексееву хотелось припасть к матери, но он лишь коснулся ее ног и, чувствуя, что расплачется, вышел. Марта последовала за ним:

– Дедушка, вы, наверное, с Нахоры? Чаю хотите?

Алексеев молча кивнул.

– Пойдемте в поварку. Мы в доме не топим, сами понимаете, нельзя чтоб было тепло.

В поварке Марта наощупь нашла спички, зажгла лампу.

– Садитесь, чай только что вскипел. Вам крепкого налить?

– Угу, – Алексеев не знал, открываться Марте или нет?

– Вот, пожалуйста, ваш чай. Кушайте, еда на столе.

Алексеев протянул руку к чашке с чаем, и тут же Марта, нагибаясь и заглядывая ему в лицо, произнесла удивленно-радостно:

– Ганя? Ганя, милый! Я знала, что ты придешь… Знала! Ганя! – Марта заплакала. – Я была на работе, пришла, а тут…

Алексеев встал, задернул на окне занавеску, обнял Марту.

– Марта, ты-то как? Как здоровье?

– Пока все хорошо.

– Скоро? – Алексеев осторожно погладил ее выпирающий живот.

– В июне.

– Я обязательно приду.

– Ты кого хочешь, мальчика или девочку?

– И мальчика и девочку. Если будет девочка, пусть походит на тебя.

– А мальчик на тебя. Мария сказала, возле комендатуры видела машину НКВД. Я боюсь за тебя.

– Ты, главное, на людях не смотри на меня. А я с мамой попрощаюсь, и тут же уйду.

– Боже, как я по тебе соскучилась, – Марта поцеловала Алексеева, провела ладонью по его лицу. – Похудел-то как. Ты ешь, а я пойду, вдруг кто следит. Все бы отдала, чтобы посидеть с тобой, поговорить.

Марта вышла. Алексеев нехотя поел, потушил лампу и лег на топчан. Через некоторое время появились старухи и Марта.

– Кто такой? – поинтересовалась одна из старух.

– Родственник из Нахоры.

– Умаялся, бедный, как он реку не побоялся перейти, с часу на час тронется. Поди, ветку с собой тащил.

Марта вскоре ушла, и старухи заговорили наперебой, жалели Матрену Платоновну, Марту, вспоминали Алексеева… Под их говор Алексеев и уснул. Проснулся от крика:

– Ледоход начался!

Было уже светло, солнечный луч, найдя щель между занавесками, уткнулся в противоположную стену, и был он такой плотный, осязаемый, что Алексеев подумал – хоть портянки на нем суши.

Алексеев вышел со двора, глянул на реку, это был еще не ледоход, а подвижка, огромные, не порушенные поля медленно, с остановками, двигались по течению.

Вовремя они с Николаем перешли реку, а вот вернуться он уже не сможет. Год назад он спас Модуна, тогда он был уважаемым человеком и был счастлив любовью к Марте. Модун убит, он враг народа, мама умерла, осталась любовь к Марте. Единственное, что держит его на этой земле.

Он вернулся во двор, присел на лавочку возле поварки, обхватил обеими руками палку и прижался к ней щекой, так всегда делал его дед. Несколько раз из дома выходила Марта, переваливаясь, словно утка, и Алексеев видел, как тяжело ей с больной ногой носить такой большой живот. Как она, бедная, управляется на работе?

Скоро начали стекаться односельчане, и он чувствовал себя не совсем уверенно под их взглядами. Но тут подошла тетя Дарья, мать Маайыс и жена Слепцова, и заговорила по-якутски, не называя его по имени, хоть и узнала, да и как не узнать, одежда-то ее мужа. Подошла специально, чтобы отвлечь от него внимание, одиноко стоящий человек вызывает подозрение.

Появился Кузаков, внимательно оглядел присутствующих, на Алексеева и жену Слепцова даже не обратил внимания. Терся среди собравшихся и незнакомый мужчина, Алексеев мог поклясться, что видел его в райотделе НКВД. Мужчина вскоре ушел, а Кузаков остался.

Слепцова так и стояла рядом с Алексеевым, пока не вынесли гроб и траурная процессия не потянулась к кладбищу. Лишь один человек, оглядываясь, двинулся в обратном направлении – завклубом Еремин. Он Алексеева узнал по парику, так как делал его самолично. И сейчас спешил в комендатуру, где остановились сотрудники НКВД. С Алексеевым Еремин был всегда в дружеских отношениях и считал его хорошим артистом, но, как настоящий советский человек, считал своим долгом сообщить в органы о появлении Алексеева в селе.

Выслушав Еремина, Плюснин покачал головой:

– Все же где-то рядом скрывался. Смелый человек, не каждый отважился бы прийти. Брать будем со стороны леса, иначе уйдет. Ищи потом в тайге.

Гроб уже забрасывали землей, как к Алексееву подошел Николай:

– Уходи, в лесу НКВД.

Алексеев оглянулся, увидел вдалеке знакомую форму и побежал в сторону реки. Остановил голос жены:

– Ганя!

Марта подошла, прошептала:

– Я с тобой. Я боюсь оставаться. Меня арестуют, будут бить. Я не хочу в тюрьму!

– Но как же ребенок?

– Они убьют ребенка! Или отберут. Я с тобой! Я не останусь!

Алексеев взял жену за руку:

– Попробуем перейти Лену, а там – в Нахору. Пока ледоход, поживешь у Гороховых, после что-нибудь придумаем.

Марте было тяжело бежать, а расстояние между ними и преследователями быстро сокращалось. Стрелять Плюснин сотоварищи не мог, Марту и Алексеева загораживали бегущие следом односельчане. Отстала лишь Августа Генриховна, тяжело переставляя больные ноги и вытянув вперед руки, словно умоляя подождать ее, она брела по полю, что отделяло кладбище от села.

А по реке вовсю шел ледоход, однако отступать было некуда, они спустились к реке, Алексеев помог Марте взобраться на вытолкнутую на берег льдину. С нее перебрались на проплывающую мимо…

С берега кричали:

– Стоять! Назад! Будем стрелять!

Алексеев с Мартой перебрались на третью льдину, когда раздались выстрелы. И они тут же легли, Алексеев – со стороны берега, прикрывая собой Марту…

Августа Генриховна, услышав выстрелы, упала на колени, крепко зажав ладонями уши…

А выстрелы продолжались. Глаза всех были прикованы к плывущим на льдине.

– Боже, живы ли они? – причитала Новоселова.

– Врешь, не возьмешь! – сжимая кулаки, шептал Хорошев.

А льдину относило от берега все дальше и дальше, другие льдины налетали на нее, громоздились, но она, уменьшаясь, в размерах, упрямо летела вперед… Стрельба прекратилась.

– Двигаются или нет? – спросил кто-то в толпе.

– А зачем им двигаться, выдавать себя? – ответил Хорошев. – Вот отплывут подальше…

Все ждали, нанесет ли льдину на приверх острова, тогда конец, но льдина обогнула остров и скрылась из виду.

Льдина исчезла, но деревенские не расходились, словно на что-то надеялись.

Мимо, чувствуя неприязнь, молча прошли злые эмгэбэшники.

– Не пойму, чего Марта полезла на льдину? Пришли не за ней, за Ганей. С таким животом дома надо сидеть, – нарушила молчание Новосёлова.

– Пришли не за ней, а вот ушли бы с Мартой. Увели бы за укрывательство преступника, – зло ответил Хорошев. – Правильно сделала, что ушла с Ганей. Вместе так вместе.

– Как теперь Августа Генриховна жить одна будет? Ведь еле ноги передвигает.

– А зачем ей одной жить? Николай, – окликнул Хорошев Соловьёва, – переезжай с Марией. И Августе будет хорошо, и у вас крыша над головой. Чего ютиться в поварке? Ганя был бы не против.

– Верно! – обрадовалась Новикова и оглядела собравшихся. – А где Августа? На кладбище она была.

– Поди, не дошла еще, с ее-то ногами.

– Сейчас найдем. – уверенно сказал Хорошев. – Николай, за мной.

Отошли немного, и Хорошев шепнул:

– Это завклубом Еремин на Ганю донес. Я видел, когда шли к кладбищу, он в сторону лесоучастка торопился. Но ничего плохого не подумал. Вроде нормальный мужик был.

– Он и сейчас нормальный, и вообще мужик что надо, всю войну в разведке. Это мы с тобой знаем: Ганя невиновен, ни за что изувечили Михаила, ни за что избили Марту. А Ерёмин – сказали, Ганя виноват, преступник, он и побежал, потому как поверил им, да и как не поверить. И мы верили, пока самих не коснулось. Вот и Ерёмин убежден, что поступил правильно, и зла у меня на него нет.

– Выходит ненормальные – это мы.

– Я, когда с фронта пришел, думал, фашистам хребет переломили, теперь заживем. Каждый день как праздник был. А сейчас голова от мыслей раскалывается, лучше бы не знал ничего. У Михаила спрашивал, может такое только у нас в районе? Так надо в область писать, в Москву. А он, везде, мол, такое, уж больно нагло вели себя эти, словно нет над ними никакой власти. Вот как теперь жить?

– А как жили так и жить. Вечного ничего нет, придут к власти другие люди, дадут этим по шапке.

– Не верится что-то.

– А ты верь. Обратил внимание, какая крепкая льдина, на которой Ганя с Мартой? Летела как ледокол. Хорошо, что её тем берегом понесло, глядишь, вытолкает где.

– Да на той стороне до самой Мачи нет ни одного селения. А у них ни еды, ни спичек. А если ранены? Кто поможет?

– Ничего, им лишь бы на берег выбраться, а там Ганя что-нибудь придумает, он же охотник.

– Жил человек, никому не мешал, ну, полюбил немку. Он что, хуже от этого стал? Такие, как он, не меняются, я его в школе приметил, маленький, а в обиду себя не дает. Тогда и начал его приемам учить, мне их дядя показал, он на границе служил. Да ты видел его. Ганя мне как брат был. Да чё я о нем, как о мертвом говорю. Может, он ещё нас переживет…

– Николай, – догнала их Мария, – ушёл и ничего не сказал.

– Мы за Августой Генриховной. Предлагают нам к ней перебраться, в Ганин дом. Ты согласна?

– Конечно!

Августа Генриховна стояла на коленях, увидев Марию, протянула к ней руки:

– Марта? Где Марта?

– Они с Ганей уплыли на льдине.

– Уплыли? Я хочу посмотреть.

– Их уже не видно, они уплыли за остров. Пойдёмте домой.

– Марта живая? Да? Я слышала – стреляли.

– Живая. Я говорю, уплыли.

– Я ведь еще увижу её?

– Обязательно.

Николай с Хорошевым помогли Августе Генриховне подняться, взяли под руки, но далеко не ушли, дорогу преградил Плюснин, рядом с ним стоял сержант, держа винтовку наизготове.

– Соловьёв и Хорошев следуйте за мной!

– Дайте довести женщину до дома, она идти не может.

– Не может идти, пусть ползет, – изрытое оспинками лицо Плюснина расплылось от улыбки. – Следуйте за мной или применю оружие. Вперёд!

В комендатуре, сидя под портретом Сталина, их уже ждал Усачёв.

– Явились! Вы даже не представляете, что вас ждет. Поэтому советую сразу же дать признательные показания. Кто из вас помогал Алексееву?

– Вопрос непонятен. Про какую помощь вы говорите? – оглядывал комендатуру Хорошев.

Усачев вышел из-за стола, вплотную приблизился к Хорошеву:

– Дурочку из себя корчишь? Доиграешься! Жить надоело? Я спрашиваю, кто из вас сообщил Алексееву, что у него умерла мать, кто помог ему перебраться через реку, кто дал ему одежду, усы и бороду?

– Теперь понятно. Только я Алексеева увидел, когда они с Мартой на льдине были.

– А что ты скажешь, Соловьёв?

– Мне нечего говорить.

– Твой брат тоже молчал, и домолчался.

Николай резко поднял руку, словно замахивался, и Усачёв испуганно отпрянул. Схватился за кобуру и Плюснин, но Николай лишь снял кепку, стукнул её об колено и снова воодрузил на место.

– Какая помощь, куда мне с одной рукой?

Усачев красный, злой за свой испуг, ткнул пальцем в грудь Хорошева:

– Ты увозил с берега лодку Соловьёва?

– Было такое дело. И его лодку, и Бармалёвых, и Смольниковых, и Калашниковых. Просят люди, как откажешь. Ледоход.

– Смольниковым и Калашниковым ты отвез лодки месяц назад. А лодку Соловьёва сегодня утром, перед самым ледоходом. Так?

– Когда попросил, тогда и отвез.

– Соловьёв, почему ты не увез лодку с берега раньше?

– Просто руки не доходили. Рука.

– На днище твоей лодки царапины, а у других лодок этого нет. Как это объяснишь?

– Я свою лодку последний раз до войны смолил, а за лето сколько раз её на берег да с берега тащишь.

– Значит, не хочешь говорить, – Усачёв постучал кулаком правой руки в ладонь левой. – Давайте свидетеля и понятых.

Плюснин открыл дверь, крикнул:

– Веди!

Вошёл Кузаков, испуганно глянул на Усачева, следом вошли братья Балаевы, подталкиваемые милиционером.

– Понятые, сейчас мы произведем опознание, будьте внимательны. Кузаков, ты утверждаешь, что этой ночью видел двух людей, идущих с лодкой с той стороны реки. Здесь этот человек?

– Да.

– Укажи.

– Вот, – показал Кузаков на Соловьёва. – Это он.

– Что теперь скажешь, Соловьёв?

– Пусть сначала Кузаков укажет, в каком месте я выбрался с лодкой на берег.

– Напротив твоего дома, – быстро ответил Кузаков. – Я как раз вышел из дома на Лену глянуть.

Лицо Усачёва искривилось, словно от сильной зубной боли:

– Свидетель, вы не обязаны отвечать на вопросы подозреваемого.

– Я не знал.

– Лодка всю зиму простояла напротив дома Егора Васильевича Бердникова. Хорошев оттуда лодку и увез, Бердников может подтвердить. И видеть Кузаков ничего не мог, его дом на другом краю села.

– Да, Сергей, врать ты горазд, чего на человека клевету возводишь? – Старший из Балаевых укоризненно покачал головой. – Откуда ты такой на свет появился?

– Всё! Уведите свидетеля. Понятые тоже свободны. А вы… из села никуда не уезжать. Пока я вас отпускаю. Но тюрьмы вам не избежать. Идите!

Уже на крыльце, закрыв за собой дверь, услышали:

– Ты что, не мог этого дурака как следует подготовить?

– А кто знал, что Соловьёв ему этот вопрос задаст?

– Ничего, мы их еще прижмём.

Заговорили, лишь когда отошли от комендатуры на приличное расстояние:

– Я думал, ты его ударишь.

– Хотел.

– Тогда нас там бы и прибили. Я не буду спрашивать, ты помог Гане или кто другой. Но если ты, то молодец! Ладно я на конный. Смотри, Усманову ведут. Её– то за что?

– Будут пытать, кто дал Гане парик, усы и бороду.

– А она причем?

– Играет в художественной самодеятельности, вот и думают, что могла знать, где Еремин держал этот парик.

– Там кроме неё, еще куча народа играет. Почему с неё начали? Допрашивали бы Ножигова.

– Это у них надо спросить. Я побежал, а то Мария беспокоится.

– Давай.

На душе у Николая было тревожно. Почему именно Усманова, неужели кто видел, как она брала парик. Если Усманова скажет, что передала парик усы и бороду ему, то с ним сделают то же самое, что и с Михаилом. И что делать? Бежать из села? Надо предупредить тётку Дарью, вдруг нагрянут к ней, спросят, не давала ли кому одежду мужа.

Только бы Усманова не проговорилась на допросе. Если придут за ним, так просто он не дастся…

Усманову ввели в комендатуру, и Усачев, сцепив руки за спиной и покачиваясь на носках, спросил:

– Не догадываетесь, зачем вас вызвали?

– Откуда мне знать.

– У вас трое детей. Сколько старшей?

– Одиннадцать.

– А младшему, если не ошибаюсь, четыре. Так?

– Четыре.

– Что же вы их сиротами оставляете?

– Как оставляю? Я умирать не собираюсь.

– А так! – Закричал в лицо Усмановой Усачёв. – Сгниёшь в тюрьме за помощь преступнику. И детей своих больше не увидишь, увезём тебя прямо отсюда в район. А их в детдом под чужой фамилией.

– Как же так, – растерянно проговорила Усманова, – За что?

– Быстро говори, кому передала парик?

– Какой парик. У меня отродясь париков не было.

– Придуриваешься? А вот Николай Соловьёв утверждает, что парик ему передала ты.

– Врет Соловьёв, ничего я ему не передавала.

– А Еремин сказал, что позавчера в клуб заходила только Усманова. Заходила?

– Да, брала в библиотеке книги. Разве нельзя?

– Умничаешь? Посмотрим, как ты заговоришь, когда на допросе в МГБ тебе все зубы выбьют. Ведь это ты взяла в клубе усы и парик для Алексеева и передала Соловьёву. Пойми, твоя вина небольшая, скажешь, не знала для чего Соловьеву нужен парик и всё, ты свободна. Не ты ведь его передала Алексееву? Не ты? Виноват тот, кто это сделал. Так зачем тебе идти в тюрьму за других? А Николай Соловьев и так сядет, выдашь ты его или нет. Скажи, и мы отпустим тебя к детям, иначе ты их больше никогда не увидишь. Кому ты передала парик?

– Не брала я никакой парик. Вы спросите других, в клубе полно народу было.

– Ладно, не хочешь о детях думать, твое дело. Плюснин, забирай ее и в район.

– Пошли, – потянул Плюснин Усманову за руку.

– Вы не имеете право, я не поеду.

– Поедешь. – Плюснин силой вывел плачущую Усманову из комендатуры и подвел к машине. – Залезай!

– Я не поеду! Не поеду! У меня дети голодные!

– У тебя есть возможность остаться, – крикнул с крыльца Усачев. – Кому ты отдала парик?

– Не видела я никакого парика!

– Грузите.

Плачущую Усманову втолкнули в газик, и машина сорвалась с места… Сделала небольшой круг по лесоучастку и вернулась к комендатуре.

– Выходи. – открыл дверцу Плюснин. – Но запомни, мы еще встретимся.

Глядя вслед плачущей Усмановой, Усачев сел на крыльцо, схватился за голову:

– Если парик из клуба вынесла она, то я не знаю. Они что тут – все железные? И кто для них Алексеев? Ведь знали, что помогая ему, совершают преступление. Не понимаю.

– Кого теперь на допрос? – спросил Плюснин, захлопывая дверцу газика.

– Сначала сделаем обыск в доме Алексеева, он одну бумагу прихватил, которая меня очень даже касается. А потом приведешь эту, из магазина… Новоселову. Но вряд ли она что знает. За ней тех, кто был позавчера в клубе, этих, из самодеятельности. Чёрт! Ведь Алексеев был почти у нас в руках.

– Кто знал, что он на льдине укатит? И жену за собой потащил. Это же верная смерть. Не хотел больше к нам попадаться. Ты звонил Боровикову?

– Ты бы слышал, как он орал. Выпрут меня из МГБ. Алексеев своей смертью отомстил мне. Боровиков, правда, посоветовал оповестить участковых, чтоб после ледохода проверили деревни, не появились ли новые жильцы. Но я думаю, Алексеев с Мартой давно на том свете.

Усачев ошибся. Алексеев был жив, хоть и тяжело ранен. Он то приходил в себя, то снова терял сознание. Марта, сорвав с головы платок, перетянула ему ногу и, разорвав его рубашку, перевязала плечо. И сидела на льдине, положив голову мужа себе на колени. Начинало темнеть.

А льдина летела, сталкиваясь с другими, подминая их но и сама уменьшаясь после каждого удара и все ближе приближаясь к берегу. Когда она с разлету ткнулась в галечный берег, Алексеев попросил:

– Иди Марта, спасай ребенка. Иди, я прошу тебя…

– Без тебя не пойду, – Марта тяжело наклонилась, обхватила сидящего мужа под мышки и потянула к берегу.

– Марта, уходи! Подумай о ребенке, а я… – Алексеев не договорил, потеряв сознание.

И не видел, как по берегу на помощь им бежал мужчина во флотском кителе и фуражке, рядом неслась большая лохматая собака, а за ними, далеко отстав, поспешала женщина. Мужчина взобрался на льдину, крикнул Марте:

– Идите! Я его унесу.

Льдина между тем, подталкиваемая соперницами, начала медленно разворачиваться, сгребая в кучу гальку. Подбежавшая женщина помогла Марте спуститься на берег и испуганно закричала:

– Игнат, быстрее, льдина поплыла!

Но льдина, прежде чем продолжить движение к океану, прокрутилась краем по берегу, словно колесо, и флотский благополучно покинул ее. Уложив Алексеева, мужчина снял фуражку, ладонью вытер со лба пот:

– Отдохнем немного. Задохся, пока бежал.

Собака, виляя хвостом, обнюхала лежащего и лизнула в лицо.

– Боцман, не лезь! Вовремя успели, – глянул вслед уплывающей льдине Игнат. – Тут без божьей помощи не обошлось, – флотский перекрестился.

То же самое проделала женщина.

– Как вас на льдину занесло? Хотя об этом позже. Помоги, Соня.

С помощью женщины он взвалил Алексеева на плечо и зашагал по направлению к виднеющемуся на косогоре дому. Женщина и Марта сразу отстали, а Боцман то шел рядом с хозяином, то возвращался к хозяйке, не зная, кому отдать предпочтение.

Когда женщины вошли в дом, хозяин стоял возле лежащего на деревянном диване Алексеева.

– Давай, мать, колдуй. Ты, девка, не волнуйся, Софья Власовна в гражданскую санитаром на фронте была. Всякого насмотрелась. И инструмент у нее кое-какой имеется. А мы ей помогать будем. Как звать-величать?

– Марта.

– А я Игнат Захарович, как жену звать – слышала. Говори, Соня, что делать.

– Опусти инструменты в кипяток.

– Это мы мигом. А ты, Марта, присядь, отдохни.

Софья Власовна вымыла руки под умывальником, помолилась на висевшие в углу иконы:

– Благослови, Господи!

Подошла к Алексееву, сняла с плеча повязку и удивленно присвистнула:

– Игнат, пулевое.

– Это становится интересным. Инструменты нести?

– Неси. И фонарь, одной лампы маловато.

Игнат Захарович зажег керосиновый фонарь, и операция началась.

Сколько длилась операция, Марта не смогла бы точно сказать – целую вечность. Несколько раз сильная боль в животе пронзала ее, но она сдерживала крик, чтобы не отвлечь Софью Власовну и, возможно, этим навредить мужу…

Но вот Софья Власовна отошла от Алексеева, вытерла со лба пот тыльной стороной ладони и глянула на него издалека взглядом, каким художники оценивают только что нарисованную ими картину.

– Всё. Игнат, больного можно перенести на кровать.

– Слушаюсь.

– Он будет жить? – охрипшим голосом спросила Марта.

– Должен. Молодой, сильный. Но точно сказать не могу, все в руках божьих. Надо молиться.

Софья Власовна вымыла руки, сняла с головы платок и, нагнувшись, погладила рыжую, полосатую кошку:

– Анфиса! Изволила проснуться? Иди, познакомься, у нас гости. Игнат, давай, пить чай. Устала, сил нет.

За столом хозяева говорили о раннем ледоходе, о том, когда ждать первый пароход, о чем-то еще, Марта слушала их краем уха, все внимание ее было приковано к комнате, где лежал Ганя. Не шевельнется ли, не скажет чего. И не сразу поняла, что Софья Власовна спрашивает у неё, когда она должна родить.

– В июне.

– Дай бог! Дай бог!

– А теперь Марта, ответь мне. Кто вы такие, от кого бежите, кто стрелял и почему? Говори как на духу. Ничего не утаивай. Чтобы мы с Софьей Власовной могли решить, как нам дальше отношения с вами строить.

– Игнат, может, Марта сначала отдохнет? Ночь на дворе.

– Уже утро, – Игнат Захарович потушил лампу. – Говори, Марта.

– Я немка. В Якутию попала как спецпереселенка, работала на лесоучастке сучкорубом. Рядом с лесоучастком село, Ганя жил там, однажды он защитил меня от собаки, познакомились.

Слушая Марту, Софья Власовна несколько раз уходила в комнату, где лежал Алексеев, и, возвращаясь, делала Марте успокаивающий жест. А Игнат Захарович не спеша набил трубку табаком и, сунув в печь лучину, раскурил от нее. И Марта сразу вспомнила Матрену Платоновну, вот так же раскуривающую трубку…

Рассказывая, Марта заново переживала произошедшее с ней и Ганей за этот год, и не раз на ее глазах навертывались слезы.

– Да, – протянул Игнат Захарович, – досталось вам.

– Что жизнь с людьми вытворяет. Сколько сил надо, чтобы вытерпеть такое. А как мама теперь одна будет? Она думает, погибла ты, – Софья Власовна с состраданием глядела на Марту.

– В селе хорошие люди, помогут.

– Что хорошие, я уже понял. Иди-ка, поспи.

В комнату, где лежал Алексеев, перетащили деревянный диван, положили на него матрас, застелили бельем…

Только Марта легла, как пришла Анфиса, устроилась сначала в ногах, потом перебралась к Марте под одеяло. Под её успокаивающее мурлыканье Марта и уснула.

Проснулась от захлёбывающего лая Боцмана, и сразу сердце испуганно ухнуло – пришли за ними. Но тут же вспомнила про надежно охраняющий их ледоход и, успокоившись, снова нырнула в сон. И все казалось, что плывет на льдине…

Спала бы дольше, но разбудил страх за Ганю, подошла, прислушалась к его дыханию. И тут же схватилась за живот, боясь двинуться с места… Едва отдышалась. Услышав, что она встала, вошла Софья Власовна, положила ладонь на лоб Алексеева:

– Жара нет, это хорошо. Крови много потерял, вот и обессилел. Если хочешь в туалет, то он за домом. Умывальник тоже вынесли на улицу. Тепло. Полотенце я тебе сейчас дам.

Марта вышла, глянула на ледоход и прошептала:

– Спасибо тебе, река. И тебе, Господи, спасибо!

Только отдохнув и придя в себя, Марта, наконец – то, разглядела хорошенько людей приютивших их. Игнат Захарович коренастый, с волевым лицом, с морщинами на лбу и щеках, с короткой стрижкой седых волос, с усами и бородой в своем флотском кителе походил бы на старого морского волка, добродушного волка, который курит трубку и любит рассказывать морские байки, если бы не колючий взгляд, от которого становилось не по себе. Было ему за шестьдесят. Пожалуй, столько же было и Софье Власовне, несмотря на возраст, сохранившей фигуру и красоту – овальное, будто вылепленное лицо не портили даже морщины, по сторонам красиво очерченного рта – две горестные складки. И было непонятно, что занесло их в такую глушь.

– Почему вы живете здесь, вдалеке от людей?

– Бакенщики мы, ледоход закончится, пойдут пароходы, поплывут карбаза, чтоб они не сели на мель, мы установим бакена, обозначим судовой ход. Работа наша отдыха не знает, в любую погоду – дождь, ветер – езжай на лодке, зажигай на бакенах фонари. Худо когда плоты сплавляют, бывало, все бакена соберут. А прежде, чем бакен установить, мне глубину промерить надо.

– А зимой?

– Зимой нам не обязательно тут жить, мы и уезжали раньше, а теперь круглый год здесь.

– И поблизости жилья нет?

– На той стороне наслег.

– Не тяжело вот так, вдвоём?

– С милой и в шалаше рай. Я в городе, среди толпы, наоборот, себя одиноким чувствую. Одиноким, чужим и никому не нужным. А здесь я при деле и с самым дорогим человеком. И никого мне, кроме нее, не надо.

Софья Власовна улыбнулась, провела рукой по волосам мужа:

– Вот такой он у меня.

– Давно вы бакенщиком работаете?

– Соня, расскажем Марте, как мы здесь очутились. Мы ее выслушали, пусть она нас послушает. У якутов есть хорошая пословица: «Лошади знакомятся ржанием, люди – посредством разговора.» Родом я с Верхоленья, фамилия наша Китаевы. Отец мой был лоцманом, сплавлял по Лене карбаза. И меня с собой брал, собирался из меня лоцмана сделать. Но мне больше на пароходах хотелось ходить, пошел сначала матросом, потом рулевым. Реку я знал хорошо, отцовская выучка. Скоро назначили вторым помощником капитана. А тут революция, гражданская война, вступил в партизанский отряд, там и встретил Софью Власовну… была у нас санитаром. Сама она с Воронежа – далеко судьба занесла. Война закончилась, поженились. Я ходил на пароходе капитаном, Соня… преподавала в школе, грамотных людей не хватало. Да…

Рассказывая, Китаев делал долгие паузы, словно не зная, что говорить, и Марта поняла, было у них в жизни что-то такое, о чем чужим знать необязательно.

– В тридцать девятом на границе погиб сын Иван. А в апреле сорокового, мне как раз исполнилось шестьдесят, я перешел в бакенщики, приехали сюда. Вот вкратце и все. Жизнь прожита, а сказать нечего.

– Ну так уж и нечего. Не прибедняйся. Видела бы Марта, какой ты лихой капитан был, команда уважала. И начальство – премии, грамоты, отпускать не хотели. Такой опытный капитан и вдруг в бакенщики.

– Успел уйти до июньского указа о запрещении самовольного ухода с предприятий. После бы, точно, не отпустили. Да и чем эта работа плоха? Ответственная, нужная…

Больше Марта ничего не услышала, сильная боль в животе была такой, что она не смогла сдержать крик.

– Не хочет ждать июня. Пошли Марта в комнату. – Софья Власовна помогла Марте подняться. – Все будет хорошо. Роды я уже принимала, так что не беспокойся… Игнат, поставь на печь ведро с водой…

Китаев сидел на крыльце, курил. Вышла Софья Власовна, села рядом.

– Кто?

– Мальчик. Крепенький такой.

– Но вот на радость ли родился?

– Что ты имеешь в виду?

– Прилетят орлы из МГБ, мамашу с отцом в тюрьму, а сына в детдом, и больше они его никогда не увидят. Заберут и нас за недоносительство, пятьдесят восьмая.

– Мы могли и не знать, что они преступники.

– Пулевое. Я думал, здесь будет спокойно жить. Нельзя им у нас оставаться. Если заберут, так в лагере и помрем.

– И что ты предлагаешь? Сказать Марте, чтоб забирала мужа, ребенка и катилась на все четыре стороны?

– Ничего я не предлагаю, я только знаю, что стоит реке очиститься ото льда, здесь появится участковый, и это в лучшем случае. МГБ обязательно даст команду проверить селения, чтоб убедиться в смерти Алексеевых. Будь Алексеев здоров, можно было переправить его в наслег, выдали бы за чьего-нибудь родственника. А такого куда денешь? Я все понимаю, сострадание и прочее, но я не хочу, чтобы ты попала в руки к этим, чтобы тебя били на допросах.

– Давай тогда задушим всех троих и на льдину, пусть плывут. Или застрелим участкового, когда появится.

– Вот это подходит. А серьезно, сам бы сел на льдину и уплыл к чертовой матери.

– И меня бы бросил?

– Без тебя мне не жить. Зашла бы в дом, ветер холодный.

– Ты тоже в одной рубашке.

– Так я с подогревом, – постучал пальцем по трубке Китаев.

– Пойду, гляну, как она там, – Софья Власовна чмокнула мужа в макушку и ушла в дом.

А Китаев вынес из сарая ведро с водой, паклю, деревянный молоток и стал спускаться по косогору к лодке, что, перевернутая вверх днищем, лежала у самого уреза воды…

Загоняя в рассохшие пазы жгуты пакли, Китаев невольно представлял, как приезжают сотрудники госбезопасности, арестовывают жену, как на допросах ее избивает следователь, и приглушенный стон вырвался у него из груди. О себе Китаев не думал, жизнь прожита и впереди его ничто не ожидает, нет ни детей ни внуков – пустота, мрак.

Единственное, что удерживает его на земле – жена. Думали про спокойную старость, но на верху решили иначе и послали к ним Алексеева с Мартой. Зачем? Проверить их на вшивость? И что судьба готовит им еще?

О том, что у Марты нет молока, Софья Власовна сообщила мужу за завтраком:

– Столько пережила, хорошо, ребенок здоровым родился, но если что-то немедленно не предпримем, ребенок умрет.

– Невезучие они.

– А мы с тобой везучие? У нас вся страна невезучая. Что делать? Ребенок плачет, Марта плачет. Я сама скоро зареву. Все же наше отшельничество имеет и отрицательную сторону, были бы рядом люди, глядишь, что-нибудь придумали.

– Как Алексеев?

– Зашла, а у него на груди спит Анфиска. Вытянулась, лапы ему на плечо. Я думаю, это хороший знак.

Китаев поднялся, глянул в окно:

– Есть у меня одна мысль. Помнишь, ты в наслеге лечила одного, на покосе ногу порезал, высокий такой якут, ты его еще Дон Кихотом звала?

– Помню. А причем здесь он?

– Его жена, Ульяна, была на сносях.

– Игнат, к чему ты клонишь?

– Если Ульяна родила то, возможно, могла бы некоторое время покормить и сына Марты. Он весь в папу, так что не вызовет подозрения.

– Ледоход закончится через три-четыре дня или больше, малыш к тому времени может умереть.

– Я еду в наслег прямо сейчас.

– Ты на реку глядел?

– Только что, – кивнул Китаев на окно, – лодку я просмолил.

– Игнат, это самоубийство. Я не отпущу тебя.

– Тогда умрет ребенок, а у меня есть шанс спасти его. Соня, ты верь, я вернусь, я никогда не оставлю тебя одну, – Китаев взял руку жены, поцеловал и прижал к щеке.

– Надо помолиться, попросить тебе хорошей дороги.

Вместе с женой Китаев спустился к реке, погладил днище перевернутой лодки:

– Не подведи, старушка.

Он поставил лодку на киль, столкнул в воду. Боцман рядом прыгал от радости, он часто ездил с хозяином проверять бакена и любил это дело. Китаев еще раз проверил уключины, поудобнее положил багор:

– Подождем, пока лед пойдет пореже… Кажется, пора. С богом! – он оттолкнул лодку от берега, запрыгнул в нее и быстро сел за весла.

Софья Власовна перекрестила мужа и молила бога, чтобы он не оставил его. А Боцман обиженно лаял и даже сунулся было в воду, но отступил.

Китаев без помех достаточно далеко удалился от берега, как впереди льдины перестроились и сплошной полосой преградили путь. Китаев стал грести против течения, ожидая, когда пронесет лед и откроется свободная вода, но проглядел, как сбоку появилась льдина и прижала лодку к огромному ледяному полю. Лодка резко накренилась…

Софья Власовна, прижав руки к груди, замерла, глядя, как муж пытается с помощью багра вырваться из ледяного плена… То ли его усилие, то ли помогла сама река, но лодка приняла прежнее положение, и Китаев продолжил рискованный путь…

Когда лодка ткнулась в противоположный берег, Софья Власовна от волнения едва стояла на ногах.

По тому, как муж поднимался по склону – часто останавливаясь, нагибаясь, упирая руки в колени – она поняла, что он очень устал. И если бы Игнат Захарович мог ее услышать, она бы крикнула, чтобы он возвращался не сегодня, а завтра.

Игнат Захарович скрылся из виду, и продрогшая Софья Власовна быстро поднялась в дом, надела телогрейку и взяла бинокль.

Прежде чем отправиться в обратную дорогу, Китаев утащил лодку на бечеве далеко вверх по течению, но все равно его снесло намного ниже дома. Когда подошла Софья Власовна, муж сидел на валуне, что полусферой вылез из земли, и гладил Боцмана.

– Устал?

– Есть немного. Главное, не зря рисковал. Марте повезло. Ульяна родила в один день с ней. Молока у нее достаточно, и она согласна взять на время мальчика. Роды принимала не повитуха, а ее мать. И о том, что она родила, в наслеге еще не знают, хоронили охотника, позавчера его задрал медведь. Так что малыша надо везти сегодня вечером.

