В.И. Авдеев

Книга жизни

Благое намерение

У Вероники Семеновны не было детей. Нет, она не страдала бесплодием, просто в свое время по молодости лет не захотела обременять себе жизнь.

И на то была причина, казавшаяся в те годы основательной. Вероника была старшей в семье, и на нее ложились все хлопоты по уходу за двумя младшими братьями и сестренкой – мать после смерти мужа почти не бывала дома, пласталась на двух работах. Сразу после десятилетки пришлось идти работать и Веронике. И лишь через четыре года, когда закончила школу сестра Лида, Вероника передала ей заботу о братьях и уехала поступать в институт. Справедливости ради, надо сказать, что прежде чем уехать, она уговаривала поступать в институт Лиду, но той и в школе все давалось с трудом, она и слышать не хотела ни о какой учебе.

Вероника была миловидной, статной девушкой, и не один мужчина предлагал ей руку и сердце, но она не спешила надевать семейный хомут. Ей хотелось жить, жить беззаботно, наверстать «потерянные» годы, когда подружки шли в кино или на танцы, а она была вынуждена сидеть дома с братьями и сестрой.

Конечно, не всегда удавалось уберечься, два раза «подзалетела», сначала от однокурсника, потом уже закончив институт. Каждый раз долго думала, взвешивала, все боялась, что сделав аборт, больше не сможет рожать. Боялась… Но свобода была дороже, и рисковала.

Мужчины, с которыми она встречалась, женились, обзаводились детьми, и, иногда встретив их, потолстевших, полинявших, Вероника убеждалась, что поступает правильно, оставаясь свободной.

А после тридцати трех все чаще стала вспоминать детство, сестру, братишек, не теперешних, повзрослевших, а тех, из детства. И казалось, что это было самое счастливое время, и захотелось своего ребенка, но не было в то время рядом человека, от которого она пожелала бы забеременеть.

Пока собиралась – стукнуло тридцать семь, и пришла боязнь, что рожать уже поздно. Конечно, рожают и в пятьдесят, но не в первый же раз. Вдруг родится неполноценный.

В сомнениях прошло еще два года, и тогда твердо решила: рожать не будет. Брать грудного «отказника» тоже не будет, может, у него какая-нибудь наследственная болезнь, сколько она таких историй слышала. Если и возьмет, то уже сформировавшегося ребенка, чтоб было видно, что от него можно ожидать. К тому же с этим проблемы не предвиделось, лучшая подруга Альбина год назад стала директором детского дома и все это время только и говорила Веронике, какие хорошие дети там есть. Альбина и новшество ввела, разрешала брать воспитанников, с их согласия, конечно, из детдома недели на две-три, а то и на месяц. Чтобы дать взрослым приглядеться поближе к ребятишкам, глядишь, кто-то и усыновит понравившегося.

Дети с радостью соглашались ехать в ту или иную семью погостить и после возвращения еще долго рассказывали, что видели, делали, ели…

И когда Вероника намекнула Альбине, что подумывает о дочери, но такой, чтоб уже ходила в школу, та радостно воскликнула:

– Молодец! – и тут же предложила: – У меня есть две девочки, обеим по одиннадцать лет, такие красавицы, такие умницы. И родители у них были хорошие. У Светы разбились в автокатастрофе, а родственники взять ее не захотели. У Маши была только мама. Умерла. Конечно, где-то, наверное, родня есть, но Маша не помнит, чтоб мать говорила о них. Бери обеих, не пожалеешь, такие будут у тебя помощницы, и шить, и варить умеют, и в квартире приберутся…

– Мне двух не надо. Я хочу, чтоб рядом со мной была не просто дочь, но и подруга, чтоб я не только могла о ней заботиться, но и поделиться секретами, поговорить. Ну, ты понимаешь…

– Хорошо, одну так одну, но пригласи в гости обеих, пусть поживут у тебя с месяц. Посмотришь, кто тебе ближе, кого удочерить. Я, если бы не было своих, взяла бы и Свету, и Машу, такие девочки хорошие, никогда слова плохого не скажут.

– Мне бы забрать их в пятницу вечером, за субботу-воскресенье познакомились бы поближе, показала бы им, что и где лежит. Им же днем без меня придется хозяйничать. Ты поговори с ними заранее, вдруг откажутся.

– Да ты что, ребятишки всегда идут с удовольствием. А поговорить… Конечно, побеседую перед этим. Да девочкам, собственно, нечего и говорить, они сами кого угодно научат, как себя вести.

Альбина не преувеличивала, расхваливая Свету и Машу, поступили они в детдом почти в одно и то же время, поначалу часто плакали, и то ли горе их соединило, то ли нашлось что-то общее, но только девочки постоянно держались вместе. Погостить у Вероники подружки, конечно, согласились. Альбина не преминула похвалить их будущую хозяйку и под конец не вытерпела, хоть они и договорились с Вероникой ничего заранее девочкам не говорить:

– А еще хочу предупредить, та, которая понравится Веронике Семеновне, останется у нее жить.

Подружки разом поскучнели, запереминались, и Света жалобно сказала:

– Альбина Петровна, может, мы не поедем? – у Светы на глаза навернулись слезы. – Мы хотим быть вместе всегда.

– А может, нас тетенька обеих возьмет? – робко спросила Маша.

– Нет, дорогуши, – обняла девочек Альбина и прижала к себе. – Веронике Семеновне нужна только одна. И погостить у нее надо, ведь та, которую она выберет, не уедет из города, и к ней можно будет ходить в гости и по-прежнему дружить. А там, глядишь, удочерит и другую… Надо воспользоваться моментом… – Альбина постепенно успокоила подружек и уговорила ехать в гости к Веронике.

И в пятницу Вероника заехала за девочками. И сразу же своей красотой, манерой держаться, красивой одеждой поразила подружек. А еще прекрасной машиной и тем, что сама вела ее. Но окончательно девочки были покорены, когда вошли в ее шикарную квартиру. Это было, как в сказке, и одна из них могла остаться здесь навсегда. И это желание остаться усиливалось с каждым часом, мылись ли они в роскошной ванной или сидели за богато накрытым столом.

Назавтра пошли по магазинам, и Вероника Семеновна купила им туфли и по красивому платью. Сходили затем в кино, в кафе поели мороженого, в общем, все было прекрасно. Но ничто не могло сравниться с самой Вероникой Семеновной, рядом с ней было так хорошо и спокойно, что когда в воскресенье она спросила, нравится ли им у нее, подружки не удержались и разом обняли ее. И не видели, как Вероника смахнула с ресниц слезы, и не знали, о чем она подумала. А подумала Вероника о том, что, наверное, удочерит обеих девочек.

В понедельник утром Вероника ушла на работу, а девочки остались «хозяйничать». Сначала хорошенько осмотрели квартиру, перенюхали все духи, кремы, шампуни, перетрогали все платья… Потом немного поглядели телевизор, и Маша занялась уборкой, а Света, хотя даже не подошло время обеда, начала перебирать рис, чтобы на ужин приготовить плов с курицей. Она сама вчера вызвалась это сделать, и Вероника Семеновна согласилась.

К вечеру в квартире трудно было бы найти пылинку, а из кухни струился, проникая в комнаты, аромат плова. Довольные собой подружки заняли позицию на балконе – ждали хозяйку.

И только ее машина въехала во двор, сердца у девчонок замерли – глянет ли Вероника Семеновна на балкон, махнет ли им рукой? И когда она проделала это, подружки аж подпрыгнули от радости и замахали в ответ.

Дверь открыли заранее… Надо сказать, все эти незначительные мелочи, не замечаемые детьми, живущими с родителями, имели для Светы и Маши особый смысл. И то, что они оставались в квартире «хозяйничать», и то, что Вероника Семеновна махнула им – значит, думала о них, и вот то, что они открывают дверь как бы своей квартиры, было так ново и приятно. А еще так хорошо прислушиваться к шагам поднимающейся Вероники Семеновны. Но когда она вошла, девочки не знали, что делать, стояли, неловко улыбаясь, но Вероника Семеновна со словами:

– Здравствуйте, хозяюшки! Как вы тут без меня? – раскрыла для объятий руки, и подружки тут же крепко прильнули к ставшему им таким родным человеку.

Вероника Семеновна, конечно, похвалила за чистоту в квартире, но особенной похвалы удостоилась Света за «вкуснейший» плов, Вероника Семеновна подробно расспросила Свету, как она его готовила. Заодно Света перечислила все, что она умеет. И на какое-то время Маша осталась без внимания хозяйки, на какое-то время оказалась лишней, ненужной в этой прекрасной квартире. И завистью к Свете, тревогой наполнилась душа.

После ужина телевизор включать не стали. Вероника Семеновна, устроившись с девочками на диване, спрашивала, какие книги они прочитали, кто из писателей им больше нравится. И тут Света снова завладела вниманием хозяйки, так как Маша читать не любила. И сейчас Маша жалела, что ничего не знает о тех книгах, о которых с таким увлечением рассказывает Света. И вновь позавидовала ей. И стало страшно от одной мысли, что она вернется в детдом, а Света останется здесь, в этой роскошной квартире, и Вероника Семеновна будет звать ее дочкой.

Засиделись допоздна, Вероника Семеновна рассказывала о себе, о своем детстве, о своей семье, и от этого стала еще ближе, родней.

Хоть и легли поздно, Вероника никак не могла уснуть, она уже решила, что обязательно удочерит обеих девочек, но скажет им об этом позже – сделает сюрприз. Вероника представляла, как они будут жить втроем, как на следующее лето поедут отдыхать к морю, будут ходить вместе в театр или читать вечерами вслух интересные книги – зимой, когда за окном мороз, хорошо сидеть на диване, закутавшись в плед, и говорить с близкими людьми… Вероника не знала, что девочкам известно об ее желании удочерить лишь одну из них.

Света тоже не спала, днем она переживала – боялась, что плов не получится вкусным, а вечером переволновалась еще больше от похвалы хозяйки. И где-то в тайниках души появилась мысль, может быть, она станет дочерью Вероники Семеновны, но это радостная мысль омрачалась другой. А как же Маша?

Не спала и Маша, она плакала тихо, почти без слез… Лучше бы они совсем не поехали к Веронике Семеновне.

Утром вставали вместе с хозяйкой, хотя Вероника Семеновна и предлагала им поспать подольше. Но какой может быть сон, когда так приятно посидеть за столом семьей, а потом проводить Веронику Семеновну до двери и бежать на балкон, посмотреть, как она сядет в машину, и помахать ей вслед.

Подождали, пока машина выедет со двора, и тут на соседний балкон вышел в одних плавках белоголовый парнишка их возраста, почесал одно место и, только тут увидев девчонок, согнувшись, убежал. Подружки тоже кинулись в комнату и, хохоча, повалились на диван.

Затем посмотрели телевизор и стали собираться в магазин, Вероника Семеновна дала им целый список того, что требовалось купить. Если во многих семьях ходьба в магазин является для детей обременительной обязанностью, то для Светы и Маши, наоборот, это было еще одним доказательством, что они в семье.

Вышли из квартиры и чуть не столкнулись с парнишкой, что стоял на соседнем балконе, парнишка смутился, но строго спросил:

– Вы что, здесь жить будете или в гости приехали?

– В гости.

– В магазин идете? Я покажу вам короткую дорогу. Зовут меня Олег.

– А нас Света и Маша.

С Олегом было легко и просто, словно знали его давным-давно, и в магазин вошли уже друзьями.

Ох, какое счастье ходить по магазину, выбирать продукты для дома и не спеша складывать в тележку…

И вот, глядя, как Света рассчитывается с кассиршей, Маша почувствовала, как в ней снова проснулась забытая было утром ревность, тревога – что с Вероникой Семеновной останется Света, а не она, и неприязненное чувство к подружке шевельнулось в ней.

Весь обратный путь Маша только об этом и думала и совсем не слушала словоохотливого Олега.

После обеда девочки прибрались в квартире, и Света приступила к варке вегетарианского борща с фасолью, она вчера поговорила об этом с Вероникой Семеновной, и та сказала, что с удовольствием его попробует. Маша тоже умела готовить такой борщ – их обеих научила повариха детдома тетя Настя, но Светка вечно лезет вперед…

Маша походила по квартире, заглянула в платяной шкаф, примерила, прижимая к груди, платья и выбрала черное. Надела, покрутилась перед зеркалом и крикнула:

– Светка, иди, посмотри.

– Сейчас, – Света вошла в комнату, и Маша, приподнимая подол платья, сделала небольшой поклон:

– Погляди, кака интересна мадама.

И обе расхохотались. Потом Света убежала на кухню, а Маша подошла к окну и сразу заметила белоголового Олега… Как хорошо было бы остаться здесь, после школы поступила бы в институт, дружила бы с Олегом, и, может быть, потом поженились, и у них были бы дети, мальчик и девочка. Маша представила, как с Олегом и детьми гуляет во дворе, и улыбнулась. И тут же лицо ее помрачнело. Ничего этого не будет! И эта квартира, и институт, и Олег, и мальчик с девочкой – все достанется Светке… Маша уже не могла спокойно слушать, как на кухне напевает Света, и, повесив платье на место, ушла на балкон.

А у Светы было прекрасное настроение, вчера Вероника Семеновна хвалила ее, говорила только с ней. Если у нее сегодня получится вкусный борщ и понравится Веронике Семеновне, то она, конечно, удочерит ее. Как хорошо, что она много читала, Веронике Семеновне с ней интересно. Они будут говорить о книгах, о… чем-нибудь еще. Жаль, что Маше придется вернуться в детдом, но, успокаивала себя Света, Маша будет приходить к ним в гости. Вероника Семеновна разрешит, она добрая…

Борщ получился вкусный, но для убедительности Света позвала Машу – снять пробу. И когда Маша похвалила ее, Света, счастливо улыбаясь, сказала:

– Пошли на балкон, скоро Вероника Семеновна приедет.

– Подожди, пить что-то хочется, – Маша налила в стакан кипяченой воды из графина, не торопясь, выпила и пошла было за Светой, но быстро вернулась, достала солонку и порядочную порцию сыпанула в борщ. Тут же пожалела об этом и все намеревалась признаться Свете, но так и не решилась и со страхом ждала, чем все закончится.

И позже, когда сели ужинать и Света, красная от волнения, разливала борщ, Маше хотелось выскочить из-за стола и убежать подальше от этой квартиры, и она запоздало подумала, что надо было опрокинуть кастрюлю, и никто бы не догадался, что она совершила.

– Пахнет очень вкусно. – Вероника поднесла ложку ко рту и тут же сморщилась.

– Что? – испуганно спросила Света.

– Соль. Борщ очень соленый.

– Соленый? – Света попробовала и растерянно проговорила: – Он не был соленым. Маша, скажи.

– Да, – с трудом выдохнула Маша.

– Вот видите. Он, правда, был несоленым. Честное слово! – на глазах Светы показались слезы.

– Ничего, бывает. Я тоже иногда ошибаюсь, то пересолю, то недосолю. Не переживай. Сейчас достанем колбасу, сыр и поужинаем. Ничего страшного не случилось, – пыталась успокоить Свету Вероника Семеновна.

– Но он не был соленым. Честное слово!

Маше было так жаль Свету, так жаль, и хотелось выручить ее, признаться, что соль насыпала она, а борщ был очень вкусным. Но ее удерживала от этого одна мысль – скажи она все, Светка уж точно останется здесь, а ей придется прямо сейчас возвращаться в детдом. Она согласна была туда вернуться, но только вместе со Светой.

Тем временем Света, твердившая как заклинание, что борщ был не соленым, вдруг замолчала и круглыми от ужасной мысли глазами посмотрела на Машу. До Светы только-только дошло, что борщ не мог сам по себе стать солонее, а в квартире кроме нее и Маши никого не было. Но хотя все стало ясно, Света не могла до конца в это поверить, ведь Маша была ее единственная подруга и не могла так поступить. Да зачем ей это надо? И тут же поняла, зачем. Маша хочет остаться с Вероникой Семеновной и потому пытается ей навредить.

Света жевала сыр, не чувствуя вкуса, и думала, что ей делать. Обида, отчаяние Светы искали выхода, и, воспользовавшись тем, что Вероника Семеновна вместе с Машей мыли посуду, она ножницами полоснула подол черного платья, в которое наряжалась Маша.

Вероника Семеновна вошла в комнату, села на диван, и девочки тут же пристроились к ней с двух сторон.

– Чем занимались сегодня?

– Маша красила губы вашей помадой и надевала черное платье и… – Света ну никак не смогла сказать, что платье порвано.

– А Света курила вашу сигарету, – тут же отреагировала Маша.

Вероника с удивлением посмотрела на девочек:

– Вы что, поссорились?

Но они не слышали ее. Света, со злостью глядя на Машу, сказала:

– А Маша порвала ваше черное платье.

Маша глянула на Свету полными от ужаса глазами:

– Неправда! Вероника Семеновна, я его не рвала! Честное слово!

– Успокойся… Что с вами сегодня? – Вероника достала из шкафа платье и, найдя рваное место, спокойно спросила:

– Зацепила за что-нибудь? Ничего, оно уже старое, выбрасывать пора.

– Это не я порвала, это Светка нарочно сделала!

– Нарочно? Зачем?

– Машка врет, она порвала платье и быстро повесила. И назло насыпала в борщ соль. Гадина!

– Сама ты гадина! Врет она, врет. Не рвала я!

Девочки плакали и кричали наперебой. Вдруг Света кинулась на Машу с кулаками:

– Гадина! Гадина!

Вероника развела девочек, и они еще долго плакали навзрыд, пока хозяйка звонила Альбине с просьбой срочно приехать.

Мужчина в доме

Автобуса долго не было, и на остановке скопилась толпа.

Кира Саввична из-за своей полноты и не мечтала уехать первым автобусом, но так получилось, что двери автобуса открылись как раз напротив. Секундное размышление – и решение за нее приняли другие.

– Растопырилась, корова! – рослый мужчина с силой оттолкнул Киру Саввичну так, что она едва устояла на ногах.

– А ну, продвинулись вперед! – уже в автобусе так же зло кричал толкнувший ее мужчина.

Эта неожиданная обида, к которой Кира Саввична не была готова, всколыхнули обиды последних месяцев – она была ими переполнена, – и Кира Саввична чуть не заплакала. Удержало внимание толпы, переключившееся на нее после ухода автобуса. Внимание: насмешливое – так, мол, тебе и надо, корове; злое – словно она была виновата в их долгом стоянии; равнодушное, и ни одного сочувствующего. Правда, женщина в ярко-зеленой кофте громко сказала:

– Был бы рядом мужчина, так побоялся бы толкнуть. Козел!

Но эти слова были не состраданием Кире Саввичне, а то ли укором стоявшим на остановке мужчинам, то ли укором совсем другому мужчине, находившемуся в данное время в ином месте.

Однако слова запомнились Кире Саввичне, и она повторяла их и в автобусе, и на работе. Но вскоре дела отвлекли ее.

Но когда подошла Светлана и молча положила ей на стол бумаги, улыбаясь стыдливо-порочной улыбкой, Кира Саввична с немым стоном подумала: был бы у нее мужчина, они не посмели бы так делать.

Они – это директор фирмы и его любовница Светлана, фигуристая девица с невинным лицом и наглыми повадками. Светлана числилась зав. отделом и получала огромную зарплату, а работу за нее выполняла Кира Саввична – рядовой экономист с небольшим окладом. В первый же день, как появилась Светлана, директор вызвал Киру Саввичну и сказал:

– Вы у нас самый грамотный экономист, и у меня к вам просьба: введите в курс дела Светлану Яковлевну.

Но Светлана и не думала входить в курс дела, а переложила все на Киру Саввичну. Кира Саввична, не дав сразу отпор, теперь считала это неудобным и покорно выполняла две работы. Конечно, сначала в душе у нее все протестовало, но она приучила себя относиться к этому, как к неизбежному злу, и поэтому всегда оставалась равнодушно-спокойной. Но сейчас вдруг подумала: «Был бы у меня мужчина, они не посмели бы так делать».

Хотя что мог сделать в такой ситуации мужчина, не представляла. Но слова про мужчину как-то приободрили – поверилось, что данное положение не вечно.

Вечером, войдя в подъезд, прислушалась. Но наверху, да и во всем подъезде, стояла тишина, лишь из-за дверей доносились приглушенные голоса жильцов.

Кира Саввична, стараясь ступать неслышно, что было трудно сделать при ее полном теле, поднялась на пятый этаж.

Все было спокойно, не скрипнула ничья дверь.

Но только Кира Саввична, пыхтя и отдуваясь, подошла к своей двери, как из квартиры справа выскочил мужчина лет сорока, на высоком худом теле болталась выцветшая синяя майка, черные трико пузырились на коленях. Мужчина прижал Киру Саввичну к стене и, бесстыдно хватая за груди, быстро заговорил, дыша перегаром в лицо:

– Хочешь ведь, хочешь. По глазам вижу, что хочешь. Ну скажи, хочешь?

Кира Саввична, потратившая все силы на взятие пятиэтажной высоты, не могла оказать жилистому соседу никакого сопротивления…

На ее счастье, из квартиры слева вышел Николай, молодой, атлетически сложенный, он легко оттолкнул от Киры Саввичны назойливого мужчину:

– Петрович, ты опять за свое?

– Да ты, Коль, не подумай чего, мы любя, – оправдывался Петрович и вдруг радостно воскликнул: – Посмотри, я, как и ты, тоже под бобрик подстригся. Как, похожу на нового русского? Мне бы еще куртач, как у тебя, завести.

– Походишь, походишь, – снисходительно сказал Николай и предупредил: – Больше не насильничай.

Остальное Кира Саввична слышала уже через дверь:

– Да разве я насильник? Я просто, Коля, хочу ежедневными ласками возбудить ее, чтобы она сама упала к моим ногам, как перезрелая груша. А я еще посмотрю, есть мне ее или нет. Хотя, честно сказать, вот таких жопастых обожаю. Моя в девках такая же была, честное слово, да вот от злости высохла. Хоть с пивом употребляй.

– Сам довел…

Они говорили что-то еще, но Кира Саввична не слушала, сбросив туфли, она прошла в комнату, на ходу снимая потное, тесное платье, и плюхнулась в широкое кресло. Плюхнулась и устало закрыла глаза.

И совсем не было заметно, что действия Петровича как-то обидели, взволновали ее.

Петрович стал приставать к ней с весны, с той поры, как его жена Анна, худющая и презлющая, переехала с дочерью на дачу. Анна каждое лето жила на даче с мая по октябрь, торговала зеленью, овощами и на лето забывала о муже, который, в свою очередь, старался не появляться на даче. Зимой Анна неизменно устраивалась в ЖЭУ дворником.

Петрович, оставшись один, уже на следующий день остановил Киру Саввичну на площадке, прижал к стене и сказал:

– Ты живешь одна, и, наверняка, хочешь, но сразу отдаться тебе стыдно. И я тебя уважаю за это. Уважаю и подожду. А пока я тебя ежедневно буду ласкать, чтобы дошла до кондиции.

В тот первый раз, вырвавшись из его рук, Кира Саввична проплакала весь вечер. И один ли Петрович был причиной ее слез?

В школе Кира ничем не отличалась от подружек, может, большей усидчивостью, благодаря которой всегда была в числе лучших учениц. Легко поступила в институт, там и влюбилась. Влюбилась страстно, всей душой… Игорь и стал ее первым мужчиной. И каково же ей было узнать, причем удостовериться лично, что Игорь, кроме нее, занимается любовью с ее лучшей подругой и сокурсницей Леной. Кира в тот вечер, в ту бессонную ночь, чуть с ума не сошла.

А днем, встретив улыбающегося Игоря в коридоре, стройного, с длинными вьющимися волосами, неожиданно для себя набросилась на него, буквально измолотила кулаками его девически красивое лицо и, как оказалось потом, даже сломала ему нос.

В институте ее оставили, ведь она шла на красный диплом. Но на вечера Кира перестала ходить, сидела в общежитии или уходила в читальный зал.

Закончила институт с красным дипломом, а тут новое время требовало хороших экономистов, и вскоре Кира уже работала в одной престижной фирме.

Вроде все складывалось хорошо, но было одно но… Если в институте, обидевшись на всех и на вся, она полностью отдалась учебе – это была ее защита от всего мира, который способен причинять лишь боль, – то, казалось, теперь-то, выйдя из стен института, можно зажить по-иному, свободнее. Но Кира по инерции все так же просиживала над книгами по специальности, почти не выходила из дому, и потому у нее не было подруг, а на работе ее строгий, деловой вид – защита от того мира – отпугивал желающих пофлиртовать.

Дом – работа – библиотека… Этот малоподвижный образ жизни привел к тому, что Кира, под обреченное «ну и пусть», очень располнела.

Так и жила, а уже не за горами было тридцатилетие.

Петрович был первым мужчиной после Игоря, обнявшим ее. Потому и плакала, что может привлекать внимание лишь таких, как он, плакала о своей неудавшейся жизни.

Защиты от Петровича искать было не у кого, не в милицию же заявлять, это в Америке даже за слово можно привлечь как за сексуальное преследование, а у нас, при тотальном беспределе, кто будет заниматься такими пустяками – пустяками с их точки зрения.