– Но ты же зверски устал. Я вижу.

– До вечера отдохну. Ульянин муж будет ждать на берегу. Завтра могут узнать, что родила одного. И тут мы. Начнутся расспросы. Чей ребенок, откуда? Увезем сегодня.

– Ты не забыл, сколько тебе лет?

– Рядом с тобой мне всегда сорок.

– Может, все же завтра?

– Соня, мы же договорились.

Марта, услышав, что можно на время отдать ребенка кормящей матери, заявила:

– Я поеду с ним.

– Это невозможно, – Китаев сел на табуретку, устало опустив руки между колен.

– Твое появление в наслеге не останется незамеченным, и ты рискуешь не только своей жизнью, но и жизнями мужа и сына. Есть два варианта, или ребенок остается и умирает, или Игнат Захарович увозит его и отдает хорошим людям. Больше никаких разговоров на эту тему, – Софья Власовна выставила вперед ладонь. – Все! Подумаем лучше, во что его завернем, да и запасные пеленки надо. Но это позже. А пока – обедать.

– Мальчику надо имя.

Марта думала недолго:

– Семеном, в честь деда.

До самого вечера, то Марта, то Софья Власовна выходили смотреть на реку и, в зависимости от того, сплошной лед несло или редкий, менялось и их настроение. Ушло за горизонт солнце, словно спряталось в наслеге, и Китаев дал команду собираться:.

Запеленутого, завернутого еще в телогрейку малыша, Китаев, усевшись за весла, положил рядом с собой, и Софья Власовна оттолкнула лодку от берега:

– Может, тебе лучше переночевать в наслеге и вернуться утром? Устал ведь.

– Подумаю.

Неожиданно Боцман, обиженный, что хозяин снова не взял его, поднял морду и душераздирающе завыл, и тут же получил пинок от Софьи Власовны. Обиде его не было предела, хозяйка, которая никогда не ругала его, позволила себе такое. Растерянный Боцман, стоял, не зная, как теперь жить, но Софья Власовна уже гладила его:

– Прости, Боцман, но и ты, что тебе вдруг вздумалось? Прости, ты хороший, хороший, – и Софья Власовна снова устремила взор на реку.

Каждый раз, когда казалось льдина протаранит или раздавит лодку, женщины замирали, и облегченно вздыхали, когда опасность отступала. Но, лавируя между льдинами, Китаев все же попал в ледяную ловушку, и лодка на мгновение встала на борт…

Марта дико вскрикнула, упала на колени и стиснула виски кулаками. А Софья Власовна лишь сильнее вцепилась в бинокль…

Лодка, по сути, уже переворачивалась, но льдины вновь перестроились, и лодка плюхнулась на киль…

Когда Китаев с ребенком вышел на берег, для Марты страшные минуты закончились, а Софье Власовне надо было молить бога, чтоб помог мужу вернуться…

В бинокль было видно, как к лодке спустился высокий, худой мужчина, взял ребенка и стал подниматься обратно. И то, что Китаев не пошел с ним, означало одно, он решил плыть обратно прямо сейчас. Софья Власовна смотрела, как муж набил трубку, раскурил ее и, попыхивая, сидел на носу лодки, поглядывая на реку.

На обратном пути Китаев не раз был на краю гибели и так устал, что, когда лодка ткнулась в берег, некоторое время продолжал сидеть, не имея сил подняться.

И Боцман не выдержал, заскочил в лодку, чтобы лизнуть хозяина в лицо, такой у них был ритуал при встрече. А Софья Власовна, глядя на согнутую спину мужа, тихо плакала…

Уже дома, остановилась возле зеркала, провела ладонью по щеке:

– У меня такое ощущение, что я за этот день постарела на несколько лет.

– Но осталась такой же красивой и умной, – Китаев обнял жену сзади за плечи, уткнулся лицом в ее волосы. – Мы с тобой молодцы, нам бы еще Алексеева на ноги поставить.

Алексеев очнулся в ту же ночь, спавшая рядом на диване, Марта услышала его тихое:

– Пить.

И, как была в ночнушке, забежала в комнату к Китаевым:

– Он просит пить!

С этой минуты Алексеев пошел на поправку и, конечно, сразу обратил внимание на отсутствие живота у Марты:

– А ребенок – он жив?

– Жив, – Марта счастливо улыбнулась. – Мальчик, на тебя походит. Но его здесь нет.

– Как нет?

– С ним все хорошо, – поспешила успокоить мужа Марта. – У меня нет молока, и Игнат Захарович увез его за реку в наслег.

– Разве ледоход прошел?

– Игнат Захарович плыл между льдинами, мы с Софьей Власовной чуть от страха не умерли. Но ждать было нельзя, наш ребенок мог умереть. В наслеге женщина, Ульяна, родила в один день со мной и согласилась взять на время нашего мальчика.

– Мы попали к хорошим людям, раз они рисковали из-за нашего сына жизнью. А вообще, что они за люди?

– Китаевы, муж с женой. В гражданскую партизанили, Софья Власовна была санитаром. Потом он был капитаном на пароходе, сейчас бакенщик. Сын погиб на границе.

– Если бы он утонул, Софья Власовна осталась бы совсем одна. Не знаю, смог бы я сделать такое. Сначала они спасают нас, потом нашего сына, невольно подумаешь, что есть какая-то высшая сила, не дающая нам умереть. Но для чего? Для новых мучений? Может, у сына будет другая судьба?

– Я назвала его Семеном.

– Отец был бы рад. Так хочется посмотреть на сына. Я пропустил самый счастливый день в моей жизни, – Алексеев устало прикрыл глаза, и Марта, убедившись, что муж уснул, вышла во двор. И впервые заметила, что вокруг полно бледно-фиолетовых подснежников, а невдалеке, возле огромной поленницы, стоит барак с забитыми окнами, именно в таком ютились они с матерью до переезда к Гане. И, конечно, поинтересовалась, неужели и здесь работали спецпереселенцы? И зачем здесь поленница?

Игнат Захарович охотно ответил:

– Видно, вас везли на пароходе, что топился углем. А есть такие, что ходят на дровах, вот для них по всей Лене в определенных местах стоят вот такие штабеля. А барак. Раньше лес для пароходов заготовляли километров на тридцать повыше. Там все повырубили и прошлой осенью к нам перебрались. Нехорошее соседство, пьют, дерутся. И к нам приходили, водку требовали, отпор я им дал, так пообещали дом спалить. Осенью снова появятся, одна надежда, что скоро все суда на уголь перейдут. Как Ганя, сказали ему о сыне?

– Жалеет, что не увидел его.

– Ну, это поправимо.

– А почему одни бакена красные, а другие белые?

– Лена, река широкая, но судовой ход узкий, вот мы справа, если смотреть по течению, поставим красные бакена, а слева – белые. И капитан, увидев их, сразу поймет, куда ему держать курс. Работа наша тихая, незаметная, но без нее никуда.

– Ох и хвастунишка у меня муж, – вышла на крыльцо Софья Власовна.

– Почему хвастунишка? Я уверен, важнее нашей работы на реке нет.

– Игнат, я вот что подумала, надо отнести Ганю в барак. А Марту выдадим за мою племянницу, по-русски она говорит без акцента. Эмгэбэшники сюда не нагрянут, а участковый сильно вникать не будет. Им если и дали указание искать, то двоих мужчину и женщину.

– А вдруг он потребует у Марты документы?

– Вот, давайте, и прикинем, что будем говорить. Откуда она приехала, кем работала, есть ли родители, дети, сколько лет? И главное, почему приехала сюда и когда?

На следующее утро на носилках унесли Алексеева в барак, где у одной стены рядами стояли нары с соломенными матрасами, у другой – длинный стол, лавки, в углу печь-буржуйка.

– Ночами будет холодно, можно было бы печь растопить, но привлечем внимание. Ничего, у нас тулуп хороший есть, не дадим замерзнут. Днем на дверь будем вешать замок.

– Как в темнице. Может, доски с окон сбить? – глянула на мужа Софья Власовна.

– Скоро начнется навигация, пароходы будут останавливаться для погрузки дров. Вдруг кому-то вздумается заглянуть сюда. Матросам, конечно, будет не до этого. А вот пассажиры могут. Надеюсь, Ганя к этому времени встанет на ноги.

– Постараюсь. Мы доставили вам столько беспокойства.

– Так это хорошо. За зиму устали от однообразной жизни. Перечитали все книги, журналы. Я даже с Игнатом Захаровичем на охоту ходила, научилась петли на зайцев ставить.

– Ну, не всегда однообразно, – поправил жену Китаев. – Появился осенью, в ноябре, поблизости шатун, а у меня патроны только с дробью были. А шатун обнаглел, прямо к дому подходил, здоровенный медведище, едва Боцмана не задрал, успели в дом запустить. Убежал, лишь когда я выстрелил, не в него, в воздух, а то дробью только бы разозлил. Убежал, но ходил поблизости. Боялись из дома выходить. Пока бегал в наслег за пулями, извелся, переживал за Софью Власовну.

– Убили?

– Харлампий Прокопьев. Это у него ваш мальчик. Охотился в этих местах за изюбрем, а шатун его сзади скрадывал. Но Харлампий охотник опытный, не дал себя обмануть. А я с тех пор всегда, как в лес, беру патроны с пулями. Вот и завтра тоже не забуду. Хочу до озера пройти, тут недалеко, уток пострелять.

– Это будет первая весна, когда я не пойду на охоту, – вздохнул Алексеев.

– Главное, чтоб не охотились на вас. Ладно, устраивайтесь, поправляйтесь.

– Ганя, я тоже пойду, возьму что-нибудь почитать.

Когда по реке несло лишь отдельные, небольшие льдины, Алексеев уже мог сидеть. Однако вставать и ходить Софья Власовна запретила. Нарушил он этот запрет в тот день, когда появился первый пароход. Марта как раз ушла в дом за завтраком для мужа и, услышала:

– Пароход!

Вместе с Софьей Власовной выбежала из дома. Пароход, отчаянно дымя, тянул за собой несколько деревянных барж.

– А как он находит дорогу, вы же не поставили ни одного бакена?

– На этом пароходе опытный капитан. Да и река сейчас полноводная.

Пароход, сбавляя ход, стал подваливать к берегу.

– Бункероваться будет.

С парохода сначала дали гудок, потом что-то прокричали в сторону барж, и на нос передней баржи торопливо прошел шкипер. Скоро ему поступила команда отдать якорь.

И Марта, прихватив завтрак, заторопилась в барак. Алексеев сидел на кровати, прислушиваясь к тому, что происходило на реке.

– Пароход? Пассажирский?

– С баржами. Подойдет сюда для погрузки дров.

– В детстве мне хотелось быть великим охотником и еще капитаном. Когда мимо села проходил пароход, охватывала тоска. Трудно выразить это ощущение, но так хотелось оказаться на судне. Помоги-ка, – с помощью Марты Алексеев поднялся, на нетвердых ногах прошел к окну.

Пароход, оставив баржи, бросил якорь чуть повыше поленницы и, сплывая, остановился как раз напротив нее. Матросы заделали причальный конец за росшую на берегу, сосну, и начали устанавливать сходни…

Носили дрова на носилках, для удобства к ручкам были привязаны лямки, матросы надевали их на шею. Работали, не отдыхая, на барак никто не обращал внимания.

– Кто знает, может, капитаном станет наш сын. Так хочется его увидеть. Чуть окрепну и поеду в Якутск, попробую там добиться справедливости. Но сначала придется сходить в село, забрать признательные показания, что написал за меня Усачев.

– А если тебя в Якутске арестуют, посадят?

– Но иного решения нет. Не бегать же всю жизнь? – Алексеев вернулся к нарам, осторожно сел. – Хоть и на свободе, а сплю на нарах. Да у нас, похоже, вся страна на них спит.

– Ешь, уже остыло.

– Ельцы. Мы, наверное, уже надоели Китаевым. Кормят нас, поят. Неудобно. Никогда не был нахлебником. Как у них с продуктами?

– В основном свое, не покупное. Китаев он и охотник, и рыбак. А в леднике, он в стороне от дома, лежит сохатина, еще что-то.

– Браконьерничает Игнат Захарович.

– Вчера поставил в заливчике морды, а утром принес ельцов с полведра. С хлебом хуже. Мука кончается. Китаев говорит, начнут карбаза сплавлять, тогда обменяет на рыбу. У него там знакомые, заранее договорился.

– Карбаза? Как я не подумал. Вот на чем нужно добираться до Якутска. Не пароход, знакомых не встретишь.

С реки донесся гудок, послышался шум выпускаемого пара, зашлепали плицы.

– Отходят, – Алексеев снова, но уже самостоятельно, поднялся, подошел к окну.

Пароход, сделав оборот, подходил к передней барже.

– Мама, кроме Нахоры и Красного, нигде не была. Все собиралась съездить в Якутск, я обещал свозить, обещал, да все как-то не получалось. Все на потом оставлял. А на потом ничего нельзя оставлять. Этого – «потом «, может и не быть.

Каждую появившуюся на реке лодку, обязательно разглядывали в бинокль. И в этот июньский день, только Марта, закрыв барак на замок, пришла постирать бинты, как вдалеке показалась лодка. Китаев сходил за биноклем, глянул – мужчина в милицейской форме:

– Чусовской. Наш участковый.

Марта спрятала бинты, вылила воду и вместе с Софьей Власовной, ушла в дом, готовиться к встрече. Заплели две косички, торчащие в разные стороны, дали в руки шитье.

А Китаев, спустившись к реке, смотрел, как участковый мощными гребками весла гнал маленькую ветку вперед… Китаев придержал, ткнувшуюся в берег, лодку, дал возможность выйти из нее участковому и уж потом подтянул повыше.

– Здравствуй, Игнат Захарович!

– Здравствуй, Афанасий Петрович! Какими судьбами?

– Да вот подумал, что давно вас не проведывал. Живете вы на отшибе, мало ли что. Как Софья Власовна? Что у вас нового?

– Софья, слава богу, здорова. А нового. Что может быть нового у стариков? Вот Софьина племянница приехала, все повеселей стало. А как вы живете, жена, дети?

– Да пока все нормально, младший первый класс закончил, читает все подряд. Да, чуть не забыл, – Чусовской достал из лодки пачку газет. – Вот привез. А то вы тут, наверное, совсем от жизни отстали, не знаете, что в стране делается.

– Вот за это огромное спасибо!

– Боцман! Молодец, не забыл. Где бродил, почему так поздно встречаешь? Хорошая собака, хорошая…

Софья Власовна стояла на крыльце, поджидая гостя.

– Здравствуйте, Софья Власовна! И почему Игнат Захарович такую красавицу от людей прячет?

– Здравствуйте, Афанасий Петрович! Прятать больше нечего, отлетела моя красота, как листва с берез. Давненько вы у нас не были, мы уж думали, забыли нас.

– Дела, Софья Власовна, дела.

– Чайку с дороги?

– Не откажусь.

Вошли в дом, и Чусовской, вешая фуражку на гвоздь и приглаживая волосы, сказал:

– Ну, показывайте вашу племянницу. Наверное, такая же красавица, как и вы?

– Не смешите меня, Афанасий Петрович. А Люба в комнате, я ей работу подбросила. Пойдемте, познакомлю.

Увидев участкового, Марта поднялась, стараясь держаться прямо, и наклонила голову:

– Здрассьте!

– Здравствуй, здравствуй! А документы у вас имеются?

– Я… у меня, – на глазах у Марты показались слезы, она с надеждой глянула на Софью Власовну.

– Пойдемте, Афанасий Петрович, я все объясню.

На кухне Софья Власовна предложила гостю сесть.

– Как насчет рябиновки?

– Рюмочку можно.

Накрывая на стол, Софья Власовна говорила о «Любе»:

– Люба из деревни, отец давно погиб, в гражданскую. А этой зимой мать умерла. Одной тяжело. А родных, кроме меня, у нее нет. Вот бросила дом и приехала. Сами понимаете, какие в деревне документы.

– Попробую ее матросом на пароход устроить. – Китаев разлил желто-красную наливку, поднял рюмку. – За ваше здоровье!

Выпили, и Китаев зная, что Чусовской заядлый охотник, перевел разговор на другое:

– Как нынче поохотились? Я – неудачно, утка стороной прошла, по вашему берегу.

– А я чуть опоздал к началу охоты, проводили в районе одну операцию. Но утки взял много. Массово шла, выстрелишь, глядь, снова садятся. В основном шилохвость.

Так об охоте и проговорили, о документах больше не заикнулся. Китаев проводил его до реки, стараясь по лицу Чусовского определить, или он и в самом деле не придал особого значения, что у «Любы» нет документов, или что-то подозревает.

Участковый, пообещав как-нибудь заглянуть, сел в лодку и, уже взяв в руки весло, улыбнулся:

– Был у нас по делам новый начальник районной милиции Матвеев, человек явно городской. Привел я его на озеро, выделил скрадок… Стрелок он хороший, а как ехать за утками, он и говорит – дай-ка я на твоей лодке попробую, первый раз такую вижу. Сел он, взял весло, я оттолкнул, ветка качнулась. Матвеев замер и тихо-тихо шепчет: вытаскивай быстро на берег. Пришлось мне лезть в озеро, хорошо, у берега было неглубоко. Съездил я, собрал уток. Он посмотрел и говорит, когда ты в ней сидишь, она не качается, а я только сел и чуть не перевернулся. Может, у меня центр тяжести повыше. У тебя в заднице, а у меня в голове. И сам заржал. Веселый мужик, не в пример Дрюкову. Я сначала про центр тяжести не понял, так он объяснил. Ладно, поехал.

– Вернувшись в дом, Китаев похвалил:

– Молодцы!

– Разыграли хорошо, а вот не насторожило ли его, что я не Марту позвала, а его повела с ней знакомить.

– Непонятно. Уехал веселый, рассказал про нового начальника районной милиции Матвеева.

– Я все боялась, думаю, вдруг позовет ее, тут никак хромоту не скроешь, а уж на это обратить внимание им точно велели. В следующий раз, если заранее увидим его, надо будет Марте уйти в лес, за грибами или еще за чем. Что к тому времени поспеет.

– Если ничего не заподозрил, раньше августа не появится.

– А вы, Игнат Захарович, скоро на ту сторону поедете?

– Пока нужды нет. Ты что-то хотела?

– Узнать, как сын.

– Если что, они приедут, скажут.

– Марта, люди в наслеге хорошие, но наше частое появление у Прокопьевых вызовет любопытство. И всегда найдется человек, которому это покажется подозрительным. Я понимаю твое состояние, сама была матерью, – на ресницах Софьи Власовны показались слезы, смахнув их, она твердо закончила. – Хочешь сыну добра – терпи.

– Посмотрим, что газеты пишут. Вот самая свежая. Ага. Указ от 26 мая 1947 года. «Об отмене смертной казни». «Исто– рическая победа советского народа над врагом показала не только возросшую мощь Советского государства, но и, прежде всего, исключительную преданность Советской Родине и Советскому Правительству всего населения Советского Союза.

Вместе с тем международная обстановка за истекший период после капитуляции Германии и Японии показывает, что дело мира можно считать обеспеченным на длительное время, несмотря на попытки агрессивных элементов спровоцировать войну.

Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

Отменить в мирное время смертную казнь, установленную за преступления действующими в СССР законами.

За преступления, наказуемые по действующим законам смертной казнью, применять в мирное время заключение в исправительно-трудовые лагеря сроком на 25 лет». Подписали Шверник и Горкин. Выходит, теперь за убийства и изнасилование расстреливать не будут. Жалко.

– А по-моему, жизнь забирать может только Бог.

– Может быть, может быть, не стал спорить с Мартой Китаев. – Вот вам половина газет, читайте.

– Спасибо!

Подождав, когда Марта отойдет на приличное расстояние, Китаев сказал:

– Мы потеряли, не воспользовались последней возможностью сдать их властям. Теперь мы преступники. Как бы нам потом не пожалеть об этом

– Но вся их вина в том, что они полюбили друг друга. И выдать их, вот это и будет преступлением.

– Это мы так считаем, органы думают иначе…

Алексеев. увидев газеты в руках у Марты, удивился:

– Газеты? Свежие? Откуда?

– Участковый привез.

– Документы спрашивал?

– Спрашивал. Сказали, я из деревни. Вроде поверил. Знаешь, отменили смертную казнь.

– Не будут расстреливать, так забьют на допросах или сгноят в лагере. Пойдем, немного погуляем по лесу.

– Тебе еще нельзя ходить.

– Понемногу можно. Да и надоело в этой темнице сидеть.

В лесу Алексеев часто останавливался, прислушивался, принюхивался:

– Чувствуешь, как пахнет? Нет лучшего запаха, чем запах тайги. Китаев говорил, тут недалеко озеро, дойдем до него и сразу обратно…

С каждым днем прогулки Алексеева становились все продолжительнее и продолжительнее, он стал часто появляться в доме, вел с Китаевым долгие беседы о политике и охоте…

К редким пароходам уже привыкли, но каждый раз Марта вешала на дверь барака замок и уходила к дому. Обычно, если это было днем, Алексеев подходил к окну и следил за действиями команды. И в этот раз, глядя как матросы налаживают сходни, Алексеев увидел, как на берег сошел человек в знакомой форме, а затем узнал и ее обладателя – Усачев!

Быстро спрятал постельное белье под матрас, а сам поднял, лежавший возле буржуйки топор, и стал в угол.

Усачев подошел, подергал замок, затем отошел, глянул в окно… И с шумом оторвал доски, чтоб лучше видеть. Алексеев думал, Усачев вышибит раму, но тот прошелся вдоль барака – Алексеев в это время поменял угол – и заглянул во второе окно… Потом вернулся к двери, снова дернул замок. Как звери чуют запах своей жертвы, так и Усачев интуитивно, подсознательно чувствовал Алексеева.

Алексеев подошел поближе к двери, ожидая, что Усачев попытается чем-нибудь сбить замок, но эмгэбэшник направился в сторону дома бакенщика. Алексеев хотел уже выставить раму и последовать за ним, но вспомнил, что возвращаться Усачев будет мимо барака, и остался.

Минуты ожидания казались часами. Если Усачев арестует Марту, его придется убить. Но на пароходе его схватятся обязательно, начнут искать, сообщат в милицию. Как бы то ни было, Марту он им не отдаст.

Усачев возвращался с Китаевым. Алексеев не знал, что делать. Напасть на Усачева или нет? И где Марта? Успокоился, когда увидел в руках Китаева рыбу. Игнат Захарович обменивал ее у пароходских на хлеб и муку.

Возле барака Усачев замедлил шаги, но прошел мимо. Однако, перед тем, как спуститься к сходням, эмгэбэшник быстро оглянулся и цепким взглядом впился в окно барака. Алексеев отпрянул, не зная, заметил его Усачев или нет. И долго не решался глянут, а когда осмелился, Усачев уже входил на пароход.

Марта прибежала, когда пароход прошел мимо дома бакенщика и скрылся за поворотом.

– Усачева первой увидела Софья Власовна и так перепугалась, она думала эмгэбэшники специально прибыли для ареста. Я тоже испугалась, – Марта заплакала и никак не могла остановиться… – я же не знала, арестовали тебя или нет. Хорошо Игнат Захарович не растерялся, закрыл меня в сарае, а Софью Власовну отправил с ведром к реке, чтоб Усачев по ее лицу ничего не заподозрил. Она и Боцмана с собой увела…

– А я тут понять не могу, почему он не лает.

– В сарае мне было хорошо слышно. Усачев поздоровался, спросил, кто такие, чем занимаются, сколько человек проживает и попросил разрешения войти в дом. Вежливый такой. Пока он в доме был, я в сарае залезла под брезент и больше ничего не слышала. Вылезла, когда Игнат Захарович открыл дверь и позвал меня. Усачев здорово напугал Китаевых, по-моему, они жалеют, что приютили нас.

– На их месте любой бы испугался, жили себе спокойно, жили, и вдруг такое.

– Вот зачем он сошел с парохода, стал заглядывать в барак, проверил, кто в доме? Игнат Захарович говорит, охотник и жертва связаны, и Усачев чувствовал, что мы здесь. Наверное, он едет в Якутск.

– Значит, встречи не миновать.

Усачева, действительно, вызвали в Якутск в областное управление МГБ. Ничего хорошего от этой поездки он не ждал, ему так и не удалось выведать, кто помогал Алексееву. Когда спросил у Боровикова разрешения арестовать деревенских и привезти в район, тот разозлился:

– Может, вообще всю деревню за решетку упрячем? Помогал Алексееву один человек от силы – два, вот и выяви их. Что толку бить человека, если он ничего не знает? Плохо работаешь, Усачев, развалил дело, упустил главного подозреваемого.

Дай наказ участковым, чтоб присмотрелись к новым людям в наслегах, Алексеев, если жив, вынужден будет появиться в селении. Должен он что-то есть и пить, и жена была на сносях. Работай.

Усачев был на сто процентов уверен, что Алексеев утонул, но только до того момента, как пароход встал под погрузку дров. Отдаленная от селений избушка, рядом глухая тайга, где, как не здесь, скрываться преступникам. Но это были мысли человека в погонах. А на берег пойти Усачева толкнуло другое, словно его позвали, и пока находился на берегу, казалось, чувствовал, что кто-то следил за ним. И этим кто-то, возможно, мог оказаться Алексеев. И надо было задержаться, произвести обыск, проверить барак и сарай. Не вытерпев, Усачев поднялся в рубку к капитану, спросил, не могло бы так случиться, что во время ледохода льдину вытолкнуло на берег в районе избушки бакенщика.

– Обязательно, – утвердительно ответил капитан, – здесь прижимное течение.

И Усачев, отругав себя, решил, по возвращении он непременно нагрянет сюда и перевернет все вокруг. Только бы его сегодняшнее появление не спугнуло преступников.

А в доме Китаевых шел спор:

– Эмгэбэшник что-то почувствовал, и нет уверенности, что он не заявится сюда вновь. И уже не один а с целой сворой. И пребывание здесь Алексеевых больше нежелательно. Мы им помогли, вылечили, пристроили ребенка. Все! Теперь пусть дадут нам пожить спокойно. Они взрослые люди, должны понять, больше им у нас оставаться нельзя, – убеждал жену Игнат Захарович. – Я намекну им.

– И куда они пойдут?

– Это уже не наше дело.

– Я думаю иначе. Зачем тогда бросились им помогать, пусть бы плыли дальше. Нет, ты сам принес Алексеева в этот дом. Сам! И раз спасли, значит, не имеем морального права указывать им на дверь. Это все равно, что послать на смерть. Если мы их выгоним – будем убийцами.

– А если они не уйдут, мы будем в застенках МГБ. И потом, всю ли правду они нам рассказали, что-то не верится. Как он мог выйти из стен МГБ, никого не убив? Так просто отобрал у трех сотрудников госбезопасности оружие и ушел?

– Я им верю.

– Мука кончается, деньги тоже, скоро совсем есть нечего будет.

– Игнат! Они и так стесняются кушать, клюют, как птички. Проживем. Рыбы в реке много, в лесу – зверя.

– Дождемся, что посадят за браконьерство. Да что ты разговор в сторону уводишь? Причем здесь охота? Если тебе неудобно, не выходи из комнаты, я сам скажу им, чтоб покинули нас.

– Скажи. Я уйду вместе с ними.

– Соня, ты не понимаешь ситуации. Я видел, какими глазами Усачев осматривал все вокруг. Он вернется! И тогда все! Ты была у них, знаешь, что нас ждет.

– Поэтому Алексеевы и не должны уходить. К тому же Ганя собирается в Якутск, с нами останется одна Марта.

– И одна Марта представляет для нас такую же угрозу, пусть Алексеев забирает ее с собой.

– Игнат, мы уже прожили жизнь, у нас нет детей и внуков, не о ком заботиться. И я рада, что льдину вытолкнуло возле нас, и мы увидели ее. Жизнь приобрела какой-то смысл. Мы, наконец, кому-то нужны, мы рискуем, мы живем, а не киснем в ожидании смерти.

– Но мне страшно за тебя.

– Я знаю. И спасибо тебе за это! И мне страшно, очень страшно и за себя и за тебя. Но пусть Марта живет у нас, сколько хочет. Может, как-нибудь раздобудем ей паспорт. И, давай, не будем больше заводить разговор на эту тему?

– Но как бы потом не пожалеть об этом.

Когда появилась Марта, супруги мирно беседовали и ничего не напоминало о их жарком споре.

В одну из июньских ночей Китаев перевез Алексеева на противоположный берег. Прощаясь, договорились – вернувшись, Алексеев разожгет два костра…

Прежде для Алексеева пятьдесят километров было не расстояние, мог за день пройти и больше. Но хоть и делал длинные прогулки, готовя себя к походу в село, к утру устал так, что не было сил идти. Пришлось делать привал.

Последующие отрезки пути, которые ему удавалось пройти без отдыха, становились с каждым разом короче и короче. Задерживало движение и то, что приходилось обходить деревни стороной. У речки Красной и на том и на этом берегу горели костры, ходили рыбаки. Надежда на брод рухнула, он будет на виду у всех. Раньше Алексеев любил белые ночи, мальчишками они носились до утра, сидели на лавочках и старики, словно добирали свет, которого не хватало в короткие зимние дни. Теперь Алексеева больше бы устроила темнота. Ждать, когда рыбаки уедут, не имело смысла, и Алексеев прошел вдоль реки еще километра два, скрывшись от рыбаков за поворотом. Разделся, свернул одежду в узел и вошел в воду. Надо было спешить, этой ночью он обязательно должен быть в селе…

Долго стоял на опушке, от домов отделяло поле засеянное рожью. Наконец решился, пригибаясь, перебежал поле и задами подошел к забору, что огораживал двор Хорошева. Сначала решил зайти к нему, узнать, жива ли Августа Генриховна и кто теперь живет в его доме. Едва коснулся калитки, как подбежал Полкан и разразился громким лаем.

– Полкан, не узнаешь? Полкан!

Лай прекратился, послышалось радостное повизгивание, Алексеев, сопровождаемый псом, поднялся на крыльцо, стукнул в дверь. Скоро с той стороны раздалось недовольное:

– Кого это черти ночью носят?

– Семен, это я.

– Ганя?! – дверь распахнулась, показался Хорошев в трусах и босиком, сжал Алексеева в объятиях так, что тот застонал. – Ранен? – разжал объятия Хорошев. – Заходи!

Он впустил Алексеева в дом, а сам огляделся, прислушиваясь, и лишь затем вошел вслед за Алексеевым.

– Живой! А как Марта? Родила?

– Родила. Мальчика.

– Я знал, что ты выживешь, так и сказал Николаю. Сильно ранен?

– Почти прошло. Как там Августа Генриховна, жива?

– А что ей сделается? С ней Николай с Марией живут.

– И больше никого?

– Нет.

– Тогда я пойду. Хочу этой ночью и уйти, чтоб никого не подвести и самому не попасться.

– Ерунда. Тебе отдохнуть надо. Поговори с ними и ко мне. Я утром на работу, закрою тебя, отоспишься. Жратва есть. Вечером выпьем, поговорим. Погоди, я первый выйду. Ага, иди. Так я жду.

Дверь открыл Николай. Зная силу Николая – он и одной рукой зажмет, что кости затрещат – Алексеев заранее предупредил:

– Никаких объятий, рана не зажила.

Вошли в дом, и из комнаты раздалось:

– Коля, кто там?

– Ганя!

– Кто?

– Ганя! Живой, чертяка!

Мария, застегивая на ходу халат, выбежала из комнаты, обняла Алексеева:

– А Марта?

– С ней все хорошо, родила мальчика, – Алексееву было приятно вновь и вновь говорить о Марте и о сыне, что он наконец-то может поделиться этой радостью.

– Ганя! – в проеме двери показалась Августа Генриховна. – Почему Марта не пришла с тобой?

– Здесь ей нельзя появляться. Я тоже уйду сегодня.

– С ней все хорошо? – не верила старая женщина.

– Вот письмо.

На письме настоял Алексеев. Вдруг твоя мать мне не поверит, убеждал он Марту, черкни пару строчек.

Августа Генриховна развернула дрожащими руками листок бумаги, узнала знакомый почерк и, плача, прижала письмо к груди.

– Мария, накрывай стол! – скомандовал Николай.

– Бинты есть? Надо поменять бинты, намокли. Везде рыбаки, пришлось переплывать возле Красного камня.

– Мария, неси бинты.

Пока Мария перевязывала Алексеева, на кухне вновь появилась Августа Генриховна:

– Письмо надо будет сжечь, прямо сейчас.

Августа Генриховна сделала такое движение, словно загораживала письмо от Алексеева. Но тот был непреклонен:

– Надо сжечь. Вдруг обыск, найдут письмо.

– Давайте, я сожгу, – Николай силой забрал у Августы Генриховны письмо и бросил в печь. – Перевязали, теперь полечимся, водка и силу придает и всех микробов убивает. За встречу! Ух, хорошо пошла. Как вы на берегу оказались?

– Повезло. Льдину поднесло к берегу, прижало. Я к тому времени уже идти не мог, ослаб. Крови много потерял. Марта пыталась меня на берег вытащить. Дальше не помню. Очнулся уже в доме, хозяйка и пули вытащила, и перевязала. А муж ее успел меня со льдины снять в последнюю минуту…

Если Мария и Августа Генриховна слушали молча, то Николай хлопал себя по колену, сопровождая словами: «надо же!» А когда Алексеев упомянул про Усачева, воскликнул:

– Это что получается? Вы с ним как веревочкой связаны.

– Получается так. Он поехал в Якутск, и я туда собираюсь. Вот пришел за бумагами. За признательными показаниями, что Усачев за меня написал.

– Так вот что он здесь искал. Все перерыли, перетрясли, перевернули. А, уходя, сказал другому: «Сжечь надо это заразное гнездо.» Мы несколько ночей караулили, боялись – подожгут. После вас они полдеревни допросили, искали тех, кто тебе помог. Усманову посадили в машину и сказали, все, больше детей не увидишь, забудь про них. Плакала, но ничего не сказала. А где ты бумаги спрятал, мне самому интересно, они даже за наличниками смотрели.

– У Хорошева.

– Вот до этого они не додумались. Как все поутихло, Семен отвез меня на ту сторону, сходил я к землянке, забрал твои шмотки и ружье братана. Думал, найдут, опять за него возьмутся. У него, сам видел, ружье приметное, еще до войны вручили, как передовику производства, знали, что он заядлый охотник. Может, возьмешь с собой?

– Ружье мне не скоро понадобится. А вот одежду. Августа Генриховна, соберите Марте одежду и летнюю и зимнюю. Свое тоже прихвачу. Еще полотенце, зубной порошок, щетки…

– Тебе большой рюкзак нужен, возьмешь мой. Еще по одной, за сына? Как назвали?

– Семеном, в честь отца.

– Значит, за Семена!

Уже под утро Алексеев ушел к Хорошеву и сразу завалился спать. Даже не слышал, как Хорошев вернулся с работы, и тому пришлось потеребить его за плечо:

– Отдохнул? Давай к столу, выпьем, поговорим. Тут такое дело, собрали мы с Николаем кое-какую еду, немного денег. Там еще Мария с Августой чего-то стряпать собрались. Еще вес добавится. Тяжелый получается рюкзак. Хотя, своя ноша не тянет. Но тебе после ранения… Далеко хоть идти?

– Этого я сказать не могу. Лучше тебе не знать.

– И то верно. Погоди-ка. Я же могу тебе путь сократить. Обойдешь деревню, спустишься к Лене возле старицы, я там с лодкой буду. И мы прямиком до самой Тумухты, километров двадцать выиграешь. Вернуться к утру успею, устье Красной на гребях, а потом на шесте пойду.

– Рискованно. Вдруг кто увидит? Дойдет до МГБ, начнут тебя пытать. С кем, куда?

– Бог не выдаст, свинья не съест. На рыбалке был. В полночь выходим, чтоб мне успеть возвернуться. А пока посидим, поговорим…

Покидая деревню, Алексеев зашел на кладбище, постоял возле могилы матери. На сколько он уходит из родного села и вернется ли сюда?

Хорошев ждал его у устья старицы:

– Садись. Ты на корму, чтоб разговаривать было удобнее, а рюкзак сюда. Отгребем на середину, там и течение сильнее и от чужих глаз подальше.

– Дай я погребу, тебе еще обратно добираться.

– Отдыхай. Хотел спросить. Те, которые вам помогли, они знают, что вы в бегах?

– Конечно. Марта сразу им рассказала, я то без памяти лежал.

– И вот, скажи, на кой хрен им из-за вас рисковать? На хрен вы им сдались? А тут Кузаков, свой, деревенский, на Николая поклеп возвел, видел, мол, как он с той стороны лодку по льду тащил, а рядом ты шел. А ведь тоже человек. Или зять моего брата. Фашист! Откуда такие появляются? Знаешь, скажу честно, раньше я людей не любил, за их… ну, понимаешь. Может, потому, что у самого жизнь не сложилась – ни жены ни детей, в армию не взяли. Вроде как не человек. Не знаю. Но, бывало, посмотрю кино, люди как люди. А у нас? Иногда встречу кого, так хотелось двинуть по морде. А тут еще немцев привезли, дали бы автомат, перестрелял бы всех, не пожалел. Честное слово! А как вокруг тебя вся эта заваруха началась, по иному стал на людей смотреть. Да и о себе тоже стал думать иначе. Не совсем я никчемный человек, не зря говорят, где родился, там и пригодился. Получается, если себя уважаешь, то и других будешь. Может, я непонятно говорю, не теми словами?

– Да все правильно ты говоришь.

– Смотри, быстро мы, уже Красная. Я тебя за Турумту увезу. Я вот что подумал, может, Марте вернуться, не всю же жизнь ей в бегах быть. Да и ребенок. Отсидит, а потом все, живи, как прежде, спецпереселенкой.

– Пока я числюсь опасным преступником, ее могут осудить как сообщницу, а это лет двадцать. Сначала я должен съездить в Якутск, доказать свою невиновность.

– Понятно. Сын на кого похож, на тебя или Марту?

– На меня, – не стал говорить Алексеев, что еще не видел сына, – что-то есть и от Марты.

– У Николая Мария тоже ждет ребенка. Михаил, когда Николай женился, сказал – это даже хорошо, что на немке. Свежая кровь – меньше дураков будет.

– Как он?

– Укоротили ему век, лучше бы, говорит, на фронте погиб. Не знал, в какой стране живу. А мы знали? И сейчас не знаем. Вот недавно братьев Хабибулиных осудили, а может, их тоже ни за что? Страшно жить, когда никому не веришь. Спокойствия нет на душе…

Хорошев высадил Алексеева далеко за Турумтой:

– Тут уж точно тебя никто не увидит. Дай-ка подсоблю, такой рюкзак только на лошади возить. Ни пуха ни пера.

– К черту! – Алексеев остановился. – Усмановой Галине передай привет от меня и Марты. И большое спасибо. Не забудь.

– Передам, как не передать.

Это что же получается, глядел в след Алексееву Хорошев, выходит, не зря Усманову на допрос водили. Она парик для Гани из клуба прихватила. А ведь как ее пугали. Живет человек рядом, вроде все про него знаешь, ан нет. Вот и Ганя, всегда такой тихий, никогда не закричит и телосложением особо не вышел, а не сломался. Да и мы тоже мужики ничего, похвалил себя Хорошев.

Добрым словом не раз помянул его Алексеев, пока добирался до места. Порой казалось, что он не донесет рюкзак, приходилось часто отдыхать. А когда на той стороне реки показался домик бакенщика, прямо с рюкзаком повалился на зем– лю. И долго лежал, прежде чем разжечь костры…

Бакенщик, укладывая рюкзак в лодку, удивленно глянул на Алексеева:

– Как ты такую тяжесть донес?

– Привычка. С малых лет с дядей на охоту ходил.

– А у меня хорошая новость, вчера ездили с Софьей Власовной в магазин, встретили Ульяну. Мальчик ваш здоров.

– Спасибо! Это, действительно, хорошая новость.

Марту увидел издалека, рядом с ней сидел Боцман. Не успели подойти к берегу, Марта крикнула:

– Как мама?

– Хорошо. Они с Марией пирожков с картошкой тебе напекли. Мария с Николаем у нее живут.

– Нет-нет, воспротивился бакенщик, когда Алексеев взялся за рюкзак. – Понесем вдвоем.

Уже в доме Алексеев доверил Марте заняться содержимым рюкзака, которое до конца не знал сам. Кроме одежды и обуви, Марта достала банки консервов, сахара, плитки чая, мешочек муки, бутылку растительного масла, табак для Китаева…

– Вы принесли с собой целый склад. Давайте, это пока оставим, Гавриил Семенович едва сидит. Будем пить чай.

Алексеев снял с пояса два ножа, протянул Китаеву:

– Один вам, другой Харлампию.

– Спасибо! – вынув нож из ножен, Китаев пальцем проверил лезвие. – Вот это подарок! И за табак спасибо!

– И еще, – Алексеев достал из кармана деньги. – Вот, мужики собрали.

– Половину отдадим Прокопьевым, мы с Софьей Власовной уже думали об этом.

– Садитесь же. Игнат, может в честь удачного возвращения?

– Это обязательно.

Алексеев так устал, что делал все машинально, что-то пил, что-то ел, отвечал на вопросы…

Плохо помнил, как добрался до барака. Не слышал, как Марта разула его, раздела, переменила бинты. Затем легла рядом и, обняв, долго прислушивалась к его дыханию.

На следующий день Алексеев заговорил с Китаевым о карбазах. Карбаза он видел с детства, медленно проплывающих мимо села, каждый год один или два подгребали к берегу. После разгрузки, их разбирали на плахи, которые шли на заплоты, стоящие по всему селу.

– Вы говорили, что сплавляли карбаза. У вас остались там знакомые? Не могли бы вы с ними договориться, чтоб взяли меня до Якутска? На пароходе опасно.

– Знакомые есть. Матвей Инешин, мой давний товарищ. До сих пор не проплывал, значит, на днях будет. Считай, что билет у тебя в кармане.

– А как узнаем, когда он приплывет?

– Матвей всегда заранее в рупор кричит. Я на лодку и к нему, разузнаю новости о родных, знакомых. Матвей – единственная весточка с родной деревни. Там у меня сестра, племянники. Так что будем ждать. А вот бумаги, за которыми ты ходил, они помогут? Уверен?

– Надеюсь, – Алексеев достал листки, протянул Китаеву. – Почитайте.

Китаев прочитал, хмыкнул, передал бумаги жене:

– Посмотри, Соня, они его под расстрел подводили.

Софья Власовна отреагировала бурно:

– Скоты! Фашисты! Но вряд ли эти бумаги помогут. Скажут, следователь помогал вам, как нерусскому, изложить ваши мысли на русский язык.

– Но выхода у меня нет, скрываясь, я подвергаю опасности Марту и сына.

– Все еще зависит от того, к какому следователю вы попадете, и в какой игре они захотят вас использовать.

– Но раз ты твердо решил ехать, надо держать наготове то, что возьмешь с собой в дорогу. Карбаза хоть и плывут медленно, но каждая минута дорога. Я обычно расстаюсь с ними до переката.

– Долго плыть до Якутска?

– Обычно от Витима до Якутска по весне добирались за 12–13 суток. Значит от нас где-то суток за восемь-девять.

– Надоедало?

– Пассажиром, может быть. А нам скучать не приходилось, поплывешь увидишь. Это что, от Качуга по весне вообще месяц плыть.

– По весне? А в другое время? Есть какая-то разница?

– И большая. Весной половодье, плыви, не бойся, и ночи светлые. Осенью судовой ход узкий, ночи темные. Приходиться приставать к берегу. Даже днем при самом опытном лоцмане не избежать посадки на мель. Отойдут скоро карбаза, пароходов все больше и больше. Да и постройка карбазов – тяжелое дело. Сосну надо подобрать прямослойную, отпилить от них девятиметровые «сутунки», расколоть их вдоль на плахи. А, главное, сделать прочный каркас, для этого рубили в лесу изогнутую березу или вырубался еловый «черный» лес с корневищем. Продольный упор-основа карбаза называется каргою, а боковые распорки-крепления – кокорами, видно было, что Китаев произносит эти слова с любовью. – Все соединения делаются деревянными штырями-пятниками. Видели на заплотах такие правильные отверстия? Работа на вид простая, однако мастерства требует с самого начала. Выбрать дерево, правильно его срубить, высушить, подогнать, проконопатить. А из подручных инструментов топор да двуручная пила. Строили на высоком берегу, оттуда весной спускали на бревнах, но сначала эти бревна укладывали в желоба. Готовые карбаза сплавляли в Качуг под погрузку. Сколько работы ради одного сплава. А лесу сколько повырублено. А как доплывут до места, надо побыстрей доставить рабочих и лоцмана обратно, чтоб спустить другие карбаза. Раньше этим занимались частники, а сейчас из райкома поступает план-разнарядка. Есть еще паузки – плавучие магазины – у этих имеется крыша. А на карбазах груз закрывается брезентом. Вот прочитал тебе целую лекцию. Говорю о них с грустью, а в детстве, обгонит нас пароход – такая обида. Казалось, на нем не работа, а так отдых, а мы только и знаем, что греби на воду и так с утра до утра… Ладно, будем ждать Матвея. Вчера снял с перемета пару хороших тайменей и осетра. Может, что сегодня попадется. Пусть Матвей ухой побалуется. И соленую приготовил.

Теперь, когда вопрос с отъездом был решен, все мысли Алексеева были о Марте и сыне. Он даже не будет знать, что с ними. И может эти дни последние, когда он рядом с Мартой, а сына он так и не увидел. И увидит ли? И Алексеев просил Марту, чтоб была осторожней – это было единственное, что он мог для нее сделать. И от этой безысходности, от невозможности защитить своих близких, ему хотелось выть волком. И сколько сил требовалось, чтобы выглядеть спокойным и не расстраивать заранее Марту. И не раз возникала мысль, может, остаться, зачем лезть самому в пасть зверя. Ведь должно же когда-то прекратиться это издевательство над людьми, умрет Сталин, придут к власти другие, настоящие коммунисты, наведут порядок… И сам не верил в это.

Матвей Инешин сообщил о себе рано утром громовым голосом:

– Игнат! Хватит спать! Встречай друга!

Быстро одевшись, Алексеев кинулся к дому, Китаев уже ждал у реки. Алексеев обнял подбежавшую Марту, прижал к себе:

– Чтобы не случилось, сколько бы лет я не отсидел, я найду и тебя и сына.

– Я знаю.

Подгребли к связке карбазов, привязали лодку, Китаев вылез на карбаз, и его тут же сграбастал в объятия мужчина богатырского телосложения:

– Здоров! Молодец! – он, видимо, не умел тихо говорить. – Как Софьюшка?

– Вон стоит.

Инешин взял рупор:

– Софьюшка, здравствуй! Не надумала бакенщика своего бросить? Нет? Ладно, я подожду.

Китаев начал что-то шептать Инешину, тот выслушав, громко заявил:

– Беру. Будет до Якутска моим ребятам помогать, за это хорчами обеспечим. Рыбки привез?

– А как же. Полная шаланда. Ганя, подай пожалуйста.

Алексеев передал ведерный туес соленой рыбы, мешок с осетрами и два огромных тайменя.

Инешин подержал в руках тайменя, крикнул:

– Ребята, забирайте рыбу. – и тронул мешок с осетрами. – Живые, красавцы. Сегодня же сварю уху. – Инешин погладил себя по животу. – А я тебе немного муки припас. Да и Вера кое-что передала. Там и письмо ее. А ты, парень, давай на карбаз. Чувствуй себя как дома, но не забывай, что в гостях.

Уезжая, Китаев обнадежил:

– За Марту не беспокойся, в обиду ее не дадим.

Алексеев смотрел на идущую по берегу Марту, пока за плечо не тронул Инешин:

– Жена? Пошли, покажу с кем будешь на пару на гребях стоять. Прямо сейчас и заступишь. Как, говоришь, зовут? Гавриилом? А попроще? Ганей? Сойдет. А меня – Матвей Егорович. Вот и познакомились.

Уходя с кормы, Алексеев полными слез глазами еще раз глянул на маленькую, худенькую фигуру жены и молил, неизвестно кого – только бы с ней ничего не случилось, а он вытерпит все.

И не видел Алексеев, как через реку, направляясь к дому бакенщика, мужчина в милицейской форме сильными гребками гнал ветку вперед. Зато лодку заметил Китаев и успел предупредить Марту.

Участковый был чем-то встревожен, как-то машинально пожал Китаеву руку и стал молча подниматься к дому…

Софья Власовна стояла у края косогора и поведение Чусовского ее встревожило. Поздоровавшись, участковый заявил:

– Софья Власовна, я вас конечно, уважаю, но должен арестовать вашу племянницу для выяснения личности. В наши края собираются нагрянуть люди из районного отдела госбезопасности, и я не могу рисковать.

Софья Власовна с мольбой глянула на мужа:

– Игнат!

– Афанасий Петрович, – Китаев приложил руку к груди. – Даю честное слово, что Любы здесь не будет. Посажу ее на первый пароход, а до этого она поживет в лесу. Считайте, что ее здесь нет и не было. Прямо сейчас и отведу в лес. Большая, не испугается.

– Ну если так, – задумался Чусовской.

– Пойдемте, попьем чайку, там и поговорим, – пригласила Софья Власовна.

За столом Чусовской проговорился:

– Может все из-за мужа с женой? Он якут, она немка, сбежали от МГБ, по весне давали на них ориентировку. Ледоход, разве кто выживет. Они давно на дне речном, а нам сплошное беспокойство. Приедут – это не так, то не так. По мне, так живи ваша племянница тут хоть сто лет. Я же понимаю, в деревне одной ох, как трудно. Вижу, как в нашем колхозе живут…

Участковый уехал, взяв еще раз обещание, что племянницы здесь не будет.

Вернувшись, Китаев задумчиво прошелся по кухне:

– Придется тебе, Марта, в лесу пожить. Не испугаешься?

– Да я уж устала бояться.

– Тогда потихоньку собирайся, есть у меня возле озера хороший шалаш. После ужина и отведу. Лето, не замерзнешь. Свою одежду всю забери ничего не оставляй и все, что осталось у Гани. Соня, бинты внимание не привлекут.

– Бинты чистые, свернутые. Надо посмотреть, не осталось ли каких следов в бараке. Усачев появится, или кто другой, они свое дело знают, все проверят…

Эмгэбэшники появились ночью, но подойти незаметно им не дал Боцман. Китаев глянул в окно, быстро оделся и отозвал Боцмана.

– А я его уже пристрелить хотел. Какое он имеет право гавкать на органы? Неправильно воспитали собаку, какая-то она антисоветская, – то ли говорил серьезно, то ли шутил молодой высокий мужчина с веселыми глазами и изрытым оспинками лицом в звании старшего лейтенанта, за ним шли два рядовых сотрудника и участковый Чусовской.

– Гусев, зайди с той стороны дома, а ты, Сокольников, пройдись до барака, осмотри хорошенько. Понял?

– Понял, товарищ старший лейтенант.

– Фамилия, имя? – повернулся эмгэбэшник к Китаеву.

– Китаев Игнат Захарович.

– А я оперуполномоченный Плюснин. Кто в доме?

– Жена.

– Посмотрим. У нас есть данные, что ты скрываешь опасных преступников.

– На кой они мне сдались на старости лет.

– А будь ты помоложе, обязательно бы помог?

– Я этого не говорил.

– Но подумал, – Плюснин поднялся на крыльцо. – Еще есть возможность сдать их добровольно и стать героем. Не желаешь? Зря. – потянул Плюснин дверь.

Софья Власовна стояла возле стола, держась рукой за столешницу.

– Кто такая?

– Китаева Софья Власовна.

– Жильцы не надоели? Тяжело кормить лишних два рта?

– Вы это о ком?

– О ком, – Плюснин прошел в комнату. – Марта, ком, ком. Шнель. – он проверил вторую комнату и вернулся на кухню, вперив глаза в Китаева. – Кто предупредил? Участковый? Афанасий Петрович, ты?

– Шутите, товарищ старший лейтенант.

– Пока шучу. Значит, нет никого и не было? А вот старший лейтенант Усачев утверждает, на столе стояло три чашки с чаем. Почему не четыре? Кто подох? Марта, Алексеев? Где закопали? Как я понимаю, в бараке вы прибрались, следы убрали, – Плюснин налил из чайника в стакан, выпил. Заглянул в кастрюлю, стоявшую на печи, взял со стола ложку, черпнул, раз, два:

– Хорошая ушица! А для охоты места здесь хорошие?

– Грех жаловаться.

– И озера есть?

– Есть.

– Утка весной садится?

– Бывает, – Китаев уже понял, к чему клонит Плюснин, понял и Чусовской, и сквозь смуглую кожу на его лице проступила белизна, он снял фуражку и вытер, мгновенно выступивший пот.

– Что-то ты занервничал, Афанасий Петрович, – Плюснин подошел к участковому, глянул в глаза. – С чего бы это?

– Жарко.

– Скоро будет еще жарче. Нет ли поблизости шалаша или землянки?

– Есть конечно, – спокойно ответил Китаев. – Как не быть. У озера скрадок, без него утку не возьмешь.

– А мы попробуем подстрелить дичь побольше. Пошли. Показывай свой шалаш.

Софья Власовна без сил опустилась на табурет, и это не укрылось от глаз все замечающего Плюснина:

– Ноги не держат? От старости или от страха? – не дожидаясь ответа, Плюснин вышел из дома.

А Софья Власовна с тревогой подумала, только бы муж не вздумал что-либо предпринять. И, став на колени перед образами, молила Бога, чтоб отвел беду.

Китаев, шагая впереди Плюснина и участкового, лихорадочно думал, что можно сделать в такой ситуации и вскоре должен был признать – ничего. Ему не справиться с молодыми сильными Плюсниным и Гусевым, да и участковый не на его стороне. Лучше бы Чусовской вчера забрал Марту к себе, глядишь, и обошлось бы.

Когда впереди показался шалаш, Плюснин, тронув Китаева за плечо, сначала прижал палец к губам, а затем показал, чтоб оставались на месте. А сам, достав из кобуры пистолет, стал осторожно пробираться к шалашу…

– Посадят, точно посадят, – шепнул Чусовской. – Как моя Варвара троих ребят поднимет?

– Но вашей вины нет, – шепнул в ответ Китаев, – приходили, проверяли. Не бегать же по всему лесу.

Успокаивая участкового, сам Китаев внутренне был готов ко всему…

Плюснин подошел к шалашу, постоял, прислушиваясь, и быстро заглянул внутрь. Китаев ждал, вот-вот закричит Марта, и Плюснин вытащит ее за волосы. Но Плюснин появился из скрадка один, оглядел в бинокль берег озера.

– Так вы спрятали Любу в другом месте, – облегченно вздохнул Чусовской.

– Да нет, здесь.

– Так где же она?

– Сам не понимаю.

– Другие шалаши или землянки есть?

– Других нет, – Китаев, вслед за участковым, подошел к оперуполномоченному.

– А если найду? – Плюснин, став на колени, пролез в скрадок. – Когда был здесь в последний раз?

– В конце мая.

Плюснин вылез, отряхнул колени и молча двинулся в сторону реки. Возле дома прицелился пальцем в лающего Боцмана:

– Собачку нам надо, собачку. А ты, Китаев, рано радуешься. Если я сегодня их не нашел, это не значит, что ты им не помог. И пожалеешь, когда я об этом узнаю.

Китаев стоял на краю косогора, пока лодка с Плюсниным не достигла середины реки, и лишь потом устало поплелся к дому. И сел возле ног, стоявшей на крыльце, жены.

– А где Марта?

– В шалаше нет никаких следов.

– Испугалась в лесу и ушла в барак?

– Плюснин посылал туда сотрудника.

– Марта спасла нас. Я как подумала, снова допросы, побои…

– А я со страху проголодался. Ухи поесть, что ли.

– Ухи! Есть после этого, чтобы отравиться? Залез в кастрюлю, как у себя дома. Лучше я свежую сварю, а эту отдам Боцману. А ты пока попей чаю с булочками.

Мимо дома с лаем промчался Боцман, вскоре послышалось его радостное повизгивание.

– Марта! – шагнула с крыльца Софья Власовна.

– Не спеши. Вдруг наблюдают с того берега. У Плюснина бинокль.

Марта стояла за домом, поглаживая Боцмана. Софья Власовна, стоя на расстоянии, спросила:

– Ты где схоронилась?

– Я, как услышала Боцмана, сразу все поняла и ушла из скрадка, и к реке. Если будут искать, то возле озера.

– Чаю горячего с сахаром хочешь? В дом не приглашаю, с того берега наш двор как на ладони. Я тебя через окно угощу.

Вскоре Марта сидела на завалинке, пила сладкий чай с булочками и слушала Софью Власовну, как та испугалась и молила Бога.

А через день Китаев договорился с капитаном парохода, ставшего под погрузку дров, и Марту взяли матросом.

Работа на карбазе у Алексеева была простая, в паре с Иваном, добродушным, широколицым богатырем лет двадцатипяти, он стоял на гребях на корме и, по команде Инешина, они вместе с носовыми, гребли или влево или вправо, направляя карбаз на судовой ход. И так до тех пор, пока их не сменяли. Иван сразу заваливался спать, а Алексеев сидел, глядел на проплывающие берега и думал о Марте, вспоминая короткое время их совместной жизни.

На третий день к нему подсел Инешин:

– Вижу, стараешься. Я специально к Ивану тебя поставил, чтоб рану не потревожил. У Ивана сила, один может на гребях управиться. По жене скучаешь? Однако уехал. В Якутск по какой надобности?

– За правдой.

– За правдой? – удивился Инешин. – А железные сапоги у тебя есть?

– Какие? – Алексееву показалось, что он ослышался.

– Железные. Семь пар таких износишь, а правды можешь и не найти. А если найдешь, она кривдой обернется, яко дьявол. Что и сам не рад будешь. Трудно в России правду-матушку найти. Да и есть ли она? Видать, много лиха хлебнул раз на такое осмелился. Я с тобой попросту, потому как знаю, Игнат за плохого человека слово не замолвит. Мы же с ним из одной деревни и отцы наши дружили. Правда, потом он матросом на пароход ушел, а я так на карбазах и остался. Потом снова судьба свела, вместе партизанили у Зверева в отряде. Слышал, поди, про такого. Знаменитый в Сибири командир. Во время гражданской Игнат и встретил Софью. Не рассказывал? О, тут, парень, целая история. Выбили мы белых из одной деревни, залетели в дом, а там тяжело раненый колчаковский офицер – свои второпях бросили – и с ним сестра милосердия. Красавица из красавиц. Да. Офицера мы во двор и в расход. Белые перед этим наших товарищей в плен взяли и пытали сильно. Потому все злые были. Вот и решили сестру милосердия изнасильничать. Скажу честно, я после того, как увидел наших товарищей, замученных в страшных пытках, зол был страшно и против убийства офицера ничего не имел, но издеваться над сестрой, мне такое и в голову не приходило. Мы тогда пробивались на соединение со Зверевым, потеряли в боях много людей, убили и нашего командира. Вместо него был Игнат. А в партизанах разный людишка обитался. Вот и в нашем отряде был такой Зотов, тоже с нашей деревни, но поганый человечишко. Еще в детстве, в драке всегда норовил сзади, исподтишка ударить. Этот Зотов и заорал: «Я первый! Я ее захватил!» С бабами смелый воевать. Тут Игнат вмешался: «Трогать ее не позволю, пока она мне рану не осмотрит.» Ранен он был в плечо и едва ходил. Согласились с ним, правда с неохотой. Ладно, мол, пусть осмотрит, подождем. Берет ее Игнат за руку и в дом, я за ним. Мы, конечно, Игнату перевязку сделали – замотали каким-то тряпьем. А у нее бинты, инструменты всякие…

Да, когда ребята ее тащили, не кричала, не просила пожалеть. И когда в дом вошли, держалась спокойно, но руки чуть-чуть дрожали. Игнат рубаху снял, спросил:

– Как зовут?

– Софья.

– Так ты, Софья, не бойся, никто тебя не тронет. Такую красоту губить нельзя, Бог накажет. Глянь, что там у меня.

Она повязку сняла и отругала:

– Что же вы так рану запустили, нагноение началось.

Берет такую штуковину вроде щипцов, зацепила коросту на ране, да как дернет. Игнат побледнел и пот на лбу, однако даже не вскрикнул. Обработала она рану, перебинтовала и стоит, не знает, что дальше делать. Игнат вышел и заявил:

– Баба эта будет с нами, так как санитара у нас нет. И никто ее не тронет, пока моя рана не заживет.

Понимаешь, здесь политика, если им сразу сказать – пошли вы на одно место – обида кровная, могли в бою и подстрелить. Да, и после этих слов заорали. И сильней всех Зотов:

– Сначала мы ее обработаем, а потом пусть тебя лечит, сколь угодно.

И прямиком в дом. Вот тут ему Игнат, больной, а так правой двинул, Зотов по земле и покатился. Вскочил и орать, меня, красного партизана, бьют из-за белогвардейской шлюхи, а вы стоите. Бей его! Поддержало Зотова несколько человек, да рука у меня больно тяжелая, – поднял могучий кулак Инешин, – были в отряде еще хорошие мужики. Обошлось. А через день соединились с основным отрядом…

Зотов прорвался к Звереву и доложил, что Игнат пригрел белогвардейку. Вызвали Игната и Софью к командиру, выслушал он их и оставил Софью в отряде. Так она с нами до окончания войны была. Вместе Усть-Кут брали, вместе с бандами воевали. Женщина она бесстрашная, перевязывала раненых под пулями… Потом, много лет спустя, я спросил ее. Как понять, сначала ты была за белых, потом сразу же за красных? Думаешь, что она сказала? Никогда, парень, не догадаешься. Она ответила, что не видит разницы, и там и там русские люди. Вот такая она. После воины Софья с Игнатом поженились. Было им уже под сорок. У Игната жену Любу убили колчаковцы, кто-то донес, что она жена партизана. Остался сын Иван, в тридцать девятом погиб на границе. Софья из дворянской семьи, муж, офицер, погиб в германскую. Дочку бабка вывезла в Париж. Встретятся теперь только на том свете.

Привез Игнат Софью на Лену, она устроилась учительницей, он помощником капитана. А через три года Софью арестовали, Зотов постарался, донес, что была у белых и сама дворянского происхождения. Было это осенью, только навигация закончилась, и Игнат сразу рванул в Иркутск к командиру, взял от него характеристику на Софью, что показала она себя преданным бойцом Красной армии, а у белых была по принуждению.

Но только следователь НКВД на эту характеристику, как говорится, положил. И бедная Софья через такое прошла. Тогда с теми, кто из дворян, особо не церемонились. Интересовало их одно. Кто приказал ей втереться в доверие к партизанам, кому из белогвардейских генералов передавала сведения и через кого? Пытались все неудачи партизанского движения в наших краях свалить на Софью. На допросах били, хоть и женщина. Игнат, на что суровый мужик, а как на очной ставке – он шел по делу свидетелем – увидел ее избитое лицо, так потом плакал. Кстати, Игната скоро тоже из свидетелей перевели в пособника вражеских элементов. Досталось и ему. Пожалуй, расстреляли бы и Софью, и Игната. Но тут следователя арестовали, вроде как он был японским шпионом, сотрудничал с ними, когда в гражданскую воевал на Дальнем Востоке. Вот такая петрушка. Новый следователь сам раньше партизанил и командира нашего знал хорошо и, конечно, характеристике поверил. Сначала освободил Игната, не сразу, конечно, Софью где-то через месяц после него. Я даже попервости не узнал ее, словно с того света вернулась, – Инешин достал пачку «Беломора» стукнул ее по руке, взял, вылетевшую наполовину, папиросину и жадно закурил. И продолжил рассказ, когда искуренная папироса улетела за борт:

– Ладно, вроде жизнь у них стала налаживаться, хотя люди они очень и очень разные. Софья глубоко верующая, а Игнат в ту пору ярым безбожником был, но иконы у них в доме всегда висели, в этом Игнат Софье не препятствовал. Хотя из-за них и в партию не вступил, заикнулся было, а ему сразу – в доме иконы, значит, ты морально неустойчив. Я про иконы к чему вспомнил. В двадцать девятом в конституцию внесли поправки, запретили религиозную пропаганду. А через год Софью за это самое и арестовали. У нас русский человек испокон веку Пасху праздновал, верующий не верующий, и ребятишкам радость. Софья зашла в магазин на Пасху и во всеуслышание:

– Христос Воскресе!

Бабки, что в магазине были, конечно, откликнулись:

– Воистину Воскресе!

И все, больше никаких разговоров не было, но Зотову и этого было достаточно, быстренько состряпал донос. А тогда в газетах много писали о контрреволюционной деятельности церковников, рабочие требовали закрыть церкви. Вот она под эту шумиху и попала. Пришли с обыском, иконы побили, Софью арестовали. Снова допросы, побои. По чьему приказу действовала? Сколько человек в организации? Тут уж Игнат ничем ей помочь не мог. Присудили Софье три года за религиозную пропаганду. Отсидела, вернулась, а в школу не берут, хотя учителей не хватало. Религия – опиум для народа. Боялись, что будет детей в лоно церкви вовлекать. Что ей оставалось делать, пошла к Игнату на пароход матросом, Игнат тогда уже капитаном ходил. Так вот за те годы, что Софья в тюрьме пробыла, Игнат верующим стал, а вот я, хоть и крещенный, однако в бога не верю, но другим верить не мешаю. Но если бог все же есть, то больно злой…

В тридцать седьмом Софью снова арестовали по старому обвинению – участие в белоповстанческом движении, припомнили и ее дворянское происхождение. Дали десять лет лагерей. Но прежде на допросах избивали, спрашивали о каком-то заговоре. Кому только не писали, что она уже привлекалась по этому делу и была оправдана. Пересмотрели через три года и освободили весной сорокового. Игнат решил податься подальше от людей, от властей, от доносчиков и пошел в бакенщики. А капитан он, каких поискать…

Зотова в сорок третьем укатали на пятнадцать лет за хищение на водном транспорте. За то, что нечист на руку, его и в детстве били и потом, однако наука не пошла на пользу. Я после этого предлагал Игнату, возвращайся в родные края, хватит вдали от людей жить. Не захотел, за Софью боится. Он за нее любому горло перегрызет, а против власти не попрешь. И что до нее докопались? А я ведь ей по гроб жизни обязан, она мне жизнь спасла. Ранило меня сильно под Усть-Кутом, так Софья – вокруг бой идет – вытащила в безопасное место, а во мне весу, сам видишь… Честно скажу, была у меня мысль убить Зотова, но все решиться не мог.

Потому виноватым чувствую себя перед Софьей… Да разве перед ней одной, вот так станешь вспоминать, и перед родителями виноват и перед детьми, и не вернешься назад, не исправишь, так вину с собой в могилу и унесешь. Как быстро время летит. Скоро семьдесят, а вроде и не жил. Заговорил я тебя, – Инешин поднялся, тронул Алексеева за плечо. – Пошли, поедим ушицы. Составь компанию…

Алексеев спал, когда перед самым Якутском их обогнал пароход с баржами, на корме парохода стояла Марта, пытаясь разглядеть на карбазах мужа.

На пароходе Марте понравилась, она уже устала от бездеятельной жизни у Китаевых, от неопределенности, от страха, что ее вот-вот схватят. И новая, упорядоченная, пароходская жизнь внесла некоторое успокоение, если не считать постоянной тревоги за мужа и сына. В ее задачу, как матроса, входила приборка палубы и кают команды, Марта выполняла ее с таким рвением, что это не осталось незамеченным, и она удостоилась похвалы капитана, на вид угрюмого и злого.

Жила Марта в каюте вместе с татаркой Фатимой – веселой, чересчур разговорчивой толстушкой лет сорока. На пароходах Фатима ходила с сорок первого года и чувствовала себя на них, как дома. И в первый же день повела Марту, то есть Любу Богарадникову, знакомить с пароходом. Заглянули в жаркую кочегарку, где, раздетые по пояс кочегары, бросали в горящие топки длинные поленья. Потом посмотрели сверху на машинное отделение, где какие-то штуки крутились, какие-то штуки скользили.

– Кривошипный механизм, – пояснила Фатима. – И похвалилась. – Я бы тоже смогла работать масленщиком.

Привела Фатима Марту и на камбуз, познакомила с толстой, в два обхвата, поварихой тетей Зиной.

– Новенькая? Как звать?

– Люба.

– Худущая. Ничего, откормим, будешь такая же как и я. Мужики полных любят, чтоб было за что ухватиться. Это сколько стало у нас баб на пароходе? – начала считать на пальцах тетя Зина. – Со мной, семь. Да, не скоро бабы на берег спишутся, сколько плавсоставских с войны не вернулось.

Тетя Зина сунула Марте два пирожка:

– Перекуси, обед не скоро.

Все это было хорошо. Но доставала с расспросами Фатима. Откуда ты, кем раньше работала, есть ли дети, муж? Приходилось врать и, Марта ужасалась тому, как ловко у нее это получалось.

Казалось, до осени Марте ничего не угрожает. Но она не знала, что во сне разговаривает по-немецки.

И Фатима, услышав чужую речь, похожую на то, как разговаривали в фильмах фашисты, всполошилась. Выходит, Люба никакая не Люба, а фашистская диверсантка. Не зря постоянно призывают к бдительности. Ничего, Фатиму не проведешь. Может, за поимку фашистки ей дадут орден, напечатают про нее в газетах? Крадучись, Фатима подошла к спящей Марте, прислушалась. Точно, немка. Надо ее связать. Фатима нагнулась было за ремнем, которым перетягивала свой потрепанный чемодан, но передумала. А вдруг она не справится с немкой? Эта хоть и худущая, но там их всему учат. Может, она с ножом спит? Пырнет, и все! Лучше позвать Лукьяненко, он быстро скрутит эту немчуру. Ишь, удумала, где спрятаться. Тут Фатима вспомнила, они же на пароходе и, значит, этой фашистке никуда не деться. Надо прямо сейчас же идти к капитану и все рассказать…

Капитана Григорьева слова Фатимы привели в замешательство. Китаев предупредил его, кто на самом деле скрывается под именем Любы Богорадниковой, но Григорьев не думал, что обман так быстро раскроется. Первым делом поинтересовался у Фатимы, говорила ли она еще кому-нибудь об этом и, получив отрицательный ответ, успокоился:

– Люба племянница известного на Лене капитана, дальше Иркутска нигде не была, значит, не могла встретиться с фашистами и шпионкой быть не может. А вот почему она говорит во сне по-немецки? Утром я ее позову и все выясню. Иди, спи.

– Я за ней понаблюдаю, – не хотелось Фатиме расставаться с мечтой об ордене, о славе.

– Понаблюдай, – согласился Григорьев. – Но никому ни слова.

После ухода Фатимы, Григорьев задумался. Когда-то он ходил помощником у Китаева, считал себя его учеником и только поэтому согласился рискнуть, взять беглую спецпереселенку на пароход. И он не виноват, так сложились обстоятельства, но ему придется высадить Любу на первой же пристани. И не просто высадить, а обставить это дело так, словно она убежала сама, боясь разоблачения. Иначе его могут арестовать за то, что не задержал беглянку и не отдал властям. Ведь нет гарантии, что Фатима будет молчать.

Фатима, вернувшись в каюту, села на кровать и, хоть ей очень хотелось спать, начала внимательно прислушиваться к редким, неразборчивым словам улыбающейся во сне Марты, жалея, что на знает немецкий. Может, эта немка говорит что-то важное…

А Марте снились улицы родного города Энгельса, мать, школьные друзья, и она была так счастлива…

Проснувшись, Марта удивилась, увидев спящую Фатиму в одежде и обуви, но будить не стала. Не успела подняться на палубу, позвали к капитану. Шла с некоторой тревогой, последние годы приучили ее, вызов к начальству не обещает ничего хорошего. По сумрачному виду капитана, сразу поняла, случилось что-то нехорошее.

– Люба, мне не хочется этого делать, Игнат Захарович мой друг и я обещал ему, но придется тебя высадить на первой же пристани.