И она выбрала свой способ защиты – безразличие. Смотрела на Петровича, когда он тискал ее, глазами коровы, которую ведут на убой, а она, знай, жует свою жвачку.

Конечно, мелькала мысль, и не однажды, попросить ребят из охраны фирмы, чтоб попугали Петровича. Не просила лишь потому, чтобы не нарушить то защитное поле строгости и деловитости, которое окружало ее на работе, спасало от всяких панибратских поползновений по отношению к ней.

В этот вечер ей снова вспомнились слова, что сказала женщина на остановке, и Кира Саввична несколько раз, словно молитву, повторила:

– Был бы у меня мужчина, Петрович не осмелился бы ко мне приставать…

И, произнося эти слова, Кира Саввична почувствовала, поняла, что Петрович не вечен, не вечно это унижение, и что будь у нее мужчина, все бы изменилось…

Уже в кровати, засыпая, снова подумала: «Был бы у меня мужчина, никто бы никогда не осмелился меня обижать».

Обычно на работе женщины пили чай, вели бесконечные беседы, бегали из кабинета в кабинет, а Кира Саввична, как заведенная, работала от звонка до звонка и даже приходила в субботу. В разговорах она не участвовала, а только слышала, о чем говорят, да и то обрывки. А говорили женщины в этот день о заброшенном доме, который уже год как стоял без жильцов, находился он рядом с домом Киры Саввичны, и она невольно прислушалась:

– Наконец-то начали сносить, а то я мимо боялась ходить. Вечером там видели привидение, – напевно рассказывала Семеновна, за привычку постоянно рассказывать всякие невероятные истории ее прозвали сказительницей.

– Какое привидение? Наверно, бичи обосновались.

– Что я, привидение с бичами спутаю?

Кира Саввична представила, как сказительница по своей привычке вытаращила глаза.

– А куда теперь привидение денется, раз дом сносят?

– Переберется куда-нибудь.

– А вдруг, Лида, к тебе? Твой дом недалеко.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – сплюнула Семеновна. – Еще накаркаешь. У меня и так сердце слабое, увижу – и каюк. Вот сосед у меня был, Алексей, молодой, вроде здоровый, а раз – и в одночасье умер. Сердечко болело, не пил, не курил, а второй приступ инфаркта и все. «Скорая» даже не приехала…

– Эти медики… – возмущенно начала одна из слушательниц, но сказительница, повысив голос, перевела разговор в нужное ей русло и напевно продолжала:

– Умер он, значит, а его жена через месяц замуж выскочила, я ей говорю…

Кира Саввична зажала ладонями уши, пытаясь сосредоточиться. Светлана могла бы догадаться и предоставить ей в распоряжение свой кабинет, все равно весь день шастает по конторе. Кира Саввична вглядывалась в цифры и все никак не могла собраться. «Если бы у меня был мужчина…»

Вечером никто не помешал Петровичу, и он тискал Киру Саввичну минут пятнадцать. Отпустил ее сам.

– Все, иди. На сегодня хватит. И когда в тебе баба проснется? Я из-за тебя каждый день раньше времени с работы ухожу, начальство грозится уволить. Пойми, ты же меня толкаешь на то, чтобы я взял тебя силой…

Кира Саввична, не слушая, вошла в квартиру, закрыла дверь и, сбросив туфли и снимая на ходу платье, двинулась к креслу. Уже отбросив платье в сторону, заметила, что кресло занято, там кто-то сидел…

Кира Саввична с несвойственной для ее фигуры прытью кинулась к двери. Так бы и выскочила, но сзади раздалось:

– Куда без платья-то?

Кира Саввична сдернула с вешалки плащ… Но то ли спокойный голос непрошеного гостя, то ли то, что он не погнался за ней, удержало ее от выхода на площадку. Она запахнулась в плащ и спросила:

– Вы кто?

– Привидение.

– Привидение?! – снова схватилась за ручку двери Кира Саввична.

– Постойте! Чего вы испугались? Надо бояться живых, один человек может быть опасней всех привидений, вместе взятых.

Кира Саввична была трусиха, но после некоторого раздумья она, придерживая на животе полы плаща, все же вошла в комнату и вгляделась в незнакомца. Ее халат, в который облачился непрошеный гость, виднелся отчетливо, а вот голова, кисти рук проглядывались смутным силуэтом, а может, Кире Саввичне просто показалось, что они проглядываются.

– Я потому халат надел, чтоб не напугать вас. Видимое не так страшно, как невидимое.

Кира Саввична видела, как халат бессильно распростерся по креслу – значит, незнакомец встал, – но не тронулась с места.

– Как вы сюда попали и почему именно ко мне?

– Тут рядом старый дом год без жильцов стоял, вот я в нем и обитал. А когда дом снесли, я и решил к вам перебраться. Женщина вы замечательная, и нужен мужчина в доме, чтобы вас защищать.

– А откуда вы вообще взялись?

– Инфаркт. После первого приступа одыбался, а после второго не смог, «Скорая» в тот день бастовала. Тело похоронили, а я вот целый год как неприкаянный, не знаю, куда податься. Вроде как забыли про меня или не заметили моей смерти. Может, пропал дежурный по Небесной канцелярии.

– Почему вы домой, к жене, не пошли?

– Сразу пойти не решился, думал, испугаю. А когда месяца через два появился, она уже была замужем.

– Так быстро? Вы что, плохо с ней жили?

– Да нет, никогда не ругались. Я и сам не пойму. Видно, что-то в нашей жизни было не так.

– Теперь хотите обосноваться в моей квартире?

– Это от вас зависит. Нужен вам мужчина в доме, останусь. Мы, кстати, завтра же можем сделать Петровичу первое предупреждение.

– Вы и о нем знаете?

– Весь дом знает. Ждут ваши добрые соседи, чем все это закончится. Большинство, среди них и женщины, желают успеха Петровичу, так им интереснее, да и будет о чем посудачить. Вы не замечали, многие ищут в газетах лишь статьи про убийства да изнасилования, да чтоб пострашней. И на работу эту газету унесут, и там вся контора посмакует. То ли все люди склонны к убийству, то ли это самообман, самоуспокоение, вот, мол, они погибли, а я еще живу и жить буду. Да, ну так как, можно мне остаться, хотя бы на время? Мне ведь никаких удобств не надо, вы меня и видеть не будете, один голос.

– Хорошо. Оставайтесь. Как мне к вам обращаться?

– Зовут меня Алексеем, вернее, так звали тело, которое закопали. Да снимите вы плащ, с вас пот градом. Я ухожу в другую комнату.

Алексей неслышно ушел, для Киры Саввичны это выглядело так: на двери колыхнулся ее платок, а, может, он колыхнулся от ветра, ворвавшегося через форточку.

Раньше, собираясь в ванную, Кира Саввична запирала квартирную дверь на все запоры, но и после этого ей, сквозь шум воды, слышались чьи-то шаги, чье-то присутствие в квартире. Она торопливо споласкивалась и выскакивала из ванной, если только слово «выскакивала» подходило к ее фигуре.

Сейчас она даже не думала об этом, а, блаженно закрыв глаза, отдалась во власть струй. Ведь в доме был мужчина. Она как-то сразу поверила Алексею, а, может, здесь сыграло свою роль обещание защитить от Петровича…

Готовить Кира Саввична не любила, и ужин ее был прост: спагетти, залитые кетчупом.

Ложась спать, Кира Саввична попросила Алексея, чтобы он до утра не ходил по квартире:

– Мне надо к вам привыкнуть. А то ночью с ума сойду.

Уже лежа, попыталась вспомнить все, что читала о привидениях, но, кроме «Кентервильского привидения» Оскара Уайльда, ничего не пришло в голову.

Утром Алексей объяснил Кире Саввичне, что ей надо делать, когда будет возвращаться с работы:

– Только Петрович начнет подходить к вам, пните его по… по «хочешь». Я буду рядом.

– А получится?

– Конечно. Вспомните, как вы ловко отдубасили Игоря.

– Вы и это знаете?

– Я знаю про вас все, даже то, что вы сами пока не знаете.

Весь рабочий день Киру Саввичну распирало желание рассказать кому-нибудь о привидении, но ее обычная замкнутость помогла удержаться.

Она не особо верила, что Алексей защитит ее от Петровича, но все равно было приятно, что ей пытаются помочь. Ведь Алексей прав, дом не дом, но весь подъезд знает, что Петрович издевается над ней, и хоть бы кто помог. Людское сообщество – миллионы завистливых, желающих другим зла, одиноких, несчастных существ, неизвестно для чего рождающихся и умирающих.

Возвращаясь с работы, несколько раз останавливалась, делала, удивляя прохожих, движение ногой, словно пинала…

Петрович ждал, выскочил в неизменном, давно не стиранном трико, издали приговаривая:

– Хочешь ведь, хочешь…

Кира Саввична приподняла подол платья и заученным за день движением ноги бухнула Петровича по «хочешь». Петрович дико взревел и согнулся пополам.

Кира Саввична ввалилась в квартиру и заперла дверь. Слышно было, как вышедший на крик Николай спросил:

– Ты что орешь?

– Больно!..

– Получил, значит. Молодец Кира, давно надо было тебя проучить. Скажи спасибо, что по уху не двинула, запросто могла голова отлететь…

– Вы молодчага! – похвалил Киру Саввичну Алексей.

– А ничего, что я с такой силой, не переборщила?

– О, женщины! Он столько издевался над вами, а вы его жалеете. Не беспокойтесь, ничего с ним не случится… Зато слово «хочешь» он долго не будет говорить.

Кира Саввична прошла в комнату, удивляясь своему состоянию, обычно она валилась с ног от усталости, а тут была непривычная легкость в душе и теле.

На ужин решила сварить спагетти.

– Опять! – воскликнул Алексей. – Деньги у вас есть, купите овощей, сделайте салат. Ведь лето. И вообще вам надо прекратить есть мучное.

– У меня тут окорочка, может, их? – открыла холодильник Кира Саввична.

– Окорочка выбросьте. Вон у вас кефир стоит. Стакан кефира – отличный ужин. Вы такая привлекательная женщина, вам чуть-чуть похудеть, и все мужчины будут с ног валиться.

– Скажете тоже…

– Честное слово!

– Значит, кефир?

– Конечно. Неделю потерпите, а потом привыкнете.

После кефира захотелось есть еще сильнее. Кира Саввична с тоской поглядела на хлеб и вышла из кухни.

Алексей, видимо, разглядывал книжный шкаф, потому что спросил:

– Я смотрю, у вас газеты и книги сугубо специальные. Вас что, кроме финансов, ничто не интересует?

Кира Саввична ответила сразу, словно ожидала такой вопрос:

– В последние годы я, действительно, читала больше по своей специальности.

– И вам это интересно?

– Наверно. Я как-то не думала об этом. Ну а о том, что делается вокруг… Я смотрю новости по телевизору… мне этого хватает.

– Не ожидал. В молодости вы обожали Чехова, Бунина, увлекались театром, поэзией и вдруг зациклились на профессии. А помните, как твердили: «Я сошла с ума, о мальчик странный». Помните? Или это: «Ты выдумал меня, такой на свете нет, такой на свете быть не может». Все еще было у вас впереди, и вдруг вы скисли. Вас предали, ну и что? Такова жизнь.

В эту ночь Кира Саввична не могла уснуть: «Я сошла с ума, о мальчик странный» – тогда она увлекалась Ахматовой, и эта строчка поразила ее, она удивительно совпадала с ее тогдашним настроением…

Но как же случилось, что она отгородилась от жизни? Из-за того, что лучшая подруга и любимый предали ее – она наказала самую себя. Ее всегдашнее оправдание, вот, мол, вы все хиханьки да хаханьки, а я лучший экономист, и наплевать мне на ваши танцы-романцы, сейчас не помогало. Неужели она была не права? Неужели ее защита превратилась для нее самой в тюрьму, отгородила от других, от жизни?

И назавтра, с самого утра, на душе у Киры Саввичны было тревожно, все ее спокойствие, ее равнодушие разлетелось без остатка. Она никак не могла загнать себя в прежнее состояние, загнать под скорлупу отрешенности…

Проходя по коридору, где висело огромное зеркало, Кира Саввична остановилась, что делала, конечно, не раз, но смотрела всегда отвлеченно-равнодушно. А сейчас – словно смотрела совсем в другое зеркало: большой живот, второй подбородок, дурацкая прическа… А нелепая одежда только подчеркивала все это безобразие.

– Что со мной было? – шептала Кира Саввична, шагая по коридору. – Что со мной было? Почему я никого не хотела слышать и видеть? Почему оказалась в плену собственного заблуждения?

Кира Саввична чувствовала себя так, словно спала завеса, и вокруг забурлила жизнь, слышать и видеть которую она раньше не могла по чьему-то злому волшебству.

«Я сошла с ума, о мальчик странный…»

У Киры Саввичны от навалившихся мыслей раскалывалась голова, она вновь и вновь пыталась вогнать себя в прежнее состояние, окружить себя защитным полем равнодушия, приговаривая: – Ну и что, ну и что? – но ничего не получалось.

«Я сошла с ума, о мальчик странный…»

После работы зашла на рынок, купила овощей. Алексей прав, хватит нажимать на мучное, растолстела – страшно смотреть. Пока лето, она будет есть только овощи и обязательно утром – зарядку. Что с ней было? Как она дошла до этого? Кира Саввична не знала, хорошо это или плохо, что она вышла из длительного оцепенения. Это пугало ее. Кира Саввична была не готова к новой жизни…

В подъезде встретился Петрович, он посторонился, пропуская, и, глядя вниз, поздоровался.

«Боже мой, – подумала Кира Саввична, – неужели человека надо пнуть, чтобы он вел себя по-человечески?»

Дома долго примеряла, перебирала одежду, многое было ей в обтяжку или устаревшее, но все же нашла подходящую кофту да юбку – не длинную до пят, что делало ее похожей на бочку, а чуть ниже колен. Когда подошла к зеркалу, Алексей сказал:

– И туфли наденьте на высоком, а то ходите в каких-то галошах. И держитесь прямо.

Утром, как и решила, сделала зарядку. Выпила стакан сока и на работу.

Еще на подходе к конторе сотрудники, спешащие, как и она, на службу, удивленно таращили глаза – шла не тучная корова, а полная, интересная женщина, что ни говори, а одежда и высокие каблуки – большая подмога для женщины. Но главное – самочувствие. А Кира Саввична чувствовала себя раскрепощенной, раскованной, ощущение внутренней свободы не покидало ее.

Когда Светлана со своей стыдливо-порочной улыбкой попросила ее сделать отчет, а это было обязанностью самой Светланы, Кира Саввична уже хотела, как всегда согласиться, но то ли услышала Алексея, то ли свой внутренний голос: «Скажи этой сучке, пусть сама делает свой отчет».

И Кира Саввична в присутствии всего отдела громко сказала:

– Каждый должен делать свою работу. Если не можешь – уйди. А ко мне больше не лезь.

Светлана онемело постояла, словно дожидаясь, пока покроется краснотой – у нее покраснели даже уши, – и кинулась из отдела.

Вскоре Киру Саввичну вызвали к директору… Молодой мордастый мужчина – почему-то большинство, только выбьется в начальники, сразу полнеют лицом – с любопытством взглянул на Киру Саввичну, предложил сесть и спросил:

– Что с вами, Кира Саввична, у вас дома неприятности?

– Неприятности у меня, скорей, на работе.

– У вас? А вот Светлана Яковлевна жалуется, что вы ей нагрубили.

– Потому что надоело постоянно делать работу за двоих, а получать за одного. Заявление об уходе я напишу сегодня же.

«Молодец! – голос Алексея был удивленно-восхищенный. – Не ожидал. Молодец!»

Директор, заинтересованно разглядывая Киру Саввичну, постучал карандашом по столу:

– Ну зачем же торопиться? Вы же не знаете, зачем я вас позвал. С завтрашнего дня назначаю вас зав. отделом экономики.

«Ни хрена себе!» – воскликнул Алексей.

Светлана гневно вскочила, но директор жестом усадил ее и продолжил:

– Знаний ваших, Кира Саввична, хватало давно, а теперь появился и характер, пора вам занять подобающее место. Вы согласны?

– Да.

– Вот и хорошо. Я вас больше не задерживаю, с приказом ознакомитесь после обеденного перерыва.

«Наша взяла, – в голосе Алексея звучала грусть, – начинается новая жизнь. Что принесет она?»

Отдел встретил Киру Саввичну встревоженными голосами:

– Это Светка пожаловалась, да? Что сказал директор, не уволил?

– Он назначил меня зав. отделом.

– Что?.. – Потрясенные коллеги не знали, что и говорить, лишь косились в сторону Зои Федоровны, которая, стараясь казаться спокойной, перебирала на столе бумаги. С той поры, как пришла Светлана, в отделе только и говорили, что стать зав. отделом по праву должна была Зоя Федоровна – она и до прихода в фирму работала где-то главным экономистом. И вот теперь выходило, что ее снова обошли…

«Вот и первая обиженная, – подумала Кира Саввична, – да и остальные не особо довольны, ведь я моложе их». Прав Алексей, она не знает, что принесет ей новая жизнь.

А новая жизнь преподносила сюрпризы, «сказительница» Семеновна, не замечавшая прежде Киру Саввичну, в столовой замахала руками – она, видите ли, заняла для Киры Саввичны очередь.

Вечером, не успела дойти до автобусной остановки, как рядом тормознула иномарка, распахнулась дверца, и главный компьютерщик фирмы, закоренелый холостяк Киреев предложил:

– Садитесь, Кира Саввична, нам по пути.

Кира Саввична прислушалась, но, видимо, Алексея не было рядом, а, может, он не знал, как ей поступить в данной ситуации, и Кира Саввична приняла приглашение…

Остановившись возле ее подъезда, Киреев сказал, что может заезжать за Кирой Саввичной и по утрам.

Дома, делая салат, она чувствовала себя так, словно чего-то не хватало. И вскоре поняла, не слышно Алексея.

Кира Саввична походила по квартире, покричала:

– Алексей! Алексей!..

Но никто не отозвался.

Эксперимент

Симонов появился в электроцехе зимой. Веселый, общительный, он быстро наладил со всеми дружеские отношения, везде стал своим человеком, даже в конторе все его знали, все с ним здоровались. Начальник электроцеха словно не замечал, что Симонов часто опаздывает, иногда приходит под хмельком, он ничего не сказал, когда Симонов на свое сорокапятилетие напоил весь электроцех в самое рабочее время.

Петренюк завидовал таким людям, как Симонов. Петренюк был одногодок Симонова, проработал в электроцехе уже пятнадцать лет, но ни с кем близко не сошелся, да и в конторе знал только расчетчицу да кадровичку. И не мог понять, как можно за несколько месяцев так освоиться на новом месте.

Пожалуй, только один человек не мог Симонова терпеть – мастер Крутиков:

– Подлый человечишко, – говорил он про Симонова, – и без мыла в… влезет. Я его знаю, в доме напротив живет. Видел я его трудовую, все организации в городе прошел. Подлую натуру не спрячешь, потому и не может на одном месте долго работать.

Но Петренюк к его словам особо не прислушивался, Крутиков вообще никого не жаловал. Петренюк просто молча завидовал Симонову и хотел бы с ним подружиться, но из-за своей молчаливости общался с Симоновым мало.

В навигацию Петренюк неожиданно попал в одну смену с Симоновым, и однажды, когда они устраняли неполадки на «Ракете», Симонов спросил:

– Ты вчера в магазине с кем был, что за женщина?

– Вера, жена.

– Симпатичная и фигура отличная. Сколько с ней живешь?

– Двадцать три года.

– Долго. Не надоело с одной и той же этим делом заниматься?

– Каким делом?

– А вот этим, – показал Симонов. – Мне надоело, я со своей уже двадцать лет отбарабанил, хоть на развод подавай. Сейчас, правда, советуют, чтоб сохранить семью, надо время от времени меняться женами.

– Это только в фильмах, – спокойно отреагировал Петренюк, – в жизни кто на такое решится?

– В фильмах показывают, что уже в жизни было. Это же не измена, коли моя, с моего согласия, переспит с тобой. Моя, кстати, тебя в магазине в тот раз видела, ты ей понравился, такой, говорит, видный мужик.

– Скажешь тоже, – засмущался Петренюк.

– Что я врать буду. Ты завтра что вечером делаешь? Ничего, если я с бутылочкой нагряну, все-таки напарники?

– Приходи.

И Симонов пришел. Был он в ударе, жена Петренюка животик надорвала, смеясь над анекдотами Симонова, и когда он ушел, сказала:

– Приятный мужчина, веселый, а ты вечно сидишь, как сыч.

А Симонов в следующую смену заявил:

– Все, уговорил Лизу, она согласна переспать с тобой, мне, говорит, даже будет приятно. Так что уговаривай свою. А что, новые ощущения, притом это не измена, по обоюдному согласию, да и на жену после этого по-новому будешь смотреть. Надо попробовать, мы же не отсталые валенки.

Симонов уговаривал долго, и Петренюк сдался:

– Ладно, попробую уговорить Веру, – не хотелось Петренюку быть отсталым валенком.

Но Вера даже слышать об этом не хотела, хоть Петренюк и втолковывал ей, что это не измена, это просто смена ощущений, а не разврат и вообще, ученые советуют проделывать это для сохранения семьи, в общем, выложил все, что услышал от Симонова.

Уговаривал неделю, и Вера согласилась, ей тоже не хотелось быть отсталой, а, может, хотелось новых ощущений, «праздник», как выразился Симонов, а Петренюк повторил жене.

Эксперимент решили провести у Симонова, у Петренюка дети, а у Симонова ребятишки живут с бабушкой. Когда собирались, Вера, несмело хихикая, втягивала голову в плечи, Петренюк же держался молодцом, подбадривал ее. А в автобусе вдруг вспомнил, что даже не видел жену Симонова, вдруг она уродина. Вспомнил и затосковал: у него-то Вера ладненькая, все у нее на месте, любо посмотреть. Но тосковал зря, Симонова жена, Лиза, оказалась очень даже привлекательной блондинкой…

Для смелости выпили, потом повторили, для верности выпили еще, и Лиза, включив магнитофон, пригласила Петренюка танцевать, и сразу же, обняв его и прижимаясь всем телом, начала целовать. Петренюк растерялся, но Симонов ободряюще сказал:

– Все правильно, она мне не изменяет, я же все вижу, это игра, – и пересел поближе к Вере.

А Лиза, танцуя, стала подталкивать Петренюка в другую комнату, но все же Петренюк успел увидеть растерянно-испуганные глаза Веры и руку Симонова у нее под подолом. Мелькнула мысль прекратить все это, но Лиза уже втолкнула его в комнату и взяла инициативу в свои руки…

Когда через полчаса Петренюк вырвался из объятий Лизы, то увидел Веру, закрывающую лицо руками, и довольного Симонова, застегивающего брюки. Вера со слезами бросилась к мужу:

– Пошли быстрей! Пошли!

И в автобусе, и дома молчали. Вера проплакала всю ночь. А Петренюк чувствовал себя так, словно совершил подлость. Назавтра ремонтировали генератор на «Пароме», Симонов что-то рассказывал команде, и те, поглядывая на Петренюка, заливались смехом. Зачем он рассказывает, думал Петренюк, неужели ему не стыдно? Но стараясь не отставать от Симонова, тоже подхихикивал.

А где-то через неделю позвонил мастер Крутиков и попросил помочь перевезти из магазина холодильник, Петренюк согласился. Когда втащили холодильник на третий этаж, Петренюк, глянув в окно, увидел Симонова, идущего под руку с черноволосой дородной женщиной:

– Ну, Симонов, смотри, какую подцепил.

Мастер глянул в окно:

– Это жена. Вчера приехала, в отпуске была.

– Как жена? – холодея, спросил Петренюк. – А блондинка?

– Лизка-то? Шлюха. Как муж умер, так пошла по рукам…

Петренюк шел домой, не видя дороги. Сволочь Симонов подсунул ему шлюху, а сам с его женой, Верой. А он-то дурак. И еще подхихикивал на «Пароме», когда команда вместе с Симоновым насмехалась над ним… Бедная Вера… Верочка… Петренюку было так жалко жену… Бедная Вера, что он сделал, что сделал…

Глазами, полными слез, Петренюк не заметил летящую на него машину…

Киллер

Зарплату, как и обещали, к Восьмому марта выдали, впервые за четыре месяца, правда, не всю задолженность, а сорок процентов от общей суммы.

– Хорошо, хоть эти дали. Хватит и за квартиру заплатить, и бабе на подарок, – инструментальщик Строев разделил деньги на три части.

– А третья куда? – поинтересовался токарь Базанов.

– Сюда, – похлопал по массивному животу Строев, – и сюда, – он звонко щелкнул пальцем по горлу. – Кстати, может, сообразим? Четыре месяца сухой закон блюли. Посидим, поговорим неспеша. А, мужики?

Мужики, вечно недовольный слесарь Заусаев, грузноватый мастер Томбусов и Базанов, согласно кивнули.

И после работы двинулись на квартиру к Заусаеву, по пути затарившись водкой и едой. Так как, по словам Заусаева, у него даже тараканы не водятся, потому что есть нечего. Жил Заусаев один, дети поразъехались, а жена сбежала на следующий день после серебряной свадьбы.