Марта от этих слов, будто окаменела, всего ожидала она, но только не этого.

– Я вынужден это сделать.

– Почему? Я плохо работаю?

– Наоборот, хорошо. И с этой стороны у меня к тебе претензий нет. Но Фатима услышала, как ты во сне говорила по-немецки и вообразила, что ты фашистский диверсант. Наверное, надо было сразу сказать, что ты немка. Но сейчас уже поздно. Я не могу рисковать, у меня семья, дети. Да и не хочется остаток жизни провести в тюрьме. Посадят за укрывательство. Я уже рисковал, когда согласился тебя взять. Конечно, мы можем брать работников самостоятельно, но потом обязательно оформлять в кадрах. Мне попадет и за это.

– Фатима сказала только вам?

– Да, я попросил ее никому не говорить.

– Тогда… – Марта лихорадочно искала выход из ситуации, ей ни в коем случае нельзя было покидать пароход, единственное безопасное место, – тогда… Может, Фатиме сказать, что я учила немецкий в школе диверсантов, но только в нашей школе, советской. Меня как и других, хотели забросить в тыл врага, но… когда я прыгала с парашютом, сломала ногу, – сочиняла на ходу Марта. – Лечение было долгим, наши успели войти в Германию. Насчет ноги Фатима уже спрашивала, я ничего конкретного не сказала.

– А что, хорошая мысль, но при одном условии – Фатима будет молчать.

– Сказать ей, диверсионная школа была секретной, и разговоры о ней запрещены. Можно за это попасть в тюрьму.

– Согласен. В свое время Игнат Захарович помог мне. Рискну и я. Но если что, извини, высажу. Пошли ко мне Фатиму.

Фатима вернулась от капитана смущенной:

– Ты не обижайся, что я тебя за диверсантку приняла, даже связать хотела. Дура.

– Правильно сделала, что сказала капитану. Нам нельзя терять бдительность.

– А как ты сломала ногу?

– Был сильный ветер, сначала прыжки хотели запретить, но начальство велело прыгать. Одна девочка разбилась, а я осталась хромой. Из-за этого меня и жених бросил, – попыталась Марта увести разговор от «диверсионной школы».

– Таких, как он, убивать надо! – зло сказала Фатима, но тут же вернулась к прежней теме. – Ты не боялась, что забросят в тыл к врагу?

– Инструктор говорил, не боятся только дураки, – нашла обтекаемый ответ Марта, а сама подумала – она и так, как в тылу врага…

В Якутск приплыли утром, прощаясь с Алексеевым, Инешин протянул деньги:

– Бери, заработал. Мы на разгрузке несколько дней будем стоять, если что, заходи.

– Спасибо!

– Если найдешь правду, я узнаю.

– Как?

– Или Лена высохнет до дна, или небо на землю обрушится. Но я все равно желаю тебе удачи.

Во время учебы в техникуме у Алексеева появилось много друзей в Якутске, но зайти к ним он не мог. Он был, как злой волшебник, и нес с собой только неприятности.

Вышел на улицу Дзержинского и скоро оказался возле двухэтажного каменного здания, где размещалось МГБ ЯАССР. С первого раза зайти не решился, прошагал мимо. Но тут же вернулся и решительно открыл дверь, не хватало, чтобы его остановили на улице и арестовали, тогда никто не поверит его словам о добровольном приходе.

В здании его остановил сержант:

– Вы к кому?

– К министру.

– Вас вызывали?

– Нет. Но у меня важное сообщение.

– Минутку, я позову дежурного.

Дежурный, высокий якут в звании младшего лейтенанта, внимательно оглядел Алексеева:

– Предъявите паспорт.

– У меня его нет. Зато есть важный документ изобличающий сотрудника госбезопасности.

– А где паспорт?

– У сотрудников госбезопасности.

– Не понял. Вы что, под следствием?

– Именно так.

– Что в рюкзаке?

– Одежда.

– Откройте его, – дежурный проверил рюкзак, затем самого Алексеева на наличие оружия. – Рюкзак оставьте здесь.

Поднялись на второй этаж, прошли по коридору, и дежурный, приказав Алексееву ждать, вошел в кабинет. Алексеев чувствовал себя так, словно ненароком провалился в берлогу. Правильно ли он сделал, что вошел сюда? Возьмут и отправят обратно в район, и колесо, которое он попытался остановить, закрутится снова, захватывая Саморцева, Горохова и других. Он рискует их жизнями. Но другого выхода нет.

Появился младший лейтенант:

– Позовут.

И ушел.

Скоро из приемной выглянул капитан с глазами навыкате, махнул Алексееву, и когда тот вошел, показал на дверь с надписью: «Министр МГБ ЯАССР».

– Заходи.

За столом под большим портретом Сталина сидел полный мужчина лет пятидесяти с погонами полковника. Не ответив на приветствие Алексеева, стукнул ладонью по столу:

– Что там у тебя за важный документ?

Алексеев подошел, положил бумаги на стол.

Министр прочитал несколько строк, поднял голову:

– Что это?

– Признательные показания, которые за меня написал старший лейтенант Усачев и заставлял переписать их, избивая мою беременную жену.

– Усачев? Так ты тот самый Алексеев, главарь банды, что собиралась убивать сотрудников МГБ и представителей Советской власти?

– Это выдумки Усачева и Боровикова. Я всегда был предан делу партии. А они захотели сделать из меня преступника, – Алексеев был удивлен, что о нем знает министр.

– Я смотрю, ты везучий и от Усачева ушел, и в реке не утонул, как колобок. Слышал про такого?

– Читал.

– Чем закончилась сказка, помнишь? Так вот, считай, ты уже повстречал лису, – министр поднял трубку телефона. – Сергей Николаевич, загляни ко мне, – полковник побарабанил пальцами по столу. – На что надеялся, заявившись сюда?

– На справедливое решение.

– А, может, это ловкий ход? Рассчитывал, мы подумаем, раз сам пришел, значит, невиновен…

Стук в дверь прервал его:

– Можно? – заглянул в дверь полный лысый мужчина с погонами старшего лейтенанта.

– Входи. Вот полюбуйся, Алексеев Гавриил Семенович собственной персоной.

– Алексеев? Тот, которого упустил Усачев? Поймали молодца.

– Сам пришел. Забирай его и возьми это, – подвинул к краю стола бумагу министр. – Алексеев был уверен, эта писанина поможет ему выйти на свободу.

– Но если Алексеев пойман, тогда Усачев…

– Стоп, стоп! Пусть арестованный подождет в приемной.

– Я не арестованный, я сам пришел.

– Любой, кто войдет в это здание, считается арестованным, и нам решать, выпустить или увести в камеру. Выйди и подожди в приемной.

Старший лейтенант в приемной появился минут через пять, махнул Алексееву, чтоб тот следовал за ним. Молча прошли по коридору, остановились возле двери с надписью: «Полоцкий С. Н.» Следователь ключом повертел в замке, открыл дверь:

– Прошу.

В кабинете указал на табурет:

– Садись, Алексеев. Вести твое дело буду я. Подождем немного, сейчас приведут твоего хорошего знакомого, после этого поговорим. А пока почитаем, что тут Усачев накатал.

Полоцкий углубился в чтение, а Алексеев гадал, кто этот его хороший знакомый? Бакенщик? Кто-то из Нахоры? Или арестовали кого-то в селе?

– В тебя стреляли?

– В плечо и ногу.

– Как в Якутск попал, не на льдине же приплыл? Где жена? И, главное, кто помог, где скрывался?

– Где жена, не знаю. Льдина, на которой мы плыли, стала разваливаться, я помог жене перебраться на другую, а сам не успел, ослаб от ран. Очнулся, а льдина наполовину на берегу, а раны мне еще жена перевязала. Сошел на берег, питался прошлогодними ягодами, диким чесноком. Увидел выброшенную на берег лодку…

– Хватит. Эту сказку я знаю. Не умеешь ты, Алексеев, врать. Слышал я про вашу любовь – ни Марта бы тебя не бросила, ни ты ее. Где скрывался, спрашивать не буду. Хотя Усачев утверждает, что у бакенщика. Родила Марта? С ребенком ее будет легче найти. Как я понимаю, ты пришел сюда, чтобы доказать свою невиновность. А невиновных нет. А то, что ты буржуазный националист, и доказывать не надо. Каждый якут – националист, бери любого и в лагерь, никакого следствия не надо. Кроме этого, у тебя побег, нападение на сотрудника МГБ – достаточно, чтобы упрятать тебя надолго. Думал, придешь, сунешь бумаги и свобода? Она лишь обвиняет Усачева, но не обеляет тебя. Ты как был преступником, так им остался…

В дверь заглянул конвоир:

– Товарищ старший лейтенант, по вашему приказанию подследственный доставлен.

– Давай его сюда.

Кого угодно ожидал увидеть Алексеев, но только не Усачева. От всегда подтянутого, молодцеватого, самоуверенного старшего лейтенанта ничего не осталось. Лицо его было синее от побоев, передние зубы выбиты, он даже стал меньше ростом.

– Полюбуйся, Усачев. Поймали твоего сообщника.

– У меня нет ничего общего с этим врагом народа. Я лишь допрашивал его.

– Вот это ты написал?

– Я, гражданин начальник.

– И отдал Алексееву при побеге, так, на всякий случай, как смягчающее обстоятельство. Хитро. Так вот, Усачев, у тебя есть возможность прямо сейчас признаться в связях с бандитом Алексеевым.

– Моя вина лишь в том, что я упустил его.

– Насчет вины решать будем мы. Но как ты запоешь, когда Алексеев расскажет нам, что ты был главным в их банде. Так что подумай. Конвоир!

В дверях показался тюремщик.

– Увести.

– Видел? – спросил следователь, как только за Усачевым закрылась дверь. – Я специально показал его тебе. Через два дня ты будешь выглядеть так же. Если не поможешь следствию. Послушай, что получается. Ты убегаешь, разоружив трех сотрудников МГБ. Но такого не может быть, не должно. Вот, попробуй, убеги из моего кабинета, разоружи меня…

– Пока мне этого не надо.

– Пока?! – приподнялся Полоцкий. – Ты, азиатская морда, считаешь, что можешь меня разоружить и спокойно выйти из министерства госбезопасности?

– Я этого не говорил, гражданин начальник. Я хотел сказать, что у меня такого и в мыслях нет.

– Ты, Алексеев, со мной не шути. Бить я тебя сегодня не буду, хотя повод ты дал. На обдумывание даю тебе день. Продолжим, ты бы не убежал, если бы тебе не подыграл Усачев и этим развалил дело. Улавливаешь? Он сидит здесь за помощь буржуазным националистам. И вдруг, появляешься ты и говоришь, я не виновен. Исходя из этого, получается, мы зря арестовали Усачева, но МГБ никогда не ошибается. И у тебя два варианта, или даешь показания на Усачева, как на главаря вашей банды и идешь под суд рядовым членом, или молчишь и идешь под суд, как главарь. А это расстрел.

– Смертную казнь отменили.

– Как отменили, так и снова введут. Но и двадцать пять лет лагерей тоже не сахар. И потом, принимаешь первый вариант – избегаешь применение физических мер воздействия. Отказываешься – изуродуем, как Усачева. Покажешь на Усачева, я не буду спрашивать, где твоя жена, кто оказал помощь, кто помог добраться до Якутска. И этим сохраню тебе здоровье.

– Усачев избивал меня, мою беременную жену, подставлял меня под расстрел, хотя я был не виноват. И наказывать его надо за это. Вы почитайте мое дело, меня арестовали после того, как незаслуженно исключили из партии. И если следовать вашей логике, то виноват и секретарь райкома Шипицын, под чьим давлением меня исключили…

– А что, это хорошая мысль. Спасибо! А я ведь даже не стал еще тебя допрашивать. Люблю догадливых подследственных. Сейчас тебя отведут в камеру, подумай там хорошенько, где, когда ты познакомился с Усачевым, когда он предложил или заставил сотрудничать против Советской власти. Случаем, не на рыбалке? Боровиков вспомнил, что ты с Усачевым вел долгие разговоры.

– Он спрашивал меня о рыбалке.

– Я не прошу тебя отвечать. Я просто рассуждаю вслух. Боровиков считает, тебя не арестовали на кладбище, лишь потому, что кто-то из людей Усачева успел предупредить. Вспомни, кто бы это мог быть? Деревенских ты знаешь хорошо…

С каким бы удовольствием Алексеев назвал фамилию Кузакова, но это значит стать вровень с доносчиками. Да и за Кузаковым могут потянуть других деревенских.

Уже в камере подумал, что Кузакову и так не избежать ареста, уж больно им хочется сделать Усачева главарем террористической организации.

Сидел Алексеев в камере внутренней тюрьмы располагавшейся за высоким забором рядом с домом министерства. Длинный коридор, множество камер, на окнах решетки. То, что посадили в одиночку, даже обрадовало, не хотелось никого видеть, ни с кем говорить. Усачев все же сообщил о доме бакенщика. Неужели им удалось арестовать Марту? И на очередном допросе он увидит ее? От одной только мысли, что Марту будут допрашивать, бить, болью отдавало в сердце. Если взяли Марту, значит, арестовали и Китаевых. Что если они скажут, у кого сын?

В одиннадцать объявили отбой, через стены слышны были стоны, вскрики, видимо, и во сне подследственным виделся допрос. А Алексеев не мог заснуть – думал о Марте и сыне.

Через день Алексеева повели на допрос. Полоцкий окинул его долгим взглядом:

– В райотделе били?

– Да.

– Значит, знаешь, что это такое. Я зря никого не трогаю. Просто меня не надо злить. Я спрашиваю – ты отвечаешь. Договорились?

– А если я не знаю ответа?

– Вот ты уже начинаешь меня злить. Я буду задавать вопросы, на которые у тебя есть ответы. Ты примкнул к буржуазным националистам, когда учился в финансовом техникуме?

– Я все время посвящал только учебе.

– С кем ты сдружился в техникуме?

– Для дружбы не было времени, все отнимала учеба.

– Ладно. Это мы проверим, список тех, кто учился с тобой у нас есть. До рыбалки ты встречался с Усачевым?

– Нет.

– О чем говорил тебе Усачев на речке Красной?

– Спрашивал, какую рыбу на что можно ловить.

– Видишь, как у нас все хорошо идет. Где тогда ты примкнул к банде националистов, и кто ее возглавлял?

– Я всегда был предан партии.

– Ты, видимо, не понял вопроса, – Полоцкий вышел из-за стола и подошел к Алексееву. – Повторяю. Когда ты примкнул к банде буржуазных националистов, и кто возглавлял ее? Усачев?

– Я не состоял ни в какой банде…

Алексеев не договорил, сильным ударом следователь свалил его с табурета на пол.

– Встать! Быстро сел на место! Ты, наверное, забыл о чем мы с тобой говорили день назад. Если дашь показания против Усачева, пойдешь рядовым исполнителем, мы подтвердим на суде, что Усачев силой вовлек тебя. Суд наши показания учтет, дадут тебе лет пять, но срок могут уменьшить за хорошее поведение, будешь вольнонаемным. Усачев избивал тебя, твою беременную жену, наверное, пострадал ребенок. Он родился нормальным? Не переломал ему Усачев руку или ногу? И ты его защищаешь? Сдай нам его, и никто не будет применять к тебе мер физического воздействия. На бумагу, – Полоцкий подвинул к Алексееву листок бумаги, положил на него ручку, поставил рядом чернильницу, – опиши все подробно, где, когда, угрожая тебе расправой, Усачев заставил тебя участвовать в террористической акции против сотрудников МГБ и работников Советской власти. Напишешь, и больше к этому возвращаться не будем, поговорим о другом, о жизни за стенами этого здания, люди там влюбляются, женятся, рожают детей, ходят в театры, в лес. Ты тоже можешь очутиться среди них, снова соединиться с Мартой или найти другую. Пиши.

– Мне нечего писать. Я невиновен.

– Плохо тебя бил Усачев. Как я понимаю, ты еще не знаешь, не почувствовал настоящую боль…

Где-то на четвертый день допросов Алексеева перевели в камеру на двоих. Соседом был пожилой колхозник Ребров, арестовали его за вредительство, якобы он, затаившийся подкулачник, специально привел трактор в негодность. Его тоже били, и вернувшись с допроса, он с усилием прошептал разбитыми губами:

– Неужели никто не может сказать товарищу Сталину, что у нас тут такое творится?

Вопрос этот интересовал многих подследственных. Они не знали, что еще 10 января 1939 года секретарям обкомов, ЦК компартии, наркомам внутренних дел, начальникам Управлений НКВД была отправлена шифрованная телеграмма за подписью Сталина:

«… ЦК ВКП (б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП (б)… ЦК ВКП (б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружаюшихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод.»

– МТС от нас далеко, да и бездорожье, испокон веку ремонт делали сами, да и трактор – давно списывать пора, и запчастей не было, который год на честном слове держался. И председатель это знал, и в районе. А крайним оказался я. Видишь ли, препятствовал отправке трактора в МТС. Да кто я такой, чтоб мог препятствовать? Не председатель, не бригадир, даже не звеньевой. Так, последняя спица в колеснице. Следователь говорит, за вредительство двадцать пять лет лагерей дадут. Выходит, никогда своих родных не увижу… Уж если хотят посадить, так садили бы быстрей, а то бьют и бьют… – Ребров сглотнул комок в горле и замолчал.

Когда назавтра Алексеев вернулся в камеру после допроса, Реброва не было, вместо него к нему радостно кинулся Саморцев Николай из Нахоры, под его глазом красовался огромный синяк:

– Ганя! Как я рад тебя видеть. Живой! Правда, живой! А я вот. Арестовали, сказали, я буржуазный националист, а какой я буржуй, если досыта не ем. Били меня в районе вместе с братом, Василий совсем слабый стал…

Алексеев делал вид что слушает, а сам думал, стоит человеку ступить не на ту тропу, и она с каждым новым предательством зарастает, и нет пути назад. Что заставило Николая написать донос на брата? Зависть, что того выбрали председателем наслежного совета. Что еще могло толкнуть его на это? То, что сто лет назад Алевтина вышла замуж не за него, а за Василия Иннокентьевича? Алексеев много раз слышал эту историю от Горохова. Алевтина давно умерла, братья глубокие старики, жизнь прожита. Нет, захотелось отомстить. Предал брата, а теперь прислали сюда подсадной уткой, но и Алексеев не глупый селезень.

– Я думал, ты убит. В Нахоре все тобой гордятся, говорят, ты, как Манчаары. Как же тебе удалось попасть на берег в такой ледоход?

– Расскажу, не поверишь. Плывем мы, я ранен, умираю. И вдруг не берегу показался Антон Павлович Чехов и делает руками вот так. – Алексеев изобразил это наглядно, – словно подгребает к себе. И льдину сразу поднесло к берегу. И она не двигалась, пока мы с Мартой не перебрались на берег. Чехов коснулся моих ран, и сразу все зажило. После чего он исчез.

– Однако, очень сильный шаман.

– Сильный.

– Не слышал о таком. Живет где?

– Здесь, в Якутске.

– А Марта? Родила? Где живет?

– Родила. Сейчас живет у Чехова.

– Смелый ты. Еще в Нахоре говорят, ты на кладбище пришел одетым, как старик, вроде тебе твои друзья помогли. Наверное, Николай Соловьев, тот, что без руки?

– Что ты, куда им, все боятся. Помог мне… Только ты не проболтайся.

– Буду молчать, как рыба.

– Чехов прислал своего человека, Тургенева.

– Тоже шаман? Сильный?

– Сильный.

Довольный, что так легко получил нужные ответы, Саморцев начал рассказывать, что произошло нового в Нахоре за последний год. И Алексеев, слыша знакомые с детства имена, неожиданно подумал, как легко их обычная жизнь может превратиться в ад, стоит только Саморцеву или кому другому написать на них донос.

Прошло несколько дней и допросы приняли странный характер, Алексеева не били и особо не настаивали на нужном им ответе.

Связано это было с донесением, полученным от Боровикова. Теперь вместо Усачева на роль руководителя террористической организации претендовал другой, более высокого ранга, человек.

Дело в том, что министру показались подозрительными доносы секретаря райкома Шипицина на Боровикова. Зная Боровикова, как честного, преданного чекиста, министр заподозрил Шипицина в злом умысле и послал на него запрос в райотдел МГБ. В каких отношениях он был с Алексеевым, не пытался ли воздействовать на следствие, помешать? В каких отношениях был с Усачевым?

Боровиков подробно описал, что Шипицин часто спрашивал, как идет следствие, что говорит подследственный Алексеев, и предлагал применить меры физического воздействия не против него, а против Марты Франц, и даже пожелал поприсутствовать на ее допросе. То есть, винил ее в том, что Марта послужила причиной провала Алексеева, помогла выявить его буржуазно-националистические взгляды, его террористические планы. Да и вопрос об исключении Алексеева из партии, Шипицин поставил лишь после того, как на этом настоял товарищ Смирнов из обкома партии.

Получив донесение Боровикова, Потоцкий отправился к министру. Тот прочитал и надолго задумался, глядя в окно:

– Сегодня же зайду в обком, надо выяснить, чей человек Шипицин, кто его выдвинул, кто его поддерживает. Не тянется ли ниточка сюда? Возможно, в районе сформировалась крупная террористическая организация, и пока она не начала действовать, мы должны ее ликвидировать. Пока арестовывать Шипицина не будем. Я поговорю в обкоме, чтоб его вызвали в Якутск. Посмотрим, с кем он будет встречаться после приезда. И вот что, если Боровикову действия Шипицина показались подозрительными, почему он не доложил нам? Устал на этой работе? Потерял бдительность чекиста?

После разговора Потоцкого с министром, Алексееву уже не задавали вопросов об Усачеве, а расспрашивали, когда и где он вступил в партию, кто давал рекомендации, и какую роль в этом сыграл Шипицин. И когда Алексеев сказал, что одну из рекомендаций ему дал Шипицин, будучи тогда вторым секретарем райкома, Потоцкий заключил:

– Помог пролезть тебе в партию. И сколько вас таких приняли с его помощью? Хотели взорвать партию изнутри?

Потоцкого интересовало все. Кто посоветовал вступить в партию? Кто, кроме Шипицина, давал рекомендации? Алексеев подробно отвечал, скажи он, не скажи, они все равно узнают. А так хоть не будут избивать…

И настал день, когда во время допроса Алексеева, в кабинет вошел Шипицин, не как задержанный, а как свидетель. С испугом глянул на разбитое лицо Алексеева. И вообще, на свидетеля он мало походил, тряслись не только руки, но и нижняя челюсть. И Потоцкий мягко, как только мог, попытался его успокоить:

– Игорь Афанасьевич, вы не волнуйтесь, нам надо всего лишь задать вам несколько вопросов. Вы знаете этого человека?

– Да. Это бывший председатель сельпо села Красное. Бывший член партии. Больше ничего о нем сказать не могу.

– А вот Алексеев утверждает, вроде бы вы дали ему рекомендацию в партию.

– Но я не знал тогда, что он такой.

– Какой?

– Ну, вот такой… арестованный, враг народа, – вспомнил нужные слова Шипицин.

– А что в нем было не такого, что вы его порекомендовали?

– Выглядел он молодым, перспективным.

– Выглядел молодым или был?

– Был.

– Но не за это же вы его порекомендовали. Или вам кто-то посоветовал это сделать?

– Да, посоветовал, я вспомнил, – словно за соломинку, схватился Шипицин за эти слова, не успевая вытирать с лица пот.

– Кто?

– Я сейчас не помню. Наверное, мой тесть, Виктор Николаевич Трунов.

– А сами вы Алексеева не хотели рекомендовать?

– Я? Да, не хотел.

– Не хотели, но сделали это. Как же так? Вы сами-то понимаете, что говорите. Разве это не преступление против партии?

На Шипицина было страшно смотреть. У Алексеева этот человек вызывал чувство брезгливости.

– Я хотел сказать, что сейчас бы я не хотел, но тогда мне все объяснили.

– И что же вам объяснили?

– Что Алексеев молодой, перспективный.

– А сами вы не видели, что он молодой? – следователь издевался над испуганным секретарем, играл с ним, как кошка с мышью. – У нас миллионы молодых людей, их что, за это всех надо принять в партию? Странные у вас мысли.

– Нет, нет, я хотел сказать совсем другое. Да, – в голосе Шипицина прозвучала радость, он вспомнил нужную формулировку, – Алексеев показал себя хорошо, как руководитель, наладил работу в Батамае.

– А то, что он вел там националистическую пропаганду, не помешало вам, или вы посчитали это его заслугой?

– Я не знал, честное слово! Разве я мог знать?

– Вы понимаете, что помогли проникнуть в партию врагу?

– Но мы отреагировали, исправили ошибку, исключив Алексеева из партии.

– После того, как на вас нажал товарищ Смирнов, сами вы Алексеева почему-то трогать не хотели. Вы были связаны с ним?

– Что вы, боже упаси.

– Вы коммунист, а верите в бога.

– Нет-нет, это вылетело случайно.

– Не можете изжить в себе пережитки капитализма. Очень странно, имея ввиду вашу должность. Но оставим бога. Почему вы интересовались, как идет следствие, и даже напросились на допрос Марты Франц? Разве это входит в вашу компетенцию, как секретаря райкома?

– Я… я из чистого любопытства.

– Вам что, МГБ – цирк, а вы маленький мальчик?

– Я даже не знаю, как ответить.

– Какие у вас были отношения со старшим лейтенантом Усачевым?

– С этим врагом народа? Никаких!

– А почему вы сотрудника МГБ называете врагом народа? У вас для этого есть веские доказательства? Говорите. Или мы расценим это как клевету.

– Я подумал, раз арестовали, – бедному Шипицину не хватало воздуха.

Алексееву казалось, еще немного и Шипицин упадет в обморок.

– Думать будем мы, а ваше дело отвечать. Почему вы решили, что Усачев враг народа?

– Я беру свои слова обратно.

– Как вы можете забрать, если я занес их в протокол? Что написано пером, не вырубишь топором. Поэтому вам придется предоставить доказательства преступной деятельности Усачева. Мы вас на время задержим, посидите в камере, подумаете. Вон Алексеев думать не хотел и, посмотрите, что с ним стало.

– Вы хотите меня арестовать? По какому праву? Я буду жаловаться в обком!

– Вот почитайте, постановление на ваш арест. Утверждаю: министр МГБ. Санкционирую: прокурор ЯАССР.

К поджидающему его в дверях конвоиру, Шипицин шел, шатаясь, и не сразу попал в проем двери.

– Какое впечатление, Алексеев? Годится такой на роль руководителя преступной организации? Вопрос не для протокола.

– У нас главное попасть на руководящую должность, потом человек будет руководить чем угодно. Возглавлял Шипицин райком, почему бы еще чем-нибудь не покомандовать.

– Мнение, скажем, антисоветское. Хотя в чем-то я согласен. Но Шипицин трусоват, а вот тесть его, Трунов, был мужик жесткий. И, возможно, главенство в организации передал ему, когда уезжал на повышение в Якутск. Да, – Потоцкий задумался, глядя на стол, как шахматист на шахматы, – оставим пока твоих знакомых в Якутске, ясно, что тебя завербовали в районе. Усачев прав, когда намекает на твоего отца, Семен Алексеев был знаком со всей верхушкой района, в том числе и с Труновым. Получается, что преступная организация окопалась в районе еще со времен Гражданской войны. И не зря твой отец отпустил тогда белобандитов. Не зря. Придется по-новой рассмотреть все вредительские вылазки в вашем районе. Сколько еще мрази, надо чистить и чистить. Я думаю, смертную казнь скоро восстановят. А у меня к тебе вопрос. Кто тебе в райотделе сказал про Саморцева Николая? Усачев? Откуда ты знаешь про его донос на брата?

– Впервые слышу это от вас.

– Почему тогда наплел Саморцеву про шамана Чехова?

– Так он, не успели поздороваться, сразу начал задавать подозрительные вопросы.

– А мы на него возлагали большие надежды, везли в такую даль. Выходит, разговорить тебя можно лишь одним верным способом – привести сюда Марту. И мы вышли на ее след. И лучше тебе сознаться во всем до того, как она здесь появиться. Вот ты молчишь, а Усачев написал про твою националистическую деятельность целую повесть…

Во дворе Алексеев с тоской глянул на парящего в вышине коршуна. Ничего, он вытерпит все. Главное, Марта на свободе. Потоцкий даже не догадывается, какую радость принес он подследственному, сообщив, что оперативники ищут Марту. Они побывали у бакенщика и не арестовали ее. Где она тогда, у кого скрывается?

Так уж вышло, Марта в это время тоже смотрела на парящего коршуна и завидовала ему. Если бы она могла летать, то обязательно увидела бы Ганю…

Пароход второй день стоял в Якутске, ждали, когда закончат разгрузку барж, и капитан разрешил выход в город. Фатима звала Марту «пройтись по Якутску», но Марта отказалась, сославшись на хромоту, мол, не привыкла к этому и стесняется.

– Ну и дура, – вынесла решение Фатима. – Зашли бы ко мне, посмотрела бы, как я живу. Раз не идешь, говори, что тебе купить.

На самом деле Марта собиралась выйти в город, но только одна. Надо было купить рубашки и штанишки Семену и сыну Прокопьевых. Не хотелось, чтоб при этом была любознательная Фатима.

Каждый раз, когда Фатима уходила в город, Марта ждала появления эмгэбэшников, уж очень разговорчивой была веселая татарка. Нервничал и капитан, это было видно по тому, как он время от времени поднимался на верхнюю палубу и мерил ее, беспокойно поглядывая на берег. Но стоило Фатиме вернуться, Григорьев тотчас исчезал в каюте. И Марта, как только Фатима сходила с парохода, старалась не попадаться капитану на глаза.

Фатима принесла потрепанный русско-немецкий словарь:

– Будешь учить меня немецкому.

– Зачем тебе это?

Фатима обиделась:

– Думаешь, если у меня два класса, то я совсем дура?

– Ничего я не думаю. Хочешь, буду учить, – не хотела ссорится с Фатимой Марта.

– Конечно, хочу. Вот как по-немецки пароход?

– Дампфер.

– Дампфер, – повторила Марта. – Чудно. Ладно, мне на вахту, учиться завтра начнем. Дампфер.

О желании Фатимы учиться немецкому, Марта сообщила Григорьеву. Капитан думал недолго:

– Учи. Иначе не отстанет. Подведет она нас, как пить дать – подведет.

А Фатима попросила:

– Сначала научи таким словам, которые в жизни нужны. Буду с Лукьяненко по-немецки говорить, – Фаина счастливо засмеялась.

Была она замужем, имела двух детей, муж работал в порту токарем, а она здесь крутила с Лукьяненко, рослым, красивым масленщиком. Иногда приходил муж один или с детьми, тринадцатилетней Аней и десятилетним Витей. Высокий плечистый муж стеснительно улыбался, когда Фаина при всех начинала отчитывать его:

– Ну, чего приперся? Дайте хоть в навигацию отдохнуть.

– Да вот ребята соскучились.

– Все! Идите, мне на вахту.

Тетя Зина, видя, как Фатима обращается с мужем, предупредила:

– Смотри, Фатима, аукнется тебе это. Не зря говорят: что имеем – не храним, потерявши – плачем.

– Да куда он денется?

Однажды не вытерпела и Марта, спросила, как же так при живом муже. Фатима махнула рукой:

– С мужем я живу, а Лукьяненко люблю, мы с ним уже много лет, только замуж он меня не возьмет. Молодой, тридцати нет. Так хоть налюбиться. Жизнь уходит, мне сорок, не успеешь оглянуться – старуха. А ты заметила, как на тебя Дудкин поглядывает?

– Нужен он мне.

– Без мужика тяжело. Ладно, давай учи. Как будет по-немецки масленщик?:

– Точно не знаю. По-моему – машинист. Нас только нужным словам учили.

– Мне тоже нужные слова надо.

Уже на следующее утро Фатима вошла в столовую и театрально подняла руку:

– Гутен морген!

Отозвался Дудкин:

– Гутен морген, гутен таг, шлеп по морде – вот так так.

Остальные, к радости Марты, особого внимания на слова Фатимы не обратили.

Но прошло несколько дней, и Фатима начала к месту и не к месту вставлять немецкие слова. И как-то раз, краснея, поинтересовалась, как по-немецки будут называться эти самые места у мужиков и жещин. И Марта догадалась – это спрашивал Лукьяненко.

– Нас таким словам не учили.

– Жалко. Немецкими словами называть, наверное, не так стыдно.

Но оказалось, эти слова знает Дудкин. Когда Фатима в очередной раз ввернула немецкое слово, Дудкин заявил:

– А я знаю, как по-немецки манда.

– Ты мне поругайся за столом, поругайся! – взъярилась тетя Зина. – Мигом вылетишь!

– Николай, говори, – загорелось сразу всем.

– Скажу, но первой Любе, – подмигнул Марте Дудкин. – Я с одним немцем, еще до войны работал, от него и узнал. А вот как у мужиков это дело по-немецки – забыл. Но и по-русски неплохо звучит. Скажи, Люба.

Длиннорукий, волосатый кочегар Дудкин начал приставать к Марте с первого дня ее появления на пароходе, то там прижмет, то там. А в этот день схватил ее в коридоре и, сжимая ручищами грудь, попытался втолкнуть ее к себе в каюту. И не было сил вырваться. На ее счастье, спустился по трапу Лукьяненко и легко оторвал Дудкина от Марты:

– Еще раз увижу, по шее получишь!

Дудкин обиделся:

– Одному тебе что ли надо? Я же не мешаю вам с Фатимой.

– Попробуй, помешай. Мы с ней по согласию, а ты нахрапом.

– Раз попробует, потом будем по согласию.

– Дурак ты.

– Ну, смотри, – пригрозил Дудкин и быстро поднялся на палубу, уж больно силен был Лукьяненко.

– Он не отстанет. Если что, бей его между ног кулаком, коленом, ребром ладони, если схватит сзади. Вот так, – показал Лукьяненко. – У нас это самое больное место.

После того, как Дудкин сказал, как называется по-немецки это самое место у женщин, интерес к немецким словам появился и у других. И они в столовой допытывали Фатиму:

– Как будет по-немецки ложка?

– А вилка?

– В словаре надо посмотреть. Люба, ты не помнишь?

В каюте Марта выговорила Фатиме:

– Зачем ты спрашиваешь у меня при всех?

– А че мне, каждый раз бежать в каюту, смотреть в словарь? Да и как правильно выговорить, не знаю. Что, трудно было сказать?

– Как ты не понимаешь, я дала расписку, что буду молчать. Ты меня подставляешь.

– Ладно. больше не буду.

Когда за ужином Фатима сказала, что ложка по-немецки – лоффел, а вилка – габел, пожилой кочегар чуть не поперхнулся:

– Вот фашисты напридумывали слов, чтобы просто сказать – ложка, вилка, нет они какую-то херню городят. Одно слово фашисты. Если у них вилка – кобель, то как по-ихнему будет собака?

– Хунд, – не замедлила с ответом Фатима, они с Мартой предвидели этот вопрос.

– Хунд, – склонив голову, произнес кочегар, был бы собакой – обиделся.

Это увлечение команды немецким языком пугало Марту, и она решила попросить капитана, чтобы пристроил ее на другой пароход. Григорьев на ее просьбу только вздохнул:

– Не возьмет тебя никто. Я же не могу им кота в мешке предложить. Должен сказать, кто ты на самом деле. Подожди, скоро у Фатимы пройдет желание учиться немецкому. Такие, как она, быстро загораются и быстро тухнут. Работай спокойно.

В следующий приход в Якутск Марте все же удалось одной вырваться в город. В Якутске она была впервой, до этого лишь смотрела с парохода. По улице шли свободные люди, что-то обсуждали, смеялись, и не знали, что рядом есть другая жизнь, которая может затянуть и их в свой водоворот. И Марте стало жаль их: и толстую тетку в крикливой кофте, и плачущего малыша, которого молодая мамаша тянула за руку, смеющуюся парочку…

Сама она долго в городе не задержалась, купила штанишки, рубашки, кое-что по мелочи себе. И вроде бы зашла незаметно на пароход, но возле каюты ее догнала Фатима:

– Почему одна ушла? Что купила?