Неторопливо приготовили закуску, неторопливо уселись за стол, прошло то время, когда все делали бегом – каждому за шестьдесят, у каждого куча болезней.

Беседу тоже вели неспеша, говорили о том, что раньше нельзя было купить к Восьмому марта даже приличных духов. Теперь намного проще, были бы деньги, магазинов полно и чего в них только нет, аж обида берет, что не было всего этого, когда молоды были их жены. С другой стороны, изобилие это обманчиво, можно купить подделку, туфту, на которые так горазда эта рыночная экономика…

Тяжело вздыхали, вспоминали недавнее прошлое, когда все было ясно и просто, и не только в настоящем, но и будущем. Теперь настоящее стало зыбким, обманчивым, а будущее не проглядывалось вообще, так, мелькало что-то неопределенное на месяц-два вперед, а дальше все было размыто. Правда, возникали какие-то вешки, придорожные столбы после очередного обещания президента и правительства, но потом снова исчезали, словно их сжевывала мгла безысходности…

– Думал, доработаю до шестидесяти и на пенсию, буду на даче возиться, внуков воспитывать. А теперь придется работать, пока ноги держат, – Томбусов катал в мощных руках стакан, как карандаш.

– Это точно, – поддержал его Строев, – раньше на пенсию можно было жить, ни о чем не беспокоясь. А нонешняя – на раз в магазин сходить. Вот говорят, стало лучше жить – демократия, свобода. Может, кому и лучше, но пенсионеру в нонешнее время – хоть заживо в могилу ложись…

– Ну, разнылись. Вы хоть знаете, какой сегодня день? Годовщина смерти Иосифа Виссарионовича, – Базанов встал, поднял стакан. – Предлагаю помянуть товарища Сталина.

– А я за него пить не буду, – заявил Заусаев, демонстративно отодвигая стакан. – Он моего деда и отца в Сибирь сослал. Дом, хозяйство – все отобрали.

– Ну и что. Моего деда тоже сослали, так он даже вроде и рад был, спасибо, мол, товарищу Сталину, что благодаря ему всю Россию поглядел, а то так бы и умер, ничего кроме деревни не увидев. Ну что можно сделать с таким народом? – с гордостью добавил Строев.

– Во-во, вас по одной щеке, а вы вторую подставляете.

– Не хочешь, не пей. А я выпью! Благодаря ему страна мощной державой стала, а эти новые… сволочи ее на колени поставили. Ничего, поднимемся. Народ Сталина помнит. Пусть земля ему будет пухом! – Строев выпил, вытер ладонью губы, глянул на Томбусова. – А ты, Иваныч?

– Я лучше своего отца помяну, что в лагере сгинул.

– Но ты же сам говорил, что на всю эту нечисть Сталина надо.

– Говорил. И буду говорить. Но выпью за отца.

– А я выпью просто так, – сказал Заусаев, – потому что выпить хочу. Хотя, согласен, не мешало бы Сталину вернуться годика на три, не больше.

– Вы вот помянуть не хотите, а я бы ради Сталина не знаю, что бы сделал. Наверное, даже убил кого-нибудь, если понадобилось, – стукнул кулаком по столу Базанов.

– А я ради него уже убил, – тихо сказал Томбусов.

– Ты?! – сотрапезники с недоверием глянули на него, думали, шутит, но Томбусов был серьезен:

– Не один, конечно, нас четверо было.

– Никогда бы не подумал, – удивленно таращил глаза Строев. – Ты что, и в тюрьме сидел?

– Нет. Об убийстве никто не узнал. Ладно, давайте, выпьем, – Томбусов налил полстакана водки и залпом выпил.

– Да, – протянул Базанов. – Жизнь. Кого хоть замочили? Рассказал бы.

– Человека. А рассказ долгий, как-нибудь в другой раз. Пора по домам. Бабы, наверное, испереживались. Вот время, идешь на работу и не уверен, вернешься или нет, или по дороге прибьют. Столько дерьма развелось.

– Но ты вроде и сам не промах, – ухмыльнулся Заусаев, он как-то быстро, разом, опьянел. – Киллер, мать твою.

– Пошли, Иваныч, не обращай на дурака внимание, – Строев дружески подтолкнул Томбусова к двери.

– Я дурак? Меня, в моей квартире! – Заусаев рванул на груди рубаху. – Меня! Да я вас больше на порог не пущу…

Так и вышли из квартиры под крики Заусаева.

– Трезвый – душа человек, а как выпьет – куда все девается? Зря ты при нем об убийстве сказал, обязательно пьяный разболтает. Хотя, какой ты убийца. Не верится мне, я то уж тебя хорошо знаю, столько лет вместе работаем. Скажи честно – пошутил? – Строев с надеждой глянул на Томбусова, но тот лишь приподнял и опустил плечи.

– Ну, пока, мы на автобус, – Строев коснулся плеча Томбусова, и они с Базановым торопливо зашагали к остановке.

А Томбусов, глядя им вслед, прошептал:

– Пошутил, – он был бы рад, если бы сказанное им и в самом деле оказалось шуткой. Но чудес не бывает. Андрей Морбе в последнюю их встречу – заходил попрощаться перед отъездом на жительство в Германию – сказал:

– Самое страшное, что ничего нельзя исправить. И забыть – не получается. Так и будет душа болеть до самой смерти.

Андрей Морбе родился с Томбусовым в одной деревне, в один день, в одной палате. Кровати их матерей в больнице стояли рядом.

Морбе, Якоби, Гарейс, Франц, Шмидт, Кнабе – полкласса, полшколы носили эти непривычные для ленской деревни фамилии. Да, был еще Кун, которого дразнили кункой.

Для Томбусова в этих фамилиях не было ничего необычного, он слышал их с самого детства и, играя с Морбе и Якоби в войну, или выкрикивая считалку «вышел немец из тумана, вынул ножик из кармана…», совсем не думал о том, что Якоби и Морби – немцы. Дети не делят людей по национальностям.

Уже позднее, узнав причину появления немцев в деревне, Томбусов понял весь ужас происшедшего с ними. Это не чеченцы, замаравшие себя сотрудничеством с немцами и зверствами по отношению к русским. Но немцы. Жили, работали и вдруг разом лишились всего, что было приобретено многими поколениями, разом потеряли все права, стали изгоями. Затем насильно увезены за тысячи километров от родных мест и загнаны в тайгу на лесозаработки. (Рядом с деревней, где жил Томбусов, организовали лесоучасток, который позднее слился с деревней.)

Деревенские относились к ссыльным с пониманием, может, потому, что перед этим такой же путь проделали миллионы и миллионы россиян. Были, конечно, и исключения, старики помнят, как Семен Хорошев называл немцев не иначе как фашистами, а в тайге, на лесоповале бросал им в суп или чай какую-нибудь гадость, за что однажды был избит русскими мужиками.

В перестроечные годы тот же Хорошев, помня обиду, выговаривал односельчанам, таким же старикам, как и он:

– Защищали немчуру: «Они такие же русские, они хорошие». Ан нет. Нутро их подлое вылезло наружу. Ишь, как дружно рванули в Германию. Только поманили, сразу жопу в горсть и скачками…

Ему возражали:

– Да от такой жизни, что Горбачев с Ельциным устроили, хоть на край света побежишь.

– Дак чего не бегите?

– Не зовут. Позвали бы, так прямо сейчас и рванули. Не раздумывая. Нищему собраться – только подпоясаться.

– Дурачье, кто же из Родины бежит, пропитались немецким духом. Ну и пиздуйте, без вас воздух чище будет.

– Тебя бы куда-нибудь отправить.

– Да кому он нужен…

Проходило некоторое время, и Хорошев снова говорил:

– Бежит немчура. Как крысы с корабля.

– А чего не бежать, коль корабль тонет. Посадил его Ельцин со своей сворой на мель…

Кроме Хорошева, людская память сохранила то, что сотворила «рестораниха», болтливая, сварливая бабенка, съездившая однажды в город и похвалявшаяся, что ходила там в ресторан. А сотворила она следующее. Осенью, когда заканчивали копку картошки, немцы ходили по дворам и просили разрешения поискать на огороде оставшуюся картошку и небольшими грабликами проборонивали весь огород. И вот «рестораниха», увидев, как на ее поле собрали почти полведра картошки – с ее, конечно, разрешения – выскочила и отобрала ее. Возражать ей поселенцы не посмели, так как были бесправны.

Вот эти два неприятных случая, которые хорошо запомнила деревня. Но если судить по большому счету, то отношения между деревенскими и ссыльными складывались нормальные, да и не могло быть иначе, так как условия их жизни ничем не отличались, одинаково валили зимой лес, одинаково вели полуголодную жизнь. Но и в нормальных отношениях был предел. Когда председатель сельпо, якут Ганя, женился на больной, хромой Марте Франц, и его сняли с должности и исключили из партии – деревня была на его стороне. Но когда решил жениться на немке (молодой, здоровой) Николай Соловьев, воспротивились не только родители, осудила и часть деревенских. Николай все-таки женился, вытерпел насмешки и то, что родители не пустили невестку в дом. Но что интересно, брат Николая Виктор тоже женился на немке, но это было уже после пятьдесят шестого года. Кстати, после разрешения на отъезд уехало лишь несколько семей, в основном из-под Ленинграда, а поволжские остались, да и куда им было ехать, если в их домах уже жили другие, а немцы – это не чеченцы, чтоб забирать обратно дома, убивая жильцов… Так вот насчет женитьбы, уже в семидесятом по деревне бегали мордастые, как Усольцевы, и длинношеие, как Бердниковы, ребятишки, но только фамилии у них были – Шмидт и Гарейс. Рядом носились вылитые Кнабе с фамилией Сидоровы…

А первым немцем, родившемся в их деревне, был Андрей Морбе. Причем его мать рубила в лесу сучки с поваленных деревьев до последнего дня, а быть сучкорубом – дело нелегкое. Справедливости ради надо сказать, что мать Томбусова тоже работала до последнего и в палату поступила в один день с Морбе. Там уже лежали Ольга Бердникова и жена коменданта Ожигова.

В палате лежали не просто четыре женщины, над которыми хлопотала молоденькая фельдшерица Татьяна, постоянно бегавшая консультироваться к повитухе бабе Зине. В судьбах этих женщин отразилась вся жизнь России того времени. Бердникова родила семимесячного, схватки начались, когда ей принесли похоронку на мужа. У Томбусовой накануне органы забрали мужа, агронома. (Томбусов так и не увидел отца и не узнал причину его смерти, хотя отец и был реабилитирован.) Третьей была ссыльная немка Морбе и четвертой – Ожигова, жена представителя репрессионных органов. И, естественно, в палате разгорелись нешуточные страсти. Бердникова, увидев Морбе, закатила истерику, кричала, что не хочет лежать в одной палате с фашистами, убившими ее мужа, а когда Томбусова вступилась за Морбе, понеслись проклятья и в ее сторону. Бердникова требовала, чтобы фашистку и жену врага народа выбросили в коридор, и пыталась найти поддержку у Ожиговой, но той было не до этого, у нее был сильнейший токсикоз…

А стоило только появиться на свет Андрею Морбе, как Бердникова заявила, что родился еще один фашист, и она выберет время, чтобы задушить его. А если не она, так это сделает Витя – она назвала сына в честь мужа – вырастет и укокошит, как этого, так и других фашистов и в придачу врага народа, намек был на сына Томбусовой.

Последней разродилась Ожигова – девочкой, и Томбусова сказала:

– Вот и невеста родилась для наших женихов.

– Невеста для моего Вити, – тут же выпалила Бердникова. – А для ваших женой тюрьма будет.

– Типун тебе на язык! Чтоб он отсох у тебя!

– Не бойся, не отсохнет, но если увижу ваших пизденышей рядом с Витей – пришибу. Да он и сам не захочет с такими якшаться.

Но получилось все наоборот. Они: Андрей Морбе, Витя Бердников, Света Ожигова и Алеша Томбусов – стали неразлучными друзьями. И когда приходили к Бердниковым, тетя Оля всегда старалась чем-нибудь угостить. Она была очень доброй женщиной.

Смерть Сталина застала неразлучную четверку в третьем классе. Томбусов запомнил на всю жизнь плачущих взрослых – это было страшно. Было ощущение всеобщего горя, казалось, нет ни одного человека, который бы не оплакивал Сталина. Еще говорили, что враги могут поднять голову, и им надо дать достойный отпор…

И вдруг, возвращаясь из школы, четверка услышала, как бабка Смольникова сказала:

– Слава Богу, сгинул антихрист, нерусь проклятая. Услышал Господь наши молитвы…

Ребята застыли от удивления, оказывается, враги были и в их деревне. Четверка стала ходить и прислушиваться, о чем говорят взрослые, но больше ничего ТАКОГО не услышали. Выходило, врагом была только Смольникова. И нужно было ей как-то за это отомстить. Хотели сначала из рогатки выбить стекла, но потом придумали другое.

Бабка Смольникова жила одна в покосившемся домике с высоким крыльцом. Да еще прижился у нее Дружок, огромная, бестолковая дворняга. И вечером, как стемнело, ребята облили Смольниковой крыльцо водой. Бабка была глуховата, а Дружок, вместо того, чтобы поднять тревогу, все норовил лизнуть кого-нибудь в нос.

А утром Томбусов услышал, как соседка говорила его матери, мол, умерла бабка Смольникова. Поскользнулась на крыльце, ударилась головой, и много ли надо старому человеку. Наверное, воду на крыльце пролила, надо бы ей убрать сразу, да, видать, забыла…

Никто в деревне и подумать не мог, что можно сделать такое нарочно.

Прошло пятьдесят лет, а перед глазами Томбусова – словно он был, присутствовал при этом – падающая с крыльца Смольникова. И не подбежать, не поддержать, не спасти, не повернуть время вспять, не упасть в ноги, не попросить прощения.

Пьеро

Все началось с того, что предприятие, где работал Юткин, оказалось на грани развала, и задолженность по зарплате достигла восьми месяцев. Но Юткин, как и миллионы россиян, находящихся в таких же условиях, исправно ходил на работу и ходил бы еще долго, да не вытерпела жена Варвара:

– Ну и сколько ты еще будешь задарма работать? Мужик ты или не мужик? Другие как-то крутятся, торгуют, работают на частных предприятиях, а ты, как робот или раб, зациклился на своей работе и ничего не видишь. У нас дочь в институте, если не вышлем денег – отчислят.

– Не один же я работаю. Да и потом, все равно когда-нибудь наладится. Аванс ведь иногда дают, да и по чековой кое-что можно взять.

– Аванс? Пятьсот рублей за полгода. Это аванс? А по чековой – непропеченный хлеб из вашей столовой и все. Наладится… Когда? Ты газеты почитай, там черным по белому написано: наладится через двадцать лет…

Жена говорила и говорила, но Юткин отмалчивался. Он привык к своей работе и не хотел ее бросать, лет двадцать пять назад после окончания техникума он устроился на ремонтный завод нормировщиком, потом стал мастером токарного цеха и на этой должности проработал уже двадцать один год. Юткин был из той породы людей, которые звезд с неба не хватают, но отличаются добросовестностью и трудолюбием. Они хорошие исполнители, но никак не организаторы.

Варвара и на следующий день вернулась к этому разговору – теперь каждый день после ужина разговоры о непредприимчивости Юткина были заместо десерта. И Юткин сдался, уволился с предприятия, и жена пристроила его торговать овощами на рынке. Торгуя, Юткин думал не о прибыли, а о том, как бы не обмануть покупателя, – его весы явно не довешивали. Хозяин, азербайджанец с пышными усами, проследив за Юткиным, возмутился:

– Дорогой, ты почему так делаешь? У тебя на весах кило двести, а ты берешь деньги за килограмм. Ты вешай килограмм, а бери за кило двести. Зачем торговать пошел, не понимаю. Совсем не понимаю.

На следующий день Юткин взял с собой безмен и проверил весы, как он и думал, весы не довешивали двести граммов. Сказал хозяину, тот вытаращил глаза:

– Дорогой, я тебя звала? – от волнения Гейдар забыл русский язык. – Ты сама пришла. Твой жена меня целый день уговаривал. Иди, пожалюста, иди…

Юткин долго бродил по осеннему городу, городу, сразу как-то ставшему чужим, который жил и веселился, и которому было наплевать на Юткина. Такого безысходного одиночества Юткин еще не испытывал.

А дома новость: за неуплату отключили телефон.

– Ничего, – не унывала Варвара, – Гейдар обещал расчет в конце каждой недели. Как получишь, сразу схожу на телефонку.

– Я не получу, – через силу выговорил Юткин, глядя в сторону.

– Как не получишь? – удивилась Варвара.

– Он меня выгнал.

– За что, что ты натворил? – всплеснула руками жена.

– Сказал, что весы его врут, я не могу обвешивать людей, – промямлил Юткин, почему-то его самые веские доводы всегда меркли под взглядом Варвары.

– Он не может! Люди добрые, – подняла руки Варвара, – поглядите на него. Он не может. Миллионер несчастный. Телефон отключили, обещают перекрыть газ, дочку вот-вот выгонят из института, а он не может. Ты же мужик! Боже мой! – Варвара не могла успокоиться целый вечер и даже в постели продолжала укорять мужа. Юткин притворился спящим – это все, что он мог сделать.

Последующие два дня Варвара подыскивала мужу работу: «Ты лучше сиди дома, а то сунешься не туда». Эти два дня измотали Юткина, по привычке он вставал рано, то есть день начинался как обычно, но тут же привычный ход его прерывался – потому что в РАБОЧИЙ день не надо было идти на работу. Ощущение было такое, словно он прогуливал.

Варвара пристроила Юткина на частное предприятие, там уже работал муж одной хорошей знакомой. Знакомая и попросила взять Юткина. Предприятия как такового пока не было, цех по сборке мебели еще только строился, устанавливали импортные станки, тут же ремонтировали само здание. Предприниматель обещал после раскрутки хорошие деньги. Два месяца работали с утра до позднего вечера, понимали, чем быстрей пустят производство, тем быстрей пойдут живые деньги. Но, увы, когда цех был готов к работе, его сожгли. Видимо, те бритоголовые, накачанные парни, что перед этим предлагали предпринимателю за определенную сумму свою защиту.

Юткин кинулся на родное предприятие. Тут надо сказать, что за эти два с половиной месяца Варвара наняла хорошего адвоката, и тот за двадцать процентов от суммы, что задолжал завод Юткину, выбил эту сумму. И когда Юткин заявился и попросил принять его снова на работу, ему отказали – не могли простить, что он подал на них в суд.

Юткин шел домой, как на казнь, не зная, что сказать жене. Но Варваре уже было все известно, она не кричала на Юткина – ведь это она устроила его, а молча плакала. Юткин сидел, глядел на плачущую жену и не знал, что сказать, как утешить. С той минуты, как его не приняли обратно на завод, в Юткине что-то сломалось, возникло чувство ненужности – его словно выбросили из людского сообщества.

Жена вытерла слезы:

– Жалко, что ты не умеешь водить машину, можно было бы хорошо заработать на перегоне. У Красиковой муж такие деньги делает. Может, и тебе выучиться на шофера?

– Знаешь, мне эта профессия как-то не очень, – испуганно сказал Юткин, ему совсем не понравилась идея жены.

– Ну, началось! Очень не очень, сейчас смотрят на другое, платят или нет, и сколько. Ты же мужик.

– За учебу денежки берут, – выдвинул Юткин защитный аргумент.

– Возьмем из тех, что выбили у тебя на работе. Дочке отправили, за телефон и квартиру заплатили, можно потерпеть.

– Может, я сначала похожу, порасспрашиваю насчет работы? – Юткин сказал это таким тоном, словно просил отсрочить казнь.

– Походи, – разрешила Варвара, – а я пока насчет курсов узнаю.

Юткин облегченно вздохнул, машины его совершенно не интересовали, он не знал ни марок машин, ни какой они модели – все они делились у него на три категории: легковые, грузовые и автобусы. В последнее время прибавилась четвертая – импортные. Нет, шофером ему совсем не хотелось быть. И чтоб этого избежать, надо было обязательно найти работу.

В бюро по трудоустройству выбор был невелик – требовались сантехники и дворники. В расстроенных чувствах Юткин, опустив голову, брел по улице и чуть не забодал своего приятеля Нетесова.

– Коля! – радостно возопил Нетесов. – Сколько лет, сколько зим! Ты куда это буром прешь? Едва увернулся.

Юткин, вяло отреагировав на появление приятеля, сказал, что ищет работу.

– Есть работа! – все так же радостно возвестил Нетесов, дыхнув настоем водки и пива. – Есть! У нас, на водоканале. Сутки через трое. Дерьмо откачивать. Сидишь – включил насосы, выключил. Деньги, конечно, с задержкой, но отоварка. Жить можно. Согласен?

– Конечно! – на душе у Юткина сразу посветлело. И домой он уже возвращался бодрой походкой и с гордо поднятой головой.

Но дома его ждал неприятный сюрприз, жена уже договорилась насчет курсов и даже успела заплатить за учебу. А насчет работы в водоканале сказала:

– Отоварка… Сунут какое-нибудь гнилье. Ничего, месяца три потерпим, зато потом наверстаем. Красиков поможет тебе устроиться. Можно заработать и не перегоном. У Лузиной муж возит одну спекулянтку, правда, без выходных, но зато и платит. Лузины уже машину купили, теперь на квартиру копят. Отоварка… Деньги будут – сами купим, что надо.

И со следующего дня Юткин начал ходить на курсы. Сидел, смотрел, как работает четырехтактный двигатель, и думал, ну зачем ему это надо. Ведь была работа, досидел бы спокойно до пенсии. Он вспоминал свой небольшой кабинет – дощатую пристройку в углу цеха, тихое гудение токарных станков за стеной, и глухая тоска охватывала его. И Юткин жалел, что он еще не старик, сидел бы сейчас дома…

А тут еще не шла учеба. У Юткина была обычная, нормальная память, но почему-то правила дорожного движения совершенно не хотели запоминаться. Он давно бы бросил ходить на курсы, но деньги не вернешь.

А их катастрофически не хватало, те, что вырвали у родного предприятия, кончились.

Чем ближе подходило к концу ученье, тем тоскливее становилось у Юткина на душе. И тоска его оправдалась: он не сдал езду с первого раза, а за повторную сдачу нужно было снова платить. С трудом заставил себя Юткин сказать Варваре правду.

– Боже мой! – схватилась за голову жена. – Ты же мужик. Да неужели нельзя было собраться? Куда глядел, о чем думал? Недотепа! Ведь знаешь, что денег нет. Ну что ты за человек…

Ругай не ругай, а для повторной сдачи деньги все равно надо, и Варвара их нашла – заняла под проценты. Но прежде, чем вручить их, прочитала Юткину небольшую нотацию, о том, что он мужчина и несет ответственность… и закончила строгим:

– Чтоб в этот раз сдал.

Но, увы, Юткин не сдал и во второй раз. Перед этим он поездил с Красиковым, вроде все получалось, а сел с экзаменатором и – сразу ошибка за ошибкой.

Варвара выплеснула в его адрес все нехорошие слова, которые знала, но Юткину и не надо было этого говорить, он сам был в трансе… Безысходность, растерянность, ненужность, стыд – все это нахлынуло на него, и он едва сдерживался, чтобы не зарыдать. Он пожалел, что родился мужчиной. Был бы бабой, пилил бы сейчас мужа… Эта мысль отвлекла Юткина, и он целый вечер варьировал ее и так, и этак, представляя себя на месте Варвары, а ее на своем.

Перед третьим экзаменом Юткин поездил с Лузиным и получил от него похвалу. Варвара снова ухитрилась достать деньги.

Но злой рок преследовал бедного Юткина, он не сдал и в третий раз. И почувствовал, что все – перед ним нет будущего. Он долго ходил по зимнему городу, заходя в магазины погреться, пялился на витрины – но ничего не видел. Уже в темноте Юткин дважды подходил к своему подъезду, но оба раза, не останавливаясь, проходил мимо. В третий раз он все же вошел в подъезд, поднялся до второго этажа, но вдруг повернул назад, выбежал во двор и быстро пошел прочь. Юткин твердо решил не возвращаться домой, чтобы не быть обузой. Жене ее зарплаты хватит, а он устал постоянно думать о деньгах, устал слышать упреки жены, устал чувствовать себя ничего не умеющим человеком.

Ночь провел на автовокзале. Долго решался позвонить Варваре, но все не мог решиться, позвонил только потому, что знал – Варвара будет беспокоиться, переживать. На вопрос жены: «Где ты, почему так долго, сдал?» ответил коротко: «Варя, извини, но я больше не приду домой», – и быстро повесил трубку.

Сначала боялся уснуть, переживал, как бы не стащили у сонного шапку, но потом опустил у шапки уши, завязал тесемки под подбородком и уснул. Просыпался от каждого громкого слова, от каждого стука… Утром встал совершенно разбитый, полушубок казался страшно тяжелым, даже болели плечи, лицо горело, голова под шапкой чесалась, и Юткин решил немного проветриться, походить по городу. Однако быстро замерз и вернулся на вокзал. Хотелось есть и спать. Нашел брошенную кем-то газету и, делая вид, что читает, задремал. Он понимал, что надо бы не сидеть, а сходить, попытаться устроиться на работу, и чтоб было общежитие. Возможно, на водоканале место по-прежнему свободно. Понимал, но на него нашла какая-то апатия, словно, уйдя из дому, он сбросил с плеч все обязательства, заботы, перешел в другое «измерение».

Вторую ночь уже спал, не обращая внимания на шум и крики. Ночью, меняя положение онемевших ног, подумал, что не мешало бы вернуться, но представил, как Варвара будет смеяться над ним, подкалывать, вот если бы он не позвонил, не сказал, что больше не придет. Но не только это удерживало Юткина на вокзале – вернувшись, он снова окунулся бы в те заботы, от которых убежал…

Утром обошел весь автовокзал, но нигде не нашел даже корочки хлеба. Бывало, пассажиры перекусывали, ожидая автобус, но рядом уже сидели такие же, как Юткин, и, если пассажиры оставляли недопитую бутылку с водой или собирались выбросить остатки еды, все это тут же забиралось. Юткин вышел из автовокзала и двинулся к ближайшим домам, было раннее утро, только начало светать, и не так было стыдно заглянуть в мусорные ящики, посмотреть, нет ли там чего съестного.

Он подошел к мусорным ящикам в одно и то же время с женщиной, она, чуть опередив его, заглянула в крайний ящик. Юткин тут же замедлил шаг, остановился, потоптался и отправился прочь.

– Вы зря уходите, – раздалось ему вслед, – вы мне совсем не мешаете.

Юткин оглянулся, женщина показала ему буханку хлеба:

– Смотрите, кто-то выкинул целую буханку, если хотите, я вам ее отдам.

Юткин был в нерешительности, но ему так хотелось есть, и ноги сами понесли его к ящикам. Женщина внимательно глянула на него:

– Если не ошибаюсь, вы ведь только что ушли из мира. Где же вы обосновались? Где ночуете?

У нее был такой доверительный, такой сердечный голос, что Юткин честно ответил:

– Нигде. Пока ночую на вокзале.

– Так нельзя, долго вы не продержитесь. И, наверное, давно не ели? Ведь так?…

Юткин наконец-то осмелился поднять на нее глаза, облезлая кроличья шапка и старая шаль скрывали лицо, виднелись лишь добрые, внимательные глаза.

– Подержите, – женщина подала ему сумку, – сейчас я проверю остальные ящики, и мы пойдем ко мне. Я приглашаю вас в гости. Напою чаем, заодно вы узнаете, как можно приспособиться жить в городе в такой страшный мороз.

Идти было недалеко, «ко мне» – означало техэтаж соседнего дома. В техэтаже было тепло, продрогший Юткин отметил это в первую очередь, а уж потом разглядел, что техэтаж разделен занавесками, фанерой, картоном на небольшие клетушки, в одной работал телевизор. А наполнен был техэтаж запахом мусорных ящиков, грязного белья, водочного перегара и табачного дыма.

Новенького сразу заметили:

– О, Мальвина какого красавца подцепила!

– День только начался, а она уже с добычей.

– Ты посмотри, какой чистенький, неужели у жены отбила?

Клетушка Мальвины находилась в самом углу, она была отгорожена картоном от ящиков. Кровать с панцирной сеткой, застеленная грязно-зеленым байковым одеялом. Два ящика, поставленные один на другой и прикрытые сверху выцветшей клеенкой, изображали стол и полки одновременно.

– Раздевайтесь, – Мальвина размотала шаль, сняла шапку, скинула неопределенного цвета пальто, и перед Юткиным предстала не старуха, как он думал, а женщина примерно его лет, а может, и моложе. У нее были добрые глаза, короткая стрижка, увядшее лицо, в котором проглядывала бывшая красота.

– Раздевайтесь, – повторила Мальвина. – Вот вешайте полушубок на гвоздь, я знаю, как тяжело находиться несколько дней в одежде. Садитесь, сейчас чай подогрею, – она вытащила из-под кровати удлинитель, включила электрочайник. – Холодные макароны будете, с ужина остались? Есть у нас хлеб, сахар…

Подкрепившись макаронами, хлебом и сладким чаем, который показался Юткину самым вкусным чаем, когда-либо выпитым им, разморенный теплом, он испытывал одно желание – спать-спать-спать, глаза его слипались, и не было сил их открыть.

– Может, поспите? – откуда-то издалека раздался приглушенный голос Мальвины. Юткин согласно кивнул, или ему показалось, что он кивнул, голова его еще не успела коснуться подушки, как он уже спал…

Проснулся от того, что его трясли за плечо. Юткин открыл глаза, увидел склоненное над ним лицо Мальвины и все вспомнил. Быстро сел и виновато спросил:

– Который час?

– Десять вечера. Четырнадцать часов спали.

– Десять вечера? – сказал Юткин, вопросительно глядя на Мальвину, та утвердительно кивнула.

Страшно хотелось по-маленькому, и Юткин потянулся за полушубком, Мальвина, угадав, шепнула ему на ухо, где это можно сделать.

Когда возвращался, его остановил высокий мужчина с большой окладистой бородой и грозно вопросил:

– Кто такой?

– А вы?

– Я? Я король подземных переходов. А вот кто ты?

– Его Мальвина привела, – ответила за Юткина сухонькая старушка.

– Мальвина? – удивился король подземных переходов. – Не может быть. Мальвина!..

– Что? – выглянула Мальвина из клетушки.

– Твой? – ткнул бородач в грудь Юткину.

– Мой.

– Ясно. Свободна. Ну а как тебя зовут?

– Николай.

– Николай? – бородач поднял глаза к потолку. – Не пойдет. Не знаем такого. Тебя зовут Пьеро. Слышали? У Мальвины появился Пьеро.

– А вы, значит, Карабас? – Юткин не знал, обижаться ему или нет, не знал и того, стоит ли молчать или все же надо как-то показать свою независимость. То есть не хотелось обижать хозяев, но не хотелось и унижать себя.

– Ты посмотри, какой разговорчивый. Карабас… – бородач погладил бороду. – Ловко подметил. Ну, а кто я такой на самом деле, тебе Мальвина скажет. Иди, свободен.

Юткин шел и невольно видел, что делается в клетушках. В одной читали, в другой играли в карты, в третьей клетушке старик, закрыв глаза, мусолил кусок хлеба. Все они выглядели спокойными, они были дома, и Юткину совсем не хотелось отсюда уходить, но уходить надо было, пришел попить чаю, а остался на целый день.

Юткин мог бы, конечно, уйти прямо сейчас, не заходя к Мальвине, но уговаривал себя, что так делать нельзя, нельзя уйти, не попрощавшись, на самом деле он надеялся, что Мальвина не выгонит его на ночь глядя, предложит остаться до утра.

Так оно и произошло. Когда Юткин начал мямлить, что, наверно, стесняет ее и, пожалуй, ему пора уходить, Мальвина сказала:

– Куда вы пойдете? На улице темень, холодина. Оставайтесь, если хотите.

– Ну если на одну ночь. Действительно поздно, – пробормотал Юткин с облегчением, зная, что теперь не уйдет отсюда ни утром, ни днем, и будет здесь, пока не выгонят.

Недалеко ругались пьяные, кажется, назревала драка, да и пахло не совсем приятно, а на душе у Юткина было спокойно, он никому не был обязан, от него никто ничего не требовал, никто ничего не ждал, он был свободен.

Спать легли вместе. Мальвина умела самые щекотливые вопросы решать прямо и легко, она просто спросила:

– Вы где любите спать, с краю или у стенки?

И все. А Юткин испереживался, что же ему делать – лечь с ней или бросить на пол полушубок.

Кровать была односпальная, и потому невольно касались друг друга, как Юткин ни старался держаться на краю.

– Да вы не стесняйтесь, придвигайтесь ближе. Что поделаешь, раз такая кровать.

И вот придвинувшись вплотную к Мальвине, Юткин почувствовал, что хочет ее, причем хочет сильно, невзирая на запах ее немытого тела.

Не в силах совладать с собой, Юткин обнял Мальвину и стал тискать ее грудь, потом, ободренный ее молчанием, передвинул руку к ногам, паху…

– Будет слышно, – прошептала Мальвина.

– А мы на пол, – также тихо сказал Юткин и бросил на пол полушубок…

Когда снова легли на кровать, Юткин чувствовал себя уже не гостем, а полноправным жителем, даже немного хозяином.

Но были и другие чувства, которые нахлынули на Юткина. Тут было и понимание полного разрыва с Варварой, которой он ни разу не изменял, не потому что не хотел, а просто боялся всяких осложнений в размеренной жизни. Было и то, что он воспылал сексуальным чувством и реализовал его не с соседкой по квартире, которую часто мысленно представлял, занимаясь любовью с женой, а поимел женщину, на которую неделю назад не стал бы даже смотреть, даже не принял бы за женщину…

– Ну и пусть, – повторял он про себя, – ну и пусть…

Мальвина, неправильно поняв его молчание, прошептала:

– Ты не бойся, я чистая. Не думай, что если я тут живу, то меня каждый может.

– А я и не думаю.

И началась новая для Юткина жизнь, которая быстро стала привычной, обыденной. Иногда ели то, что находили в ящиках. Иногда сдавали бутылки и кое-что покупали в магазине. Иногда совсем ничего не было, и Мальвина говорила: зато есть, где переночевать, попьем чаю. Мальвина никогда не злилась, никогда не отчаивалась, все принимала спокойно, как должное.

И ее спокойствие передавалось Юткину, вернее, его спокойствие зависело от спокойствия Мальвины. Юткин почти не вспоминал Варвару, дочь, для него они остались в той, другой жизни. Или, как говорила Мальвина, в другом мире. Когда Юткин как-то попытался узнать о ее прошлой жизни, узнать, как она попала сюда, узнать ее настоящее имя, Мальвина сказала:

– Зачем тебе это знать – это было в другом мире, и там была не я, а совсем незнакомая тебе женщина с другим именем, ты ее не знаешь, для тебя она чужая.

И Юткин больше не пытался узнать о ее прошлом, да он и сам понемногу избавлялся от прошлого, изживал его. Чем больше свыкался с новой жизнью, тем дальше отодвигалась прежняя. Происходило это медленно, ему понадобился месяц, чтобы перестать прятать лицо, завидев знакомых, а вскоре он вообще перестал их замечать. То есть узнавать их узнавал, но никак на это узнавание не реагировал, словно они были за стеклянной стеной.

Встретил как-то Нетесова, тот сначала пролетел мимо, но тут же остановился:

– Николай, ты?

– Я, – спокойно ответил Юткин.

– Ну ты даешь! Что случилось, Варвара выгнала?

– Ничего не случилось, просто взял да ушел.

– Как просто ушел? – не понял Нетесов. – Взял и ушел из прекрасной квартиры, от красивой фигуристой бабы и сюда, и теперь с этой? – кивнул Нетесов в сторону Мальвины, осматривающей мусорный ящик.

– Да, с ней.

– Я не понимаю. Что все-таки случилось? Ты что-то скрываешь.

– Да ничего не случилось. Только надоело все. То надо, это надо, пятое, десятое. А я-то один. Вот и ушел. Теперь никому ничего не должен, никому не обязан.

– Что надоело, точно, – понял Нетесов. – Мне тоже. Но, брат, пока есть силы, надо барахтаться, не опускаться, ты же мужик, возьми себя в руки… Пошли к нам, у нас отоварка хорошая…

– Я не хочу брать себя в руки и не хочу быть мужиком.

– Ну это другой разговор. А Варвара с кем?

– Не знаю. Я как ушел, ее больше не видел.

– И тебе неинтересно, как она живет? Как дочь?

– Нет. Вы живете в одном мире, мы в другом.

– Да, – протянул Нетесов, – честно говоря, никогда бы не подумал. Ну кому что. Ладно, бывай. Только живем мы в одном мире, уйти из мира можно только туда, – показал Нетесов на небо.

Юткин промолчал, и Нетесов ушел. Юткин долго глядел ему вслед, даже шагнул, приподнимая руку, напружинился, словно хотел окликнуть его, мелькнула мысль – может, вместе с Нетесовым вернуться обратно. Слова Нетесова: «Николай, ты?» – напомнили Юткину о нем самом, не о Пьеро, а о Николае, у которого есть жена и дочь… Юткин оглянулся на Мальвину, встретил ее спокойный, все понимающий взгляд и сразу как-то обмяк, успокоился. Его беспокойство походило на беспокойство домашнего гуся, когда мимо пролетает стая диких, пролетели, и гусь снова спокоен.

Раньше, когда Юткин видел бомжей из окна благоустроенной квартиры, они все казались ему на одно лицо, даже не так, они все были одинаково безликими. Но теперь, столкнувшись с ними вплотную, Юткин убедился, что они разные, у каждого свой характер, свои привычки.

Так, Карабас был в курсе всех международных и российских событий, у него одного был телевизор, и он смотрел все политические, экономические программы. В техэтаже Карабас был за главного, усмирял дерущихся, но и защищал от посторонних, так как был очень силен. Все платили ему дань в виде продуктов или денег, полученных за сданные бутылки.

Философ, тот постоянно читал философские трактаты, особенно Сенеку и Шопенгауэра, время от времени выкрикивая на весь этаж какое-нибудь изречение. Как понял Юткин, Философ обычно выкрикивал изречения, которые как-то могли оправдать его теперешний образ жизни. Философ был худущий, с тонкой длинной шеей, но состоял весь из жил и уступал в силе только Карабасу.

Рыжий (Рыжим звали черноволосого мужика, Юткин, как ни пытался, так и не смог узнать, почему его прозвали Рыжим) первым делом вытаскивал из ящиков газеты и журналы, в которых описывалась жизнь звезд эстрады и кино. Его больше огорчало, если он не находил газет, чем отсутствие бутылок и еды. Он следил за жизнью звезд, за их свадьбами и разводами так, словно все они были ему знакомы. И бегал из клетушки в клетушку, делясь новостью: «Смотрите, Анастасия-то сменила хахаля»…

И Карабас, и Философ, и Рыжий словно цеплялись за ту жизнь, с которой вроде бы и разошлись, и в то же время не хотели ее совсем терять.

Зато остальные вели, как сказал Философ, растительный образ жизни. Такое отупевшее стадо ничем не интересующихся людей.

Юткин тоже не читал газет и не ходил к Карабасу смотреть телевизор. Вырвавшись, убежав из того мира, он боялся его соблазнов. Здесь он отдыхал, отдыхал душой. Физически, пожалуй, приходилось трудиться больше, проверка ящиков в такой холод для Юткина, всю жизнь просидевшего в теплом цехе, была неприятной процедурой. А вот душа отдыхала. Никто ничего не требовал, не говорил ему, что он мужчина. Юткин ни за кого не отвечал, ни за кого не переживал, не страдал. Спокойствие – вот что обрел Юткин.

Но мир, из которого, как считал Юткин, он ушел, напомнил о себе, дал понять, что уйти из него, пока живой, нельзя. Где-то в начале апреля в техэтаж ворвались молодые пьяные парни с бейсбольными битами, избили всех без разбору, причем Карабасу досталось больше всех, он единственный пытался оказать сопротивление, остальные встретили побои, как что-то обязательное в их жизни, и лишь только прикрывали головы. Потом парни изнасиловали Мальвину…

Во время этого скотства и нагрянула милиция…

Когда на молодчиков, враз превратившихся в покорных овечек, надели наручники, лейтенант, приглядевшись к Юткину, спросил:

– Как фамилия?

– Юткин, – не сразу ответил Юткин, привыкнув откликаться на Пьеро.

– Юткин… – медленно повторил лейтенант, вспоминая. – Юткин, Уткин… Давно освободился?

– Я не сидел.

– Задерживали?

– Нет.

– Откуда же я твою фамилию и рожу знаю? – лейтенант еще раз поглядел на Юткина и ушел.

Юткин, потоптавшись на месте, присел рядом с Мальвиной на кровать. Он был бы рад, если бы изнасилование Мальвины произошло без него, в его отсутствие, тогда ничего не надо было бы говорить, но раз произошло при нем, надо было как-то утешить Мальвину, что-то сказать…

Мальвина сидела, обхватив ладонями колени, и глянула на Юткина заботливо-тревожным взглядом:

– Больно?

– Есть немного.

– Ничего, все пройдет. Умрем мы, умрут и эти парни. Мне их жалко. Они качают силу, издеваются над другими, а смерть рядом, она у них за спиной и смеется над ними. Все пройдет, а пока надо жить, надо терпеть. Я, наверно, полежу немного. Если хочешь есть, согрей чайник, – Мальвина легла, повернувшись к стене и подогнув колени.

Юткин положил ей руку на плечо, посидел, но вскоре тоже лег, прижавшись к Мальвине и обняв ее.

А утром снова нагрянула милиция. Лейтенант, тот, что вечером спрашивал фамилию у Юткина, удивленно его разглядывая, сказал:

– Ну ты, мужик, даешь. На тебя баба в розыск подала, а ты тут ошиваешься. Такая женщина, квартира приличная, чего тебе надо? Собирайся, пошли.

Юткин глянул на Мальвину, та в ответ улыбнулась своей всепрощающей улыбкой, тихо сказала:

– Надо идти.

Держась за перевязанную голову, Карабас вслед бросил:

– Принцесса с помощью милиционера нашла своего принца, примерив ему кирзовый сапог.

Подвели к машине, и лейтенант, открыв дверцу, спросил:

– Он?

Варвара – это у нее спрашивал милиционер, – сдерживая рыдания, кивнула.

– Садись, – подтолкнул лейтенант Юткина. – Поедешь к мамочке.

Юткину хотелось убежать, спрятаться, по глазам Варвары Юткин понял, что он из себя представляет, стеклянная стена, разделяющая два мира, исчезла, и Юткин сам ужаснулся своему виду, который отражался в глазах Варвары.

Молча доехали до дома, молча поднялись на свой этаж. С каждым этажом безразличие Юткина испарялось, он уже боялся, как бы не вышел кто-нибудь из соседей и не увидел его в таком виде. Юткин злился на себя за эти мысли, но они не уходили. Обретенное было спокойствие рушилось.

Вошли в квартиру, и Варвара приказала:

– Иди, вымойся. Я не могу с тобой говорить, когда ты так выглядишь.

Воду в ванне Юткину пришлось менять дважды, но радости от помывки, блаженства он не испытывал, Юткина беспокоил предстоящий разговор с женой.

Переодевшись в чистое, Юткин почувствовал себя так, словно лишился защитного панциря, открылся перед неприятностями, что несла с собой жизнь. Стоял, не решаясь выйти из ванной, она была последним убежищем, последним местом, где он был защищен, ванная была гранью между Пьеро и Николаем. Стоял, смотрел в зеркало. Зеркало, не узнавая Юткина, безразлично повторяло его небритое, как бы припухшее лицо, «бичевский» загар… Да Юткин и сам не находил того прежнего Николая в безжизненных глазах Пьеро.

– Николай, ты что там застрял? – встревоженный голос Варвары вывел Юткина из оцепенения, он тяжело вздохнул и вышел из ванной.

– Ты что так долго, пошли есть, а то все уже остыло, – Варвара, как только что сам Юткин, вглядывалась в его лицо, видимо, пытаясь разглядеть знакомые, родные черты в этом чужом человеке.

Ели молча, и Юткин, ожидая горьких слов, упреков, вспомнил, что раньше, когда дочь была маленькой, и он за что-то принимался ее ругать за столом, Варвара всегда говорила: «Дай дочери спокойно поесть, никогда не ругай за столом». Видимо, это правило она соблюдала и сейчас, и Юткин тянул время, ел, медленно пережевывая, попросил налить еще чаю, хотя уже был сыт. Но всему приходит конец, пришлось и Юткину вылезать из-за стола…

И сразу тот мир, из которого он пытался убежать, вцепился в него, словно говорила не Варвара, а мир, открыв его сердце, наполнял тревогой, страхом, безнадежностью:

– Ушел, бросил. А нам с дочкой что, от этого легче стало? Ты подумал только о себе, ведь за все время даже не позвонил, не спросил, как дочь. Жива ли? Как я?.. Не знаешь, что меня сократили… Поганая Горелова набирает на работу родственников, да еще родственников своего любовника… Я три месяца не могла устроиться на работу. Подрабатывала уборщицей. Дочка в каждом письме просит денег, надо платить за учебу… А я не смогу, я не достану столько. Но как я напишу ей об этом? Уже три месяца, как отключили телефон… Ты же мужик! Должен быть опорой семьи, а ты нас бросил…

Этот вечер был самым тяжелым в жизни Юткина, боль за дочь, за жену, презрение к самому себе терзали его сердце. Юткину хотелось рыдать, биться головой об пол, чтобы только все забыть, ничего не знать, ничего не понимать, быть дураком. Только бы освободиться от всего этого…

Ночью, хоть и легли вместе, но лежали порознь. И Юткин подумал – брезгует.

Благоустроенная квартира, ванная, чистые простыни, чистое белье, хорошая еда – это то, чем мир заманивает, завлекает человека в свои сети, чтоб потом терзать его… Что-то вроде этого думал Юткин, лежа с женой.

А утром, дождавшись, когда жена уйдет на работу, Юткин ушел к Мальвине.

Деньги от Марии

Когда у Новоселовых училась в школе дочка Мария, в деревне появилась Инесса Рудольфовна, новая учительница пения, влюбленная, а, вернее сказать, помешанная на театре.

Она сразу же организовала два драмкружка: в школе и в сельском клубе. И сельчане валом повалили в клуб и все единогласно признавали артистический талант Новоселовой Марии.

Деревня верила – быть Марии знаменитой артисткой. Но родители, хоть и восхищались талантом дочери, думали иначе. Оба, отец и мать, считали, что надобно Марии подаваться после школы в продавцы – работа чистая, всегда в тепле, и народ уважает. А жизнь артиста, что игра в лотерею. Сколько знаменитых артистов осталось не у дел, доживают свой век чуть ли не в нищете. Сейчас все решает не талант, а деньги. А раз их нет, нечего туда соваться.

Дочь приводила свои доводы: если у человека есть крылья для полета, не надо ему обрезать их. Пусть ей будет трудно. А здесь легко? Разве они забыли, как у Саморцевой вдруг ни с того, ни с сего обнаружили крупную недостачу, и она загремела в тюрьму. А Пономарева Нина живет хорошо потому, что вечерами торгует водкой у себя дома. Но она, Мария, никогда не будет этим заниматься. И потом, с кем здесь она может связать свою судьбу?

Поддерживала ее и Инесса Рудольфовна:

– У вашей девочки талант, а талант – достояние народа. Не держите дочь, дайте ей шанс. Продавцом стать она еще успеет.

И Новоселовы сдались. Но возникла проблема: на какие шиши она поедет и на какие шиши там будет жить.

Эльвира Петровна, мать Марии, когда какой-то вопрос был окончательно решен, действовала целеустремленно и настойчиво:

– Займем! А осенью забьем бычка, борова и рассчитаемся. Если поступит – будем думать дальше. Чего раньше времени стонать.

– К тому же Марии, с ее талантом, могут дать роль в кино еще на первом курсе, – пела свое Инесса Рудольфовна, – а там ее обязательно заметят. Глядишь, пригласят в Голливуд, а это миллионы долларов. И уже не вы ей, а она будет вам присылать деньги.

На это отец Марии, не стесняясь учительницы, сказал:

– Планы наполеонские, дела будут говненские.

Но главное, вопрос был решен: Мария поедет поступать в театральный, в Москву.

И сразу после этого решения Новоселов почувствовал, что дочь как-то отдалилась от него, даже не выкраивалось времени для разговора. То Мария вместе с Инессой Рудольфовной готовили басни, монологи – репетировали сотни раз то, что Мария должна была показать перед приемной комиссией. То обсуждала с матерью, в чем поедет в Москву. И Новоселову было неуютно от того, что он по сути дела вот так, сразу, оказался не нужен дочери, даже не может дать ей никакого совета.

Новоселов прожил всю жизнь в этой самой деревне, выезжал только на три года, когда служил в армии. Здесь жили его дед и прадед, надеялся Новоселов, что будут жить и внуки. Но бог не дал сына. После появления на свет Марии у жены что-то нарушилось по женской части, и врачи запретили ей рожать. Поначалу Новоселов страшно горевал, что на нем прерывается род Новоселовых, но потом, хорошенько подумав, успокоился – ведь и дети Марии будут частью их рода.

И вот теперь он понимал, что дочь уезжает навсегда. Даже если она и не станет знаменитой, все равно – что артистке делать в деревне. И он удивлялся, чему так радуется жена, неужели не понимает, что Мария покидает их навсегда, и ее редкие приезды будут лишь больно ранить их сердца. Ведь ясно, что сами-то они никуда из деревни не тронутся…

А между тем многие на селе говорили о Марии с завистью, и Новоселов даже подумал, а, может, и в самом деле пусть едет, чего держать такой талант возле свиней да коров. К тому же может родиться у нее там, в Москве, сын, и потянет его в деревню. Потянет, скажутся корни. Да и как не сказаться, не одно поколение здесь похоронено.