– Да так, пустяки.

– Покажи-ка. О! У тебя есть ребенок?

– Племянник.

– Сколько ему?

– Скоро год

– Слушай, у меня осталась Витюшкина одежда. Берегла, думала, вдруг снова надумаю рожать, но встретила Лукьяненко и… Одежда новая, дети быстро растут, как на берег пойду, так и принесу.

Фатима ушла, а Марта разложила на кровати рубашку и представила в ней сына. Какой он? Два раза вставали под погрузку дров возле избушки бакенщика и оба раза ночью. И Марта не решилась побеспокоить Китаевых, да и не знала, что ее там ждет. Этот Усачев, раз заподозрил, не отстанет. А так хотелось узнать о сыне.

Осень Алексеев встретил там же, во внутренней тюрьме. Шагая на допрос, видел, залетевшие через забор, золотистые листья берез и сразу представлял осенний лес, когда все затаилось в ожидании, когда прозрачный воздух далеко разносит звуки, и непонятная тоска охватывает душу. Потом листья под дождем почернели, а вскоре их засыпало снегом.

После того, как из камеры исчез Саморцев, Алексеев некоторое время снова сидел с Ребровым, и тот, чуть не плача, жаловался:

– Ладно, чтоб не били, сказал, что и трактор я нарочно поломал, и сено, заготовленное на зиму, хотел сжечь. Все, сознался, судите. Нет, теперя требуют, скажи, кто тебя надоумил, кто всем этим руководит? Много ли сообщников? Намекают, паря, на нашего председателя. А как я могу невинного человека оговорить? Платоныч, председатель-то, мужик справедливый. До него Силин был Мишка, такая скотина, за всякую мелочь трудодни урезал. А Платоныч – человек. И что мне делать? Не могу я на него напраслину возводить. Хоть вешайся.

Что мог сказать ему Алексеев, у него были такие же проблемы.

После Реброва поселили в камеру худого, нервного Анциферова. Ему вменяли хищение:

– У нас выше по течению леспромхоз. Так все лето по реке бревна плывут. Мы, конечно, на лодку и за ними. Не пропадать же добру. Года три ловили, никто не запрещал, этим летом тоже порядком заарканили. У всех до зимы на берегу остались, а я свои распилил и во двор завез. А ближе к осени приехали машины леспромхозовские и автокран, и начали бревна выловленные грузить. Мужики попытались помешать, какое, мол, имеете право. А им старшой, что командовал погрузкой, пригрозил: «Скажите спасибо, что вас за воровство не арестовали». Все и примолкли. Я думал, меня не тронут, не будут же со двора забирать. Однако на хитрую жопу, сам знаешь, что. Приехали. Открывай ворота! Если бы они забрали бревна, когда они на берегу лежали, черт с ними, а то ведь мы с сыном сколько вечеров потратили, вручную пилили. Разозлился я до крайности и говорю, не поймай мы бревна, они бы к самому океану уплыли или топляками стали. Если вы такие разгильдяи, так платите нам за поимку бревен. Еще кое-чего наговорил по горячке. Они раз и уехали. Конечно, я бы бревна отдал, куда бы делся. Мало ли что сказал, не скотина же бессловесная. А назавтра мне вручили предписание, к такому-то числу привезти украденные дрова в леспромхоз. Я за голову схватился, – Анциферов вскочил и заходил по тесной камере. – Понимаешь? Мне же за свои деньги машину надо было нанимать, да одним рейсом не обошелся бы. А до леспромхоза девяносто километров – чистое разорение. Психанул, конечно, и сказал, надо – забирайте сами, а то я ваши дрова отправлю дальше плыть. А утром приехали эти, позвали понятых, замерили, составили протокол и арестовали меня за хищение государственного имущества в крупных размерах. Нашлись свидетели, наши, деревенские, доложили, что воровал я бревна и прошлым летом, и позапрошлым. Следователь двадцать пять лет лагерей обещает. Я говорю, не поймай мы, бревна бы уплыли. А он, вот пусть и плыли бы себе…

Сидели с Алексеевым и другие, проступки которых были такие же незначительные, а им грозили большие сроки.

Зачем все это, думал Алексеев, зачем отрывать людей от работы. от семьи, коверкать жизнь им и их родным? Кому это выгодно? Чего власти этим добиваются? Чтоб народ их боялся? А зачем, если большинство готово идти за Сталина в огонь и воду? Зачем так издеваться над народом, который перенес такую страшную войну, доказал свою преданность Советскому государству? И не было у него ответа на эти вопросы.

В госбезопасности тем временем определились с главарем преступной организации, выдвинув на эту роль Шипицина. Как сказал Потоцкий – на допросах Алексеева, он иногда применял доверительную манеру разговора – затаившиеся враги народа объединились с буржуазными националистами, руководителями которых были члены бюро райкома Туласынов и Симонов. Туласынов был племянником одного из белобандитов, отпущенных Семеном Алексеевым, а Симонов приходился родственником Туласынова.

Пока допрашивали их, про Алексеева на время забыли, вызывали лишь для очной ставки с Симоновым и Туласыновым. Те не собирались брать на себя вину – это было видно по их избитым лицам. А вот Шипицин сознался во всем, что предъявил ему следователь. Алексеев не мог понять, в самом деле в госбезопасности уверены, что в районе окопалась преступная организация или все это игра? Не совсем же они дураки, чтобы не видеть надуманность этого дела. Или они живут по каким-то другим законам, даже не законам, а понятиям, видя в каждом человеке врага.

И потом, если это игра, то зачем с такой тщательностью они стряпают это дело, не пропуская никаких мелочей, словно паук плетущий сеть. Вызвали сержанта и дежурного Семенова, которых Алексеев разоружил в райотделе. Оба подтвердили – да, именно Усачев приказал им отдать оружие Алексееву. Доставили Горохова с Саморцевым, выясняли их связь с Семеном Алексеевым, а также с Труновым. Из Батамая, ввиду смерти Егорова, привезли его брата…

На одном из допросов Потоцкий – он был в то день в хорошем настроении сказал Алексееву:

– Мы благодарны Марте и, когда арестуем, сделаем ей поблажку. Ведь все эти люди: Усачев, Шипицин и другие – жертвы вашей любви.

– Про других не знаю, а вот Усачев и Шипицин жертвы своей дурости.

– Это ты правильно подметил. Им надо было Марту сразу убрать и тебя заодно. Нерешительность Шипицына и Усачева подвела их. Хотел бы я взглянуть на Марту. Шипицин говорит, заурядная баба, да еще хромая. Знаешь, я дал команду искать хромую женщину без ребенка. Ребенок, скорей всего похож на тебя. И нянчит его одна из твоих многочисленных родственниц. У вас, якутов, в кого не ткни – родня. И ребенок этот недалеко от дома бакенщика, в ближайшем наслеге. Как думаешь, правильно я мыслю?

– Вам видней.

– Есть предложение, ты во всем сознаешься, и мы Марту не тронем. Зачем она нам? Пусть живет. Одно твое слово и я прекращу поиски. Молчишь? Что-то не верится в вашу любовь. Ладно, поговорим о другом. Ты утверждаешь, что был преданным комсомольцем и в техникуме с вражескими элементами не общался. Тем не менее, как любой якут, ты был настроен националистически, иначе бы не сделал выговор Березовскому. Национализм тебе передался от отца, который умело скрывал его от органов. Когда ты вернулся в район после учебы тебе рассказали правду об отце. И вот ответь-ка, кто это был, кто вовлек тебя в преступную организацию? Говори правду, не зли меня…

Ночью Алексееву приснилась Марта, что-то торопливо говорила ему, а он, как ни старался, не услышал. Проснулся и долго после этого не мог уснуть, не зная, что может обозначать этот сон. Не грозит ли Марте беда?

А Марта доработала навигацию на пароходе, получила расчет, и последним рейсом, по реке уже вовсю плыла шуга, ее рано утром высадили на берег напротив избушки бакенщика.

Поднималась в гору неуверенно. Хоть Софья Власовна и наказала, чтоб Марта непременно после навигации возвращалась к ним, все равно было как-то неудобно, может, потому, что отвыкла от них за долгую навигацию. С лаем кинулся навстречу Боцман, но тут же узнал, подбежал, толкнул лапами в грудь, стараясь лизнуть в лицо:

– Боцман! Соскучился?

Поднялась на крыльцо, нерешительно стукнула в дверь, с той стороны, не спрашивая – кто, откинули крючок, и в проеме возник Китаев:

– Марта. А мы слышим, кто-то свой. Заходи. Мы тебя еще неделю назад ждали.

– Марта! – Софья Власовна вышла из комнаты в накинутой поверх ночной рубашки, шали, обняла Марту:

– Раздевайся. Да оставь ты свой рюкзак.

– Скажите, как там Семен?

– Здоров твой Семен, здоров. Снимай телогрейку. Дай-ка, я ее повешу. Есть хочешь?

– Нет, спасибо! Я привезла кое-что, – потянулась Марта к рюкзаку, но Софья Власовна жестом остановила ее:

– Успеется. Садись, будем пить чай и капсекать.

То, что рассказала Софья Власовна, повергло Марту в уныние – теперь охотятся и за ее ребенком.

– Собрали всех жителей наслега и объявили, если кто приютил чужого ребенка, грудного возраста, пусть выдаст его властям, кто не сделает этого, того ждет суровая кара. Спрашивали, с кем из наслега дружат бакенщики Китаевы. Все знали, с Прокопьевыми – никто не выдал. А потом оперативники пошли по домам к тем, у кого недавно родились дети. Заявились к Прокопьевым, начали говорить, дети непохожи, взяли чужого. Ульяна растерялась, но вмешалась мать, Степанида, сказала, зачем им чужой ребенок, если своих кормить нечем, сами траву едим. Смелая старуха, много чего им наговорила. Были эмгэбэшники и в других селах, навещали и нас, после тебя два раза, и оба ночью. Не поленились, обошли вокруг озера. Думали, заберут нас, но пронесло, у них никакой зацепки не было, одно предположение. А ты-то как, тяжело было?

– Привыкла. Капитан даже похвалил, пообещал в следующую навигацию взять. И команда хорошая, правда, услышали, как я во сне по-немецки говорю. Но я наврала с три короба – обошлось. Сначала испугалась, меня соседка по каюте за фашистскую диверсантку приняла.

– Так тебе и сказала?

– К капитану кинулась.

– Льдины понесло, – прервал их разговор вошедший Китаев. – Пока река не станет, нас никто не потревожит.

Река стала к седьмому ноябрю, лишь напротив наслега еще парило. Китаев объяснил – это полынья, не замерзнет до сильных холодов.

Сразу после ноябрьских праздников, реку перешла группа мужчин, держась друг за другом и неся наготове небольшие жерди, чтоб не уйти, в случае чего, под лед. Увидев их, еще только спускающихся на лед, Китаев объявил тревогу и кинулся за биноклем. Однако, разглядев идущих, успокоился:

– Лесорубы. Черт бы их побрал! Хорошо, если бригадир прежний, – он снова поднес бинокль к глазам. – Он, Николаич. Такую тушу ни с кем не спутаешь. Шкаф ходячий.

Николаич заявился в тот же вечер, и в доме сразу стало тесно, ширину плеч Николаича трудно было с чем-то сравнить, среднего роста, с хитрыми, бегающими глазами, нос картошкой, усы, окладистая борода и в придачу басовитый голос:

– Здравствуйте, хозяева хорошие! Вот зашел попроведать, узнать, как живете, как здоровье, да и разговор имеется. О, я вижу, у вас пополнение. И чья же она будет?

– Люба, племянница моя. Да вы садитесь, чайку попьем.

– А можно и покрепче, – Николаич достал из-за пазухи бутылку водки, поставил на стол.

– Люди в бригаде новые или те, что прошлой зимой были?

– Знаю, о чем беспокоишься, Игнат Захарович. Костяк старый, тех, кто пьянствовал, не взял, набрал новых. Вроде ребята ничего. Есть, правда, один, – сморщился Николаич, – не хотел его брать, да Пронин уговорил. Посмотрю, выкинет что, дам коленом под зад. Сегодня разрешил выпить, а с утра, шабаш, сухой закон. А пришел я вот зачем, Миша, что прошлой зимой кашеварил, покалечился немного. Баржу с мели снимали, трос лопнул, и Мишу, черт его понес на корму, этим тросом и хрясь. Так я к Софье Власовне с просьбой. Может, выручите, покашеварите месяца два, пока Миша лечится? Оплата равная со всеми. Не обидим.

– Такое дело сразу не решается, надо подумать.

– А что думать? Особенного меню нам не надобно, щи да каша – пища наша. Утром спите себе, вечером, к примеру, сварите кашу, мы утром ее сами разогреем. От вас только обед и ужин. Дрова – наше дело, и наколем, и занесем. Соглашайтесь, деньги лишними не будут.

– Хорошо, я согласна.

– Вот и славненько. Теперь можно и выпить, – щелкнул по бутылке бригадир. – Завтра утречком все покажу, продукты, кастрюли. На следующую зиму не придем. Почти все пароходы на уголь перевели, год-два и на дровах никто ходить не будет.

– Так это хорошо, сколько леса в трубу вылетело…

Когда утром Софья Власовна с Мартой зашли в барак, в нос ударил спертый запах перегара и табака. Николаич сидел на нарах, перевязывал бинтом кисть руки:

– Костяшки ободрал. Своих поучил вчера. Жохов драку затеял, чтоб не дошло до топоров, пришлось вмешаться. Отдубасил как следует, вот об чьи-то зубы и повредил руку. Принимайте хозяйство, обед в час, ужин в семь. А как светлое время укоротиться, обедать будем позднее, чтоб время не терять. Хозяйничайте, а мне пора на деляну. Пригляд нужон, – Николаич боком протиснулся в дверной проем.

Софья Власовна уперла кулаки в бока:

– Кашеварить мне уже приходилось, и ты учись, в жизни все пригодится.

Как и говорил Николаич, лесорубы заявились к часу и, увидев женщин, заговорили наперебой:

– Хозяюшки, женихов не надо? Ой, каки ладны бабы! Нет, лучше поваром иметь мужика, не усну ведь ночью…

Первые дни Марта видела их, но всех сразу, не отличая по отдельности, но на четвертый или пятый день заметила, как с нее не сводит глаз цыганистого вида парень и явно хочет показать, что знает ее. Марте он тоже показался знакомым, но хорошенько разглядеть его мешало страшное от синяков лицо. Но сердце испуганно вздрогнуло. По синякам поняла, это Жохов, и она когда-то слышала эту фамилию, но где и когда – не помнила.

После ужина Жохов подошел, шепнул:

– Слышь, бабоньки, у вас выпить чего есть? Я не за так, за деньги.

– Не пьем.

– Че, и мужик не пьет?

– Не пьет.

– Ну и дурак. А может, есть, а?

– Глядите, Жохов к поварихам подкатывается.

– С его мордой самое то.

– Красавчик.

Вечером Марта вспоминала и никак не могла вспомнить, где она могла видеть Жохова, но то, что она с ним встречалась, сомнений не вызывало. Китаевым решила пока не говорить.

А Жохов при виде ее ухмылялся, подмигивал. За столом он был самым заметным, говорил и громче и больше всех:

– Эх, выпить бы. Сбегать что ли на ту сторону. У якутов водкой разжиться, с бабенкой побаловаться.

– Так они тебя и ждут. Смотри, без башки останешься.

– Меня бабы один раз попробуют, потом отбоя нет. Не знаешь, как от них отделаться.

– Языком болтать все горазды.

– Нет, я без водки долго не выдержу.

Каждый день у Жохова и разговоров было, что про водку.

Марта уже освоилась и, когда Софья Власовна приболела, справлялась одна. Вечером подошел Жохов, шепнул:

– Помнишь меня, Марта?

– Я Люба.

– Брось. Сбежала с лесоучастка? А где твой якут? Сидит? Ты не боись, я буду молчать, но надо нам с тобой, это самое… подружиться. Я как-нибудь убегу с деляны, погреешь меня. И пошарь у бакенщика, должна быть водка. Как без нее. Давно в бегах? Как там Эрна, не вышла замуж?

И только тут, услышав про Эрну, Марта все вспомнила. Конечно, Жохов, вербованный с лесоучастка. Он настойчиво преследовал Эрну, пока его не поколотил брат Эрны. А не узнала потому, что тогда Жохов был наголо подстрижен.

В тот же вечер Марта все рассказала Китаевым. Софья Власовна покачала головой:

– А ведь Николаич не хотел брать Жохова в бригаду. И Мишу тросом ударило, если бы не это, Жохов не увидел бы Марту. Вроде кто-то нарочно свел этого вербованного с Мартой.

– Наверное, мне лучше самой сдаться органам. Жохов не отстанет, и меня арестуют, если ему не отдамся, и вас подведу.

– Это не выход. Что он за человек? Может, о чем-то говорил, хвастал.

– Грозился пойти в наслег за водкой. А Николаич пригрозил – уйдешь, можешь вообще не возвращаться, – вспомнила Софья Власовна. – Может, мне Марту не оставлять одну?

– Что вы, Софья Власовна, вам лечиться надо.

– Действительно, Соня, пусть хоть температура спадет. А насчет Жохова, я подумаю.

На следующий день Марта шла в барак с нехорошим предчувствием, и оно оправдалось. Перед обедом ворвался Жохов и, сбрасывая телогрейку, приказал:

– Давай, растелешивайся! Сделаем по-быстрому. Что стоишь, хочешь, чтоб я тебя органам сдал? Да и чего тебе без мужа маяться, тоже, поди, хочется пошоркаться? А я в этом деле мастер, останешься довольной, – Жохов схватил в объятия Марту и понес к нарам. И как Марта не сопротивлялась, повалил ее, задрал подол и… на этом все закончилось. Жохов отлетел в сторону.

– Ах ты, гаденыш!

Марта вскочила, поправила подол. Жохов, пятясь от Николаича и выставляя вперед руки, бормотал:

– Я же просто так, пошутил. А ты сразу драться. Смотри, бригадир, нарвешься.

– Ах ты, сученок, еще угрожать мне будешь, – Николаич сделал в сторону Жохова резкое движение, и тот выскочил из барака, с силой хлопнув дверью.

– Гнать надо, гнать паразита из бригады. А, ты, девка, не тревожься, больше такого не будет. Мое упущение, не заметил, как он с деляны удрал. Работай спокойно.

Вечером Жохов, хоть и поглядывал в сторону Марты, но не подошел, побоялся Николаича.

Однако улучил минуту на следующий день:

– Скажи своим, пусть готовят водку и комнату нам выделят на ночь, а то всех сдам. Поняла? Ответ завтра. А, может, я вообще к ним перееду. С мужиком-то тебе веселей будет.

Китаев на угрозу Жохова отреагировал спокойно:

– Чему быть, того не миновать. Отказаться мы не можем. Пусть завтра приходит, и водку, и комнату мы предоставим. И чтоб не болтал об этом, а то будут говорить, у бакенщика публичный дом. Ох, что-то ноги болят, к снегу видно.

Марта не верила своим ушам. Они так спокойно отдают ее Жохову? Глянула на Софью Власовну, но та углубилась в чтение книги, и Марта поняла – они уже все переговорили между собой и решили пожертвовать ей, ради собственного спокойствия. Чтоб не расплакаться, ушла в комнату. Да она лучше повесится, чем отдаться Жохову. А от Китаевых этого не ожидала, особенно от Софьи Власовны. Хотя, что они могут сделать? Кому хочется попасть в тюрьму на старости лет? Но могли бы поговорить с Жоховым, с бригадиром, хотя с таким гадом, как Жохов, не договоришься. И принесло же его сюда. Боже, ну почему ей не везет? И как ей теперь поступить?

Что только Марта не передумала за бессонную ночь. Сначала хотела утром уйти в наслег, забрать сына и с ним двинуть в Красное. И вроде бы посчитала это самым правильным выходом из той ситуации, в которую ее загнали. Но потом появились сомнения, дойдет ли она с ним до села? Не заморозит ли сына по дороге, да и есть ли туда дорога? Пожалуй, должна быть. Есть же какие-то связи между селами. Санный путь должен быть обязательно. Но рисковать ребенком, надеяться на что-то…

Решила, уйдет пока одна, а Семена до весны оставит у Прокопьевых. В Красном попросит Марию и Николая, они летом привезут сына к ее матери. Но, подумав, Марта отвергла и это. Стоит ей исчезнуть, и разозлившийся Жохов обязательно сообщит о ней органам. Тут же арестуют Китаевых, и вдруг те на допросах скажут, где находится ее сын. И тогда она больше не увидит своего мальчика…

Значит… Значит, надо сделать так, чтоб Жохов молчал. И есть только два выхода. Первый – отдаться Жохову. Но она выбирает второй. Главное, не спугнуть Жохова, не вызвать у него подозрение, прикинуться испуганной. Вести себя так, чтобы он поверил в ее согласие. Жохов думает, что прижал ее и Китаевых, не надо его разуверять… Приняв это решение, Марта сразу успокоилась.

Утром она даже что-то напевала, чем очень и очень удивила Китаевых.

Жохов на обед пришел первым, и пока лесорубы снимали телогрейки, а бригадир запаздывал, устремился к Марте:

– Что сказали?

– Приходи вечером, бакенщик на все согласен, но только чтоб никто не знал.

– Водки много?

– Много.

– Своим скажу, мол, в наслег сбегаю. Дурачье. Не верили, а я, раз, и завалюсь пьяным.

– А если бригадир не отпустит?

– Может, я по надобности вышел, а там лови меня. После драки кулаками не машут. Пронин за меня заступится. Так что жди, – Жохов быстро отошел.

Марта огляделась, никто особого внимания на нее и Жохова не обратил. Вскоре появился бригадир:

– Ох, как вкусно пахнет. Не рано мы пришли?

– Все готово.

– Вот и ладненько.

После обеда пошел снег, сначала закружились редкие снежинки, а к вечеру начался настоящий снегопад. Лесорубы пришли, засыпанные снегом. Жохов, отряхивая шапку, похвалился:

– Потеплело. Пора в наслег за водкой бежать.

– Трепло. Уже месяц за ней бегаешь, догнать не можешь.

– Еще посмотрим, кто трепло, – подмигнул Жохов Марте.

За все время, пока лесорубы ужинали, Марта старалась не встречаться с Жоховым взглядом. А когда уходила, незаметно сунула под телогрейку кухонный нож.

В доме бакенщика готовились к встрече Жохова, поставили на стол две бутылки водки, положили соленую рыбу, копченых осетров, жареного тайменя, затушеного с картошкой зайца… Китаев оглядел стол, остался доволен:

– Я думаю, Жохова это впечатлит. Соня, вы с Мартой из комнат не выходите, пока я не позову.

Марта ненавидела его в эту минуту.

О приходе чужого, как всегда, оповестил Боцман. Китаев вышел и вернулся с Жоховым.

Марта с Софьей Власовной сидели в комнате и могли только слушать:

– Проходи, раздевайся. Давай телогрейку, повешаю. Ну, что, будем знакомиться? Китаев Игнат Захарович.

– Жохов Геннадий.

– Прошу к столу, Гена.

– Ух ты! Как давно я милую не видел.

Послышалось чмоканье, видимо, Жохов поцеловал бутылку.

– Вот это я понимаю! Как в ресторане.

– Для хорошего гостя ничего не жалко. Запиваешь?

– Водку – нет.

– А я запиваю, – заскрипели половицы, упал табурет. – Что-то я к старости становлюсь неловким.

Марта обратила внимание, как Софья Власовна прижала ладони к губам, но не придала этому значения. А из кухни раздавался лишь голос Китаева:

– Ну что, еще по одной? Ох, хорошо пошла… Ты осетра попробуй, сам коптил. А зайца Софья Власовна тушила, жена моя. Мы зайца, прежде чем готовить, на сутки замачиваем. Ладно, пойду косточку Боцману брошу…

Через открытую дверь, которую Китаев долго не закрывал, ворвался ветер, принеся с собой снежинки. Обратно Китаев вернулся не скоро, и все это время болтливый Жохов молчал, стояла такая тишина, словно он замер, ожидая хозяина. И в сердце Марты закралось беспокойство. Но вот вернулся Китаев:

– О, я смотрю, ты хорошо набрался. Пора в барак.

Китаев заглянул в комнату:

– Соня, гость уходит. Я провожу его.

– Хорошо.

За Китаевым давно закрылась входная дверь, а Софья Власовна продолжала сидеть, опустив руки на подол. Сидела и Марта.

– Печь, поди, протопилась, – Софья Власовна прошла на кухню, Марта последовала за ней и, с удивлением, а потом и с ужасом увидела на столе непочатые бутылки водки и нетронутую еду.

Софья Власовна пошуровала в печи, кочергой разбила головешки:

– Рано закрывать. У нас дома камин был. Сидим вечерами, няня сказки рассказывает, добрая такая старушка была, Пелагея. Сказки о Василисе Прекрасной, о спящей красавице и семи богатырях, о сестрице Аленушке и братце Иванушке – и везде добро побеждало зло. А в жизни иначе… Кажется и добрых людей больше… нет, один подлец может испортить жизнь десятерым. Может, им в детстве не читали сказки. Или подлость передается по наследству? Пишут, вроде бы Чингис хан вырезал весь род предателя, чтоб через много поколений в роду не появился новый изменник. Конечно, чрезмерная жестокость… Но иногда…

Услышав шаги Китаева, Марта ушла в комнату, она не могла сейчас видеть его, боясь прочесть в глазах то, о чем подумала. Слышала, как Софья Власовна спросила:

– Проводил гостя?

– Проводил. Снег густущий, можно заблудиться, сразу следы заметает.

– Чай будешь?

– Лучше водочки, – Китаев прошел в комнату.

И Марта слышала, как он молился.

Потом они долго о чем-то говорили на кухне, вернее, больше говорила Софья Власовна, словно уговаривала и успокаивала мужа. Под ее бормотание Марта и уснула.

Утром Марте было стыдно перед Китаевыми, что она так плохо подумала о них. А тут еще, когда собиралась идти кашеварить, у нее из телогрейки выпал кухонный нож. Софья Власовна сразу все поняла:

– Дурочка. Ты нам, как дочь.

И Марта была рада, что нож не увидел Игнат Захарович, вчера он, видимо, крепко набрался, из комнаты доносился его храп.

Некоторое волнение в бараке заметили сразу, но спрашивать не стали, Николаич сам пожаловался:

– Представляете, Софья Власовна, этот паразит Жохов, ушел вчера, не спросясь, и до сих пор его нет. И что мне делать? Может, голову ему открутить? Вроде бы хвалился в наслег пойти. Зачем я его взял в бригаду? Ведь видел, что за человек. У него на морде все написано…

Прождав Жохова три дня, Николаич отправил к участковому Пронина, сообщить о пропаже человека.

Китаев, узнав об этом, велел Марте на время представиться больной.

Следователь, пожилой, с усталым лицом, выслушал сначала лесорубов, в один голос утверждающих, что Жохов хвалился пойти за водкой в наслег. Потом побеседовал с Николаичем. Правда ли, что у бригадира были трения с Жоховым, и дело доходило даже до драки? Николаич подтвердил, так оно и было. Но в тот вечер он допоздна правил пилы, из барака не выходил, и это может подтвердить вся бригада.

Вместе с Чусовским следователь навестил и Китаевых, его интересовало, не заходил ли к ним Жохов в тот вечер.

– А что ему у нас делать? – удивился Китаев. – Мы общаемся только с бригадиром.

Софья Власовна на вопрос, упоминал ли Жохов о наслеге, подтвердила:

– Да, он постоянно хвастал, что пойдет в наслег за водкой.

Когда следователь поинтересовался, есть ли кто еще в доме, Софья Власовна горестно вздохнула:

– Люба, племянница моя. Отходила навигацию на пароходе, заехала погостить, да заболела, который день температура.

– А вы ей чаю с малиной на ночь, – посоветовал следователь.

– Кстати, чайку не желаете?

– Не откажусь. Поедем, Афанасий Петрович, в наслег. Если там следов не обнаружим, значит, или заблудился в метель, или угодил в полынью, будь она неладна. А все водка треклятая, сколько людей из-за нее погибло, – следователь увидел, как Софья Власовна ставит на стол бутылку рябиновки и докончил: – но если принимать понемногу, для сугрева, так это совсем другое дело.

Дом Китаевых следователь покинул в хорошем настроении и больше на этой стороне не появлялся. Зато неожиданно возник Харлампий Прокопьев. По договоренности с пароходством, колхоз выделил лесорубам лошадь для подвозки дров с деляны к берегу, конюхом послали Харлампия. Гостю Китаевы обрадовались, но особенно была рада Марта, Харлампий, понимая ее состояние, сразу заговорил о Сэмэнчике, так он называл ее сына. Спокойный, не плачет, сидит самостоятельно, не болеет, веселый, часто смеется – эти слова звучали для Марты песней счастья. В завершении рассказа Прокопьев достал листок бумаги, на которой химическим карандашем была обведена детская ручонка, пять маленьких пальчиков.

– Сэмэнчик, – подтвердил Харлампий.

Марта прижала нарисованную ручку сына к губам, готовая разреветься… Успокоившись, спросила:

– А как зовут вашего сына?

– Степан.

Марта сходила в комнату, принесла приготовленный узел с детской одеждой, той, что купила сама и что принесла Фатима:

– Вот Семену и вашему мальчику.

Каждый день Прокопьев приезжал с рассветом и уезжал по темноте, и всегда у него находилось несколько слов для Марты о Сэмэнчике.

В канун Нового года появился Миша, полненький мужчина с пухлыми щеками и детским выражение лица. Кашеварить стал он.

Новый год Алексеев встретил все там же, во внутренней тюрьме.

Следствие считало, что полностью доказано существование в районе преступной организации, созданной буржуазными националистами и затаившимися врагами для проведения террористических актов. Осталось выяснить конечную цель буржуазных националистов, и Потоцкий старался – очные ставки, ночные допросы, избиения не прекращались. Уставал он, его сменял лейтенант Винокуров, молодой симпатичный якут, озлобленный до невозможности. И не раз, глядя на него, Алексеев думал, кто его родители, не молоком же собаки его кормили после рождения, почему такая ненависть к сородичам? Торопится выслужиться перед своими хозяевами?

Винокурова вновь сменял Потоцкий. С самого начала, с первых же допросов следователь плохо отзывался об якутах, обзывал Алексеева, но в последнее время он просто зациклился на этом и допрос превращался в сплошные оскорбления:

– Что вам надо? – спрашивал он. – Вас спасли от вымирания, вдолбили в головы азы культуры, научили грамоте. Вот ты, даже закончил техникум, имел хорошую должность. Так какого хрена еще надо? Живите. И говорите спасибо за то, что живете. Нет, начинаете гавкать, федерацию им подавай, автономию. Сами хоть понимаете, что эти слова обозначают? Вы даже не нация, так, дикое племя, паршивая народность. Нет, возомнили себя, черт знает, кем. Вот загоним все ваше племя в лагеря, тогда поймете, что могли бы жить себе и жить, и делать, что вам говорят. Вот тебя, Алексеев, чем не устраивает Советская власть?

– Всем устраивает, и отца устраивала, он погиб, защищая Советскую власть.

– Твой отец враг! Такой же, как ты. Почему вы, якуты, не имеющие никакой культуры, не уважаете культуру других народов? От обиды, что хуже этих других? Или такое самомнение. Выговорил Березовскому, что тот не желает говорить на вашем тарабарском языке и смеешь утверждать, что ты не националист. Русские дали вам все, а вы вместо благодарности не хотите говорить на их языке. И кто вы после этого? Животные! Через мои руки прошло много таких, как ты, вы примитивны. Такие чувства, как сострадание, дружба, любовь, понимание прекрасного у вас полностью отсутствует. Нет, куда-то лезут.

В следующий раз Потоцкий вопрошал:

– Ладно. Вот вы добились своего – отделились. Хотя такого никогда не будет. И что дальше? Соединитесь с Японией? Ведь самостоятельно вы не выживете, без хозяина, без палки, вы просто поубиваете друг друга. Вы стадо и вам нужен пастух, а чтоб стадо было послушным, брыкливых надо уничтожать, – Потоцкий провел ребром ладони по горлу. – Я бы ввел закон, какие народы имеют право жить на земле, а каких надо уничтожать: цыган, якутов и других узкоглазых.

И это говорил представитель народа, которого многие века подвергали гонениям, не считая за людей, кого Гитлер хотел стереть с лица земли. Вот уж, действительно, у молодцов из госбезопасности нет национальности. И потом, почему Потоцкий говорит от имени русского народа, чего этим добивается? Вызвать у нас ненависть к русским? Так зря старается. Русские – это Николай и его брат Михаил, Хорошев и Китаевы, но им в голову не придет сказать подобное. А татарка Усманова – рисковала ради меня, хотя у не трое маленьких детей. И такие как Потоцкий, хотят их перессорить. Примитивные люди.

Никогда Алексеев не видел такой ненависти к якутам, не слышал таких слов, разве только от Усачева. И ему хотелось броситься на Потоцкого, навсегда прервать поток грязных слов, но помня о Марте и сыне, он сдерживал себя. Понимая, что, возможно, Потоцкому и надо, чтоб он сорвался, не зря следователь всегда ложил рядом с собой на стол пистолет.

Выплеснув злобу, Потоцкий начинал допрос. Кто из Якутска руководил районной организацией? Были ли связи с другими районами? Кто должен был возглавить правительство в случае отделения от России? При этом Потоцкий называл имена видных людей Якутии, конечно, якутов.

Но вдруг эти вопросы прекратились, и Алексеев понял, эмгэбэшники решили ограничиться районной организацией.

После этого следствие быстро пошло к завершению. Из главаря преступной организации, каким его хотели выставить Усачев с Боровиковым, Алексеев стал рядовым ее членом. И Потоцкий потерял к нему интерес, на допросы вызывал редко, не грозился найти Марту и ребенка. Но это не значило, что он ее забыл. Как-то в середине допроса, Потоцкий неожиданно сказал:

– Читая дело, которое завели на тебя в районе, я давно хотел тебе сообщить, что виной всех твоих злоключений является Марта. Из-за нее тебя исключили из партии, а уж потом начались все твои беды. А ведь тебя предупреждали, но ты впервые попробовал бабу и уже не смог оторваться, вообразил, что это любовь, а это было животное желание самца к самке. До любви вам еще расти и расти. Только представителям культурного народа дано испытать это чувство, я тебе уже говорил об этом. Но ты вообразил себя Ромео. Слышал о таком? Да куда тебе. Кстати, я пришел к выводу, что ты рискнул, привез ее в Якутск. Считаешь, в городе ей будет легко затеряться? Но не учел, что хромых женщин не так уж и много. Но ладно, я о другом. Так вот, откажись ты вовремя от нее и тебя не исключили бы из партии и, возможно, не обратили бы особого внимания на донос Березовского. О нем тебе сообщил кто-то из райотдела. Кстати, его возглавляет уже не Боровиков, не доложил об интересе Шипицина к твоему делу. Я думаю, тебе это интересно. Тебя бы не арестовали, и ты был бы сейчас председателем райпо и ел бы каждый день кусок хлеба с маслом и посыпал сахаром. Ведь кроме доноса Березовского и найденных у тебя книг Ойунского на тебя ничего нет. Ну, получил бы года два за книги. И если представить, что ты не связан с Усачевым, то признательные показания, написанные написанные его рукой, вполне могут оправдать тебя. А показания Усачева и Шипицына можно посчитать попыткой дискредитации честного человека. Тем не менее, ты получишь двадцать лет ИТЛ и вряд ли доживешь до освобождения. Я не волшебник, я только учусь, как сказал один персонаж, но мог бы тебе помочь. Ты напишешь, что твоя женитьба на Марте Франц была ужасной ошибкой, временным затмением, но теперь ты Марту ненавидишь и просишь прощения у государства, и так далее. Я подскажу, как правильнее написать. Мы твое покаянное письмо напечатаем в газете. И ты одной ногой на свободе. Слово чекиста. Ну, как тебе мое предложение? Выйдешь, заберешь дочь или сына. Кто там у тебя? И начнешь нормально жить.

– Вы так шутите?