Подумал. Но так до самого отъезда Марии не решил – хорошо это или плохо, что дочь станет артисткой.

А после отъезда дочери все изменилось, если прежде Новоселов желал, чтобы Мария осталась в деревне, то теперь с таким же желанием хотел, чтобы она поступила в театральный.

И потянулись томительные дни ожидания. Пришло письмо лишь через месяц – сначала, конечно, была телеграмма, доехала, мол, хорошо, не волнуйтесь. Писала Мария, что поступила в студию при театре, что здорова, но очень скучает по деревне. В общем – письмо как письмо. Но что-то в нем насторожило Новоселова – молодая девка так хорошо, если верить письму, устроилась в городе, и вдруг через месяц тоска по деревне. Нет, затосковать можно и через неделю, но уж больно такое бодрое письмо не склеивалось с тоской.

Поделился сомнениями с Эльвирой Петровной. Та сказала:

– Может, и не тоскует, а написала так, чтобы нам приятное сделать, мол, мне хоть и хорошо, но деревню не забываю.

Непонятно было и что такое студия. Поступила она в театральный или нет?

Пошли к Инессе Рудольфовне, та сразу все сомнения развеяла:

– Студия при театре? Да это замечательно! Это прекрасно! Понимаете, знаменитый актер или режиссер набирает группу талантливых ребят, и они учатся актерскому мастерству прямо в театре. Главное, кто руководитель и что за театр. Может, МХАТ? Она ничего об этом не написала?

– Мы в этом деле люди темные, потому, наверно, и не написала, что за театр, – рассудил Новоселов. – Вот в письме к вам она про мелкости и напишет. Для нас главное, что поступила.

– Будем ждать, – улыбнулась Инесса Рудольфовна, – как напишет, так сразу скажу, какое будущее ее ожидает. В руках мастера оживает даже глина, а Мария готовая Галатея.

Шли дни, недели, месяцы, но Инесса Рудольфовна так и не дождалась письма от Марии. Новоселовы стали избегать встреч с учительницей. Им было стыдно. Ведь Инесса Рудольфовна столько лет занималась с их дочерью, и вот теперь Мария, поступив учиться на артистку, ленится написать ей письмо.

Сами Новоселовы получали от дочери раз в месяц коротенькое письмо, мол, все хорошо, учусь и заодно играю на сцене в эпизодических ролях. И по-прежнему просила писать ей до востребования. И настал день, когда Новоселовы получили приятное известие, дочь писала, что теперь ей родительских денег не надо, она часто выступает на сцене и получает прилично, хватает и на еду, и на одежду. И возможно, в скором времени она сама будет присылать им деньги.

Сбывалось то, что предсказывала Инесса Рудольфовна, но этой радостью Новоселовы ни с кем не могли поделиться, потому что село осуждало Марию. Новоселов никогда не думал, что радость может быть такой горькой, когда не можешь о ней рассказать другим. Так никто в деревне и не узнал, что Мария встала на ноги и больше не нуждается в помощи родителей.

А вскоре Новоселову стало не до переживаний, связанных с непонятной холодностью дочери по отношению к учительнице, да и многое другое, еще такое важное вчера, отошло на задний план, стало ненужным – Эльвира Петровна заболела.

Сначала Новоселов отвез жену в райцентр на обследование, сам вернулся в деревню. Но Эльвире Петровне дали направление в областной город, и Новоселову пришлось брать отпуск. За домом присмотреть попросил Бердниковых, соседей. А вот свиней да бычка пришлось продать.

В самолете Новоселов успокаивал себя:

– Черт с ними, поросятами. Лишь бы Эльвира поправилась.

В областной больнице сказали то, о чем умалчивали или не знали в райцентре, и о чем, плача, говорила, догадываясь, жена, – рак. Новоселов, как мог, успокаивал жену. Та просила только одного, не писать об этом Марии, пусть, мол, живет девка спокойно, а то, мол, своей болезнью помешаю, нарушу так хорошо складывающуюся для дочери артистическую карьеру.

Пока Эльвиру Петровну обследовали, пока готовили к операции, шло время, и Новоселов задумался – жить в гостинице накладно и надо было что-то предпринимать.

И как выручало крестьянина во все века – умение делать всякую работу, так и сейчас выручило Новоселова его умение плотничать. Услышал, что набирают бригаду для строительства, и туда. Приняли. И с жильем вроде образовалось, где работали, там и ночевал – в балке. Хорошая экономия получалась.

Если днем Новоселов успокаивал жену, старался при ней выглядеть спокойным, то ночью не мог уснуть, выходил из балка, кипятил на тагане чай и садился за наскоро сколоченный стол, что соорудили для бригады. Сидел, слушал, как шумят сосны, – дачу строили в сосновом бору, напоминало ему это место их деревенский лес, и не раз думал, вот бы хоть на часок привезти сюда Эльвиру… Чтоб не травить себя, закрывался в балке, лежал, закрыв глаза, стараясь уснуть…

Когда Эльвире Петровне сделали операцию, и она лежала в реанимационном отделении, Новоселов чуть с ума не сошел от переживаний. Но вскоре жену перевели в общую палату и допустили к ней. И перед Новоселовым словно предстала другая женщина, словно подменили ему Эльвиру, оставили только ее глаза – бледная, похудевшая, со скорбной складкой возле губ…

Выписали Эльвиру Петровну через месяц с небольшим, но сказали, чтобы раз в год приезжала на обследование и продолжение лечения. И, словно по заказу, к моменту, как выписали жену, бригада, в которой работал Новоселов, сдала хозяину дачу и получила расчет. Деньгами хозяин не обидел, такую сумму Новоселов еще в руках не держал. В общем, хорошо все складывалось. А уж когда стали подъезжать на «Заре» к родной деревне, прямо дух захватило, а Эльвира Петровна даже всплакнула и, уткнувшись мужу в плечо, призналась:

– Я уж думала, никогда нашу деревню больше не увижу.

А дома ждало письмо от Марии, и у ней все хорошо, ездила на гастроли за границу, жалко, не написала – куда.

То ли хорошее лекарство, то ли воздух родной стороны подействовал на Эльвиру Петровну, но только она округлилась лицом, на щеках появился румянец, да и вообще стала прежней. Приходилось лишь постоянно ходить в платке, волосы начнет расчесывать, так прямо целыми прядями вылазили. Но врачи об этом еще в больнице предупреждали, да сразу и обнадежили, потом, мол, снова вырастут.

В общем, все было хорошо, но вернулся из Москвы их же деревенский, Смольников Алексей, и земля пошатнулась под ногами Новоселова.

Смольников, как начали кричать со всех сторон про рыночные отношения, сразу же перестал работать в совхозе, заделался, как он сам любил себя называть, коробейником. Сначала ездил в Москву, к брату. Брат, как служил там, охранял мавзолей, так там и остался – женился на москвичке. Привозил Смольников всякий товар, часть продавал в райцентре, остальное в селах. Разбогател быстро. Купил машину, при его нынешней работе она ему во как нужна была, построил дом – нанимал для его строительства целую бригаду. И всегда был при деньгах. Приглашал и Новоселова на пару с ним работать – Новоселов со Смольниковым одногодки, за одной партой сидели в школе, но Новоселов отказался. Не было у него ни желания, ни способностей коробейничать. Одно дело продать то, что сам вырастил, построил, выкормил, другое дело – перепродажа. Спекуляция, она во все времена спекуляцией и остается, как ее ни называй.

Вот Смольников-то, увидев проходившего мимо Новоселова, и пригласил его в дом, а то давно, мол, не виделись, поговорить надо. Усадил за стол, налил стопку импортного вина.

– Попробуй, умеют сволочи делать.

Вино и в самом деле оказалось отличным, отдавало не то вишней, не то черемуховой косточкой. Смольников разлил снова, вздохнул:

– Не знаю, что делать, то ли в город податься – деньги есть, можно развернуться. То ли здесь остаться, привык к деревне – тишина, рядом лес, рыбалка. Брат вон меня в Москву зовет, да меня туда калачом не заманишь. Ходили мы с ним стриптиз смотреть, ну где бабы догола раздеваются, да не просто так, как наши в бане, а со смыслом. Такое наводят напряжение, когда последнее снимают, ты уже на взводе. Цены там бешеные, но я бесплатно. Брат там осветителем работает. Ты же знаешь, он еще в школе всей этой ерундой занимался. У него наверху каморка, вот поднялись мы туда, коньячку выпили, и началось это представление. Выходят девахи – одна другой краше, и вот тут я, Коля, ахнул… Ты возьми себя в руки… Только выходит твоя Мария и начинает раздеваться…

– Что?!.. Врешь, гад!

– Я правду, Коля, говорю. Да ты не боись, я молчок. Даже брату не сказал.

Новоселов вскочил и, хлопнув дверью, выскочил во двор. Постоял там, схватившись за голову, и вернулся в дом. Стоя у двери, глухо спросил:

– Этот дом, ну где все это происходило, театр или что?

Может, ей по ходу пьесы раздеваться надо? Сейчас это модно – жопу голую показывать.

– Какой там театр… Клуб для богатых, посторонним входа нет, охраняют вот такие рожи. Ты не психуй, сядь, я ведь еще не все сказал.

– А что еще-то может быть? – Новоселов повернул стул и уселся, схватившись за спинку. – Ну, говори!

– Так вот, это клуб для богатых: огромная бильярдная, ресторан со сценой, где проходят представления. А потом… эти богатые берут этих девиц и уходят с ними в номера. В каждом номере ванная…

– Какие такие номера?

– А где их трахают, потому что они, те, что на сцене раздеваются, по совместительству путаны.

Новоселов заскрипел зубами и так сжал спинку стула, что на руках побелели костяшки, словно боялся, что стул взбрыкнет и сбросит его.

– Если соврал, то я тебя! – Новоселов резко махнул рукой, будто рубанул шашкой.

– Ты мне друг, зачем я буду врать.

– Друг? Да ты мне хуже врага! Ты же меня без ножа зарезал. Как я Эльвире в глаза посмотрю, как скрою от нее. И напиться нельзя – обидится. Я посижу у тебя, оклемаюсь малехо.

– Сиди.

Новоселов просидел минуту – не больше и, отбросив в сторону стул, ушел. Прошагал через всю деревню, боясь одного, чтобы только кто-нибудь не остановил, не заговорил, ненароком не затронул его. Ибо боль, обида кипели в нем, искали выхода.

Слава богу, пронесло, деревня как вымерла. И Новоселову казалось, что деревня затаилась, огорошенная новостью, которую он узнал, и лишь испуганно пялилась на него широко распахнутыми глазами-окнами. Теперь все услышанное и увиденное Новоселов связывал с тем, что сказал ему Смольников. Вот сидоровская шавка, всегда с каким-то остервенением бросающаяся на прохожих, на этот раз смерила его равнодушным взглядом и, закрыв глаза, положила морду на вытянутые лапы. Правильно! Зачем ей лаять на мужика, у которого дочь путана. Придумали слово – звучит как царевна Несмеяна, а на самом деле просто шлюха. Это слово с новой силой ударило его по больному месту, Новоселов даже остановился на мгновение, массируя рукой сердце и жадно вдыхая воздух. Не верилось Новоселову, не верилось и все, а, вернее, не хотелось верить. Мария и шлюха – эти слова никак не соединялись, за каждым стоял свой образ. Мария – чистая, веселая девчонка, его дочь. Шлюха – мерзкая тварь, торгующая телом. Нет, эти два слова никак нельзя было совместить.

От последнего дома Новоселов спустился по косогору и пошел к старице, ему надо было некоторое время побыть одному, успокоиться, прежде чем он предстанет перед Эльвирой. Вдоль всей изгороди, огораживающей капустное поле, сидели вороны. Увидев Новоселова, ближайшая к нему ворона истошно закричала, словно говорила остальным, смотрите, кто идет, у него дочь… Ее крик подхватила следующая, потом третья… и так кричали поочередно, а последняя ворона, уже возле самой старицы, так крикнула, что чуть не свалилась с жерди, и заполошенно захлопала крыльями…

Подошел к старице, измазав ботинки в иле, и долго остужал лицо, набирая пригоршнями прохладную воду.

Корова на той стороне – через старицу был брод – долго глядела на него добрыми, жалеющими глазами, а потом протяжно затянула: мму-у-у, словно говорила: «Мучайся, мучайся…»

И даже усиливающийся ветер не вытерпел, поднял какую-то щепку и бросил в спину Новоселову…

А старица, то ли от ветра, то ли сопереживая Новоселову, пошла рябью, ощетинилась, изменила цвет. Старица! Они любили ходить сюда с Марией. По весне рыбачили, потом чуть позднее переплывали на лодке или перебродили на остров за диким луком, были на острове и черемуха, и красная смородина, в самом углу, в ельнике – черная.

Мария в школе с мальчиками не дружила, хотя была красивой, стройной, и на танцах все парни толпились возле нее. Если провожали, то группой, самое малое – двое-трое и никогда – один. Новоселов не уверен, целовалась ли она с каким-нибудь мальчиком, и вдруг такое. Нет, надо ехать в Москву, увидеть самому – спутал Смольников Марию с похожей девушкой, спутал. Надо ехать, обязательно ехать, увидеть Марию, поговорить с ней.

Осталось найти денег на дорогу. Выход напрашивался один: попросить в долг у Смольникова.

Смольников просьбе Новоселова не удивился, впечатление было такое, что он ждал этого:

– А зачем тебе лезть в долги? Ты вот поторопился, убежал, а я тебе одно дельце предложить хотел. Хабибулин заболел, а мне нужен напарник. Слетаем в Москву, заберем товар и обратно. За твою помощь оплачиваю проезд и сверху накину. Согласен?

Новоселов молча кивнул, лучшего не надо было и желать.

– Эльвира-то отпустит?

– Отпустит. Скажу, есть возможность проведать Марию.

– Тогда готовься, через день вылетаем.

Уже в самолете, прислонившись лбом к холодному иллюминатору, Новоселов подумал, что нехорошо, ох, нехорошо, прилететь тайком и подсматривать за дочерью. Хорошо бы завалиться прямо к ней, сидеть, смотреть, как она ест ватрушки, испеченные Эльвирой, и отвечать на вопросы о доме, о деревенской жизни…

Да вот нет адреса, все до востребования да до востребования. Потому, наверно, и не давала адреса, что… Нет, не может быть.

«Не думать об этом, не думать, иначе сойдешь с ума», – уговаривал себя Новоселов, стараясь заставить себя думать о другом, но мысли непременно возвращались к Марии, единственной дочери, кровинушке, наследнице его рода…

Когда самолет приземлился в Домодедово, и Новоселов ступил на московскую землю, первой его мыслью было – где-то рядом, не зная о его приезде, Мария.

Брат Смольникова, Виктор, жил в новом микрорайоне, в двухкомнатной квартире. Новоселов и Виктор с детства знали друг друга, и потому не было той неловкости, которая бывает между только встретившимися людьми. Виктор познакомил с женой, вялой, блеклой женщиной, блеклость ее бросалась в глаза из-за яркого халата.

За столом разговор повели о деревне, и Виктор неожиданно спросил:

– Николай, а чем твоя дочка занимается, взрослая уже поди?

Вопрос застал Новоселова врасплох, но выручил Смольников. Не раздумывая, словно заранее предвидел такой вопрос, ответил:

– Она у него в Ленинграде учится. – И тут же перевел разговор на другое.

Когда на несколько минут остались за столом одни, Виктор с женой были на кухне, Новоселов шепнул:

– Скажи ему насчет этого дома, ну где все это гадье собирается.

– Ты что, офонарел? – сказал Смольников. – Сам-то подумай, приехали женатые, солидные деревенские мужики и сразу, от порога – подавай нам стриптиз. Погоди день-два.

Ждать пришлось не день, и не два, а несколько, все они прошли для Новоселова одинаково. Днем таскался с сумками за Смольниковым, вечером ему же помогал укладывать, перетаривать принесенное за день.

То ли от долгого ожидания, то ли от толчеи в городе, от мелькания перед глазами машин, людей, то ли еще от чего, но Новоселова охватило какое-то тупое безразличие. Так, видимо, приговоренный к смерти, не зная точной даты казни, устает бояться и впадает в апатию.

И вот, когда сумки, тюки были упакованы, Смольников сказал:

– Все, сегодня идем в клуб.

И Новоселов не сразу понял, так как его понятие «клуб» разнилось с тем клубом, куда они должны были идти. Как все перевернуто, перемешано, если одни и те же слова могут обозначать и светлое, и мерзость.

Поехали. Новоселову казалось, что он отличит это здание среди тысяч других, но остановились возле обыкновенного дома, каких в Москве много. Но уже у входа их остановили двое рослых парней, и Виктор сказал:

– Эти со мной, братья из деревни. Шеф знает.

– Ну покажи им, покажи, только после им на своих баб будет тошно смотреть, – засмеялся один из охранников, но второй успокоил:

– Ничего, мужики, в темноте все бабы одинаковы. А посмотреть есть на что, телки первого сорта.

Еще когда ехали в метро, и здесь в небольшой каморке Виктора, Новоселов думал одно: «Зачем я еду, зачем я здесь? Да, я хотел увидеть Марию, но не хотел, чтобы она была здесь. И вообще, не надо было мне сюда приезжать, то, что я делаю – подлость…» И думая так, он продолжал сидеть и ждать. И почти не слышал наставлений Смольникова, который говорил:

– Ты, Коля, что ни увидишь – молчи. Не поднимай шума, не кричи. Во-первых, брата подведешь – его мигом отсюда турнут, во-вторых, эти мордовороты, если представление сорвем, нам кости переломают. И, в-третьих, дочери можешь навредить, у них тут такая дисциплина, рабыни и то лучше жили. Так что смотри, не подведи.

Там, внизу, слышались музыка, смех.

Но вот музыка стихла – разбитная, блатная музыка. И зазвучала другая, завораживающая, и нежный голос певицы запел на иностранном языке, конечно же, о любви. И на сцене появились девушки в длинных пушистых одеяниях, похожих на розовые облака, казалось, эти облака и внесли девушек, и как ни был напряжен Новоселов, он невольно подумал – как ангелы. Но вот розовые облака стали отставать, оседать на пол, и девушки вышли, выплыли, словно из пены, почти раздетые – уж больно мало было материи затрачено на плавки и на бюстгальтера…

– Вон, смотри, – шепнул Смольников, – Мария! Вторая слева.

Да Новоселов уже и сам увидел дочь, и вглядывался в ее лицо, выискивая следы тяжелых переживаний, следы испуга, стыда. Нет, лицо дочери улыбалось, вот Мария заученным движением скинула бюстгальтер и бросила его в зал, к пирующим, жирующим. Новоселов проследил за полетом бюстгальтера и не поверил глазам – в зале сидели и женщины. Это что же за монстры такие? Ужаснулся он: сидеть и смотреть, как другие женщины бесстыдно оголяются, смотреть, как через некоторое время их поведут в номера, а потом поведут этих – поганых, чавкающих в зале…

Между тем в зал полетели и плавки, и Мария стояла на сцене в чем мать родила…

Новоселов, понурив голову, вышел из каморки. Смольников последовал за ним, с сожалением оглядываясь на сцену.

Все! Рухнула последняя надежда. Новоселов думал, что ее заставляют, распинают на сцене, что она страдает, а она вышла с веселой улыбкой, словно в сельском клубе петь озорные частушки. Все – у него нет больше дочери!..

Когда заявился домой, Эльвира Петровна ахнула:

– Коля, ты что, заболел? Худущий какой, и глаза ввалились. Да что с тобой?

– Да не спал две ночи, сутки в Москве, в аэропорту просидели, да еще ночь в райцентре «Зарю» ждал. А что худой, так с утра до вечера, как савраска, за Смольниковым по Москве скакал. А Марию я так и не нашел, там этих студий, театров… Ничего, на следующий год сама приедет.

Вроде вывернулся. А хотелось грохнуться на пол, уткнуться жене в колени и разреветься, как в детстве. Но приходилось нести боль одному. Нести осторожно, не расплескивая, чтобы не обжечь болью и Эльвиру.

Нет, пусть у него выгорит все внутри, Эльвире он ничего не скажет!

А Эльвира Петровна, поверив рассказу мужа о двух бессонных ночах и беготне по Москве, больше никаких вопросов не задавала и больше к нему особо не приглядывалась.

А на работе, Новоселов трудился в ремонтных мастерских, заметили за ним такую странность: делая что-то, вдруг замрет, уставившись в одну точку, и может так, не двигаясь, стоять или сидеть, пока не окликнешь. Да он с первого раза и не услышит, иногда кричать надо, чтоб очнулся.

А поздней осенью, когда осень только дома на календарном листке, а во дворе настоящая зима: встала река и морозы под сорок, в мастерские неожиданно заявился Смольников и весело крикнул:

– Пламенный привет бывшим гегемонам от коммерческих деятелей.

Был он в кожаной меховой куртке, норковой шапке и вид имел представительный. Поручковался со всеми, вступив в веселую перепалку. Ему – как дела, торгаш? Он в ответ – все прекрасно, голожопые пролетарии… Последним, с кем поручковался, был Новоселов, стиснув ему руку, Смольников прошептал:

– Был недавно в Москве, видел Марию. Пошли, поговорим. Дома никого.

Напоминание о дочери бросило Новоселова в жар, и, когда вышли из мастерских, он набрал горсть снега и растер им лицо.

При встрече с ними молодые восхищенно оглядывали Смольникова, старые, видимо, принимая за начальника, здоровались, почтительно склоняя голову.

Новоселов не вытерпел, зло крикнул проходившей бабке:

– Пантелеевна, ты что кланяешься, разве не видишь, кто это? Алексея не узнала?

– Узнала, Коля, и вижу, потому и кланяюсь.

– Что видишь?

– А то. Рожа гладкая, сытая, да и одежа… А день-то ноне рабочий, ты вон в телогрейке, – разговорилась бабка, – у нас ведь в рабочее время кто вот так, руки в брюки, хер в карман, ходит? Начальники. Думаю, вдруг и Алексей каким-нибудь начальником сделался, больно много их при новой власти развелось. Не покланяюсь, так он мне или пенсию не выдаст, или вообще из дому выгонит. Как тут не кланяться, да тут собаке покланяешься, лишь бы не кусала. А по телевизору, я его к соседу, Витьке Вертлявому, хожу смотреть, хожу редко, когда сам-то тверезый, так по телевизору все о свободе, да о свободе. Да кака это свобода – хоть сейчас в прорубь головой. Эх! – бабка махнула рукой и засеменила дальше.

– Тяжело старым людям, особенно одиноким, – вздохнул, глядя вслед бабке, Смольников. – Все, что работяги за семьдесят лет по крохам собрали – бесплатное образование, медицина, нормальная пенсия, а, главное, уверенность в завтрашнем дне, – все разом отобрали. А как вернуть? Вопрос.

Они подошли к дому и только толкнули калитку, как к ним с громким лаем кинулась огромная собака, но тут же виновато завиляла хвостом.

– Стареешь, Тобик, стареешь, раньше за километр своих чуял. Так и мы, туркаемся, туркаемся, а потом… – Смольников поднялся на крыльцо и уже там докончил: – Тобику повезло, его не выкинут на улицу, умрет сытый и в своей конуре, а человек – кому он нынче нужен под старость? Государству? Да государство, наоборот, последние портки снимет. Демократия.

Вошли в дом, и Смольников, скинув куртку и шапку, быстро достал бутылку водки, нарезал сала, принес соленых огурцов, грибов, хлеб. Разлил.

– Давай за встречу.

– Давай, – Новоселов рад был водке, надо было чем-нибудь сбить то волнение, напряжение, которое возникло внутри при упоминании о Марии.

– Ух, хорошо пошла. Я раньше все по импортному вину ударял, а потом понял, лучше нашей водки пойла нет. Вот пиво у них бутылочное ничего…

– Что сказать-то хотел, говори, – Новоселов ткнул вилкой кусочек сала и стал вертеть его перед собой.

– Видел я Марию там, в клубе. Встретились случайно. Спустился я сверху, от брата, пивка в баре взять, и тут Мария, увидела меня, покраснела до слез – поняла, что я все знаю. Ну поздоровались. Первым делом она попросила, чтобы я вам ничего не говорил. Ну а потом, как вы живете, как ваше здоровье. Долго говорить было нельзя, эти рожи сутенерские уже коситься начали. Она и спрашивает, где я остановился, когда уезжаю и не возьму ли небольшую посылочку, вам, значит. Я предложил встретиться на нейтральной территории, обговорили, где, в какое время, и разошлись. Короче, передала она при следующей встрече пакет, – Смольников вышел в соседнюю комнату и вернулся с чемоданом, положил его на табурет и достал пакет – что-то завернутое в газету и перевязанное бинтом. – Вот, бери.

– Ты что, издеваешься? – прохрипел Новоселов. – Какая, к черту, посылочка. Я знать ее не хочу. Нет у меня дочери, и некому мне посылки слать. Поедешь в Москву, отдашь обратно.

– Ну уж хер-то! Я тебе привез, а дальше сам думай, что с ней делать. Да ты, прежде чем отказаться, сначала открой ее, дурень. Открой. Не хочешь, я сам открою, мне Мария сказала, что там, – Смольников сдернул бинт и быстро развернул газету, и показалось содержимое – деньги, много денег.