– МГБ не место для шуток.

– Марта – моя жена.

– Но этим письмом ты не только поможешь себе, но и облегчишь жизнь ей. Она отсидит только за побег с поселения. А сейчас она пойдет, как соучастница и меньше пятнадцати ей не дадут. Если ты любишь ее, воспользуйся этим шансом помочь ей. Решай, пока я добрый. И прямо сейчас. Завтра будет поздно.

– Пусть все останется, как есть.

– Когда поймаем Марту, первое, что я ей скажу, так это то, что ты отказался ей помочь.

– Она будет рада это услышать.

– Ну что ж, у тебя был шанс. Следствие заканчивается, скоро дадут ознакомиться с делом и – суд. Ты даже представить не можешь, что такое исправительно-трудовой лагерь. Ты будешь каждый день вспоминать мое предложение и жалеть, что не согласился. Пожалуй, это наша последняя встреча…

Алексеев так и не понял, в самом деле Потоцкий хотел его освободить или просто провоцировал, испытывал его чувство к Марте, ему нужны были доказательства, что якуты не способны на любовь. Почему им не дает покоя его любовь к Марте? Неужели он думал, что я соглашусь? Судит людей по себе.

В начале марта Алексеева ознакомили с делом, и в марте же состоялся суд.

Судья, два заседателя, прокурор, защитник – видимость правосудия была соблюдена. И глядя на серьезные лица судьи и заседателей, на адвоката, которого предоставило государство, Алексееву даже не верилось, что все это игра, и что никто из них не посмеет оспорить выдвинутые следователями МГБ обвинения. Дали и обвиняемым последнее слово – спектакль надо было доиграть до конца.

Приговор был ожидаемым, Шипицыну, Туласынову, Симонову и Усачеву дали 25 лет ИТЛ, Алексееву, Саморцеву и Горохову, как рядовым участникам организации дали по 15 лет ИТЛ с поражение в правах на пять лет.

После приговора осужденных увезли в общую тюрьму, двухэтажное деревянное здание, огороженное заплотом с рядами колючей проволоки сверху и караульной вышкой. Находилась тюрьма на той же улице Дзержинского, рядом со зданием МВД.

Если во внутренней тюрьме Алексеев сидел один в темной, тесной одиночке или в такой же камере с кем-то на пару, то в общей все было иначе. В светлой большой камере находилось более десяти человек, и Алексеев сразу обратил внимание на их лица. Во внутренней – непонимающие, выжидающие, испуганные. Здесь же осужденные вели себя так, словно сдали трудный экзамен – открытые лица, громкие разговоры, смех, некоторая развязность в общении. И это было понятно, нет больше следователей, допросов, избиений, нет каждодневного вопроса – что со мной будет? Такая временная передышка.

Алексееву повезло, попал в камеру к «фашистам», так, с подачи уголовников, называли осужденных по пятьдесят восьмой статье. Сразу же заметил сидящего в углу Реброва, тот даже обрадовался увидев Алексеева:

– И ты отмучился. Сколько дали? Пятнадцать. А мне, паря, сунули двадцать пять. Хорошо, расстрел отменили, а то бы, точно, к высшей мере приговорили.

– Я смотрю, ты не особо огорчен.

– А что изменилось? Колхоз та же тюрьма, работаешь с утра до вечера, а вечно голодный. Как не паши, трудодней шиш. А здесь и накормят и спать уложат. Женку с детишками жалко, но только им от моей жалости какой прок. Послушал я здесь, мать моя женщина, что деется. Ну ладно полицаи, видишь, вон два мордоворота, с Украины, они фашистам помогали. Они враги. Их и надо в тюрьму. А остальные, как и я, ни за что сидят. Че делается, не пойму. Хотя, я ведь тоже грех на душу взял, оговорил Платоныча, председателя нашего, сказал, вроде как мы с ним вместе трактор в негодность привели. Устал от битья, вот и оговорил. Неужели и все вот так же? Милиции не надо, сами друг дружку пересажаем. Вон рябой сидит, бухгалтер, – Ребров с трудом выговорил это слово, – стакан с чаем на работе на газету поставил и вроде как на лицо Сталину. Рядом никого не было, подходил к столу лишь его друг, с детства дружили и работали в одной конторе. Десять лет дали. А Соловьева, тот, что возле рябого, жена посадила, чтоб с любовником валандаться, а Соловьев начальником каким-то был. А я ведь тут, паря, прибарахлился. Смотри, – вытянул ногу Ребров, показывая новые, с высокими голяшками ботинки со шнуровкой, – износу им не будет. Ты заметил, ичиги у меня были, есть просили, сено из дыр торчало. А тут сидел в камере солидный такой, видно, что большой начальник. Ему с воли ботинки принесли, примерил – малы. Он мне их и сунул. Нежданно-негаданно. Никогда не думал, что буду такие носить, – Ребров не скрывал своей радости.

Человеку сломали жизнь, а он счастлив от новой обуви.

Уже на следующий день Алексеев получил бумагу, чернила, чтоб написать кассационную жалобу в Верховный суд РСФСР. Спектакль продолжался. Что писать, как доказать свою невиновность, с чего начать? Долго сидел Алексеев, долго крутил между ладонями ручку, пока помочь ему не вызвался Акимыч, седой, высохший старик, его Алексеев заметил сразу же, как вошел в камеру, потому, что Акимыч читал КНИГУ.

– Пиши коротко, тягомотину никто читать не будет, ясно, четко изложи то, что тебя оправдывает. Что напишешь – запомни. Вдруг вздумаешь написать генеральному прокурору, в Верховный Совет, министру внутренних дел…

– А поможет?

– Чем черт не шутит, когда бог спит. Главное, надейся и пиши. Были случаи, пересматривали дела.

Акимыч не только помог правильно написать жалобу, но и внес в сердце Алексеева некоторую надежду на досрочное освобождение. Потом, позднее, Алексеев понял, таким способом старый зэк решил поддержать его.

Не сразу, но Алексеев привык к «спокойной» жизни в общей тюрьме, не дергали ночью на допрос, не били, не оскорбляли. Наконец-то выспался и даже сходил на прием к врачу, видимо отбили почки, мочился Алексеев с кровью. А, главное, что обрадовало – книги, раз в десять дней их приносил книгоноша. А пока его не было, Акимыч одолжил ему роман Толстого «Петр Первый»:

– Умел граф писать. Если бы верил в переселение душ, то сказал бы, что Петр вселился в душу Сталина, такой же деспот и душегуб.

Непривычно было Алексееву слышать такие слова, потому и промолчал. Да Акимыч, кажется и не ждал ответа.

Почти год Алексеев был оторван от книг и с трепетом прикоснулся к потрепанному, затасканному многими руками тому. И как путник в пустыне, добравшись до воды, не может от нее оторваться, так и Алексеев не расставался с книгой и с неохотой закрыл ее, когда дали команду на прогулку. Каждый день заключенные по полчаса гуляли в тесном дворе, апрельское солнце не жалело тепла, и было приятно подставлять лицо под его ласковые лучи…

Народ в камере менялся, увели Соловьева, за все время следствия так и не сумевшего примириться с тем, что его сдала жена, вместо него появился беззубый старик, и у него сразу же начались долгие разговоры и споры с Акимычем. Исчезли полицаи и возникли два блатаря – сапоги начищены до блеска, штанины брюк, заправленных в сапоги, слегка приспущены над голенищами, на шее шарф, кепочка на бровях, в уголке рта папироса. Блатари по-хозяйски прошлись по камере, не вынимая рук из карманов.

– Смотри, Серый, ни одной приличной морды, одни фашисты, – презрительно сплюнул урка в клетчатой кепке.

Блатной, которого напарник назвал Серым, стоял, уставившись на Реброва:

– Снимай, фраер, прохоря.

– Чего? – не понял Ребров.

– Ботинки снимай, рожа!

– А как же я без них? – растерянно оглядел сокамерников Ребров.

– Босиком удобней, ноги не будут потеть. Снимай!

Еще раз оглядев камеру, Ребров начал расшнуровывать ботинки. Никто не спешил ему на помощь, хотя в камере кроме двух стариков сидели рослые сильные люди.

– Оставь его в покое, – не вытерпел Алексеев.

– Че? – удивился блатной. – Ты че, фраер, чифирю обпился? Да я тебе всю рожу попишу. Да ты мне прохоря языком чистить будешь…

Неожиданно Серый прервал поток ругательств и примирительно сказал:

– Ладно. Пусть пока носит.

В камере вздохнули с облегчением. Но тут второй урка обхватил сзади Алексеева, прижав его руки к туловищу, а Серый выхватил нож, полоснул им Алексеева по лицу и замахнулся вновь. Но Алексеев – кровь заливала ему правый глаз, была разрезана и щека – ударом ноги в пах, заставил Серого согнуться от боли, и тут же затылком ударил в лицо державшего его блатаря. Тот, вскрикнув, разжал руки:

– Сука! Он мне нос сломал!

А уж отдышавшийся Серый попытался ударить Алексеева ножом в живот… Не зря Николай Соловьев показывал Алексееву приемы дяди пограничника, ученье не прошло даром, развернувшись корпусом, Алексеев, как бы пропуская руку с ножом мимо себя, схватил ее и крутанул, да так, словно выплеснул всю обиду последних месяцев. Раздался хруст и дикий вопль Серого…

А в камеру уже вбегали надзиратели…

После того, как Алексееву зашили рану – глаз оказался цел – его на десять суток посадили в карцер на 300 граммов хлеба и стакан воды в день. Горячая баланда полагалась раз в три дня. Голый цементный пол, каменные стены, несмотря на конец апреля, холод в карцере был жуткий, и Алексеев невольно посочувствовал тем, кто сидел здесь зимой. Чтоб согреться, пытался разминаться, но не будешь ведь десять суток махать руками. Каждый день Алексеева водили на перевязку, и он старался замедлить шаги, чтобы согреться под солнцем…

А в карцере время словно останавливалось, и Алексеев, вспоминая, наизусть читал стихи Ойунского, Кулаковского, Пушкина, и даже сам попытался сочинить стихи посвященные Марте. Где она, что с ней. Каждый день начинался с мыслями о Марте. Если сдалась властям, то сколько лет дали? Забрала ли она сына у Прокопьевых?

Через десять дней его вернули в ту же камеру. Сразу определил, нет Реброва. Неужели убили блатари?

– В колонию Реброва этапировали, – успокоил Акимыч, – в пересылку. Оттуда одна дорога – в лагерь. А ботиночки Ребров блатным отдал, я ему посоветовал. Вступившись за Реброва, ты подставил его. Но, отдав ботинки, он сохранил себе жизнь. А ты себе очень и очень осложнил ее. Блатари злопамятны и обиды не прощают. Я никому, никогда не давал советы, но сейчас, пожалуй, изменю этому правилу. Я старый зек, прошел лагеря и кое-чему научился. Научился выживать. И скажу, никогда не связывайся с блатными, во-первых, они социально близкие органам, и те всегда на их стороне, во-вторых, для блатных нет преград, если они кого-то захотят убить, то достанут везде, подкупят охрану, надзирателей. И еще, в лагере каждый сам по себе, каждый в одиночку борется за свою жизнь. И, как я понял, только так можно выжить. Постарайтесь стать незаметным, на работах сильно не вкалывайте, не гонитесь за большой пайкой. Большая пайка укорачивает жизнь.

– Значит, если рядом кого-то будут убивать, избивать, я должен сидеть и смотреть?

– Зачем смотреть? Лучше ничего не замечать. Когда вас будут бить, отнимать пайку, никто не скажет ни слова. И я вам сейчас объясню, почему так происходит.

Возьмем нашу камеру. Кто здесь побывал? Полицаи, крестьянин Ребров и офицер Усов, получивший срок за то, что месяц побыл в плену, но сумел убежать и не один, а вовлек в побег человек двадцать. Что общего между этими тремя? Ничего.

Это совершенно разные люди, ненавидящие друг друга или ничего непонимающие, я говорю про Реброва. А идут все по пятьдесят восьмой. Будет кто из них помогать друг другу? Конечно, нет. В лагере тысячи человек, и все покорно терпят унижение, гибнут от голода, но, о попытке освободиться силой, даже не думают. Каждый уверен, что все сидят по заслугам и только его засадили по ошибке, но со временем обязательно разберутся и освободят.

– Вы тоже так думаете?

– Пока жив Сталин, я буду сидеть. В свое время я боролся против назначения его секретарем партии. Распространял «завещание Ленина». Слышали о нем? Арестовали, попал в лагерь. В сорок первом срок заканчивался, но началась война. Политических решили не выпускать, так и просидели всю войну. В сорок шестом освободили. И вот новый арест и десять лет ИТЛ. За дискредитацию Сталина. Имел неосторожность, сказать старому другу и опоненту, мол, не слушали нас, вот и получили палача. На суде «друг» – мы с ним вместе в гражданскую белых громили – сказал, что такие, как я, мешают остальным жить. Конечно, легче жить, ничего не замечая. Мы сами виноваты, надо было не агитировать против Сталина, а ликвидировать его.

– Вы не боитесь так говорить?

– Ну, во-первых, я вижу, с кем говорю. За эти годы я научился отличать порядочных людей от подлецов, во-вторых, что мне могут сделать? Добавят срок? Так я и этот до конца не отсижу, сдохну.

– А ваша семья?

– Жену арестовали, как члена семьи врага народа. Умерла в лагере. Сына мы уговорили от нас отказаться. Где он, не знаю, вроде взял фамилию жены. А вы женаты?

– Да.

– Если хотите ее увидеть, не забывайте, что я вам сказал. Поймите – это не трусость. Это правило, которое установила лагерная жизнь…

Они проговорили до отбоя, а ночью Акимыча увели.

А в конце мая ночью открылась дверь камеры и надзиратель прокричал:

– Алексеев, с вещами!

Вместе с другими арестантами Алексеева посадили в крытые брезентом грузовики и повезли в первую колонию…

Через месяц под усиленной охраной большую группу заключенных, среди которых был и Алексеев, привезли на пристань и, вызывая по одному, загнали на баржу.

В трюме баржи набилось человек четыреста, не меньше, нары в несколько этажей, между ними узкое пространство, чтоб только лежать. Между нарами проход – двоим не разойтись. Недалеко от люка большой бак для параши, вонь от которой достигает самых дальних углов, рядом с парашей бак с водой для питья.

С первого же дня пути заключенные начали гадать, куда их везут:

– На Алдан, – уверенно заявил, лежавший на нарах расположенных ниже Алексеевых, лобастый мужчина неопределенного возраста, можно было дать ему и тридцать и пятьдесят. – Но вот куда? В Хандыгу, в Джебарики-Хая уголек добывать, или на прииски Аллах-Юня, Ыныкчан, Бриндакит?

– Везде погибель, – мрачно отозвался невидимый Алексееву.

– Ну не говори, уголек добывать одно, дорогу прокладывать другое, прииск третье.

– А может нас в Сангары?

– На Алдан.

– И охрана молчит. Скоты!

Через день лобастый сам вызвался вынести из трюма парашу и, вернувшись, сказал:

– Тащимся против течения. Алдан. Заходили, сейчас обшманают кого-нибудь, – недовольно проговорил он, кивая в сторону идущих по узкому проходу блатных.

Блатных на барже хватало, и Алексеев, помня предупреждение Акимыча, что урки с ним обязательно рассчитаются, сразу занял верхние нары и сейчас откинулся на подушку, чтоб его не было видно. Он спускался лишь по нужде, да утром – получить пайку хлеба, больше ничего не давали. В трюме стояла духота, люки открывали только днем, и ночью нечем было дышать. Когда пожилой зэк стал задыхаться, конвой не только не выпустил его на палубу, но даже не открыл люк. Утром на палубу вынесли труп.

– Боится охрана ночью люки открывать, да их и понять можно… – лобастый не договорил, недалеко началась драка, конвой спуститься не решился, лишь пообещали всех перестрелять…

Вскоре на палубу подняли еще один труп. Лобастый сходил, вернулся мрачный:

– Блатные. Счет с кем-то свели. Я сразу понял, кого-то ищут. Ходили, высматривали. Говорят, в общей тюрьме нарвались на одного, на якута, здоровенный такой мужик, так он пятерых покалечил, они на него с ножами, а он им руки переломал, да и рожи не пожалел.

– Молодец! Я тоже про него слышал.

– Убьют его урки. Не днем так ночью, когда спать будет. С ними лучше не связываться.

– Ничего, зато теперь, прежде чем к кому лезть, думать будут. Да и якут этот, так просто не дастся…

Алексееву эти разговоры добавили тревоги, как быстро его драка с блатными стала легендой, и уж, конечно, урки обязательно попытаются его достать.

Через несколько дней снова остановились под погрузку угля для парохода, и лобастый сказал:

– Джебарики-Хая. Раз здесь не высадили, значит, на прииск везут. Гибельное место, подохнем все.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я в Бриндаките до сорокового года работал, но потом сбежал. Дороги хорошей на прииск нет, что-то по реке привезут, что-то по зимнику, даже жратвы не хватало, выдавали в день по шестьсот грамм хлеба, а работали по двенадцать часов. Это вольные, а заключенным вообще хана. Попробуй на голодный желудок покайлить руду или на откатке поработать. Одежонки хорошей тоже не было, а мороз под пятьдесят, до костей пробирал. Больше пяти лет такой жизни не выдержать. Бараки ветром продувает, а кому вообще пришлось в палатках зимовать. На прииск с дуру рванул, думал, деньжат подзаработаю.

– Ну и как?

– Да с такой житухой никаких денег не надо. Я там здоровье угробил и ноги отморозил. Потому и ушел.

– Видать, что-то забыл, раз теперь силком гонят.

– Надо было, когда уходил, три раза через левое плечо плюнуть.

– Скоро этот Охотский перевоз?

– От Джебариков недалеко. А, может, повезут до Эльдикана, там в сороковом собирались дорогу до Ыныкчана строить.

– Насколько залетел?

– На десять. Не выжить мне на прииске.

Все промолчали. Никто не хотел верить тому, что рассказал лобастый. Прошло столько лет, возможно, там все изменилось, наладилось…

Изнурительная дорога к лагерю, не развеяла эти надежды. Они рухнули в зоне. Долго стояли под моросящим дождем, ожидая начальника лагеря и разглядывая место, где им теперь жить многие годы. Убогие ряды бараков, колючая проволока вокруг, часовые на вышках, возвышающиеся невдалеке горы, и все это отдавалось тоской в сердце…

Начальник лагеря появился в окружении свиты, небольшого роста, он обладал басовитым голосом:

– Поздравляю! Вы прибыли в исправительно-трудовой лагерь. Государство дает вам возможность реабилитировать себя честным трудом. Труд сделал из обезьяны человека. Надеюсь, тоже самое произойдет и с вами. Кто будет хорошо работать, перевыполнять норму, получит дополнительное питание и возможность досрочно освободиться. Тех, кто будет отлынивать от работы, ждет штрафной паек и карцер, не каждый выходит оттуда живым. Вам повезло, вы прибыли летом, бараков для вас нет, спать будете здесь, – показал начальник на голое поле…

Спать легли, не поужинав, в лагере на них не готовили, а те, кто их сопровождал, посчитали, раз они заключенных доставили, то и нечего им давать сухой паек.

Дождь шел всю ночь, не остановился и утром. Когда объявили подъем, никто уже не спал. Ждали команду на завтрак.

На первое была баланда – картошка сваренная с кожурой, одну кожуру и было видно, да рыбные кости. Одно хорошо – горяча. Продрогли под дождем, говорить и то трудно, губы не слушаются. На второе – каша овсянка. Ели не торопясь, день только начинался. Куда спешить?

– От такой баланды быстро ноги протянем. Ни жиринки, – шепнул лобастый, фамилия у него была под стать – Лобов.

После завтрака построили на развод на работы. Сначала выделили людей рыть ямы для столбов и уборной, потом выкрикнули есть ли настоящие плотники, а не фуфло, «кто обманет – пожалеет». Вместе с Алексеевым и Лобовым вышло человек тридцать.

– Будете строить бараки. Остальные в забой.

Лобов слегка толкнул Алексеева локтем:

– Чем дольше будем плотничать, тем дольше сохраним здоровье.

Бригадир, тоже из зэков, предупредил:

– Будете строить медленно, уменьшат пайку. Но и строить надо не тяп-ляп, самим здесь жить. Чтоб не дуло из щелей, зимой передохните. Так что и начальству надо угодить, и себе вреда не сделать.

Дождь не прекращался несколько дней. Но все проходит, появилось солнце, мигом высушило одежду, и вечером Алексеев поинтересовался у бригадира, где можно взять бумагу, написать письмо.

– Сходи в КВЧ, в штабном бараке, там и бумагу дадут и письмо напишешь. Глядишь, через полгода дойдет.

– Через полгода?

– А ты как хотел? Сначала цензор посмотрит, пропускать твое письмо или нет. Так что не пиши, что тебя плохо кормят, что спишь под дождем. Когда писем соберется достаточно, попытаются отправить. Дорогу сам видел. Довезут до Усть-Маи, а уж оттуда дальше. Но когда – вопрос.

КВЧ – культурно-воспитательная часть, занимала небольшую, огороженную от остального барака, комнату. На стене плакат: «Работай ударно – вернешься к семье!» На другой стене ящики: «Верховному Совету СССР», «Генеральному Прокурору», «Министру Внутренних дел». За столом мордатый из вольных:

– Что хотел?

– Письмо написать.

– Из новеньких? Какой отряд? Фамилия? Бумаги мало, на два месяца даем два тетрадных листа, можешь писать письма, а можешь жалобу. За каждый лист обязан отчитаться, на что его потратил. Писать будешь здесь? Тогда вот тебе чернила и ручка. Письмо отдашь мне.

Писал Алексеев Николаю Соловьеву, спрашивал, не слышно ли что о Марте, отвезла ли она Семена к Августе Генриховне? И здорова ли Августа Генриховна? Если есть адрес Марты, просил переслать ему, а его адрес Марте…

Выйдя из КВЧ, Алексеев схватился за голову, закрыл глаза:

– Марта, милая, где ты?

Алексеев не знал, что когда их в Якутске заводили на баржу и сразу направляли в трюм, на рядом стоявшем пароходе, сменилась с вахты Марта и ушла с палубы в каюту за несколько минут до прихода заключенных. Их тогда разделяло несколько метров…

Весной Марта долго раздумывала, как ей поступить. Они с Ганей договорились если он не появится зимой, значит его арестовали и к весне обязательно вынесут приговор. После этого – так они думали – госбезопасность потеряет к Марте интерес, и она может ехать с сыном в село. И срок получит лишь за побег с места поселения.

Сначала Марта так и хотела, забрать Сэмэнчика, оставить его у матери, а самой сдаться Ножигову. Но Китаев предупредил – иногда следствие длится год, а то и дольше. И Марта решила уйти в Красное осенью, а лето отходить на пароходе, заодно заработать денег матери и сыну.

Китаевы посоветовали Марте сменить пароход, а то изучение немецкого языка всей командой, когда-нибудь да привлечет внимание органов. Да и садиться Марте на пароход надо не здесь, а в другом месте, иначе, в случае провала, заберут и их. Лучше ей сплавиться на карбазах до Олекминска, а уж там ее подберет судно.

Китаев договорился и с лоцманом карбазов, и с капитаном Карепановым, с которым в молодости ходил на одном пароходе. Но каково же было удивление Марты, когда на пароходе она застала Фатиму, похудевшую, без обычной улыбки на веселом лице. Фатима, увидев Марту, обрадовалась:

– Селись ко мне, я в каюте одна, народу не хватает.

– Почему от Григорьева ушла?

Фатима сразу погрустнела:

– Дудкин, скотина, рассказал моему, что я все эти годы с Лукьяненко. Бить меня Миша не стал, но запил. А ведь непьющий был. Весной велел мне переводиться на другой пароход. Забудет меня Лукьяненко, заведет себе кралю.

Про немецкий Фатима больше не вспоминала, все разговоры ее были о Лукьяненко, в каком году она с ним встретилась, как у них все началось… И как она теперь будет жить:

– Я с Васей навигацию помилуюсь, потом зиму легче переносить, да и к мужу по другому относилась, что не говори, виновата.

Но скоро Фатиме пришлось плакать по иному поводу, по приходу в Якутск ее ждала трагическая новость – погиб муж, в пьяной драке ударили ножом…

Фатима после похорон мужа ревела ревом:

– Как я жить-то буду без него? Оставил меня мой ненаглядный…

И Марта вспомнила слова тети Любы.

После вахты Фатима лежала в каюте, отвернувшись к переборке, и неясно было, спит она или нет. Несколько раз Марта заставала ее плачущей:

– Какого мужика погубила, какого мужика. Мне бы радоваться, муж с войны живой пришел, руки, ноги целы, а я с Лукьяненко продолжала миловаться. Миша ко мне с лаской, а я кобенюсь. Вот бог меня и покарал. Все, счастье мое кончилось. Аллес капут.

А Марта, как и в прошлую навигацию, обрела некоторое спокойствие, что не говори, но у Китаевых каждый лай Боцмана отдавался в сердце страхом. Оставаясь одна в каюте, доставала заветный листочек с контуром пальчиков сына и, целуя, представляла их будущую встречу…

Но возле Ленских столбов их обогнал пассажирский пароход, на палубе, среди любующихся столбами, стоял Еремин. Он возвращался с семинара клубных работников. Переведя взгляд на буксирный пароход с караваном порожних барж, Еремин заметил на верхней палубе знакомую прихрамывающую фигуру. Марта! Но она утонула. Наверное, это женщина просто похожа на нее. Чтоб быть уверенным в этом, Еремин попросил у мужчины бинокль, и удивился – Марта!

Еремин ничего не имел против Марты, наоборот, после спектакля, имевшего такой оглушительный успех, он считал ее настоящей актрисой, но долг, гражданский долг советского человека, обязывал его сообщить о Марте органам.

Марту арестовали, когда они подошли к Мухтуе. С баркаса, перегородившего путь, люди в форме госбезопасности приказали остановиться, и рулевой, по команде капитана, прибежал на нос отдать якорь. А Марта пожалела, что не увезла Семена к матери весной.

– Что им надо? – заинтересованно спросила Фатима у рулевого.

Но ответила ей Марта:

– Это за мной.

– Так ты… диверсантка? – вытаращила глаза Фатима, отступая от Марты.

– Да, хотела пароход взорвать, да не успела, – попробовала пошутить Марта, но еще больше напугала Фатиму.

– Взорвать? Ты хотела нас взорвать?

– Да пошутила я. Нас с Поволжья депортировали, за то, что мы немцы. Работала в лесоучастке сучкорубом.

– И сбежала? – кажется начала верить Марте Фатима.

– За мужем гнались с госбезопасности, я была в положении, думала, начнут бить, потеряю ребенка. И мы с Ганей в ледоход, уплыли на льдине…

– Так ты замужем?

– Да.

– И одежду покупала сыну?

– Да, Семену.

– Так почему не сказала правду? Я что, на доносчицу похожу? Эх, ты!

– Не хотела тебя впутывать. Это опасно. Тебя и так будут допрашивать, мы же с тобой в одной каюте жили.

– Я не боюсь. Может, тебе спрятаться? Скажем, нет такой.

– Они точно знают, что я здесь. Кто-то донес.

С рубки спустился капитан, по тому, как он не мог непослушными пальцами застегнуть верхнюю пуговицу кителя, Марта поняла, как он волнуется. И Марте было до слез жаль, что этот добрый, пожилой человек, может пострадать из-за нее.

С баркаса на борт парохода взошел младший лейтенант и с ним двое рядовых:

– Кто капитан?

– Я, – наконец-то застегнул пуговицу Корепанов.

– По нашим данным, у вас на борту находится беглая спецпереселенка Марта Франц.

– С такой фамилией у нас в экипаже человека нет.

– Ну, это само собой. Постройте людей.

– Я Марта Франц, – выступила вперед Марта.

– Добегалась? Иди, собирай вещички. Сидоров, сопроводи. А нам, товарищ капитан, надо побеседовать.

– Прошу в каюту.

На первый же вопрос, почему принял человека без документов, Корепанов развел руками:

– У них, у деревенских, какой документ? А у нас людей не хватает, каждый человек дорог. Женщина она работящая. Может, разрешите ей доработать до конца навигации?

– Марта Франц – преступница. И будет осуждена. Она попала к вам на борт в Якутске?

– В Олекминске. Почему и не успели ее оформить в кадрах. Назвалась, Любой Богорадниковой. Вроде бы родители ее умерли, одной в деревне тяжело.

– Пригласите членов команды, пусть заходят по одному.

Команда слово в слово повторила сказанное капитаном.

Когда баркас отчалил, с парохода начали махать, что-то крикнула Фатима. Младший лейтенант удивился:

– Быстро ты им в души влезла, хороший бы из тебя шпион получился. Вовремя вас сослали в Якутию.

Марта промолчала, она думала о сыне. Когда она увидит его и увидит ли вообще?

На допрос повели в тот же день. Следователь, сахаляристый лейтенант Новгородов, напомнил Марте масленщика Петю, у него было точно такое же лицо, когда сын Фатимы увидел его, то спросил:

– Мама, это русский якут?

И, вспомнив это, Марта подумала, а наш Сэмэнчик будет немецкий якут или якутский немец, и улыбнулась. Молоденького следователя это взбесило:

– Улыбаешься? Посмотрим, как ты будешь улыбаться, когда получишь двадцать лет каторги.

– У меня это нервное, – нашлась Марта.

– Это не первый ваш арест, вы отсидели за прогулы, потом проходили по делу Алексеева, вашего мужа.

– Но меня отпустили. Признали невиновной.

– Если вас признали невиновной, то почему вы, находясь в положении, вдруг ударились в бега? Да еще таким опасным способом?

– Я испугалась за ребенка.

– Чего вы испугались?

– Что меня снова арестуют и будут бить.

– Бить? Беременную женщину? Вы знаете, что бывает за клевету на органы?

– Зачем мне врать? Спросите Усачева.

– Обойдусь без ваших советов. Вот вы поплыли на льдине. Где выбрались на берег, кто помог, где вы скрывались все это время? Правдивые ответы намного скостят вам срок.

– Я не могу этого сказать.

– Ладно, в этом вопросе я вас понимаю, хотя не одобряю. Но сказать, как прошли роды, жив ли ребенок – это вы можете?

– Нет.

– Значит, ребенок жив. Скажите, где он, и мы переправим его вашей матери. Зачем ему расти у чужих людей. Отец ему помочь не может, а вот вы можете. Вы же мать. А если он заболеет и умрет без нужного ухода? Кого вы тогда будете винить? И кого будет винить ваш муж? Подумай, Марта, подумай…

На следующем допросе Новгородов по-прежнему старался надавить на ее материнские чувства:

– Вы хоть понимаете, что большинство заключенных не выдерживают двадцать лет лагерной жизни, уже после первого десятка вы превратитесь в развалину, больную старуху. А к концу срока вас закопают в каком-нибудь безымянном месте, не указав ни имени, ни фамилии. И ваш ребенок так и останется у чужих людей. Он уже сейчас им обуза. Легко сказать, что его ждет. Работать будет больше, чем их родные дети, а есть меньше. Такую жизнь вы хотите своему ребенку? Скажите, кто вам помог, и отсидите всего три года, а ребенок будет у родной бабки.

– Я не могу этого сказать.

Новгородов подскочил, замахнулся:

– Так бы и двинул по твоей тупой башке. Какая ты в ж… мать? Себя не жалеешь, ребенка пожалей. Твоя мать, Августа Генриховна, вот-вот умрет, так и не увидев внука или внучку. Кто там у тебя? А ты тут… У вас, у немцев, видно вообще нет материнских чувств, и дети вырастают такими же уродами, фашистами, не жалеют ни грудных детей, ни женщин, ни стариков. Таким, как ты, надо запрещать рожать. Как кукушка, бросила дите другим и рада. А ведь сгниешь в лагере, так и не увидев ни ребенка, ни мужа. А все из-за чего? Из-за своего ослиного упрямства. Почему ты такая дура?

Каждый раз Марте казалось, следователь ее вот-вот ударит, но Новгородов отходил, снова садился, обхватывал голову руками.

Но вдруг все изменилось, следователь не кричал, говорил спокойно, и Марта гадала, к чему бы это. А просто Новгородову дал показания Ножигов, одни официальные, где хвалил Марту, как хорошего работника, и неофициальные – рассказал Новгородову историю любви Марты Франц и Алексеева. После этого следователь уже не замахивался, не угрожал, не «тыкал», и Марта, глядя на него, подумала, вроде бы хороший человек, но пройдет год-два, и он станет очередным Усачевым.

Как-то Новгородов обмолвился, что Алексееву дали пятнадцать лет, и так как следствие по этому делу закончилось, то, возможно, Марту будут судить только за побег.

Но Марте припомнили предыдущую судимость и дали пять лет лагерей.

С первого дня заключения Марта собиралась в письме к матери попросить Николая Соловьева съездить в наслег и забрать Семена. Но как это сделать, как написать, никому не навредив? Письмо прочтут органы, заберут Сэмэнчика у Прокопьевых, и она его больше не увидит. Заодно арестуют Прокопьевых, да и до Китаевых доберутся. Марта уже знала, как слаженно работает машина госбезопасности.

Шел месяц за месяцем, а Марта все думала, как изложить просьбу, чтобы она была понятна матери и Николаю с Марией и не вызвала подозрение у цензуры. Но однажды она услышала, как пожилая заключенная сказала: «Курочка по зернышку клюет, да сыта живет». И все стало ясно. Конечно, просьбу надо распределить на несколько писем. И Марта, в первое же свободное время засела за письма.

Письмо первое:

«Дорогая мама! Здравствуй! Получила от тебя письмо, рада, что тебе стало лучше. Спасибо за Ганину фотографию, с ней мне будет намного легче. Считаю дни, которые тянутся ужасно медленно. Мама, ты не написала, как Мария назвала свою девочку. У меня особых новостей нет, все дни похожи один на другой, поэтому буду сообщать о новостях понемногу. Ганя говорил – курочка по зернышку клюет, так и я буду в каждом письме посылать по зернышку новостей. Ты спрашиваешь какие люди меня окружают. Разные, как и на воле. У нас в отряде познакомилась с землячкой из Саратова, есть о чем поговорить, вспомнить. Давно ли было письмо от Гани? Я ему написала, но пока ответа нет. Мама, передай от меня привет Хорошеву, Марии и Николаю, пусть Николай позаботится о Семене. Не болей».

Целую Марта.

Письмо второе:

«Дорогая мама! Здравствуй! Ура! Получила письмо от Гани, пишет, что здоров и скучает по мне и Семену. У меня сразу прибавились силы. Смотрю каждый вечер на его фотографию и читаю в сотый раз письмо. Ты спрашиваешь про зимнюю одежду, она у меня есть. Да и зиму вроде прожили, утром такой крепкий наст, идешь не проваливаешься. У меня все по-прежнему. Часто думаю о доме, вспомнила, как ходили с папой за земляникой, и я заблудилась. Ганя говорил, земляники полно в наслеге Тальниковом, он там работал после техникума. Когда освобожусь, поеду туда и буду есть землянику, пока живот не лопнет. Как там живут Мария и Николай? Передай им от меня привет, а также Хорошеву. Мама, береги себя, не болей».

Целую Марта.

Письмо третье:

«Дорогая мама! Здравствуй! Большое спасибо за посылку. Ты спрашиваешь, что я делала, когда уплыла на льдине. Работала матросом на пароходе, и каждый раз, когда проходили мимо Красного, бежала в рубку и просила у капитана бинокль, все хотелось увидеть тебя. И однажды все же увидела. Это было такое счастье. Попросила капитана дать гудок. Услышав его, ты посмотрела на пароход. Как там живут наши знакомые Шмидт, Кнабе, Рихтер, Якоби, Хорошев. Если увидишь Ульяну Прокопьеву, передай ей от меня привет».

Целую Марта.