– Видал?

– Ты сам-то представляешь, что привез? – зло спросил Новоселов, вскакивая со стула.

– Деньги, деньги тебе привез! – начал злиться и Смольников.

– Деньги… Это грязные, сволочные деньги, да им место в печке, и то дома вонять будет.

Смольников неторопливо завернул деньги в газету, натянул на пакет петлю из бинта и уж потом сказал:

– Можно, конечно, и сжечь. Но и она их не на дороге нашла… Ты ведь не знаешь, что у Марии на душе. А я видел ее глаза, переживает девка. Съезди к ней, поговори. Зря ты в тот раз этого не сделал. А деньги забирай и вали отсюда. Не возьмешь, скажу Зойке, откуда эти деньги.

Зойка, сестра Смольникова, была известной сплетницей, сказать ей, значило сказать всей деревне.

Новоселов сунул пакет за пазуху, рванулся к двери.

Дома сунул деньги подальше. Когда приедет эта, он бросит их в ее бесстыжую рожу. А сам к этим деньгам даже не притронется, ни рубля не возьмет, если даже умирать будет с голоду.

Затихшая было боль в душе, после разговора со Смольниковым, напомнила о себе вновь, все думы Новоселова были о Марии, хотя в мыслях он ее называл «эта». Вот эта, мол, приедет, вот эта еще покается…

Но вскоре мысли о Марии отошли на второй план – Эльвире Петровне стало хуже.

Чтобы не мотаться с женой, Новоселов сам съездил в райцентр. В районной больнице сказали: вези в город, мы тут ничем не поможем.

И снова сборы в дорогу, хорошо у Смольникова связи, хоть с билетами на самолет не было проблемы, а то неизвестно, сколько бы прождали в райцентре.

В городе жену продержали в больнице дней десять, брали анализы, что-то кололи. Потом Новоселова позвали к заведующей, и та сказала, что надежды на выздоровление нет. «Мы бессильны, вам бы отвезти ее за границу. Наш главный хирург проходит в тамошней клинике стажировку, вчера звонил, мы спросили насчет вашей жены, они согласны ее принять, но понадобится определенная сумма, на дорогу и на операцию. Сто процентов гарантии дать нельзя, но надежда есть…»

Новоселов выслушал все это молча, не изменившись в лице, и спросил, какая, мол, сумма. Та сказала, конечно, в долларах. И Новоселов еще в кабинете заведующей начал переводить эту сумму в рубли, но сбился. Не смог сосчитать и во дворе больницы, и в автобусе, все никак не мог сосредоточиться, выходили то миллионы, то миллиарды. И только в гостинице с карандашом в руке наконец-то вывел нужную сумму. И словно гвоздь в гроб жены вогнал. Потому что таких денег, продай он даже дом, ему было не собрать.

Новоселов то сидел, стиснув ладонями голову, то вскакивал и начинал метаться по комнате – он был на грани отчаяния, когда вспомнил о деньгах Марии. Есть деньги, есть!

Надо завтра же вылететь за ними. Как он забыл о них! Новоселов чувствовал себя так, словно жена уже выздоровела и все неприятности позади. И вдруг его лицо, потеряв улыбку, закаменело в гримасе – ведь это же грязные сволочные деньги. «Грязные, грязные», – повторял он, будто убеждал самого себя.

Новоселов понимал, что эти деньги – единственное, что еще может помочь жене. Но взять их, значит, по мнению Новоселова, согласиться с той жизнью, которую вела дочь, согласиться с тем, что она стала шлюхой…

После бессонной ночи, как бы итогом его ночных размышлений, итогом страдания от неразрешимости вопроса, явилась фраза, которую он воскликнул, подняв руки:

– Боже, да лучше бы этих денег не было!

При очередном посещении больницы его снова пригласили к заведующей, и та спросила, имеется ли у Новоселова надлежащая сумма. И получив категорическое «Нет!» – сказала:

– Через два дня мы вашу жену выписываем. Помочь ей может только чудо.

Через два дня Новоселов – на него страшно было смотреть, он сильно похудел, поседел, глаза ввалились и имели лихорадочный блеск – заехал за женой на такси, и они сразу же из больницы отправились в аэропорт.

И потекли дни. Эльвире Петровне становилось все хуже и хуже, она передвигалась с трудом. А вскоре могла подняться с кровати только с чужой помощью.

Когда ей стало совсем плохо, и она уже не вставала с кровати, приехала Мария. Новоселов, увидев входившую, сначала принял ее за медсестру, которая приходила делать обезболивающие уколы. Но тут же узнал, кто. Узнал и не двинулся с места. Сколько раз он представлял, как бросит дочери в лицо деньги и вытолкает ее из дома, но сейчас продолжал равнодушно сидеть, словно Мария давно жила с ними и выходила во двор за какой-нибудь надобностью.

– Здравствуй, папа, – дочь скинула шубку и прошла в комнату к матери.

«Смольников, – вяло подумал Новоселов, – он растрепался. И что суется человек?»

С самого приезда Марии между Новоселовым и дочерью сложились особые отношения, они ни о чем не говорили, лишь по необходимости перебрасывались отдельными фразами.

По поведению Марии Новоселов понял, что Смольников проговорился про его посещение клуба в Москве. Да это и к лучшему. Не надо было выяснять отношения.

Когда Эльвире Петровне уже стало трудно говорить, она попросила дочь и мужа подойти к ней поближе:

– Не знаю, какая кошка между вами пробежала… Да вы и не скажете… Чую только нехорошее… так вот… перед самой смертью моей… тут вот и помиритесь…

– Да мы и не ругались, – притронулся Новоселов до жениной руки.

– Не обманывай меня…

– Ну хорошо, считай, что мы помирились. Правда, Мария?

– Помирились мы, мама.

– Ну и слава богу… помните… смертью моей мир ваш скреплен… – Эльвира Петровна устало закрыла глаза.

К утру ее не стало.

На похоронах Мария зашлась в рыданиях, а Новоселов не пролил ни слезинки, он словно закаменел. И после, на поминках, сидел, никого не видя и не слыша…

А когда все разошлись, достал сверток с деньгами, бросил на пол:

– Забери свои грязные деньги.

– Грязные?… – Мария глянула на отца опухшими от слез глазами. – Ах какие мы чистюли, замараться боимся. Да это вы, отцы, виноваты, что ворье захватило в стране власть, богатеет, а честные люди разоряются. Вы виноваты, что у нас нет денег на лечение, нет денег даже выехать из деревни, а эти скоты отдыхают в Ницце и на Канарских островах. Виноваты в том, что ваши дети не могут так жить, и вынуждены или воровать, или идти в проститутки. Виноваты, потому что спокойно смотрите на это и молчите, как бараны. Да, меня не приняли в институт, потому что я не раздвинула ноги перед гадом из приемной комиссии. И тут появились добрые дяди, сказали, что они из театральной студии, и пригласили к себе, и увезли прямо из коридора института… И насиловали потом неделю, насиловали и фотографировали. А потом сказали, что если я откажусь на них работать, они покажут эти фотографии вам. А если это не подействует, то убьют вас… Ваших детей насилуют, а вы только делаете, что морализируете, а их надо давить, давить, давить, как тараканов, давить… – Мария разрыдалась и выбежала в соседнюю комнату.

Новоселову хотелось пойти к дочери, обнять ее, успокоить, но он не тронулся с места.

Утром Мария – оба так и не уснули – в шубке, с сумкой через плечо вошла в комнату:

– Я ухожу. Прощай, папа!

Новоселов поднял голову, тихо сказал:

– Прощай, дочка!

А к обеду в деревню въехала машина, в которой сидели трое рослых крепких парней, все коротко острижены, все в черных кожаных куртках.

Первым, кого они встретили, была бабка Кузьмичиха, вот ее парни и попросили показать дом Новоселовых. И Кузьмичиха обстоятельно рассказала, что дом Новоселовых стоит возле клуба, «вон, где красный флаг, флаг-то вывешивает завклубом, а вроде не коммунист был, а пятый дом от клуба их будет», что у Новоселовых горе, умерла жена, что на похороны приехала Мария, дочка, она у них артистка…

При этих словах парни хохотнули:

– Точно, артистка.

– Так вы ее знаете, поди, и сами артисты? – Кузьмичиха нагнулась, держась за поясницу, чтобы получше разглядеть сидевших в машине, может, видела по телевизору. Но парни были похожи друг на друга, как инкубаторские, и даже как-то не запоминались.

– Артисты, бабуля, артисты, да еще какие, – ответил тот, что сидел за рулем, и машина сорвалась с места, обдав Кузьмичиху снежной пылью.

Но в дом Новоселовых парни так и не вошли. В сенях им дорогу преградил хозяин. Он висел, чуть не доставая ногами пола, и словно дразнился посиневшим языком.

Парни не стали ни доставать его из петли, ни говорить кому-либо об увиденном. Лишь догнав Кузьмичиху, спросили у нее, есть ли у Новоселовых родня. Кузьмичиха в ответ развела руками:

– Нету, милые, нету. Новоселовские мужики особенные, своих, деревенских, в жены не брали. Наособицу жили, наособицу… – Кузьмичиха поговорила бы еще, но машина уже отъехала.

В райцентре парни, совсем случайно, заметили Смольникова, завлекли обманом в машину и увезли в лес. И долго пытали, надеясь узнать, где скрывается Мария. Смольников и рад бы был сказать, но он ничего не знал, потому и остался лежать в лесу с проломленной головой.

А Мария?

След ее затерялся. Велика Сибирь-матушка!

Книга жизни

Деревушка Боровая, что выстроила избушки в ряд на крутом берегу реки, ничем особенным похвастаться не могла. Стоял, правда, возле клуба памятник Семену Китаеву. Командиру красного отряда, что храбро сражался против колчаковцев, но в наше время герои гражданской войны как бы в опале, да и исчезли пионеры, что прежде в майские и ноябрьские праздники застывали возле памятника в почетном карауле. И потому самой заметной личностью, достопримечательностью села была перешагнувшая девяностолетний рубеж предсказательница и знахарка бабка Фаина. Вот она-то, когда на пригорках стаял снег и от нагретых солнцем домов запахло тем особым весенним запахом, сказала, сидя на лавочке, собравшимся бабам:

– Беда идет на деревню, а с какой стороны – не ведаю. Но большая беда будет, ох, большая… Пошто Господь не дал умереть раньше…

Бабы тут же разнесли ее слова по деревне, но односельчане отнеслись к этой новости спокойно, никто не заохал, не стал гадать, откуда может беда нагрянуть, выслушали и все, хотя бабка Фаина славилась точностью предсказаний. Общее настроение, пожалуй, выразила Ульяна Хорошева:

– Да какая беда может навалиться? Хуже той, что принесла в деревню новая власть, уже не будет.

Действительно, до предсказаний ли было деревне, скоро пахать, сеять, а нет запчастей для ремонта тракторов, нет дизтоплива, кончились корма…

Вспомнили о бабкиных словах, когда в своем доме сгорели супруги Клепиковы, но это мог предсказать каждый – Клепиковы пили, не просыхая. Вспомнили и тут же забыли, не до этого было. Дождь, потушивший остатки клепиковского дома, останавливаться не собирался, а лил и лил. К вечеру вроде утихал, но за ночь ветер опять подгонял тучи, и все начиналось по новой…

Прошел месяц, а дождь не переставал. В домах все отсырело, хотя по разу в день топили печи. Огороды напоминали болото, а небольшое озерцо, что лежало в низине за деревней, стремительно увеличивалось в размерах и уже начало заливать усадьбы, что на задах полого спускались к низине. Окружило озеро и стоящее на взгорке кладбище. Завклубом Иван Копылов предложил рыть канал, чтобы спустить воду из озера в реку, – огород Копылова затопило почти полностью. Мужики послушали, прикинули. Говоров даже шагами измерил расстояние от озера до реки, и решили: без экскаватора канал не осилить. Но так как своего не было, а из райцентра не пригонишь – снесло мост через речку Татарку, – то разговоры о канале так и остались разговорами.

В деревне все чаще вспоминали предсказание бабки Фаины, все чаще говорили о голодной зиме, хотя оптимисты утверждали, что если дождь перестанет, то картошка еще, может, и вырастет, но вскоре замолчали и они.

И вот, когда отчаявшаяся деревня потеряла всякую надежду, дождь перестал, небо впервые обрадовало голубизной, солнце обрушило такое тепло, словно пыталось наверстать упущенное. И люди наконец-то уснули спокойно…

А ночью озеро столкнуло деревню в реку. Погибли все. Осталось деревенских только три человека: Григорий Дудкин, прозванный летописцем, так как много лет писал историю села (он в момент трагедии лечился в районной больнице), Алексей Бусоргин служил в армии, и в техникуме училась Лена Суханова.

Дудкин поселился в соседней деревне, а летом неизменно жил в небольшой избушке рядом с тем местом, где стояла Боровая. Алексей после службы уехал в город, в котором училась Лена, поступил работать на завод, а через год они поженились. Когда брали отпуск, обязательно приезжали к Дудкину, по словам старика, единственному родственнику, – для убедительности он клал руку на летопись, мол, все в деревне в той или иной мере были родственниками. Шли вместе с Дудкиным к большому деревянному кресту, воздвигнутому на берегу реки, а на нем поименный перечень всех погибших…

– Никого не забыл, – говорил Дудкин, проводя рукой по фамилиям на кресте. – Настюшке-то нашей всего неделя была, день прошел, как их с матерью Васятка из больницы на моторке привез… Эх, жизнь! Виктор Заусаев Афганистан прошел, дважды ранен…

Старик мог говорить о погибших часами. Дни, проведенные у него в избушке, были заполнены воспоминаниями об односельчанах.

Однажды Алексей получил от Дудкина телеграмму с просьбой срочно приехать. Раздумывать не стал, Лена осталась дома с детьми, а он выехал в тот же день.

Дудкин лежал в больнице. Через силу улыбнулся вошедшему в палату Алексею: «Здравствуй, Леша. Спасибо, что приехал. Умираю я. Умер бы уже, да тебя ждал. Летопись передать надо». Говорил он тяжело, с перерывами, хватая воздух широко открытым беззубым ртом.

– Да что ты, дядя Гриша, тебе еще жить да жить, – начал было Алексей, глядя на осунувшееся лицо старика, но тот перебил:

– Да отжил я свое, хотя еще бы немножко не помешало. Давай о деле поговорим. Летопись в тумбочке лежит, возьми, почитай. Приходи утром. Чую, не доживу до завтрашнего вечера. Апельсины забери, ничего нутро не принимает… Хотя ладно, оставь. Мужики придут, угощу. Целый день во дворе сидят, теплая нынче осень…

Алексей достал из тумбочки большую, размером с гроссбух, толстенную книгу.

Как он мечтал в детстве заглянуть в нее, прочитать, что же там написал про деревню дядя Гриша! И вот летопись у него в руках.

– Утром буду. Может, все же принести чего?

– Спасибо, Леша. На этом свете мне уже ничего не надо. Ну, а на том, что заслужил, то и получу. Иди, нечего меня караулить.

По дороге в гостиницу Алексей зашел в столовую. Все с удивлением глянули на лежащую на краю стола огромную книгу. А Алексей, не замечая любопытных взглядов, думал о Дудкине. С его уходом у них с Леной не останется ни одного близкого человека. И ужасом наполнялась душа от этой мысли.

Гостиница была полупустая. Бусоргин один занимал двухместный номер, и ему никто не мешал. Хоть Дудкин и просил его прочитать последние страницы, все равно Алексей начал с первой – не все подряд, а так, перескакивая.

«20 сентября 1946 года. Вернулся с фронта Суханов Иван, добивал на Украине бандеровцев, имеет медали и два ордена Красной Звезды. Из двадцати ушедших на войну вернулось четверо, из них два инвалида…»

Алексей хорошо помнил Суханова дядю Ваню, Ленкиного деда. Высокий, статный, он раз в год, в День Победы надевал китель с наградами, и бабушка Алексея говорила:

– Вернулся Иван, бабы с ума по нему сходили, а женился на некрасивой Марье. Любовь зла, – и тяжело вздыхала. Долгое время Суханов был председателем колхоза.

«1967 год, октябрь. В деревне сразу две свадьбы. Николай Семенов взял в жены Нину Смольникову, гуляла вся деревня, драк не было. А вот на свадьбе Гены Бусоргина с Олей Китаевой братья Говорины напали на жениха. Не мог простить младший Говорин, Сашка, что Оля предпочла не его. Жених неделю ходил с синяком под глазом. Говориным досталось больше – постарались и сам жених, и Ольгины братья…»

Алексей с запоздалым раскаянием подумал, что никогда не спрашивал у матери и отца, как они поженились, как жили до этого, все казалось простым и само собой разумеющимся, а тут такое…

Он читал о тех, кого знал уже постаревшими, и поражался их поступкам в юности. Дудкин никого не забыл, всем отвел место в летописи, описывая как добрые дела, так и плохие, причем просто констатировал события, не давая им никаких оценок. Уже далеко за полночь Алексей перелистнул книгу поближе к концу.

«20 ноября вернулся после службы в десантных войсках Дмитрий Слепченко. Возмужал, раздался в плечах, на груди медаль «За отвагу». Полгода пробыл в Чечне. Счастлива будет та, кому он достанется…»

«Молодец, Митька», – невольно подумал Алексей, хотя уже понял: не мог Слепченко служить в десантных войсках, потому как погиб вместе со всей деревней, когда был еще школьником. Алексей стал листать назад – да, вот написано о продолжительных дождях, о разлившемся озере, о затопленных огородах, обо всем подробно на нескольких страницах, но о гибели деревни ни слова. Вместо этого рассказано, как Копылов долго уговаривал односельчан рыть канал лопатами, как, не добившись их согласия, начал копать один, как мужики все же поддержали его, прорыли канал и спустили воду из озера в реку… А дальше!

Дальше погибшие люди в летописи Дудкина продолжали жить полноценной жизнью, влюблялись, женились, рожали детей и умирали, работали и справляли праздники, дрались, встречали и провожали близких…

Алексей прочитал все это на одном дыхании и перевернул последнюю страницу, когда уже начало светать. Долго сидел, думал, а как бы на самом деле сложилась жизнь у его родителей, у других погибших, останься они в живых. Хотя знал, что теперь невольно будет представлять жизнь деревни так, как она описана в летописи Дудкина.

Утром, прихватив летопись, забежал в столовую, а уже оттуда в больницу. Дудкин в палате был один, лицо у него еще больше осунулось, но спросил бодро:

– Прочитал?

– Знаешь, дядя Гриша, – замямлил Алексей, не желая обижать старика, – это ведь не выдуманные герои, а настоящие люди, и они… умерли. Ты же сам поставил крест с их именами. И потом, возможно, выдумывая несостоявшуюся жизнь, мы делаем по отношению к умершим что-то нехорошее…

– Крест поставил – это точно. Для живых поставил, чтоб остановились, помянули, задумались. А насчет того, что я написал – плохо это или хорошо – тут с какой стороны посмотреть. В жизни как: иной живет, а никому не нужен, такой уж уродился, с поганой душой, никто про него доброго слова не скажет, – Дудкин помолчал, похватал воздух, и продолжил: – Такой уже при жизни мертвец, и неважно, кем работает, какую должность занимает, пусть хоть президент. А другой и после смерти жив, потому как по-доброму помнят. И мы свою деревню, односельчан помним, и пока я о ней пишу, пока помню – деревня живет, – старик устало закрыл глаза.

Алексею показалось, что Дудкин не дышит. Он осторожно коснулся его высохшей руки.

– Да живой я еще, – успокоил старик, – устал только. Ты говори.

– Хорошо, а вот почему ты написал, что Серега Орлов перевернулся с трактором и погиб? Может, он лет до семидесяти бы дожил, а то и более, дед-то у него почти до девяноста лет в колхозе работал.

– Почему? Да потому что он перед нашей Танькой форсил, все норовил мимо дома на «Беларуське» промчаться, и почти всегда пьяный, а там такой склон, нормальные-то мужики в объезд обходили, помнишь? Я лишнего ничего не писал, сказочную страну не выдумывал… Так что забирай книгу, у тебя дети растут, нельзя, чтоб они без малой родины были, вырастут, прочитают и уже не так одиноки будут, вон сколько за ними… Вроде как опора в жизни. Теперь о другом. Деньги на похороны в тумбочке, сейчас сразу и возьмешь, гроб я заказал, недалеко от столовки столярка, скажешь, для Дудкина…

– Да ты, дядя Гриша, еще поживешь, ребятишек своих привезу показать…

– Не увижу я их, хотя страсть как хотелось. Ведь наши, деревенские. Я, Леша, умру сегодня. Как солнышко закатится, так умру. Давно пора к Ольге да ребятам, как их не стало, вроде и не жил, так, занимал место. Уф-ф, сил говорить больше нету… Ты, если не торопишься, побудь со мной. Все не чужой, вроде как среди родных помру… Страшно жить без близких людей, а умирать в одиночестве – страшней.

Дудкин, как и говорил, умер сразу же после заката солнца. Сжал на мгновение окрепшими пальцами руку Алексея и ушел.

Вернувшись после похорон в город, Алексей вручил книгу Лене, и она каждый день после работы садилась читать, не отрываясь до полуночи. И разговоров у Бусоргиных о родной деревне было много. Но постепенно повседневные заботы, болезнь сына отодвинули летопись на задний план.

Где-то под Новый год Алексей достал книгу, долго сидел, положив на нее ладонь, потом открыл на той странице, на которой закончил писать Дудкин, и, чуть отступив, вывел:

«Хоронила Дудкина Григория Ивановича вся деревня, от мала до велика. На поминках Завьялов напился и начал петь песни…»

Деревня продолжала жить.

Бабье лето

Начало сентября. Бабье лето.

Акулина уже с полчаса без движения стояла посреди двора.

Ни облачка. И чувствовалось, как приятно катиться солнцу по голубому-голубому небу. Катиться и одаривать, согревать всех последним летним теплом. И все замерло, разнежилось под его лучами. Кажется, даже Лена-река остановила нескончаемый бег или сделала свое движение невидимым, чтобы не мешать всеобщему состоянию тихой печали, грусти.

И шлепающий плицами белоснежный пароход совсем не лишний, он часть этой грусти, грусти о прошедшем.

Стайка школьниц, бегущих по улице, вдруг остановилась и замерла, глядя на белоснежный пароход.

И Акулина вспомнила себя такой же девчонкой, на этой самой улице. Тогда ей казалось, что на белоснежном пароходе совсем другая жизнь, а пассажиров впереди ждет что-то необыкновенное, светлое.

Акулина уехала из деревни за счастьем на таком же пароходе. Да, видно, счастья на земле осталось мало, или села она не на тот пароход, но только до счастья так и не доехала.

Акулина смотрела на школьниц, на пароход и тихо плакала. Это были слезы по детству, которого не вернешь, по ненайденному счастью и почти прожитой жизни, слезы по умершей матери, которую она похоронила десять дней назад…

– Опять плачет, – неслышно вошла во двор соседка Вера. – Ты не плачь, а начинай картошку копать, пока такие денечки стоят. Огородище-то вон какой. А лень копать, продай так, на корню.

– Зачем? Мама садила, старалась, а я вот так… Нет, я сама выкопаю. Завтра и начну.

– Вот это правильно. Тете Зине на том свете приятно будет. А то расплакалась. Пошли, я тебе кино покажу, про любовь, Витька-то наш с женой развелся, сам на лесоучасток укатил, а видик нам оставил. Правда, всего одна кассета, но зато какой фильм. Пошли, поглядим, пока мой на работе.

Вера жила в том же доме, что и умершая мать Акулины, только в другой его половине. Дома – на два хозяина – сначала строили в селе для учителей, врачей. А в последние годы совхоз сооружал такие дома для всех.

Кино и в самом деле было про любовь, да еще про какую. Акулина видела порнографические фильмы, и всегда после них на душе оставался неприятный осадок, словно испачкалась обо что-то грязное, липкое. В этом фильме мужчина и женщина, немолодые, где-то за сорок, при каждом удобном случае занимались любовью. Занимались неистово, самозабвенно, принимали немыслимые, по мнению Акулины, позы… И в этот раз все происходящее на экране не вызывало у Акулины протеста. Любовь мужчины и женщины делало все чистым, они любили, а не делали обязательную работу…

Оказалось, и Вера думала точно так же. Когда фильм закончился, она сказала:

– Видела? Эх, вот так бы любиться с кем-нибудь, не думая ни о чем, не думая, хорошо это или плохо. Я фильм уже смотрела со своим. Так он только и увидел то, что они друг друга целуют. И ему загорелось, говорит, поцелуй мне. А я ему, сначала, мол, ты мне. Так он аж скривился. Нет, мол, сначала ты. Ну я его и послала… Он понять не может, что это они делали от сильной любви, а не ради интереса, не по жребию – кто первый. Да и не надо мне этого. А надо такой любви, чтоб обо всем забыть. Ты видела, только познакомились и такое. А я с Семеном месяц прожила и все стеснялась в руки взять. Какие-то мы зажатые. Да и вообще. Я недавно подумала: ну ладно, вышла бы не за Семена, а за Кольку Смольникова, или за Витьку Бердникова, или за кого другого. Я говорю про тех, кто по годам подходит. Ну и что? Ничего бы не изменилось. Понимаешь, было бы все то же. Ну раздвигала бы ноги под Колькой или под Витькой. Как подумала такое, аж страшно стало. Выходит, я всю жизнь так и прожила без любви.

Акулина молчала, именно сегодня, вспоминая прожитые годы, она думала что-то в этом роде.

– Конечно, можно сказать, что мы старухи, на следующий год по пятьдесят стукнет… Но ведь те, в фильме, тоже немолодые. Если бы повстречала такого, все бросила бы к черту… Вот сейчас вспоминаю, как все было. Ты уехала, остальные девчонки замуж повыскакивали. Я одна незамужняя осталась… И получилось, вроде я виновата, вроде как меня никто не берет… А то, что никого в деревне не было, чтоб вот так, как в омут головой… Нет, мать с утра до вечера трындила, смотри, останешься в старых девах… И вышла я замуж потому, что так надо, вроде как на работу поступила. Вот не нравится мне работа на почте, а работаю, потому что больше негде… в совхоз я не хочу, свой огород вот, – Вера провела ребром ладони по шее. – Неужели все так живут? Вот ты как со своим? Все-таки в городе…

Акулина скривилась:

– Не сыпь мне соль на раны.

– Вот видишь. А может, выдумали все про любовь? Хотя вон у Машки Саморцевой брат застрелился, когда его деваха за другого замуж вышла. А может, это и не любовь была, а дурь с его стороны. Я как замуж выскочила, так сразу все закрутилось, завертелось, хозяйство, дети… двадцать пять лет, как белка в колесе… А тут вроде как слетела с колеса или вынырнула откуда, и жизнь мне эта стала во, – Вера снова провела ребром ладони по шее. – Я тут все на много раз передумала. Думала, может, я сама виновата, что-то не так делаю, ну не делаю… веду себя… ну ты понимаешь. Нет, смотрю, и остальные так же. Ведь нам что было надо? Чтоб муж не пил и деньги домой носил, потом чтоб хозяйственный был… Вроде мы к ним на работу, а они к нам… Я все понимаю, баба создана богом, чтоб детей рожать. Это святое, без них вообще тоска. Но я-то не курица – снесла яйцо и рада. Не инкубатор. Я женщина! Лучше бы я по-прежнему крутилась в своем колесе и не думала об этом. А то нет мне, Аля, покоя… Жизнь к концу пошла… бабье лето, оно короткое. Неужели и дальше так? Так и доживу… ничего не хочется, все из рук валится. А вон и мой, – приподнимаясь, глянула в окно Вера. – Я недавно, ну как эта моча о любви мне в голову ударила, спросила его: «Любишь меня?» А Семен глаза выпучил и принюхиваться начал, ты что, мол, выпила где… Ох не знаю, не знаю.

В сенях раздались шаги. И Вера замолчала.

Акулина вернулась в свою ограду, но в дом не пошла, снова застыла, глядя на реку, на гору на той стороне, всю в желтых пятнах – осень уже начала пробовать свои краски…

Сразу после десятилетки Акулина уехала в Иркутск. С каким ожиданием счастья ехала она на пароходе и потом на поезде!..

Для начала (это она так думала и родственники, у которых остановилась, – что для начала) окончила курсы водителей троллейбусов. И так продолжала ездить до сих пор. Правильно говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное. В троллейбусном парке и мужа встретила. Подкинула ей судьба веселого симпатичного слесаря по прозвищу Три Ивана, так как звали его Иванов Иван Иванович. И сослуживцы не раз шутя спрашивали ее: «И как ты ухитряешься сразу с тремя жить?» В первые годы она отшучивалась, говорила, что ее на пятерых хватит (из скромной деревенской девчонки жизнь быстро превратила ее в шуструю деваху, спокойно чувствующую себя в мужском коллективе и имеющую про запас набор матерных слов). Потом начала отвечать, что муж и за одного-то Ивана не справляется. И спрашивающие понятно кивали головой. Потому что Иван с каждым годом пил все сильнее и сильнее, а в последнее время Акулина почти не видала его трезвым. Вот Вера жалится – прожила без любви, а, поглядеть, Семен всегда трезвый, вечно что-то по дому делает. Верке бы годок с Иваном пожить, может, и не стонала бы, что любви нет… Она, Акулина, жила и ни о какой любви не думала… Эти постоянные пьяные скандалы, секс – когда запах перегара отбивает всякую охоту этим заниматься… Нелюбимый муж, нелюбимая работа, и дома все приходилось делать самой… И так тридцать лет. И ведь вытерпела как-то. Может, благодаря двум дочкам-погодкам, слава богу, были зачаты, когда Иван еще пытался вести трезвую жизнь. Неужели все бабы живут вот так, по привычке?

А девчонкой сколько мечталось о чистой, взаимной любви, чтоб всю себя отдать, без остатка. Отдать. Кому? Сколько баб на свете переполнены невостребованной любовью… вот взять Веру, ей все завидуют, что такого мужа отхватила, а она… А может, Вера права, когда говорит, что мужики пошли холодные, как рыбы, сунут и думают, что это и есть любовь…

Акулина тяжело вздохнула, что за осень такая нынче, что всю душу ей растравила?

Нет, надо начинать копать картошку, а то от этих мыслей с ума сойдешь. Да и кто бы догадался, о чем она думает – стыдоба. Почти полвека прожила, а думы – о взаимной любви. Тут доски для гроба надо заказывать, а не о любви думать. Все, завтра с утра начинает копать, потом сразу продаст и надо быстро возвращаться в Иркутск, надевать семейный хомут и ни о чем не думать. Иначе хоть в петлю.

С непривычки – давно не копала – к вечеру заболела поясница, а не выкопала еще и треть поля.

– Что, согнулась? – крикнула с соседнего поля Вера. – И разогнуть вечером некому. Ничего, согнутой даже лучше, завтра будет удобней копать.

– И куда мама столько посадила? – вздохнула Акулина, поправляя тыльной стороной ладони волосы.

– Как куда? – отозвалась Вера. – Это деньги. Вот погоди, через день-два понаедут работяги с комбината. Для них триста-четыреста километров пустяк. Будут ходить по домам, скупать картошку. Сами и из подпола вытащат, сами и по мешкам растарят. Так что шевелись, копай. Тетя Зина обычно за два дня выкапывала, как с утра начнет, так до позднего вечера, а ведь семьдесят было. А ты еще молодуха. Так что не ленись. Только поменьше задом к дороге поворачивайся, а то мужики забор снесут. Насидела задницу в троллейбусе.

Не получилось у Акулины выкопать картошку за два дня – четыре провозилась на поле. Ночами не могла уснуть от боли в пояснице. И бессонными ночами, словно крутила киноленту, разматывая вспять прожитые года. Все было – и радость, и горе, а вот любви не было. И хоть ругала себя Акулина – старая дура, нашла о чем думать – все же прожитая с мужем жизнь вспоминалась лишь, как сплошная череда пьяных скандалов, пьяных угроз, ругани…

И тогда Акулина вставала, шла к окну, навалившись на подоконник, часами глядела на Лену, словно просила у реки унести все тревожащие ее мысли.

И то ли река подсказала, то ли сама додумалась, только на вопрос Веры, за сколько она думает продавать холодильник, да и остальное, ответила:

– А зачем продавать? Я здесь остаюсь. Навсегда.

– Ну ты даешь! – вытаращила глаза Вера. – Серьезно, что ли? А как же твой?

– Пошел он в задницу.

– Приедет, задаст жару.

– Не приедет. Не будет из-за такого пустяка деньги тратить. На водку ведь не хватит. Напишу дочкам, чтоб все мои вещи себе забрали.

– Не отдаст.

– Отдаст. У младшей, у Иры, муж омоновец. Иван его побаивается. Перешлю им и заявление об уходе с работы.

– А не жалко, вот так все бросать?

– Жизнь прожитую жалко, прямо реветь хочется, – глаза Акулины наполнились слезами.

– Все-все. Не трави ты себе душу. Пошли, выпьем по рюмочке, по такому случаю. Мне завтра в ночь. Сегодня отдыхаю. Пошли.

– Пошли, – согласилась Акулина.

Выпили по стопке, по второй, и Вера сказала:

– Давно хотела рассказать, Лизка Тимофеева из-за меня ведь до сих пор замуж не вышла, я, можно сказать, моего-то у нее из-под носа вырвала. Выходит, я счастья не нашла и у нее отобрала. А, может, и нет никакой любви. А? Ты вон куда махнула, а вышло, что такого добра и здесь навалом. С другой стороны, вот так подумаешь, одной жить – совсем тоска. Вот ты, все продумала? Сможешь одна прожить?

– Мама прожила, почему я не смогу?

– И тетя Зина прожила, и еще много-много женщин на Руси одни век доживают. Но вот каково у них на душе, что они по ночам думали? Вот в чем вопрос. Тебе бы раньше это придумать, с переездом-то, как бы тетя Зина обрадовалась.

– Да мне и в голову не приходило. Как влезла в колею, надела хомут, так по сторонам и не смотрела.

– Это точно. Привычка – вторая натура. Надумала, куда работать пойдешь? У нас троллейбусов нет, все пешедралом.

– Месяц нигде не буду работать. Похожу по лесу, пособираю бруснику, говорят, маслят полно. За это время дочки трудовую пришлют. К зиме я готова. Дров у мамы запасено – на три года хватит.

– Ну смотри, девка, тебе жить. Зимой-то после города тебе у нас скучно покажется.

– А что город? Веселиться некогда было. После работы сразу домой, по дороге в магазин заскочишь. Потом снова на работу. В общем, как заведенная. Нет, хватит. Завтра к маме на могилку схожу, скажу, что остаюсь.

И начались для Акулины дни – тихие, спокойные, непривычные. С утра уходила в лес – не только собирала ягоды да грибы, сколько наслаждалась тишиной. Неспешно уходила подальше от деревни, чтобы не слышно было гула тракторов и машин, садилась на пенек или поваленное дерево и слушала…

Слушала, как шептались березы, с которых уже отлетал золотистый наряд, слушала, как печально падали хвоинки, словно говорили – все приходит и все уходит. Все повторяется вновь. Мы уйдем, но весной снова зазеленеют березы и лиственницы. Нас не будет, но будут другие…

Так и я, думала Акулина, вот так же, как лист, упаду однажды и все. Но думы эти были грустные, в них не было ужаса перед неотвратимой смертью, была лишь грусть о прожитых годах, когда так мечталось о счастливой жизни, о любви…

А когда шла через поляну, мимо летели серебряные нити, словно волшебница своей волшебной силой несла их, чтобы сшить тончайшее платье. Но вот паутина налетела прямо на лицо Акулины, и Акулина, отмахиваясь от нее обеими руками, торопливо убирая с лица, грустно подумала, вот так и любовь, издалека золотая – серебряная, а поближе – обыкновенная паутина.

В лесу стояла такая тишина, все замерло, смирилось, успокоилось перед неотвратимостью…

И на душе у Акулины тоже был покой. Правильно сказала Вера, соскочила она с колеса, и колесо укатилось, унося с собой шум города, пьяницу мужа, постылую работу – все, все…

Акулина ловила падающий березовый лист, разглядывала его, жадно вдыхая, нюхала гриб – она словно попала в другой мир.

Так прошел сентябрь, а в начале октября неожиданно выпал снег, завалил все легким пушистым одеялом. И хотя на следующий день снег растаял, Акулина в лес уже не ходила.

Снег словно пробудил ее. Надо было устраиваться на работу. Готовиться к зиме. Работа нашлась. Занедужила бабка Фрося, что много лет проработала уборщицей в магазине, и Акулина вышла вместо нее.

Но ощущение свободы, покоя не проходило. Вечерами Акулина сидела у окна, глядя на реку, на пожелтевшую гору. Не вывело ее из состояния покоя ни письмо от мужа, ни телеграмма. Муж в письме грозил, обещал приехать, размазать по стенке и ее, и хахаля. Буквы шли вкривь и вкось, видимо, писал пьяный или с похмелья. В конце рисунок – толстозадая голая баба, улыбаясь, лежала на спине, подняв ноги и придерживая их руками под коленками. И подпись: «Это ты». Телеграммы было две. Первая: «Срочно вылетай, сломал ноги». И вторая: «Если можешь, прости, если можешь, спаси, все равно не уйдешь от меня».

Когда Вера принесла с почты вторую телеграмму, то еще с порога крикнула:

– Пляши. Весточка от любимого.

– Да пошел он!

Вера отдала телеграмму, улыбнулась:

– Веселый он у тебя.

– Веселый, – согласилась Акулина, – он мне, может, потому и приглянулся. Был веселый, симпатичный, сильный, умный. Да все водка забрала, оставила мне пьяное тело… не тело… не знаю, как сказать…

– Да и хрен с ним. Уехала и уехала. Не думай. Пошли, пообедаешь у меня. Вдвоем веселей.

Только сели за стол, как Вера вскочила:

– Что будем, как сычи, сидеть. Давай фильм посмотрим. Я бы его каждый день глядела. Да другого и нет. Семен обещал в райцентре еще кассет подкупить, да все никак не соберется.

И снова на экране страстная любовь, снова голые переплетенные тела, снова страстные, исступленно ласкающие друг друга немолодые любовники. И в какую минуту Акулина представила себя на месте героини – жаром обдало все тело.

И после этого, почти каждую ночь, стал сниться один и тот же сон, бесстыдный сон, где она делала все то, что делала героиня фильма. А вот мужчиной был Семен… муж Веры. Акулине было стыдно, она, встречаясь с Семеном, боялась взглянуть на него, старалась как можно реже появляться в их доме, дворе. Ругала себя – вот ничего не делаю, бездельничаю, потому и снится такое. Дома никаких забот, работа – любая старушонка справится. Все, больше не буду смотреть этот фильм, сколько можно…

Если раньше Акулина не обращала на Семена внимания, ну муж Веры, ну знала его еще со школы, ну просил ее не уезжать – было и такое. То теперь она видела его сильную фигуру, даже подумала как-то – если такой обнимет… Раньше он был для нее безликим, бесполым, просто Семеном, сейчас, после этих снов, она увидела в нем мужчину. Да и какого. Вот дура Верка. И чего ей надо?

Увидела и все, никаких планов насчет Семена не строила. А вскоре и сны прекратились. И снова пришло спокойствие, вернулся тот покой, то блаженное состояние, когда душа как бы спит, даже не спит, дремлет – Акулина сама не могла точно определить это свое состояние.

А вот Веру словно зуд какой терзал, пришла как-то вечером к Акулине, не плюхнулась как обычно на стул, а начала ходить по комнате, ходить. То духи понюхает, то вдруг к окну подойдет, глянет. Акулина сразу догадалась, что-то Вера сказать хочет, да не решается. Так оно и оказалось. Вера наконец-то уселась, минуту-другую смотрела на Акулину, потом зашептала, хотя их никто не мог услышать:

– Знаешь, мы вчера со своим в баню ходили, после бани немного выпили. Ну и это, сделали, как в кино. Понимаешь? Я ему, а он мне, – Вера покраснела, аж слезы на глазах. – Я его уговорила. Только знаешь, те делали это на небесах, а мы на земле. Вот весь день теперь друг от друга глаза прячем. А я любви хочу настоящей. А то, что мы делали – это как мертвому припарка. Потому и стыдно обоим.

– Я смотрю, ты с жиру бесишься. Тебе бы работу потяжелее да мужика-пьяницу. Сразу бы вся дурь из головы вылетела, – как можно спокойнее сказала Акулина, хотя рассказ Веры пробудил воспоминание о снах с участием Семена.

– Ох, не понимаешь ты меня. Да неужели тебе необыкновенной любви не хочется?

– Мало ли что человеку хочется. Тут обыкновенная-то любовь дефицит, да только за ней в очередь не станешь.

– Да знать бы, в какой она стороне, прямо сейчас бы и побежала. Аль, неужели тебе мужика не хочется? Такого, – Вера сжала кулак и согнула в локте руку.

Обе засмеялись, и Акулина спросила:

– Тебя что, на этом заклинило?

– А что тут плохого? Один раз живем. Ты пойми, пройдет несколько лет и все. Бабье лето короткое, раз, и зима. Ничего не надо будет. Может, и надо будет, да некому. Кто на старуху позарится?

– До старости еще дожить надо. Что раньше времени гадать. Ладно, некогда мне с тобой лясы точить. Пока светло, пойду дрова поколю.

– С ней такие задушевные разговоры ведут, а она о дровах думает. Не разучилась топор держать? Посмотри, где-то у тети Зины хороший колун был. Помню, Семен насаживал. А я, наверно, сосну пару часиков, сегодня мне в ночь.

Они еще перекинулись словами во дворе, и Вера ушла. А Акулина нашла в дровянике колун и начала колоть. Помахала с полчаса и с непривычки устала. Не успела присесть, как снова появилась Вера:

– Уже устала? Привыкли в городе – вода рядом, ванная, туалет, газ, знай лежи. А мы тут все пердячим паром. Все – разоружайся. Бери топор, пошли домой. Завтра приведу тебе человека, он все дрова переколет. Помнишь Клаву Родченко? На год нас моложе. Она еще всегда первое место по прыжкам в высоту занимала. Вышла замуж за Волкова Витьку, ведь знала, что пьяница, он еще на школьные вечера вечно под мухой приходил. А как школу закончил, вообще в вине утонул. Волков-то сам на мотоцикле по пьянке разбился, а у Клавки от него сын остался – Митька. Ему сейчас двадцать. Высокий, стройный, красивый. Таких красивых, наверно, в деревне и не было. Одно плохо – дурак. Тихий, безобидный, работящий, и всех боится. Правда, Клава как-то говорила, что если упрется – не сдвинешь, лучше, мол, погодить, а не ломать. Тут кто-то из мужиков научил его балду показывать, так Иван Бармалев как сказал ему, что, мол, отрежу, так Митька сразу перестал. А показывать ему было что. Так вот, я завтра с утра с Клавой переговорю и приведу его. Не бесплатно, конечно. Заплатишь. Я спрошу у Клавы, сколько. Клава-то одна запурхалась совсем. Митька, хоть и дурак, а ест-то как все. Молодой, здоровый, аппетит хороший. Да и одеть его надо. Ты не раздумывай, Клава даже рада будет. Я уж кемарить начала, да вспомнила о Митьке, пойду вздремну минут шестьсот, – Вера, кутаясь в шаль, ушла.

Акулина сложила наколотое в поленницу, собрала в кучу щепки. А сама думала о Клаве. Акулина хорошо помнила ее, хотя Клава и училась на класс ниже. Такая веселая, заводная, они вместе ездили на районные соревнования – Акулина по бегу, а Клава по прыжкам. У Клавы была красивая фигура, точеные ножки, вокруг нее всегда было полно парней. Девчонки дружно завидовали ей… и вот.

Потом мысли Акулины перекинулись на свою жизнь, и Акулина в который раз подумала, кто же правит судьбами, почему такая несправедливость. И как хорошо, что человек не знает своего будущего.

Вера сдержала слово и на следующий день привела Митьку. За руку почти втащила стесняющегося, упирающегося красивого, высокого, черноволосого парня в дом Акулины, сама уселась на стул, вытянула ноги и стала растирать ладонями колени:

– Что-то стали ныть к непогоде. Митя, проходи, садись. Ты посмотри, Аль, какой орел. Красавец!

Красавец, опустив голову, переминался у двери, и Акулина снова подумала: что судьба делает с человеком? Дать такое тело и отнять разум.

– Проходи, Митя, садись, чайку попьем.

– Ни нядо, я домя чяй пиль, – не поднимая головы, ответил Митя.

– Ну я пошла, – Вера поднялась, прогнулась, выпятив живот, – дай ему колун и покажи, куда дрова складывать. Не забудь, объявляй время от времени перекур, если его не остановить, он до вечера будет без передыху рубить. Робот.

– Вера! – укоризненно покачала головой Акулина, чувствуя себя неловко от Вериных слов.

– Да он не понимает, а если и понимает… Ты посмотри на него, на его глаза – ангел. Пятилетний ребенок. Покормишь его в обед, я и Клаве так сказала, – Вера подошла к двери, похлопала Митю по плечу. – Ну давай, трудись.

– Лядьно.

Глядя, как Митя, скинув телогрейку, неутомимо машет колуном, Акулина подумала: действительно, как робот. Неужели он ни о чем не думает? Но ведь даже у маленьких ребятишек есть свои мысли, свои мечты, свое представление о мире. Наверно, все же думает, робот без всяких эмоций, а Митя добрый. Скорей всего, он все понимает и все прощает. Вот-вот, прощает, то, чего так не хватает остальным людям. Акулина даже удивилась этим мыслям, вообще она заметила, что здесь, в деревне, в одиночестве, ей приходят в голову такие мысли, которые ее не посещали раньше.

На перекур Митю приходилось уводить чуть ли не силой. А в обед, глядя, с каким аппетитом он ест, Акулина невольно вспомнила мужа – того молодого, сильного и веселого Три Ивана. Ох, как бы они хорошо жили, если бы не водка.

А после обеда случилось такое… Неожиданно во дворе стало тихо, не было слышно ударов колуна. Акулина глянула в окно и увидела, что Митя разглядывает свою руку, и у нее аж сердце зашлось, неужели порубил. Выскочила во двор в одном платье, подбежала к Мите… и с облегчением вздохнула. Рука была целая, просто слегка порвался рукав рубашки. Но тут она взглянула на Митю, на его лицо и подивилась, сколько горя было в его глазах.

– Вот пярвялясь, – Митя чуть не плакал, защипало в носу и у Акулины.

– Ничего. Сейчас что-нибудь придумаем. Пошли в дом, – Акулина за руку увела Митю в дом, сняла с него рубашку, а взамен достала новую, которую еще раньше, когда не собиралась тут оставаться, купила мужу.

– Вот надень, я тебе ее дарю. А твою я зашью.

Митя надел рубашку, оглядел себя в зеркале и, погладив рубашку на груди, восхищенно сказал:

– Клясивяя.

Акулина чуть не разрыдалась.

Вечером она накормила Митю пирожками с картошкой, дала пирожков и с собой, сунула и зашитую рубашку. Митя, довольный, прижимая сумку к груди, пообещал:

– Зявтля плидю.

Он даже не стал застегивать телогрейку, чтобы было видно всем, какая у него красивая рубашка. А тут еще встретившаяся ему в дверях Вера восхищенно протянула:

– Ох ты, какую красивую рубашку отхватил!

Чем окончательно обрадовала Митю, и ушел он счастливейшим человеком.

– Теперь я вижу, что ты действительно не хочешь в Иркутск возвращаться – раздаешь мужнину одежду. Ой, как вкусно пахнет! Дай-ка пирожок, попробую. У тети Зины такие же пышные получались, а вот у меня ну никак. Из одного мешка с тетей Зиной, бывало, покупали, а не получается. Я что пришла: у тебя после поминок водка осталась, продай три бутылки или так дай. Потом куплю, принесу. Магазин закрыт, Новоселиха заболела, а мой утром на лесоделяну, на неделю едет. Опять свиньи да куры на мне будут. Надоело это хозяйство, хорошо вам в городе.

– Хорошо, где нас нету. Водка вон в ящике, все собираюсь куда-нибудь убрать, да лень.

Вера достала бутылки и, уже собираясь уходить, спросила:

– Аль, я заскочу утром, еще одну бутылочку возьму? Завтра у Чернышовой день рождения. В обед на почте собираемся. Может, подскочишь?

– Не могу. Митя придет.

– Я и забыла. Ну побегу. Опять сегодня ночью не спать. Мой, как уезжает куда, так в постели старается за все дни, что дома не будет. Ударник.

Акулина вышла вместе с Верой в сени, закрыла за ней дверь на крючок. Вера услышала, крикнула:

– Чего боишься, еще день на дворе.

Акулина промолчала. Эта городская привычка, постоянно держать дверь на замке, прочно въелась в нее.

– Что поделаешь, – заговорила Акулина сама с собой, – без привычек нам никуда, человек вообще только и состоит из привычек, убери их – и нет человека…

А ночью Акулина проснулась от чувства, что что-то случилось… Что-то очень важное. Она долго лежала, прислушиваясь. Все было тихо, но ощущение случившегося не проходило… Акулина встала, подошла к окну и отодвинула занавеску… Вот оно что – снег. Огромные пушистые хлопья неторопливо, не мешая друг другу, спускались с небес, и Акулина подумала, что именно в такую ночь приходят на землю ангелы.

Дома, дороги, поля, горы на той стороне реки уже были под снегом – чистым, нетронутым, и от всего этого замирало сердце. Акулина словно заглянула в таинственную, неведомую страну, в которой все спало или умерло, была жива только она одна, да огромной змеей, изгибаясь, ползла по этому уснувшему царству река. И Акулине сразу вспомнилось, как они с мужем ездили зимой в Слюдянку, к его родне. Тогда тоже только-только выпал снег, еще не подчерненный сажей из труб. Акулина тогда впервые увидела Байкал, и он тоже показался ей живым – такое огромное чудовище, лежавшее среди заснеженных гор.