Письмо четвертое:

«Дорогая мама! Здравствуй! Сегодня у меня двойная радость, получила сразу два письма, от тебя и от Гани. Ты спрашиваешь, как мое здоровье. Слава богу, грех жаловаться. Держусь. Недавно разговаривала со Светой, землячкой из Саратова, и вспомнила, как папа шутил: «Если ничего не получается на этой стороне, поезжай на ту сторону Волги. Там обязательно повезет». Как давно это было, я даже стала забывать папино лицо. У нас тут стоит такая жара, даже не верится, что совсем недавно был ужасный холод. Зернышки мои закончились. Береги себя».

Целую Марта.

Когда, после получения первого письма, Августа Генриховна передала просьбу Марты Николаю, он удивился:

– Как я позабочусь о Семене, если не знаю, где он? Дайте письмо, сам прочитаю. Может, где какой намек есть. Какие-то зернышки, Ганя никогда такую пословицу не говорил. Августа Генриховна, вы что-нибудь понимаете? Вот и я не понимаю. Но, наверное, что-то в этом письме есть. Покажем его Хорошеву, он мужик въедливый.

Хорошев думал недолго:

– Че тут неясного? Просит тебя забрать Семена, но сказать, где он, боится. Вот и будет писать об этом помаленьку, по зернышку.

– Ну, ты… тебе только в органах и работать. Я бы век не догадался.

После этого все письма от Марты несли Хорошеву. Прочитав четвертое письмо, Хорошев сказал:

– Зернышки закончились, Марта все, что надо, написала. Семен в Тальниковом наслеге у Прокопьевых. Если не отдадут, переправимся на другой берег. Я был в тех местах, помню, на той стороне избушка бакенщика. Теперь понятно, кто им помог. Пятьдесят километров – ерунда. В субботу, сразу после работы, двинем, лодку возьмем мою, она легче. К ночи будем там, порыбачим, я хорошую курью знаю, ушицы поедим, а рано утром к Прокопьевым, заберем Семена и сразу обратно.

Как Хорошев и говорил, в субботу поздно вечером подплыли к курье. Пристраивая удочки, Хорошев подсчитал:

– Сейчас Семену почти два года, а мамку с папкой и не видел, Марта вернется, ему шесть будет. А к приезду Гани… Эх, жизнь! Да и в метрики вписали фамилию Прокопьевых, тоже проблема. Как его теперь Алексеевым записать?

– Да что сейчас об этом думать, главное, забрать. Августа Генриховна хоть внука увидит, совсем плоха старуха, – Николай завернулся с головой в телогрейку и тут же захрапел.

Хорошев разбудил его, когда на той стороне зазолотился восход:

– Вставай, уха готова. Поедим и за Семеном.

Прокопьевы встретили незнакомых людей настороженно, на приветствие ответили с неохотой.

– Ульяна Прокопьева здесь живет?

– Здесь.

– Вам привет от Марты.

– Какой Марты? Не знаем мы никакой Марты, – быстро ответил высокий, худой хозяин, переглянувшись с женой.

– Ее сын Семен у вас, мы приехали за ним.

– Какой Семен, какая Марта? – разозлился хозяин. – Не знаем мы никакой Марты. Уходите!

– Да вы посмотрите на нас, – тронул пустой рукав Николай, – разве таких в госбезопасности держат?

– Ничего не знаю. Уходите!

– Пошли, Николай, толку не будет.

Ульяна подождала, пока затихнут шаги незнакомцев, и глянула в окно:

– Надо было отдать им Семена.

– А если они из органов? С кем останутся наши дети, когда нас посадят? Придет Марта. Тогда и отдадим. Пойду, посмотрю, куда они пошли..

Вернулся Прокопьев быстро:

– Поехали к бакенщику.

– Значит не из органов.

– Они и тогда к Китаевым ездили. Нет, будем ждать Марту.

Хорошев причалил к берегу напротив избушки. Поднялись на косогор. Пожилой мужчина чинил сеть, невдалеке женщина развешивала выстиранное белье.

– Здравствуйте! Вам привет от Марты.

– Здравствуйте! – оторвался от работы мужчина. – А привет не мне. Я здесь первую навигацию, до меня Китаев бакенщиком был, знаменитый на Лене капитан. А я шкипером ходил.

– А Китаевы, не знаете куда они уехали? И почему?

– Вроде заболел кто-то из них или умер, точно не знаю. Сам он верхнеленский, а вот куда уехали, сказать не могу. Когда я появился, здесь уже никого не было.

– Понятно. Пошли, Николай, пора двигать обратно.

– Может еще раз к Прокопьевым?

– Не отдадут. Нам бы с собой Августу взять, может женщине и отдали, молодой – нет, а вот такой старушке.

– Да она уже по комнате ходить не может. И не ест ничего.

– Посмотреть бы на Семена. Какой он?

– Что Марте писать? Расстроится.

– С другой стороны, может и хорошо, что не отдали. А то привезли бы, сразу всем интересно. Чей мальчик? Марты Франц. А у кого она его прятала, кто привез? И хвать нас за жопу и Прокопьевых…

– Черт! Словно на чужой территории.

– Ничего, прорвемся.

Через два месяца Марта получила письмо, в котором сообщалось о смерти матери, но и это было не все, в конце письма Марта прочла: «С Семеном не получилось, ждут тебя.»

В пять тридцать у штабного барака прозвучал колокол, неизвестно как попавший в такую глухомань, звук его Алексеев ненавидел. Не было сил даже шевельнутся, но надо было вставать, чтобы не получить карцера с выводом на работу – отсидишь ночь в холодной душегубке, а утром на работу. А это при его здоровье – смерть. Тяжело спустил ноги с нар, одеваться не надо, он давно уже спал в телогрейке и ватниках, грязное байковое одеяло не грело. Алексеев сунул ноги в валенки, но не встал, берег силы – когда появится надзиратель, тогда и встанет. Рядом шевелились полулюди, полутени. Лобов тронул за плечо лежавшего на втором ярусе Кобелева, он поступил в барак год назад – моложавый, здоровый, но быстро дошел:

– Вставай, надзиратель идет.

– Пошел он на х..!

– Не дури, вставай.

Подошедший надзиратель дернул Кобелева за рукав телогрейки:

– Быстро встал, сука!

– Пошел на х..!

– Ах ты, падла! – надзиратель сдернул Кобелева на пол и стал пинать…

Такое Алексеев уже видел, когда человек доходит до края физических и душевных сил, ему все нипочем, иной бросается на колючую проволоку под пули охраны, другой с кулаками – на начальника лагеря, что равнозначно смерти, третий, как сейчас Кобелев, отказываются подчиняться. Месяц назад Алексеев сам был на краю, но пришло письмо от Марты, а там рисунок – обведенные карандашом пальчики сына. Этим рисунком Марта спасла его, безразличного ко всему от усталости и голода, забывшего обо всем, напомнила, у него есть сын, есть жена, ради них он должен бороться за жизнь.

Избитого Кобелева уволокли надзиратели.

– Какой здоровый был мужик, а так быстро дошел, – кашляя проговорил Лобов.

– Рыхлый был и душой, и телом, – отозвался Давыденко, полицай с Украины. – Как там погода? Март, а такой холод, да еще ветер.

– А на Украине лагеря есть? – поинтересовался Лобов. – Вот бы там пожить. Тепло.

– На кой они Украине нужны? Кроме угля и железной руды, у нас ничего нет, а работяг хватает.

– Если дотяну срок, поеду на юг, к морю. И жить там останусь. Легкие подлечу, а то кровью харкать начал.

– Тебе бы сала, нашего украинского.

– Сала? Видел морду у повара, вот где наше сало. Хоть бы жиринку в баланду бросили. Сдохну я здесь.

– А кто на юг поедет?

Они еще долго лениво перекидывались словами, а Алексеев молчал, у него было одно желание – лечь и не вставать… Он, видимо, стоя заснул, потому что не сразу понял, о чем говорит ему Лобов. Тому пришлось повторить:

– В столовку пора.

Уже несколько месяцев Алексеев за невыполнение нормы, которую сдуру выполняли вновь прибывшие и быстро доходили, как Кобелев, так вот за невыполнение этой явно завышенной нормы он получал штрафную пайку – четыреста грамм хлеба в день. Жевал медленно, не потому, что хотел продлить удовольствие, болели кровоточившие от цинги десны. Запил хлеб горячей баландой, обжигая десны, и принялся за кашу… Хоть бы выдержать этот день… А уж поторапливали другие бригады.

После завтрака вернулись в барак, было немного времени до развода, и все, прямо в верхней одежде, завалились на нары, сберегая силы. И вроде только легли, задремали, как заорал бригадир:

– Подъем! Выходи!

Тут уж не опаздывай, кандея не миновать

Все шло по заведенному распорядку, после развода, перед выходом на работы, общий шмон. Пятерками выдвигались вперед, и пятеро надзирателей умело, но с ленцой обхлопывали их. Что может унести из лагеря заключенный? Письмо, чтоб передать через вольного, гражданскую одежду под рабочей и припасенный хлеб, чтоб кинуться в бега. Но сколько сидел Алексеев, ни одного побега не было. Да и куда бежать из такого глухого места?

После шмона повели к воротам, там лагерные сдавали заключенных конвою. И снова вперед пятерками, чтобы удобнее было считать. Лагерные с одной стороны считали, конвой – с другой, считали тщательно, за свою голову боятся… Наконец, конвой принял заключенных, и начальник караула пропел обычное:

– Внимание, заключенные! Во время следования соблюдать порядок колонны. Не растягиваться, из пятерки в пятерку не переходить. Шаг влево, шаг вправо – считается побегом. Стреляем без предупреждения. Шагом марш!

Какой шаг влево, вправо, все были так изнурены, что еле плелись, втянув головы в плечи. Что не говори, морозы ослабли, но ветер продувал насквозь.

До прииска полчаса ходу, но обычно на это уходило сорок пять минут, часов у заключенных нет, просто Алексеев случайно услышал, что говорил конвой.

Работал Алексеев, как и Лобов, на откатке золотоносной породы из забоя. Особенно трудно давалась первая тачка, казалось, нет сил даже сдвинуть ее с места и от бессилья хотелось выть. И каждый раз Алексеев думал, что не сможет докатить ее до места по настеленным мосткам, а так и загнется по дороге. Но шло время, а он катил тачку из забоя, возвращался, катил снова наверх. Делая все машинально и непонятно, какая сила не давала Алексееву упасть.

Обедали тут же на прииске, каша и стакан горячей воды с заваренной хвоей стланника. Вроде бы помогала от цинги.

Прошлой зимой Алексееву повезло, вместе с Лобовым два месяца, самых морозных, проработали в теплой столярке, делали черенки для лопат и кайл. И хлеб по шестьсот грамм получали и работали не на износ. Сидели бы в столярке еще, да нечем было бригадира умаслить, что с них взять – голь. В лагере на теплых местах или блатные или стукачи, или кто с начальством жить умеет да большие посылки с воли получает.

После обеда небольшой отдых. Когда умер Сталин, зэки начали ждать амнистию, Лобов уверял, так бывает всегда, новый Хозяин хочет выглядеть добрым. Но прошло почти двадцать дней, и надежда на амнистию пропала, многие, кто держался из последних сил, надеясь на нее, теперь сникли окончательно. Алексеев на амнистию не надеялся, с его-то статьей, и к разговорам о ней относился спокойно, может это и помогло ему не впасть в отчаяние, как Кобелеву…

– Хорош отдыхать! За работу! – бригадир не даст посидеть лишней минуты, а что ему делать, за невыполнение нормы спросят и с него, могут снять с бригадиров, тогда придется самому браться за кайло или тачку. А кому это надо? Вот и гонит в забой пинками. Досталось и Алексееву, да он и внимания не обратил, толчки, пинки, зуботычины, без них редко какой день обходится.

Тяжело передвигая ноги, бригада двинулась в забой. Откатчиков легко отличить от забойщиков, сгорбленные спины, руки держат так, словно катят тачку – их и ночью не разогнуть, пальцы скрюченные, как держали ручки тачек, так и остались, письмо написать – большая проблема.

Первую тачку Алексеев едва сдвинул с места. Если бы отец знал, что ждет его сына, на чьей стороне бы он воевал? Эта мысль пришла в голову Алексеева внезапно, но он тут же забыл о ней, он не мог ни о чем долго думать. Мысли блуждали, появляясь и исчезая. Чтобы думать, нужны были силы. Но одна мысль сидела в голове прочно – только бы дотянуть до вечера. Завтра воскресенье, обещали дать отдых. После смерти Сталина, еще ни одно воскресенье не объявляли рабочим, лагерное начальство чего-то побаивалось… Все же Алексеев дотянул до последнего, до такой долгожданной команды: «Шабаш!» Сразу рухнул на колени и встал лишь с помощью Давыденко. А надо было еще дойти до лагеря, но это уже не страшно, не сможешь идти – дотащат.

Однако дошагал сам. Снова пересчет возле лагерных ворот, на этот раз конвой передавал заключенных лагерным. Пересчитали с первого раза, все стоять меньше. А в лагере ждал вечерний шмон, опять пятерками вперед, тут уж надзиратели стараются, всего обшмонали, обхлопали, вдруг где подобрал что-то вроде ножичка, или гвоздь, или какую другую железку… А время идет, и так отмантулили десять часов в забое, да на дорогу туда-сюда, да пересчет, да шмон… Наконец отпустили.

В столовой пустая баланда, если утром в ней кое-что можно было найти, все же зэкам на работу, то вечером виднелось что-то вроде травы. да попадались редкие листики капусты. Алексеев весь хлеб съел утром – иначе не дотянул бы до конца работы – поэтому выпил баланду, пальцем подцепил прилипший к миске листок капусты и пошел в барак.

На его нарах сидел пожилой якут. Пока ждали вечернюю проверку, он успел рассказать о себе. Звали его Торопов Емельян Никанорович, и был он председателем колхоза. Попал сюда по пятьдесят восьмой. Антисоветская пропаганда, вредительство:

– В обкоме и райкоме сидят дурные люди. Совсем не думают. Дали разнарядку, предоставить лошадей, подводы, возчиков, везти груз на прииски. А как мы жить будем? Никто не сказал. Я должен отдать всех лошадей и самых здоровых мужчин в возчики, однако от меня требуют сельхозпродукцию для этих же приисков. Прииск, как злой абаасы съедает все, нам на трудодни ничего не остается, люди голодные. Вот скажи, зачем нам, якутам, золото? Столько лет жили без него и ничего. Жили спокойно и с голоду не умирали. Теперь всю зиму на перевозках, а платят мало, прошлой зимой погибли две лошади, на горном перевале свалились в пропасть, никто за них не заплатил. Наоборот, грозились за груз с нас высчитать. А возчикам в дороге надо что-то есть, лошадям – тоже. И откуда все это взять? Совсем разорили колхоз. Приехал зимой человек из обкома, якут, начал ругать меня, такой-сякой, не выполнил план по перевозкам. Я ему и сказал, колхоз должен заниматься своим делом, давать молоко, мясо и овощи. Перевозками пусть занимается специальная организация, имеет своих лошадей и возчиков. А так получается только вред. Не понравилось ему это, кричать стал. Антисоветская пропаганда! Не хочешь работать – сядешь! Еще узнал, кто-то донес, что я несколько лошадей рабочих в колхозе оставил. Дрова из леса я должен на чем-то привезти? И сено. А он за это уцепился. Специально срываешь поставки груза на прииски, утаиваешь тягловую силу! Из-за тебя страна недополучит золото, идешь против индустриализации, работаешь на руку империалистам! Вредитель! Я такие слова не стерпел и говорю – это ты вредитель, посмотри, что делаешь со своим народом. За эти слова я стал буржуазным националистом. В общем, набралось на десять лет…

Торопова прервала команда:

– На вечернюю проверку!

Оказалось, Торопов сильно хромает, и Алексеев сразу подумал о Марте – как она там?

После проверки Торопов спросил, не мог бы Алексеев уступить нижние нары, ему с больной ногой трудно будет подниматься.

Зима кончалась, от пола уже не несло таким холодом и выгоднее было лежать внизу, и силы сэкономишь и во время утреннего подъема можно потянуть время, полежать лишние минутки. Однако Алексеев этого не сказал, а молча полез на верхние нары, где прежде спал Кобелев. Хоть и приспособлена для этого приступочка, но если нет сил, то и с ней тяжело.

– С ногой-то что? – спросил Давыденко.

– Бандиты на обоз напали. Отбиться отбились, а вот ногу чуть не потерял, хорошо, на прииске врач был. Со всех сторон бедных якутов теребят, то власти, то бандиты. От бандитов отбиться можно, а власти вцепились – не оторвешь…

Больше Алексеев ничего не слышал, он спал, закрывшись с головой и не обращая внимание на терзающих его вшей.

Так прошел еще один день.

Назавтра объявили, что не будет ни бани, ни дезинфицирования, но зэки особо не переживали, все равно всех вшей не выведут, только одежду намочат, а высушить до конца не высушат. А после бани в мокрую одежду, только простуду и хватать. Недалеко лето, тогда и помыться можно.

Все утро Алексеев проговорил с Тороповым, а когда пошли на обед, случилось то, чего Алексеев с опаской ждал первые месяцы лагеря, а потом как-то забыл, да и было не до этого. Только вышли из столовой, услышал радостный крик:

– Алексеев! Попался, фраер! Я эту суку сразу узнал, отметина моя на роже осталась. Ну, все, фраер, заказывай гроб. Что я с тобой сделаю, что сделаю…

В бараке Лобов удивленно сказал:

– Так это ты тот якут, что уркам руки переломал? Никогда бы не подумал. И молчал. Ночью тебе надо будет куда-нибудь схорониться. Обязательно блатные придут.

– От них не схоронишься, надзиратели на стороне блатарей, – угрюмо проговорил Давыденко.

– Но что-то ему надо делать?

– Ничего не сделаешь. – Давыденко понизил голос. – Вечером тебе заточку дам. Ты глянь, как на тебя смотрят, как на покойника.

Испытывал ли страх Алексеев, он и сам не смог бы сейчас сказать. Он словно бы смотрел со стороны на происходящее, отделяя себя от Алексеева, которого ночью могут убить. А думал о другом, до этого он полностью выбрал лимит по бумаге, а сегодня как раз тот день, когда можно будет ее взять. И оставив Лобова и Давыденко спорить, что можно сделать в такой ситуации, направился в КВЧ.

Получил бумагу, чернила, но писать не решался, тряслись руки, и он боялся, что Марта, получив письмо с буквами вкось и вкривь, поймет, что ему плохо. А ему не хотелось жену огорчать. Рядом трудился над плакатом заключенный, лозунг он написал хорошо, а вот женщина, что собиралась дожидаться выполнявшего норму, у «художника» не получалась, хоть он и рисовал по клеточкам. Машуков, начальник КВЧ, злился:

– Что ты за обезьяну нарисовал? Ты же рисуешь Любовь Орлову.

– Я стараюсь.

– Можно, я попробую? – предложил свои услуги Алексеев, вдруг Машуков даст лишний листок бумаги.

– Попробуй, – разрешил Машуков.

Алексеев взял у заключенного карандаш и, несмотря на то, что скрюченные пальцы плохо держали его, через полчаса на бумаге красовалась Любовь Орлова.

– Вот это да! – восхищенно сказал Машуков. Чего раньше молчал, что рисуешь? Только вот линии неровные.

– Руки трясутся.

– У кого руки трясутся? – незаметно вошедший начальник лагеря оглядел плакат. – Похожа, краски только нормально подберите. И это все? Где портреты Берии, Ворошилова, Булганина? Это что, КВЧ или сортир?

– Художников среди заключенных нет. Вот нашелся один, так у него руки трясутся.

– Где учился? – уставился на Алексеева начлаг.

– У нас, гражданин начальник, каждый якут рисовать умеет.

– Отведешь его в столовую, скажешь, чтоб накормили досыта. С утра полную пайку и чтоб руки у него не тряслись. И еще, пусть ему в столовой нальют ведро горячей воды и дадут мыло. Не будет же он такими грязными руками рисовать портреты вождей. Понял? И скажи, что он переведен на работу в КВЧ. И что через неделю у тебя все было готово. Вроде бы комиссия с проверкой из министерства собирается приехать, из самой Москвы. Не подкачай Машуков…

В столовой, как узнали, что сам начлаг распорядился насчет Алексеева, медлить не стали, принесли ведро горячей воды и обмылок. И хотя начальник лагеря говорил лишь о руках, Алексеев разделся до пояса, сунул руки в горячую, обжигающую воду и стал сжимать и разжимать пальцы… А уж потом намылил лицо, шею.

И мылся, пока вода ведре не остыла. Машуков стоял рядом, Алексеев был для него сейчас самым нужным человеком.

– Дайте ему полотенце.

Дали, пусть и не совсем чистое, сам завстоловой и принес – небывалое дело.

Обычно среди заключенных как царь ходит. Обтерся Алексеев, натянул грязную нательную рубаху со вшами, потом верхнюю и телогрейку. И такая навалилась усталость, но Машуков торопил:

– Пошли, за неделю не успеем, начлаг шкуру с нас спустит.

Портреты вождей рисовали с газет. Машуков предложил начать с Берии, но Алексеев выбрал Маленкова, ему еще не приходилось рисовать лицо человека с очками, и он решил оставить Берию на потом. Пальцы от горячей воды стали более подвижными, хоть и оставались в скрюченном состоянии..

Ужинал Алексеев чуть раньше, чем его бригада. Ужинал с придурками, так на лагерном жаргоне звали тех, кто сумел отвертеться от общих работ. Повара, хлеборезы, кладовщики, врачи, бухгалтера, работники хоздвора и других обслуживающих профессий. Теперь и он стал придурком. Надолго ли? Вдруг начальнику лагеря не понравится, как он рисует?

Хлеба выдали Алексееву не меньше килограмма, баланду налили густую и миску каши сунули, видно, с обеда для кого-то припасли. Забыл Алексеев, когда ел зараз столько. А завстоловой не мог понять, чего так носятся с этим зэком, но на всякий случай, еще баланды велел налить. Съел Алексеев и ее. А вот половину хлеба под телогрейку спрятал.

Вышел из столовой, а его бригада у крыльца толпится, ждет команду заходить. Алексеева сразу не узнали, а как поняли, что это он, зашумели, загалдели, кто-то крикнул:

– Мать твою! Алексеев! Помылся! Перед смертью. Боится, что его бог не узнает и в рай не пустит.

– Закрой поганую пасть! – с угрозой возвысил голос Давыденко, он и по шее может дать, здоровье у бывшего полицая еще есть.

Алексеев молча поблагодарил его и пошел рисовать.

Вернулся из КВЧ поздно, перед самой вечерней проверкой. В бараке уже знали, что его перевели в художники:

– Ты за это место держись, – посоветовал Давыденко. – Глядишь и протянешь срок. Кто возвращается из лагерей живым? Придурки.

Алексеев достал из-за пазухи хлеб, незаметно от всех, сунул Давыденко:

– Дели на троих, тебе, Лобову и новенькому.

Что такое в лагере лишний кусочек хлеба для изголодавшихся людей? Это как, умирающему от жажды в пустыне, глоток воды. Лобов держал свою долю обеими руками и, откусив немного, снова прятал в ладони. Нельзя сказать, что Алексеев был так сыт, что не хотел хлеба. Заключенный сытым не бывает. Алексеев съел бы и этот хлеб, и еще, и еще, но он никогда не соглашался с лагерным правилом – каждый за себя.

После проверки, забравшись на нары, Алексеев закрылся с головой одеялом и мгновенно уснул. Правда, перед этим мелькнула мысль, что его, возможно, ночью придут убивать блатные, но мелькнула как-то отдаленно, не успев вызвать тревоги в засыпающем, уставшим донельзя Алексееве.

А ночью в полутемном бараке, освещенном керосиновыми лампами, появился Серый, переговорил с надзирателем, который прошел с ним вглубь барака и указал на нужные Серому нары. После чего надзиратель вернулся на место, а Серый медленно двинулся вперед. Возможно, кто-нибудь видел его, но боялся даже шевельнуться, боялся, как бы блатной не заметил, что он не спит. Правило: каждый за себя – действовало в лагере безотказно.

Надзиратель внимательно прислушивался к тому, что происходило в бараке, но слышны были лишь стоны, храп да кашель.

Прошло порядком времени, но Серый не возвращался, и надзиратель забеспокоился, однако подождал еще немного, а уж потом пошел посмотреть. То, что он увидел, его поразило, Серый, раскинув руки, лежал поперек нар, навалившись на убитого им заключенного. Надзиратель повернул Серого на бок, увидел у него заточку в груди, и кинулся в штабной барак в надзирательскую. Вернулся со старшим смены, тот, оглядев место преступления, приказал:

– Смотри, чтоб ничего не тронули. А я пойду, сообщу начальству..

Утром следователь опросил всех, чьи нары находились неподалеку от убитого. Ответ был один: не видел, не слышал, спал. Но все понимали, убит не тот и рано или поздно блатные придут снова. Алексеев чуть не плакал:

Понимаешь, – говорил он Давыденко, – этот надзиратель не знал, что я поменялся с Тороповым нарами, и показал Серому мое старое место. Его убили вместо меня. Я виноват в смерти Торопова.

– Такая уж у него судьба. Ничего так просто не делается. Зачем бог сохранил тебе жизнь? Значит, ты очень и очень нужен кому-то. Так что живи. А Торопов умер легкой смертью, а мог бы сначала поголодать, померзнуть до костей, потерять из-за цинги зубы. Терпел бы издевательства.

– Все это он уже испытал в колхозе.

– Тем более, зачем ему снова этот ад? Так и умер бы в забое с кайлом в руке. Конечно, жалко мужика. Я тебя понимаю.

О том, кто убил Серого, Алексеев не спрашивал, и так было понятно. Но только ему и Лобову. Следователь быстро узнал, что блатной грозился убить Алексеева, узнал, что за день до этого Торопов и Алексеев поменялись нарами, значит, Серый ошибся и убил не того. А вот кто расправился с ним? Алексеев едва ходит, да и лежал на верхних нарах. И следователь, и начальник лагеря терялись в догадках. Ясно было одно, не мог этот пожилой колхозник носить с собой заточку. Значит, Серого убил кто-то другой. Но Торопов только появился, у него не было в бараке ни друзей, ни подельников, ни знакомых и идти ради него на убийство ни у кого резона не было. Значит, Серого все же убил Торопов. Да и по положению тела Серого получалось, что он нарвался на встречный удар. Но у пожилого крестьянина не могло быть заточки…

Убийство в лагере, как и смерть от истощения, было обычным, рядовым делом. Но настали новые времена, Берия уже поснимал с постов многих видных людей госбезопасности, что за этим последует, все хорошо знали. Шерстили и тех, кто был связан с ними, и тех, кто был связан с этими связанными… И начальник лагеря не знал, как отреагирует комиссия на двойное убийство, потому приказал арестовать надзирателя, и следователи с пристрастием пытали того, как это блатной смог беспрепятственно проникнуть в барак и найти именно те нары, которые ему были нужны. А тут еще по лагерю прошел слух, что блатные собираются порезать барак, где сидели по пятьдесят восьмой, отомстить за смерть Серого. Этого начальник лагеря не мог допустить и вызвал к себе вора в законе по кличке Доктор и провел с ним воспитательную беседу. Чтоб ни одного убийства до приезда комиссии, иначе он загонит Доктора и его подручных в штрафной изолятор и будет держать там, пока они не подохнут. Или выведет за ворота лагеря и перестреляет за попытку к бегству.

Алексеев этого не знал, как не знали и остальные обитатели барака, и каждый вечер смотрели на него, забирающегося на нары, как идущего на эшафот.

Но прошла ночь, вторая… А Алексеев был жив, и заключенные потеряли к нему интерес. Да и его самого больше заботило другое, если портреты Маленкова и Ворошилова дались легко, то Берия не получался. Машуков предлагал:

– Ты сначала нарисуй лицо, а уж потом очки. Торопись, время поджимает.

Чтоб успокоиться, Алексеев на время забросил портрет Берии и стал рисовать Булганина, руки у него уже не тряслись и он смог написать письмо Марте и Николаю, что не понравилось Машукову:

– Какие письма? Ты мне дай портреты, а потом пиши письма сколько хочешь, бумаги не пожалею.

После Булганина Алексеев вновь взялся за Берию и как-то легко нарисовал его. Но не успел этому обрадоваться, все заслонило другое. Пришел приказ об амнистии. Прекращали начатые дела, освобождали тех, у кого срок был до пяти лет, тем, у кого срок был больше, скостили наполовину. Но тех, кто сидел по 58 второй срок, амнистия не коснулась…

Заключенные разделились, кто радовался, кто ругался.

– Вот скоты! Все продумали, – зло говорил Давыденко. – По пятьдесят восьмой давно пять лет не дают, всегда не меньше десяти. Значит, освобождают уголовников.

– Через год обратно всех посадят, – предрек Лобов.

А Алексеев думал о Марте. Попала она под амнистию или нет?

В начале июня 1953 года пароход «Красноярск» бросил якорь напротив села Красное, вскоре от него отчалил баркас с пассажирами. Когда баркас ткнулся в берег, первой с него сошла хрупкая женщина с изможденным лицом и, не обращая внимание на любопытные взгляды и шушуканье, хромая, направилась в сторону лесоучастка. Марте надо было отметиться в комендатуре о прибытии…

На дверях комендатуры висел замок. Марта сняла вещмешок и опустилась на ступеньки крыльца, прижавшись плечом к шатким перилам и закрыв глаза. Но в одиночестве она оставалась недолго, послышались быстрые шаги и радостный голос:

– Марта! Точно, Марта! Мне как сказали, что ты приехала, так я сразу сюда. Здравствуй! – частил Хорошев. – А мы тебя раньше ждали, амнистия-то в марте была.

– Здравствуй, Семен Григорьевич! – Марта с удовольствием произнесла слово «Семен», и Хорошев как-то стал ближе, словно это слово роднило Хорошева с ее сыном.

– А что сидим? Ножигов может до завтра в комендатуру не зайти. Дом-то его рядом. Ладно, сиди. Я сбегаю, – сорвался Хорошев с места.

Вернулся с Ножиговым.

– Набегалась? – Ножигов снял замок. – Заходи.

– Я тебя Марта, здесь подожду.

Ножигов хмыкнул, вошел в дом вслед за Мартой, оставив дверь открытой.

– Значит, снова к нам.

Пока Ножигов читал справку об освобождении, Марта оглядела кабинет. Ничего не изменилось, лишь портрет Сталина в траурной рамке. Именно здесь начались ее злоключения…

– Так, завтра у нас суббота. Выйдешь на работу в понедельник.

– Леонид Мартынович, можно мне съездить в наслег Тальниковый? Ненадолго, туда и обратно.

– А где гарантия, что снова в бега не ударишься? Да и зачем тебе туда?

– Сын у меня там.

– Сын, – протянул Ножигов, – вот оно что…

– Да я ее быстро туда и сюда доставлю, – влез в разговор Хорошев, оставаясь на крыльце. – Надо бы отпустить, такое дело. Сын. Столько лет без матери.

– Ну, раз сам Хорошев советует, придется отпустить. Но у меня вопрос. В воскресенье ночью ты его привезешь, а в понедельник на работу. Оставишь одного на весь день в незнакомом месте? Сделаем так, отдохнешь и в понедельник, он попривыкнет, да и попросишь кого, чтоб приглядывали за ним. А день этот отработаешь потом в воскресенье.

– Вот это по-нашему, – снова влез в разговор Хорошев.

– Был я в Тальниковом, якутская деревня. Мальчик, поди, по-русски не понимает. Тяжело тебе будет с ним общаться.

– Ничего, он меня будет учить якутскому, я его – русскому.

– Все, свободна до вторника.

– До свидания!

– Счастливо!

Через открытую дверь Ножигов видел, как Хорошев, закинув вещмешок за спину, размахивая рукой, что-то оживленно рассказывал Марте. Боже, ну зачем мы лезли в их жизнь, кому мешала любовь Марты и Алексеева? Сыну, наверное, лет семь, хорошо, что его не отобрали. Ножигов вспомнил о беременности Веры Головиной и тихо застонал.

– Леня, ты скоро? – не поднимаясь на крыльцо, крикнула жена. – Борщ стынет.

– Иду.

Шагая вслед за женой, Ножигов неожиданно подумал, если бы Зина знала, с каким человеком она живет. Напьюсь, обязательно напьюсь.

Вечером в доме Алексеевых отмечали возвращение Марты. Сначала помянули Августу Генриховну, поговорили о Гане, что-то давно не было от него писем, затем разговор пошел о Семене:

– Я могу его брать на конный двор. Якуты с детства на лошадях, наверное, и Прокопьевы Семена так воспитали. Ему будет интересно.

– А я буду днем забегать, проверять, – пообещал Николай. – Подружится с Клавой, – кивнул он в сторону дочери, – вдвоем им веселей будет.

– Да что мы, вчетвером за одним ребенком не присмотрим? Не маленький же. Вот согласится ли Семен поехать сюда? – высказала сомнение Мария. – Ведь он Ульяну матерью считает, а не Марту.

– Как это не согласится? – удивился Николай. – Марта его мать, заберем и все.

– Это мы, взрослые, знаем, что она его мать. А ребенок? У него шесть лет была другая мать, про Марту он и не слыхивал, тут подход нужон, – крутнул рукой Хорошев.

– Да, – почесал затылок Николай. – Тоже верно, но родная кровь все равно в нем заговорит. Ну что, еще по одной?

– Помянули Августу Генриховну. Давайте, помянем Михаила, – предложил Хорошев. – Умер, Марта, брательник. Два года прошло, как умер. Не эти гады, до ста бы жил. Здоровья в нем было.

– Якоби старуха умерла, Кнабе Вера, старик Рихтер, – начала перечислять Мария.

Но Николай перебил:

– Сама завтра на кладбище увидит. Августу Генриховну мы похоронили рядом с Матреной Платоновной. А немцы хотели возле своих.

– А по мне, не все ли равно, где лежать. А вот жить лучше рядом с хорошими людьми. Спасибо за хлеб соль, поднялся Хорошев. – Марта, завтра будь дома, попробую пораньше отпроситься, чтоб нам засветло до наслега добраться. Прощевайте.

Как и говорили, могила матери была рядом с могилой Матрены Платоновны, деревянная покрашенная оградка, небольшой деревянный крест. Опустившись на колени, Марта коснулась рукой холмика:

– Я вернулась, мама. Мама, я вернулась! Мама, за что с нами так, за что? Мама… – слова ее прервались рыданием…

Выплакавшись, сказала:

– Я приду сюда с сыном, твоим внуком. Я расскажу ему, какой ты была. А потом мы придем втроем, с Ганей.

В заключении Марте казалось, главное, выйти на волю, а там все наладится само собой, она заберет Семена и будет ждать Ганю. Она даже не задумывалась, жив ли сын, по-другому и не должно было быть. И лишь сейчас, возвращаясь с кладбища, подумала об этом, и ледяной рукой сжало сердце. Но Марта тут же поспешила отогнать эту мысль. Все будет хорошо, все будет хорошо…

Возле дома ее уже ждал Хорошев:

– Готова? Завтракала? Отпустили меня пораньше. Бери пожевать чего, два дня в дороге будем.

Уже в лодке, отгребая к середине реки, Хорошев попросил:

– Ты расскажи, как там в этих лагерях? Тут болтают, хуже, чем у фашистов.

Рассказывая о лагерной жизни, о том, что пришлось пережить за эти годы, Марта думала о сыне. Что сказать ему, как вести себя? Что сделать, чтоб понравиться ему?

Хорошев словно угадал ее мысли, когда доплыли до места, посоветовал:

– Сразу в лоб не говори, что ты его мать. Сначала подари игрушки, поговори. Потом пригласи к себе в гости. Пусть сначала привыкнет, а уж потом можно и открыться.

– Я уже думала об этом. Далеко идти?

– Километра три, не любили якуты у реки селится, все в стороне хоронились, возле озер, подальше от лихих людей.

Впереди мелькнуло озеро, за ним виднелись дома и юрты. Марта сбавила ход, а вскоре вообще остановилась.

– Ты че, устала?

– Не знаю, ноги что-то не идут.

– Это от переживаний. Думаешь, жив или нет? А куда ему деться? Конечно, жив. Посидишь или пойдем?

– Пойдем.

– Правильно, а то комары заживо сожрут. Дом Прокопьевых третий с краю. Не дрейфи, все будет хорошо.

От наслега в их сторону с лаем бросились собаки, но тут же потеряли к ним интерес и повернули обратно. Возле домов дымились дымокуры.

– Приятный запах, – потянул носом Хорошев и, обходя коровьи лепешки, пошутил. – Осторожно, мины.

Двор Прокопьевых был окружен изгородью, возле дома хотон, рядом высилась куча навоза, но Марта ничего этого не видела, все ее внимание было приковано к двум мальчикам лет шести-семи, скачущим во дворе на прутиках. Увидев незнакомых людей, мальчики умчались в дом. Сразу же появился Прокопьев, выжидающе уставился на пришельцев, явно не узнавая Марту.

– Здравствуй, Харлампий? – охрипшим голосом произнесла Марта.

– Марта?! – разглядел, наконец-то, ее Прокопьев и крикнул в открытую дверь по-якутски, четко прозвучало слово «Марта», тотчас в дверях возникла Ульяна, радостно всплеснула руками. И после минутного замешательства пригласила в дом. Почему-то Марта была уверена, что у Прокопьевых всего один ребенок – Степан, а оказалось еще три дочери постарше. За них и спрятались мальчики, Семена Марта узнала сразу, уж очень сильно он походил на Ганю. В коротких штанишках, маловатой рубашке, жесткие волосы торчком – так хотелось Марте обнять его. Она достала из вещмешка заводную машинку, крокодила. Завела крокодила и опустила на пол, крокодил покатился к ногам Прокопьевых, с шумом открывая и закрывая красную пасть..

– Пахай! – Прокопьевы, в том числе и Харлампий, испуганно, мешая друг другу, отпрянули, но тут же поняли, что это всего-навсего игрушка и разразились хохотом. Смеялись и гости, и хозяева. И сразу спало напряжение, возникшее после прихода гостей. Ребятишки тут же занялись крокодилом.

– Семен, тебе нравятся игрушки? – спросила Марта.

– Он плохо понимает по-русски, – накрывая на стол, вздохнула Ульяна, – почти не понимает, в наслеге все говорят по-якутски. Да и мы с утра до вечера на работе – заниматься с ним русским некогда.

Марта не сводила глаз с сына, все получалось не так, как она представляла все эти годы. Мария права, она для Семена чужая.

Дети выбежали во двор, а взрослые сели пить чай.

– Надо было тогда отдать его нам, – укорил Хорошев.

– Как я мог его отдать? Мне и сейчас страшно, – отозвался Харлампий. – Заберете Семена, а эти придут и скажут: «Это вы прятали ребенка.»

– Не скажут, мальчик их больше не интересует, – поспешил успокоить хозяев Хорошев, хотя не был в этом уверен.

– Вы сможете уговорить Семена поехать к нам погостить до следующей субботы? Пусть привыкнет ко мне.

– Да, пусть привыкнет, – согласилась Ульяна. – Сразу увезти, много плакать будет. Хороший мальчик. Помощник.

– А Китаевы, что с ними?

– Сердце у Софьи Власовны сильно болеть начало. Чуть не умерла. Уехали. Хорошие были люди.

После чаепития вышли во двор, и Ульяна, показывая на Марту, стала что-то говорить Семену. Тот отрицательно мотал головой.

– Может, он согласится поехать вдвоем со Степаном?

– Вдвоем хорошо.

После долгих уговоров, ребята согласились погостить неделю у тети Марты. Хорошев сказал, что уходит рыбачить и утром будет ждать на берегу. Марта осталась у Прокопьевых и предложила мальчикам поиграть, показывая на что-то, говорила русское название, ребята в ответ – как это будет по-якутски. Сначала они держались скованно, но потом каждое слово, неправильно сказанное Мартой по-якутски, вызывало у них веселый смех. Им понравилась и эта игра, и тетя Марта.

Утром, когда шли к реке, игру продолжили… Хорошев сидел на носу лодки, курил:

– Доброе утро, Семен Григорьевич!

– Доброе! С вечера заволокло тучами, думал дождь будет. Здесь берег глубокий, я на бечеве потяну, а ты с ребятами в лодку. Осторожно с котелком, не переверните. Ушицы наварил, в дороге пообедаем.

Те якутские слова, которые Марта узнала от Гани, за эти годы забылись, а так хотелось спросить, кем Семен хочет стать, что любит. Да и не зря Китаев приводил якутскую пословицу, что люди знакомятся разговорами. Вот разговора, как раз у нее и не получалось. И в селе ей нужно найти человека, чтобы первое время помогал ей общаться с сыном. Решила – попросит бабушку Дарью.

Хорошев то тянул лодку на бечеве, то толкался шестом, видно было, он сильно устал. Когда снова перешли на бечеву, Марта, несмотря на протесты Хорошева, уговорила его сесть в лодку, отдохнуть. Тут и ребята попросились на берег, тянули бечеву вместе с Мартой.

Возле Турумты сделали остановку, пообедали и снова в путь. Прибыли в село вечером, Хорошев хотел идти домой, но Марта отговорила:

– Пойдемте к нам, поужинаете.

После ужина, уставшие мальчики походили по двору, и Марта уложила их спать. Сама уединилась с Марией на кухне:

– Он что, совсем по-русски не понимает?

– Знает некоторые слова.

– Сказала, что ты его мать?

– Что ты. Пусть привыкнет ко мне. Завтра хочу с бабкой Дарьей поговорить, чтоб поприглядывала за ними.

– Отвезешь его через неделю, а что потом?

– Буду учить якутский, иначе как я ему объясню, почему я, его мать, появилась через столько лет? Как расскажу о Гане? А уж потом снова поеду в наслег.

– Лучше сразу сказать ему, кто ты и не отпускать. Поплачет и привыкнет.

– Я так не могу. Я не хочу силой, он мой сын, я не могу с ним так.

– А я бы забрала и не отпускала. Он маленький, быстро привыкнет.

– Нет, нет, нет! Боже, упаси!

Утром решили прогуляться по селу и заодно зашли к бабке Дарье. Познакомив ребят с бабушкой, Марта отошла с ней в сторону и объяснила цель своего прихода.

– Я так рада за вас! – бабка Дарья схватила Марту за руки. – Я смотрю, знакомое лицо. Конечно, помогу. И якутскому научу, будешь ко мне вечерами приходить, капсекать.

Просидели у бабки Дарьи до обеда. Оказалось, Степан хотел стать летчиком, а Семен охотником и трактористом, и еще капитаном. На охоту он уже ходил и даже стрелял из ружья…

После обеда пошли к Хорошеву на конный двор. Пока были там, Марта остановила проезжающий трелевочный трактор – ребятишки называли его танкеткой – поговорила с трактористом, и тот не только разрешил мальчикам залезть в кабину и подергать рычаги, но и немного прокатил. По дороге домой встретили коменданта:

– Ну и кто тут Семен? Ты? Похож, вылитый отец, – Ножигов заметил их взгляды и разрешил прикоснуться к кобуре.

Ребята сияли от счастья. Была рада и Марта, в следующий раз мальчиков не надо будет уговаривать ехать в Красное.

Утром отвела ребят к бабке Дарье и на работу. Направили снова в бригаду Бердникова, на дальнюю деляну, поблизости лес уже повырубили.

– Ты, Марта, сильно топором не маши, – посоветовал Бердников, бригада в обиде не будет. Отдохни немного. Наберись сил.

Куда там, у Марты было такое настроение… Вроде и делала то же, что и в заключении, а настрой был другой – знала, пойдет домой, а не в лагерный барак. И хоть здесь она тоже была под надзором и не могла покинуть ни работу, ни село, дышалось намного свободнее. Вспомнились слова Светы – если человеку сильно сдавить горло и, когда он уже не сможет дышать, слегка ослабить хватку, человек почувствует себя свободным, хотя руки будут по-прежнему у него на горле. Но слова эти мелькнули в сознании и исчезли, все мысли Марты были о Семене.

А в это время бабка Дарья, желая угостить ребят вкусненьким, повела их в магазин купить конфет. По дороге встретили двух мужчин из наслега Тальниковый, те удивились, увидев Семена и Степана. А мальчики торопливо – так хотелось поделиться новостями – выложили, как они катались на тракторе и дергали рычаги, как трогали настоящий пистолет..

Пообещав обязательно рассказать об этом их родителям, мужчины начали спускаться к реке, они приезжали в Красное по делам и теперь собираются в обратный путь. Дарья зашла в магазин, а ребята остались на крыльце, и пока Новоселова, отломив кусок слипшихся, раздавленных конфет, пристраивала его на весы, к мальчикам подошла Харитина, уборщица магазина, сухонькая, говорливая старушка:

– Кто Семен-то будет? – завела она разговор по-якутски. – Ты? Красивый парень, на отца похож. Вылитый Ганя. Теперь у Марты, у мамы будешь жить?

– Марта не мама, моя мама Ульяна, – поправил незнакомую тетю Семен.

– Да нет, сынок, твоя мама Марта. Вот почему она и забрала тебя. Теперь здесь будешь жить.

– Не буду! – Семен испуганно заозирался и кинулся бежать.

Степан последовал за ним.

Когда бабка Дарья вышла из магазина, ребят не было.

Харитина развела руками:

– Сказала Семену, здесь теперь будешь жить, у мамы, а он убежал.

– Ээ! – только и могла сказать возмущенная Дарья.

Новоселова закрыла магазин и помчалась за Николаем. А уж тот, переговорив с бабкой Дарьей и Харитиной, рванул на берег. На лодке уже завели мотор, но, увидев бегущего Николая, вновь пристали к берегу. Ребята были в лодке.

– Домой хотят, здесь не останутся, – объяснил мужчина постарше.

– Скажи им, тетя Марта обидится.

Услышав про Марту, Семен вцепился в мужчину и заплакал.

– Ясно, понял, – повернул от реки Николай.

Еще только увидев понуро сидящего на крыльце Николая, Марта поняла, что-то случилось.

– Семен?

– Уехал Семен. Христина проболталась, что ты его мать, и он теперь будет жить здесь. А тут как раз мужики с наслега были, с ними Семен и уехал. Я пытался отговорить, а он вцепился в мужика и в слезы. Бабка Дарья тоже чуть не плачет. Что будешь делать?

– Учить якутский.

И с этого дня Марта каждый вечер уходила к бабке Дарье. Несколько раз Мария намекала, не пора ли снова навестить Прокопьевых, но Марта отрицательно качала головой. Предлагал свои услуги и Хорошев. Даже Ножигов, и тот сказал, если Марта захочет съездить к сыну, он отпустит ее в любое время. Но Марта не торопилась. Пусть Семен успокоится.

В августе целую неделю шли дожди, а когда закончились, жара уже не вернулась. Как-то быстро пожелтели березы, пожухла трава, начали сыпаться желтым дождем лиственницы…

Только успели выкопать картошку, как снова зарядили дожди и смыли последнюю позолоту с деревьев. Закурлыкали журавли, прощальным клином пролетая над деревней и напоминая Марте ее первую встречу с Ганей.

Неожиданно рано выпал снег и засыпал землю толстым слоем, однако не продержался и день, и Марта, возвращаясь от бабки Дарьи, подумала – так и жизнь, раз и нету. После этого снега еще долго стояла ясная, солнечная погода, но утренники становились все холоднее и холоднее…

Пришло письмо от Гани, Марта перечитывала его несколько раз, надеясь найти намек на скорое освобождение. Она уже свободно говорила по-якутски, и надо было решать, или ехать сейчас или ждать, когда станет река. Сердце ее стремилось в наслег, к Семену, но сдерживал страх. Вдруг она не сможет уговорить его?

Однако решила ехать. Хорошева не надо было упрашивать. На этот раз Марта не взяла никаких подарков для ребят, посчитала, так будет лучше. Вполуха слушала Хорошева и молила, молила Бога, чтоб помог ей с сыном. Говорила, что не может больше так жить, нет сил, что хочет каждый день видеть сына, заботиться о нем…

Как только они вошли в дом Прокопьевых, Семен спрятался за Ульяну. Марта сразу же начала говорить по-якутски, чем удивила не только Ульяну с Харлампием, но и Семена. Марта определила это по тому, как он глядел на нее.

Ульяна сразу засуетилась, поставила чайник на печку. Семен осторожно обошел Марту, схватил одежонку и выскочил во двор, Степан последовал за ним.

– Вы рассказали ему про меня?

– Много раз, и я и Харлампий. А Семен твердит свое, тетя Марта не моя мама, она русская, а я якут. Сказали, что у него отец якут и он похож на него. Не верит. Говорит: ты моя мама и все. Плачет, мол, мы его обманываем и не любим. Как не любим. Любим!

Пока пили чай, Ульяна нахваливала Семена, всегда пытается помочь и дома, и на сенокосе. Харлампий лишь поддакивал словам жены. А на вопрос Марты, что ей делать. Сказал:

– Ты мать, ты и решай. А мы его любим, как родного.

– Я поговорю с ним наедине.

– Обязательно поговори.

Марта надела телогрейку, шагнула к двери, но остановилась:

– Совсем забыла.

Она достала деньги, положила на стол и вышла во двор.

– Не поедет Семен, – уверенно сказала Ульяна, – упертый, в отца, наверное.

Хорошев в окно видел, как Марта что-то долго говорила, уставившемуся в землю, Семену, а потом, зажимая рот ладонью, пошла прочь со двора.

Распрощался с Прокопьевыми и Хорошев.

Шли молча, Марта – из-за сдерживаемых слез, Хорошев – понимая ее состояние…

Но на берегу Хорошев не вытерпел:

– И что теперь?

– Ничего. Буду помогать им деньгами и ждать Ганю.

– Ганю? А если он будет сидеть полный срок? Семен к тому времени мужиком будет. Надо было забрать его. Ты же мать.

– Вот поэтому я и отступилась. Главное, он жив и здоров. А что еще мать может пожелать сыну?

– Ну, я не знаю. Попроси Прокопьевых, пусть Харлампий с Ульяной сами привезут Семена к тебе.

– Все. Я буду ждать Ганю.

И больше Марта в наслег не ездила, деньги Прокопьевым передавала с подвернувшейся оказией. Внешне она выглядела спокойной, а вот что творилось у нее в душе. Временами закрывалась в комнате, не желая никого видеть, а в другой раз целый вечер возилась с дочкой Марии.

Приходил Еремин, уговаривал поучаствовать в Новогоднем концерте, Марта наотрез отказалась. Какая репетиция, она видеть никого не хотела, сторонилась людей, их соболезнующих взглядов и перешептываний. Однако на похороны пошла, неожиданно умер Адольф Кун, здоровый, ни разу не болевший, пятидесятилетний мужик. Зима в этом году выдалась холодная, и его, видимо, продуло, когда рабочих везли с дальнего участка в открытом кузове. На следующий день Кун вышел на работу больной, в тот же вечер слег и через два дня умер. Его успели довезти до районной больницы, там определили двустороннее воспаление легких, но помочь уже не смогли. В селе Красном появилась еще одна немецкая могила.

У Куна остались жена и трое детей – сын семиклассник и две девочки помладше. Сын Андрей был высоким, нескладным шестнадцатилетним, стеснительным парнем, если отца со дня ареста доставали из-за имени, то сына дразнили в школе «куночкой». Сразу после смерти отца, Андрей бросил дневную школу и пошел работать. Попал он в бригаду Бердникова, и Марта, глядя, как он неумело тюкает топором, удивлялась, как у такого сильного, ловкого, жадного до работы Адольфа, получился такой сын. Под стать худой, больной матери. Несколько раз Марта подходила, показывала, как правильно стоять, чтоб не порубить себе ноги, как правильно держать топор. Да и во время работы приглядывала за ним, и это спасло Куну жизнь. Когда спилили очередное дерево, у рабочего соскользнул багор, и сосна, крутнувшись на пеньке, стала падать в сторону Куна, ему кричали, махали, чтоб убегал, но Андрей лишь растерянно топтался на месте. Проваливаясь в глубоком снегу, Марта все же успела добежать до Андрея и толкнуть его. Сразу за этим почувствовала сильную боль в плече, рухнула лицом в снег и потеряла сознание…

Много лет назад, вот так же спасая Марту от падающего дерева, Бердников отделался легкими ушибами. Марте повезло меньше, у нее было пробито плечо. Фельдшер Татьяна Ивановна побоялась везти Марту в райцентр:

– По такой дороге не довезем.

– Но что-то вы сможете сделать? – потрясал над головой кулаками Ножигов.

– Хирурга надо и хорошего.

– Хирурга?

Через несколько минут Ножигов уже ехал в райцентр. Он гнал газик так, словно умирала его родная дочь, несколько раз машину заносило, и он чуть не улетал в кювет, но скорость не сбавлял… Подлетел к районной больнице и спросил у первой же попавшейся на пути медсестры:

– Кто тут самый хороший хирург?

– Борис Соломонович. Кто же еще? – удивилась сестра такому вопросу.

– Как его найти?

– В кабинете. Второй этаж и направо. На двери написано: «Гуревич».

Хирург был на месте, худой, старый еврей с жидкой бородкой.

– Борис Соломонович, – с порога заговорил Ножигов, – вы должны нам помочь. Нужно срочно ехать в Красное, там умирает женщина.

– Обратитесь к Яковлеву, он хороший хирург и, уверяю вас, справится прекрасно.

– Нужен самый лучший хирург, на женщину в лесу упало дерево, пробито плечо. Собирайтесь, дорога каждая минута. Я прошу вас.

– Это ваша дочь, жена? Боже, о чем я спрашиваю, ваша дочь и лесозаготовки. Старость, совсем из ума выжил. Конечно, я еду.

– Как же ее угораздило? – уже в машине поинтересовался Гуревич. – Первый год в лесу?

– С сорок второго, немка. Спецпереселенка. К ним в бригаду парнишка поступил, когда дерево начало на него падать, растерялся, Марта успела его оттолкнуть, а сама…

– Нельзя ли потише? Вы так гоните.

– Дорога каждая минута.

– Она, наверное, ударница, раз вы так о ней заботитесь?

– Была. Даже медалью наградили, правда, потом отобрали.

– За что?

– Угодила в тюрьму.

– Давно это было?

– Давно. Марта после этого успела еще пять лет отсидеть.

– Что такое она совершила?

– Да тут такая любовная история. Вам, наверное, будет неинтересно.

– Еще как интересно.

Выслушав историю любви Алексеева и Марты Франц, Гуревич долго молчал, а потом заявил:

– Такая женщина должна жить, должна дождаться мужа, иначе зачем все эти мучения? Прибавьте скорость, дорога каждая минута.

Встречала Гуревича Татьяна Ивановна, раздеваясь, хирург спрашивал о состоянии пациентки и заодно отдавал указания…

Ножигов остался в коридоре, вскоре к нему присоединились Мария с Николаем, Хорошев, Бердников, растерянный Кун, спецпереселенцы.

Гуревич вышел в коридор, пальцами показал. что хочет папиросу. Ножигов достал пачку «Беломора», спички, прикурил папиросу и подал Гуревичу. Тот жадно сделал несколько затяжек:

– Я сделал все, что мог, дело за ним, – поднял Гуревич палец вверх. – Как решит Он. Надо ждать.

Уже сидя за столом в квартире Ножигова, Гуревич сказал:

– Я прооперировал тысячи больных и никакой души не видел, но есть что-то такое, что помогает некоторым безнадежно больным выжить. Думаешь, этот не жилец, глядь, начал поправляться. Другому сделаешь операцию, вроде жить ему и жить, а он раз и ушел. Вот так и с Мартой, она на грани жизни и смерти. Нужно что-то такое, чтоб перетянуть ее к нам. Я вижу, вам небезразлична ее судьба.

– Я сыграл в ее жизни не совсем хорошую роль… И хотелось бы, чтоб она дождалась мужа.

– Хотите себя реабилитровать?

– Это невозможно. Время не повернешь вспять, и это страшно.

– Странно слышать такие слова от человека вашей профессии. Я ведь тоже совсем недавно вернулся, скостили наполовину. Да… Ладно, я в больницу, заночую там.

– Я вас подвезу.

Рано утром Ножигов был в больнице. Гуревич вместо приветствия, спросил:

– Вы не знаете, какого Семена она зовет?

– Сына, только он живет отдельно, так получилось. Тут тоже целая история.

– Знаете, Леонид Мартынович, может, сын и есть тот человек, что может удержать Марту на этом свете. Такие случаи бывали, когда присутствие близких, помогало вытаскивать умирающих с того света. И не думайте, что это бред старого человека.

– А как Марта узнает, что приехал сын?

– Ему будет достаточно взять ее за руку.

– Борис Соломонович, вы не сможете подождать еще часа два? За это время я доставлю сюда сына, а уж потом отвезу вас в райцентр

– Пожалуйста. Делайте все, что нужно.

Ножигов ехал на конный двор. Если Гуревич уверен, почему бы не использовать этот шанс, хотя сам Ножигов в этом сомневался.

Хорошева он застал за чинкой упряжи:

– Ты ездил с Мартой в наслег, знаешь, где живет ее сын. Собирайся, поехали.

– Это че, арест?

– Какой в жопу арест. Кому ты нужен? Едем за Семеном, хирург считает, сын может удержать Марту на этом свете.

– Как это?

– По дороге объясню.

И снова Ножигов так гнал, что машина несколько раз катилась по льду боком, готовая вот-вот перевернуться.

В дом Прокопьевых Ножигов не пошел:

– Иди один, я здесь подожду. Зачем зря людей пугать. Не знаю, что ты будешь говорить, но мальчик с нами должен поехать.

Хорошев сразу заметил испуганные лица хозяев:

– Не бойтесь, он у меня за шофера. А дело у меня к вам такое. Марта умирает.

– Ой! – схватилась за голову Ульяна.

– Марта без сознания и постоянно зовет Семена. Очень хороший хирург из райцентра сказал, спасти ее может только Семен. Надо ему поехать с нами в больницу и подержать Марту за руку, она почувствует близкого человека и не захочет умирать. Объясните ему это. Если он не поедет, Марта умрет.

Выслушав Ульяну, Семен наотрез отказался ехать. Эти русские хитрые, прислали милиционера, чтоб напугать отца с матерью, а тетя Марта совсем не больная. Отвезут его и больше не отпустят в наслег. Однако Ульяна заверила, никто его там насильно удерживать не будет, как только тетя Марта выздоровеет, так его сразу привезут обратно. Надо ехать, спасать человека. Люди должны помогать друг другу. А то будут про них говорить, что Прокопьевы плохие люди. А разве мы плохие?

Семен не хотел, чтоб про них так говорили, и согласился ехать.

Прохаживающегося, возле машины Ножигова заметили и соседи Прокопьевых. И когда Хорошев повел Семена к машине, все ахнули. У Ульяны отобрали сына! Но когда милиционер, как взрослому, пожал руку Семену и усадил рядом с собой на переднее сиденье, соседи удивились, происходило что-то непонятное.

А Семен впервые ехал в машине, был горд этим и в то же время боялся того, что его ждет.

Думал, подвезут к дому тети Марты, но остановились возле больницы. Встретил их седой старик с бородкой и удивленно спросил:

– Это что, сын Марты?

– Сын, – заверил Ножигов.

– Да, что-то Мартино есть… Татьяна Ивановна, халатик бы мальцу…

Семену надели халат, который волочился по полу, и завели в палату. И только тут Семен понял, его не обманывают. Тетя Марта лежала на кровати, голова и плечо перевязаны, на плече виднелась кровь, глаза закрыты. Старик подвел Семена к кровати, подвинул стул:

– Садись.

– Он не понимает по-русски, – пояснил от двери Хорошев.

– Значит, будем говорить по-якутски. Олорун.

Семен сел, вгляделся в лицо Марты, и услышал, как она дважды прошептала: «Семен, Семен» – словно звала его.

Мальчик понял – эта женщина ему не чужая, и испугался, вдруг он не сможет ей помочь.

– Возьми ее за руку, – по-якутски попросил Гуревич.

Семен осторожно схватился за ладонь Марты и увидел, как на ее лице появилась едва заметная улыбка, и слово «Семен» она произнесла иначе, словно не звала его, а говорила с ним.

– Ну вот, что и требовалось доказать, – потеребил бородку Гуревич, – жить будет ваша Марта. А теперь, Леонид Мартынович, мне пора в райцентр.

– Конь у крыльца, – Ножигов положил руку на голову Семена. – Давай, сынок, держи мать. Татьяна Ивановна, поприглядывайте за ним, покажите, где туалет и прочее, я потом подъеду, поесть ему организую.

– Да что мы сами не сможем его накормить?

– Но я все равно заеду.

Семен остался в палате один. Почему все говорят, что тетя Марта его мать? И мама сказала, и папа. Он уже понял, никто насильно его удерживать здесь не хочет, все лишь желают, чтоб он помог вылечить тетю Марту. Доктор сказал, что он единственный родной человек, и только он может спасти ее. Выходит, тетя Марта совсем-совсем одна. Семену до слез стало жалко ее, и он еще крепче сжал руку Марты.

Время шло, Семен устал сидеть, хотелось в туалет, но он боялся отпустить руку тети Марты. Но взрослые все понимают, зашла врач, довела его до туалета, потом сказала по-якутски:

– Устанешь сидеть, походи по палате, разомнись. Наверное, есть хочешь. Скоро обед.

Обед был вкусным, и Семен с удовольствием поел. Потом появился милиционер и сунул в руки Семена горсть конфет. Семен обиделся и отложил в сторону.

– Что он сказал? – спросил Ножигов у Татьяны Ивановны. – Ему что, конфеты не нравятся?

– Сказал, что будет сидеть возле тети Марты и без конфет.

– Ишь ты. В отца с матерью. Скажите, я принес ему конфеты как другу. Или что-то такое. Нет, надо же, отказался, а сам, поди, если ел, то раз в году. Ну, семейка.

Взрослые ушли, Семен развернул одну конфету, а остальные спрятал в карман – он отвезет их домой. Конфета была очень вкусной, и Семен достал вторую, но тут же положил обратно в карман. Устав сидеть, он встал и только подошел к окну, как Марта тревожно позвала:

– Семен! Семен!

Мальчик тут же вернулся на место и схватился за руку тети Марты, и больная тотчас успокоилась.

Вечером палату посетили Николай с Марией, дядя Семен, и много других взрослых, которых он не знал. И Семена удивило, что у тети Марты очень много друзей. И все спрашивали у него

– Как мама?

И Семен понял, все эти тети и дяди не обманывают его, тетя Марта его мама. Но разве у детей бывает две мамы и два папы?

Назавтра больницу снова посетил Ножигов, и Татьяна Ивановна, на вопрос, лучше ли Марте, развела руками:

– Без изменений. Зря привезли паренька. Что он будет чувствовать, когда она умрет. Травма на всю жизнь.

– Марта не умрет. Не должна. Гуревич в этом уверен.

– Дай бог!

Прошел еще один день, за ним второй, третий, и где-то перед обедом мальчику показалось, что тетя Марта шевельнулась, лицо ее тоже стало каким-то другим, затрепетали ресницы, и Марта открыла глаза. Сначала взгляд ее был устремлен в потолок, но вот она повернула голову, увидела Семена, глаза ее распахнулись:

– Семен! Сынок!

И Семен не выдержал, он так боялся все эти дни, что мама Марта умрет, так переживал и, увидев, что она выздоровела, разревелся и бросился ей на грудь. Плакали оба и мать и сын…

– Ну вот, – вошла в палату Татьяна Ивановна, – надо радоваться, а они плачут.

– Мы и радуемся, – сквозь слезы счастливо сказала Марта.

– Четыре дня сын возле тебя сидел. А я, грешным делом, не верила, что ты выживешь.

Редкие, через полгода, письма от Марты Алексеев перечитывал по нескольку раз, представляя, как Марта писала их, чуть склонив голову набок – была у нее такая привычка. Но ни одно письмо не принесло ему такой радости, как пришедшее осенью 53 года. Марта на свободе! На свободе! Пусть она по-прежнему числится спецпереселенкой, но это ничто по сравнению с лагерем. И ничего, что сын все еще у Прокопьевых, главное, оба живы и здоровы. Марта выдержала, теперь дело за ним. Но даже если он не дотянет до конца срока, будет жить его сын – Семен Алексеев, будет жить Марта…

Сказал о своей радости Лобову и Давыденко.

– А я своей, как свиданку дали, сразу сказал, не жди, выходи за другого. Детей у нас не было, пробегал за большими деньгами. Вот дурак был, если бы все вернуть, никуда бы от нее не уехал, – Лобов закрыл глаза, стиснул зубы.

– А мою жинку НКВД застрелило. Нас когда раскулачивали, то сначала одних мужиков арестовали, а баб и детей уже потом. Не знаю точно, что там было, вроде, когда арестованных баб и ребятишек повели, сын Богдан, ему шесть лет было, вдруг побежал, а жинка за ним, чтоб остановить, так обоих насмерть. Я как узнал, так при первой возможности в бега подался, добрался до родной деревни, спалил свой дом и еще несколько. Потом напал на милиционера, отобрал оружие и соединился с теми, кого раскулачили. Когда обложили, перешел границу. Вернулся в село вслед за немцами, а в селе никого – в тридцать втором от голода померли. Хлеб то Советы весь забрали. Так что возвращаться мне некуда и не к кому. А тебе надобно. Держись за КВЧ.

Алексеев и так старался, его плакаты висели на всех бараках, комнату КВЧ украшали портреты вождей. Руки Алексеева приняли нормальный вид, локти не торчали в стороны, легко сгибались и разгибались пальцы, да и сам он немного окреп. Если раньше мысли были заняты одним, как выжить, продержаться этот день, то теперь появились другие интересы. В свободное от рисования время, читал подшивки газет, с опозданием узнавая, что происходило в стране.

Но в середине сентября с новой партией заключенных прибыл настоящий художник, умеющий рисовать красками на холсте, некоторое время Алексеев числился у него в помощниках, но потом пришлось уступить это место блатному. То, что Алексеев поработал в КВЧ было большим везением, обычно тех, кто сидел по пятьдесят восьмой, из забоя не выпускали. Пришлось снова браться за тачку.

Тот запас сил, что Алексеев набрал, работая в КВЧ, быстро иссяк, к Новому году он едва волочил ноги. И снова мысли были об одном – как бы доработать до конца дня, не свалится, не умереть в забое.

На досрочное освобождение Алексеев не надеялся. Во время работы художником – Машуков бумаги для него не жалел – Алексеев написал жалобы в Верховный Совет СССР, Генеральному прокурору, министру МВД Круглову. Ответы были одинаковы – нет достаточных оснований для пересмотра дела.

Давыденко предлагал писать и дальше:

– Попадет твое письмо кому-нибудь под хорошее настроение, глядишь, дадут команду на пересмотр.

– Или срок добавят, – проворчал Лобов, он неделю отлежал в санчасти, но по-прежнему харкал кровью.

С просьбой писать во все инстанции, пришло и письмо от Марты, она так и не смогла забрать сына, зато научилась свободно говорить по-якутски. Письмо было бодрое, но Алексеев понимал, каково сейчас Марте. Она была уверена, что Семен сразу признает его отцом, «вы так похожи». Но когда это будет, сколько зим еще надо выдержать? И сможет ли он, если каждый день дается с трудом?

Не знал Алексеев, что не только он добивается пересмотра дела о районной преступной организации, активно в этом направлении действовала жена Шипицина. Сам Шипицин, не привыкший к физическому труду, быстро сдал и умер, не отсидев в лагере и три года. Но не об его честном имени заботилась жена, а о себе и детях. Судимость Шипицина могла ударить и по ним, в любую минуту могли прийти и арестовать как членов семьи врага народа. И все эти годы она жила в постоянном страхе. А после смерти Сталина обратилась за помощью к бывшим соратникам отца. Тем тоже, обвинение Трунова в создании преступной организации в районе, не обещало ничего хорошего, они тоже чувствовали себя не совсем уютно, и хотя во время процесса их вызывали в качестве свидетелей, но могли перевести и в обвиняемых. У кого-то из них были покровители в Москве. Общими усилиями они все же добились своего, коллегия Верховного суда СССР начала пересмотр дела.

Алексеев этого не знал. Руки его снова приняли вид крыльев, пальцы скрючились, взгляд потух, и непонятно было, какая сила поддерживала его. Казалось, еще день-два, и он не сможет утром встать. Но прошел январь, февраль, наступил март. Умер Лобов, сник неунывающий Давыденко. А тут еще заключенных перевели на одиннадцатичасовой рабочий день и, через раз, делали воскресенье рабочим… Для многих эта весна оказалась последней.

А в Красное весну принесли пуночки на своих нежно-белых крыльях – деревенские называли этих птичек снегирями Весной они улетают от тепла на север, а осенью от сильных морозов – на юг. Но всегда им надо, чтоб был снег. Может, им было легче скрываться на его фоне?

Только заслышав нежное пение пуночек, село пришло в движение, ребятишки, да и не только они, стали мастерить плашки – деревянные дощечки с волосяными петлями. Устанавливали в огородах, на полях, посыпали вокруг овсом или конским навозом и ждали, когда пуночки опустятся стайкой… Мяса от них, конечно, было мало, зато хороший навар.

Хорошеву жалко было этих неземных птичек, и он никому не давал ставить плашки на конном дворе, который пуночки облюбовали:

– Ты погляди, – выговаривал он очередному малолетнему охотнику, – какая красотища, а ты ее убивать.

– Снегири вкусные.

– Эх, люди! Кто же красоту ест? Иди отсюда, а то по шее получишь.

Пуночки задерживались в селе неделю или чуть больше, а после их отлета, начинало теплеть по-настоящему…

И когда Николай Соловьев попросил Хорошева помочь перевезти вещи, тому пришлось запрягать телегу. Отец Николая, так и не простив сыну женитьбу на немке, умер, и мать велела Николаю переезжать:

– Нечего по чужим углам скитаться, свой дом есть. Да и за внуками пригляд нужон.

По дороге встретили Ножигова, шел, блестя начищенными сапогами, важно кивнул на приветствие и прошагал было дальше, но остановился возле Бердникова, что красил ставни и резные наличники белой и голубой краской:

– Здравствуй, Егор Васильевич! Видел, Николай Соловьев проехал? Признали родители невестку.

– Здравствуй, Леонид Мартынович! Мать признала. А Савелий так и не простил сына.

– Слышал, ты свою Аннушку за Сашку Кнабе выдаешь.

– А что, немцы народ работящий. Привезли их – жить негде было, ютились в холодных бараках. А теперь – какие добротные дома понастроили. Да и в доме – чистота, порядок. Такие нигде не пропадут. Снегу нынче много, боюсь, как бы наводнение не случилось. Унесет со сплотки лес.

– Трубицин звонил начальнику леспромхоза, они тоже побаиваются. А мы сейчас гидрометслужбу спросим, – увидел Ножигов Усманову. – Галина Георгиевна, что нам ждать от ледохода? А то в прошлое наводнение проснулся ночью, спустил ноги на пол – вода. Сразу и не понял.

– Снегу нынче много было, зато лед не очень толстый, заторов не должно быть.

– Хочется верить.

Ледоход начался через неделю, ночью. Вода быстро поднялась до крайних домов на лесоучастке, но тут же отступила, оставив огромные льдины. И село долго пользовалось этим льдом.

Льдины еще лежали на берегу, а уже, дымя, пошли по Лене пароходы. Пассажирский прибыл в начале июня и привез всего одного пассажира. В телогрейке, хоть и стояло тепло, в потрепанных ботинках, в заплатанных штанах, подстрижен наголо, но видно, что седой, по лицу со шрамом на щеке не понять, старик не старик. Из вещей – ничего. Пока разглядывали, незнакомец, чуть горбясь, зашагал в сторону села. Он уже достаточно удалился, когда кто-то ахнул:

– Мать честная! А ведь это Ганя!

– Вернулся. А Марта и знать не знает.

– Ну-ка, ребята, быстро до Марты. Скажите, Ганя приехал.

Алексеев шел по берегу и стал подниматься на косогор лишь напротив своего дома. Марта стояла у ворот, глаза ее были полны слез, рядом, прижавшись к матери, внимательно вглядывался в идущего Семен.

Content

Авдеев Владислав Иванович
Запретная любовь