И вот теперь река. Акулина верила – река чувствует, что она тоже не спит. Акулина накинула на плечи шаль, подсела к окну. И так и просидела до самого утра. И вспоминала, вспоминала.

Это было уже после окончания десятилетки, перед самым отъездом. Лето в тот год выдалось жаркое, и все не вылезали из реки. И вот когда она, заплыв далеко от берега, медленно перебирала руками и ногами, предоставляя реке нести ее, к ней подплыл Семен Серкин. Тогда одноклассник, а сейчас муж Веры. Подплыл и спросил:

– Ты что, собралась уезжать?

– Собралась. А тебе-то что?

Семен подплыл вплотную:

– Не уезжай.

– Это почему?

– А потому, – каким-то глухим срывающимся голосом сказал Семен, неожиданно обнял Акулину и стал трогать те ее укромные места, которые еще никто никогда не трогал.

– Ты что, очумел? Пусти! – Акулина хорошо держалась на воде, но вырваться из цепких рук Семена не могла.

Семен отпустил ее сам, повторил:

– Не уезжай! – и вразмашку поплыл к берегу.

– Вот дурак! – только и нашлась что крикнуть вслед Акулина.

Весь день Акулина чувствовала прикосновение его рук. И эти слова. Зачем он сказал – не уезжай? Они с Семеном учились вместе много лет, но он никогда не писал ей записок, не пытался провожать. На танцах всегда стоял в стороне. И вдруг – не уезжай.

Через день на танцах Семен весь вечер не спускал с нее глаз, а вечером пошел провожать. Возле ее дома он молча обнял Акулину и начал тискать грудь. Потом опустил руку и стал поднимать подол.

Акулина вырвалась, заскочила во двор, закрыла калитку. Семен шагнул к калитке, глухо, как тогда на реке, сказал:

– Давай поженимся.

– Еще чего, – Акулина, отталкивая прыгающего на грудь Шарика, побежала к дому. В то время она ни о чем не могла думать – ведь ее ждал Город.

А через два дня белый пароход увозил Акулину. И долго рядом с пароходом шла моторка. Семен не кричал, не махал руками, плыл и все, словно ему было по пути…

Как давно это было.

Река многое напомнила Акулине, пронесла мимо всю ее жизнь.

Митя пришел рано утром и сразу же взялся за колун. Акулина сбегала до магазина, помогла там расставить по полкам банки, принесли с продавщицей мешок крупы, еще кое-что сделала по мелочи и вернулась. Надо было готовить обед. Когда шла из магазина, увидела мальчишку, несущего ветку боярки, и так захотелось на старицу. Прямо сейчас бы и побежала. Успокаивало то, что она еще успеет это сделать, ведь теперь она здесь навсегда. Навсегда. Акулина несколько раз повторила это слово, прислушиваясь к его звучанию.

Уже ближе к вечеру, только вышла из дому, из-за ограды ее окликнула Вера. И по голосу Акулина сразу определила, что Вера под хмельком.

– Привет! Я уже полчаса на Митю смотрю, машина и машина. Сам себя загонял. Какой бы мужик из него получился. Митя, – пьяно крикнула она, – хватит. Кончай работу. А то Клавка скажет, что загоняли. Кончай, я сказала!

– Лядьно.

– Я, Аль, его заберу. Вчера Семену столько жратвы наготовила, а он и не ел ничего. Что будет пропадать? Покормлю Митю, тебе экономия. Митя, конфет хочешь?

– Дя! – радостно заулыбался Митя.

– Пошли!

Перед тем, как уйти, Митя пообещал:

– Завтля плиду и все полюблю.

Акулина убрала колун и пошла в магазин, а то уже второй день появляется там урывками. Неудобно.

На следующий день Митя снова пришел рано. Но в его работе не было прежнего напора, той непрерывности, которая так поражала Акулину.

– Что с ним? Может, заболел? – глянула в окно Акулина.

Митя вел себя как-то странно, он рубил, не глядя ни на дрова, ни на колун, все его внимание было приковано ко двору Веры.

– Что он там увидел? – Акулина вышла и глянула во двор Веры – никого. Но Митя продолжал оглядываться, и Акулина прикрикнула:

– Митя! Ты так себе руки порубишь. Смотри на дрова и не глазей по сторонам.

Митя испуганно вздрогнул, словно только сейчас увидел Акулину, и пробормотал свое обычное:

– Лядьно.

Но все равно дело у него двигалось медленнее, чем прежде. Да и за обедом он почти не ел, а все к чему-то прислушивался. Все же к трем часам он окончательно закончил с дровами и заявил:

– Все. Все длявя полюбиль.

– Молодец! Скажешь маме, что деньги я завтра принесу.

– Лядьно, – согласно кивнул Митя и вдруг радостно заулыбался.

Акулина оглянулась – Вера.

– Ну что, закончили? А то бы мудохалась всю зиму. С тебя бутылка.

Акулина промолчала, а Митя радостно подтвердил:

– Зяконьчили, зяконьчили.

– Ну тогда пошли, поможешь мне. Хочу, пока Семена нет, мебель переставить, а то ему вечно некогда, – объяснила Вера Акулине, но смотрела почему-то в сторону.

Чего это она, подумала Акулина, но подумала так, мимоходом. А потом за разговорами в магазине – продавщица Валя звала магазин треп-клубом – совсем забыла об этом.

Но через день, возвращаясь из магазина, Акулина увидела прохаживающегося возле Вериной ограды Митю, и нехорошая догадка поразила ее. Да не может быть такого, уговаривала она себя, но все же, не заходя домой, прошла к Вере.

Вера сидела, прижавшись спиной к духовке, и вязала.

– Привет!

– Привет! Что такая невеселая?

– Да вот смотрю, мебель как стояла, так и стоит, а возле твоих ворот Митя ошивается.

Вера покраснела до слез, пробормотала:

– Ну и что?

– Ты что, совсем очумела? – уже окончательно уверилась в своей догадке Акулина.

– Подожди. Я сейчас, – Вера накинула телогрейку, мужнину шапку и вышла.

Акулина видела, как Вера подошла к калитке и что-то сказала Мите. И Митя тотчас ушел.

Вернувшись, Вера уже спокойным голосом спросила:

– Догадалась? Правильно, так и было. Понимаешь, он такой молодой, красивый. И когда молчит, можно такое представить. Я и подумала, что, может, тут найду, что надо. И все у него есть, другим мужикам только завидовать надо. Но я говорила – он робот, что скажу, то и делает… Я его такому научила, – Вера схватилась за голову, – ты даже не представляешь. Но это все не то. Это все равно что чурку принести и сесть на сучок. Хотя под конец что-то в нем, кажется, проснулось.

– Не боишься, что он теперь так и будет каждый день возле твоего дома околачиваться?

– Нет, я ему сказала, если еще подойдешь, то тебе Семен балду отрежет.

– А не жалко его? Ведь он, поди, раньше об этом и не думал, и не подозревал. Желание, может, и было, но он не думал, что вот так можно. И как ему теперь?

– Да брось ты. Может, эти два дня в его жизни будут самыми светлыми.

– Тебе лечиться надо.

– Мне любви надо. Жизнь проходит, как песок сквозь пальцы. Вот мы с тобой говорим, а наш счетчик: чик-чик-чик. Вот, мол, вам еще на полчасика меньше жить. Ужас! Ты думаешь, вот стерва. Не поверишь, но Митька второй мужик в моей жизни, до этого все Семен да Семен… Вот ты, сколько мужиков имела? Сколько раз мужу изменяла?

– Мне от одного тошно было. Пойду, надо печь топить, в доме такая холодрыга…

Уже в сенях Акулина вспомнила, что не заглянула в почтовый ящик, и пошла к калитке. И как чувствовала, письмо – от Иры, младшей.

Дома, не раздеваясь, подсела к окну. Дочь писала, что отец совсем спился, с работы его выгнали, живет тем, что продает одежду, мебель. В доме такое творится, вечно пьяные бабы, мужики. Еще дочь писала, что ее муж, омоновец, когда на дежурстве, заезжает, разгоняет всех, увозит в вытрезвитель. А на следующий день все начинается сначала. Отец очень похудел телом, а лицо опухшее, страшно смотреть. Кашляет, но в больницу не идет…

Стянув с головы шаль, Акулина до темноты просидела у окна, смотрела на реку, которую уже окольцевали забереги, и думала, думала… Было жалко мужа, жалко прожитую с ним жизнь. Эх, если бы он не пил, как бы они хорошо жили.

Топила ли печь, варила ли ужин, а думы все об Иване, и уже в кровати, засыпая решила – надо ехать в райцентр, брать билет на самолет.

А утром подивилась ночному решению. Да никуда она не поедет. Акулина бы вернулась, если бы знала точно, что Иван бросит пить, а так… Нет, после того покоя, который здесь обрела, она уже не сможет жить той прошлой жизнью, у нее просто не хватит сил вытерпеть ее. Слава Богу, что она соскочила с этого колеса, и вертеться в нем больше не хочет. Колесо укатилось, и не нужно его догонять. Конечно, мужа жалко, но он-то за тридцать лет почему ее не пожалел?

Акулина уговаривала себя, внушала, что поступила правильно, но на душе – словно совершила подлость.

Неделю сердце ныло, а память, вот предательница, все вытаскивала из своих закромов, выбирала только хорошее в их отношениях с мужем. То как встречал ее из роддома, то как гуляли до женитьбы, то как купили телевизор – первую крупную покупку, и целый вечер пялились на экран… И каждый раз Акулина думала, а может, надо было поехать, да и дочь, не зря же письмо написала, тоже, наверное, хочет, чтоб я приехала… И ныло сердце, и Акулина не спала ночами, а утром, словно трезвела – да никуда она не поедет. Хватит! Ей нужен покой, покой и больше ничего.

А вечером все начиналось сначала.

Сколько бы продолжалось это самоистязание, если бы Акулина не приказала себе:

– Все, хватит ныть. Нечего, как дерьмо в прорубе, туда-сюда болтаться. Раз решала, что не поеду, что здесь остаюсь, чего дергаться? Может, и плохо поступаю, но это моя жизнь, мне за нее перед Богом отвечать.

Чтобы отвлечься, стала брать у Веры уроки вязания. Начали с носков, но, не успев начаться, уроки прекратились…

В один из дней, когда по Лене уже несло льдины, сначала небольшие, а потом целые поля, в магазине появилась Вера и с таинственным видом поманила Акулину на улицу. И там, оглядываясь, выпалила:

– Все! Ухожу от Семена!

– Куда уходишь? – не поняла Акулина.

– Вообще ухожу, насовсем. К Хабибулину, в райцентр переезжаю. Мой на субботу-воскресенье к красному камню за зайцами уехал, там у них избушка. Вот я и пользуюсь моментом. Я тебе ключ оставлю, ты печку подтапливай, чтоб картошка в подполе не подмерзла. И свиней покормишь, я там все на кухне приготовила, увидишь. Ладно? А как Семен приедет с охоты, скажешь, так, мол, и так, уехала насовсем.

– Ну не знаю, – протянула Акулина, – от добра добра не ищут. На кой ляд сдался тебе Хабибулин, чем он лучше Семена?

– Знаешь, он такой… В общем, у нас любовь. Настоящая.

– Ты все-таки лучше письмо оставь. Ничего я Семену говорить не буду.

– Ладно. Черкану пару слов.

– Черкану… Ты подумай хорошенько, ведь столько лет вместе прожили. Не ругались, не дрались, и вот раз – и убежала.

– Я думаю, хуже не будет. Хабиб мой там и работу подыскал мне, тоже на почте. Ну бывай. Страшно, аж жуть. Ну я побежала, – Вера улыбнулась, но улыбка вышла кривая, словно она собиралась плакать. – Прощай. А то разревусь, – Вера коснулась рукой Акулины и почти побежала от магазина.

Акулина, поеживаясь от мороза, вернулась в магазин. Разве могла она судить Веру, если сама бросила мужа? Хотя, конечно, Семен по сравнению с Иваном, как небо и земля.

Больше всего Акулину в этой истории интересовало, как отреагирует на побег жены Семен. Она и сама не понимала, почему ее это так интересует, может, хотелось понять, что испытал, как отреагировал Иван.

Семен приехал в воскресенье вечером, когда уже начало темнеть. Вошел к Акулине обветренный, обросший:

– Не знаешь, где моя? Ведь ясно сказал, когда приеду.

– Ключ у меня, – Акулина подала ключ Семену. – А где Вера – записка на столе, прочтешь.

– Какая записка? Что она учудила?

– Прочтешь, узнаешь.

– Прочту, куда денусь. Пошли, возьмешь пару зайцев. Уже ободранные.

Акулина помогла Семену внести в дом рюкзаки, мешки. Семен развязал один из мешков, предложил Акулине взять зайцев на выбор, и уж потом подошел к столу, взял записку.

Акулина следила за ним. Но, увы, Семен не заматерился, не схватился за голову, не упал обессиленно на стул, не стал кричать, что все бабы стервы. Нет, он положил записку снова на стол и спокойно сказал:

– Я так и знал, что Верка что-то выкинет, но не думал, что вот так. Заладила в последнее время: жизнь уходит, жизнь уходит. Правильно, уходит. И тут хоть на голове стой, хоть задом наперед ходи – не остановишь. Уйдет. Так уж устроено, все уйдем. Хотя я ее понимаю, по видику, по телевизору только и показывают: море, любовь с выкрутасами, а тут надо свиней кормить. А что сделаешь? – повысил голос Семен. – Если в этом году еще мясо в магазин не завозили?… А тушенка уже вот где, – Семен провел ребром ладони по шее. И Акулина подумала, что у Семена с Верой много одинаковых жестов, слов.

– Не знаешь, куда она и с кем?

– Да вроде в райцентр к Хабибулину.

– К Кольке, что ли? Вот дура. Я-то думал, она с каким-нибудь принцем на Канарские острова махнула, а она в райцентр. Ё-моё! – вдруг схватился за голову Семен. – Свиньи-то, поди, уже два дня не жрали.

– Да я их кормила. Вера наказывала.

– Ну спасибо. Ладно, пойду к Голубевым. В бане попарюсь, что-то на охоте поясницу схватило. Ты не забыла, как зайцев готовить? Сначала надо замочить…

– Помню. Раньше папа постоянно на охоту ходил. Спасибо!

– Ешь на здоровье!

Да, думала Акулина, вот действительно, баба с возу, кобыле легче. Хоть бы матюгнулся. Единственно, от чего за голову схватился, так из-за свиней. Акулина даже обиделась за Веру, а, может, втайне за себя. Ведь и Иван, поди, не шибко горевал, вон дочь написала – полон дом пьяных баб. А она переживала. Хотя, может, Семен перед ней сдержался, он всегда был замкнутым, никогда нельзя было понять, что у него на уме. Но все равно, горевать из-за некормленых свиней и спокойненько принять известие об уходе жены…

Акулина даже посочувствовала Вере – прожить всю жизнь с таким чурбаном.

И не знала Акулина, что всего через два часа она будет Веру ненавидеть…

Возвращаясь от Голубевых, зашел к ней Семен, распаренный, с полотенцем вместо шарфа.

– Я на минуту. Новость нехорошая. Митька дурак Савельевых дочку изнасиловал.

– Когда?

– Сегодня. Как стемнело. Савельев с мужиками со злости, да по горячке, Митьку почти насмерть запинали. Пока унесли в нашу больницу. Из райцентра вызвали «скорую». Кто бы мог подумать. Такой добрый был парнишка. Бедная Клава.

Ох, как хотелось Акулине сказать, что это его Вера виновата во всем, но сдержалась, промолчала.

Ох, Верка, Верка, в погоне за счастьем только горе другим людям принесла. Жил парень, не знал ничего такого, ну и пусть бы жил. Ей игра, а парня покалечили.

Акулина вспомнила добрые, наивные глаза Митьки, его «лядьно», представила, как его пинали, а он не понимал – за что, и расплакалась.

С неделю в селе только и разговоров было, что о Митьке, никто не мог поверить, понять, как Митька – добрый ребенок – мог такое сотворить. Все были уверены, что кто-то научил Митьку, и надо бы не Митьку изуродовать, а этого подлого учителя.

А потом заговорили о Савельевых, те собрались уезжать из деревни, продали свиней, картошку да и другое, что вроде и необходимо в хозяйстве, да с собой не возьмешь. Нашелся уже покупатель и на дом. Было у Савельевых лишь одно препятствие – восьмидесятилетняя бабка ни в какую не хотела уезжать. Здесь могилы ее родителей, брата, сына, здесь она родилась, прожила жизнь. Здесь хотела бы и умереть.

Бабку жалели, но и Савельевых не осуждали, девчонке надо ходить в школу, а здесь ей будут постоянно напоминать. Нет, правильно они делают, что уезжают. И чем скорей, тем лучше. Но в самый день отъезда савельевская бабка исчезла. Пошли по селу, думали, может, со старухами прощается, но бабки нигде не было. Лишь под вечер кто-то предположил, что, возможно, она пошла на кладбище. Кинулись туда…

Бабка сидела внутри оградки, привалившись боком к могиле матери – она все-таки настояла на своем, осталась в родной деревне навсегда.

За всеми этими деревенскими событиями Акулина не заметила, как стала река. Глянула утром, а река уже вся подо льдом. Лишь напротив речки Красной, где Лена делала поворот, еще парило. Но там, как помнила Акулина, река не замерзала круглый год.

У Акулины от скрытой подо льдом реки такое, словно задушевную подругу похоронила.

И впервые, с тех пор, как приехала в деревню, охватила Акулину такая тоска, впервые почувствовала она всю горечь одиночества. И невольно подумала: а как же мама прожила тут одна тридцать с лишним лет, что она чувствовала? Всегда представляя мать намного старее себя, Акулина подсчитала и ужаснулась. Выходило, что мать осталась одна, когда ей было всего-навсего тридцать семь лет, и потом до самой смерти жила одна. Такая молодая, как же она выдержала одиночество? Вон Вера в пятьдесят с ума сходит. Открытие ошеломило Акулину, и она весь день думала об этом.

А вечером достала семейный альбом, стала разглядывать фотографии. Вот она пошла в первый класс, рядом отец, мать, брат Коля. А вот она уже закончила десять классов, на фотографии они вдвоем с матерью. Отец уже умер, а брат служил в армии, оттуда он уже не вернулся – погиб на учениях. Мама совсем молодая, а тогда она казалась Акулине старой, и Акулина даже не подумала, что оставляет мать одну, она тогда ни о чем не думала, кроме того, что ее, конечно же, ожидает счастье. И вот теперь Акулина смотрела в молодое лицо матери и пыталась понять, представить, что почувствовала мать, когда осталась одна. Такая молодая, и впереди столько лет одиночества. И такое чувство вины охватило Акулину, безысходности, непоправимое чувство. Ну почему понимание приходит так поздно, когда уже ничего нельзя поправить?

Стук в дверь отвлек Акулину. Убрала альбом, вышла в сени:

– Кто?

– Я, Семен.

Когда открыла, Семен спросил:

– Что ты все закрываешься? Боишься, украдут?

– Да кому я нужна.

– Ну не говори, – Семен прошел к столу, поставил две бутылки водки. – Знаешь, Аля, такая тоска заела. Составь компанию, не откажи.

– Ты бы еще ящик принес, куда столько водки? Садись, раз пришел. Только у меня никаких таких закусок нет. Капуста да грибы. Да вон картошку в мундире сварила.

– Я огурчиков принесу, нынче солили, и сальца копченого, – успокоил ее Семен.

Затосковал мужик, определила Акулина, привычка – большое дело. И снова подумала о своем. А как мама к одиночеству привыкала? Да и можно ли к нему привыкнуть?

Семен вернулся с трехлитровой банкой огурцов и большим куском сала.

– Ты что, еще кого пригласил? – не вытерпела Акулина. – Этого сала хватит двоим на полгода.

– Значит, пока сало не съедим, буду к тебе ходить закусывать, – улыбнулся Семен. – Я, может, его с умыслом принес.

– С умыслом и унесешь.

– Ты чего такая? Обидел кто?

– Маму вспомнила. Да и вообще.

– Ну раз вспомнила, надо тетю Зину помянуть, – Семен разлил водку, поднял стопку. – Пусть земля ей будет пухом.

Потом выпили еще по одной. Говорили о том, о чем в последнее время судачили в деревне, о Митьке, слава Богу, живой остался, однако из больницы не скоро выйдет. О савельевской старухе, о том, что река нынче поздно стала… И вдруг Семен сказал:

– Я вот недавно подумал, как бы жизнь сложилась, и твоя, и моя, если бы ты послушалась меня и не уехала.

– Да что теперь гадать…

– А я ведь серьезно на тебе жениться хотел, только подхода не было. Помнишь, на реке, и слова не сказал, а уж руку в трусы. А тебе ни оттолкнуть, ни стукнуть, – с каким-то удовольствием сказал Семен последние слова. – Эх, жизнь, как быстро все пролетело. Ведь как сейчас помню, тем летом жара стояла, в реке и спасались. И мы с тобой, оба молодые. А потом как все закрутилось… Ё-моё!

– Ну вот. Сначала Вера все твердила: жизнь уходит, жизнь уходит. Теперь ты душу травишь.

– Да знаешь, как вспомнишь, сколько всего в жизни было, а сколько могло быть – сделай шаг туда, а не сюда. Вот не уехала бы ты – одна жизнь, женился бы на Лизе Тимофеевой – другая.

– А почему ты на Лизке не женился?

– Да как сказать, уж больно она недотрогой была, полгода гуляли, а ни-ни. А во мне тогда жеребячья кровь так и кипела. А тем летом косили мы сено за речкой Красной. Помнишь, где лук всегда собирали? И вот прислали нам девок почтовских на помощь. Неделю с нами жили. И за эту неделю стали мы с Верой мужем и женой. Ну что, еще по одной?

Выпили. Потом еще. Но больше вспоминали детство. И размякшая от воспоминаний Акулина не оттолкнула Семена, когда обнял и повалил на кровать.

Ушел Семен утром.

И с той поры зачастил к Акулине. Сама Акулина к Семену не заходила, хоть и звал. Что она, проститутка, по чужим кроватям таскаться.

Никаких планов насчет Семена Акулина поначалу не строила. Да и Семен помалкивал, правда, раз обронил, надо, мол, электропилу принести, да из квартиры в квартиру дверь пропилить. Акулина промолчала, а Семен больше насчет двери не заговаривал. Хотя, заметила Акулина, в последнее время, как придет с работы, так сразу к ней бежит. И подумалось, а может, и в самом деле сладится у них, все опора друг друга под старость лет. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает.

Как-то в воскресенье Акулина напекла пирогов с картошкой. Семена не надо было приглашать, с утра пришел, горячие с пылу, с жару за обе щеки уминал, водочкой запивал. За разговорами не услышали, как кто-то вошел в сени, увидели лишь, как открылась дверь в дом и появилась… Вера. Она оглядела Акулину с Семеном, усмехнулась:

– Воркуете? А я думаю, куда он с утра намылился, а он водочку попивает. Чтобы лучше стоял? А эта, ишь пирожками угощает, обрадовалась, что мужик без жены остался. А я-то думала, что она меня не уговаривает остаться? А она, оказывается, на моего мужа глаз положила. Потому, видно, и своего бросила. Ну чего сидишь? – накинулась Вера на Семена. – Пошли домой.

– Ты ошиблась, я не Хабибулин, – зло сказал Семен.

– Ах так! Если не придешь, прямо сейчас отравлюсь, – Вера выскочила из дому, хлопнув дверью.

Минуту-другую длилось молчание, потом Семен тяжело вздохнул:

– Пойду, посмотрю. Она ведь такая, возьмет и в самом деле отравится.

Акулина лишь пожала плечами.

Семен, сразу став каким-то неловким, поднялся, уронив стул, неуклюже поднял его, а потом как-то боком вышел в сени, аккуратно, тихо прикрыв за собой дверь, словно в доме был больной или покойник.

Все, зло подумала Акулина, уеду к чертовой матери из этой ё… деревни!

Немного позже, остыв, Акулина решила, что никуда она отсюда не поедет, будет она из-за какого-то пустяка дергаться. Да плевать, уговаривала она себя, но на душе было так погано.

Вот тебе и деревенский покой. Нет, везде, где есть люди, покоя быть не может. Как мама-то жила одна столько лет?

Утром Акулина только-только занесла охапку дров и стряхивала с телогрейки приставшую кору, как услышала, что кто-то вошел в сени. И удивилась, кого это черт так рано несет? О том, что могут прийти соседи, не верилось.

И потому Акулина даже немного растерялась, увидев Веру. У Веры лицо – заплывшее, опухшее, синее, глаз не видать.

– Я к тебе. Ты не злись за вчерашнее. Сама, понимаешь, испугалась, что Семен к тебе уйдет. Вроде простил, только видишь, за всю жизнь пальцем не тронул, а вчера постарался, все тело в синяках. Даже обоссалась от боли. Сначала избил, а потом сексом занялись. Любовь, – Вера попыталась улыбнуться, но скривилась от боли. – Я присяду.

Акулина, увидев Верины синяки, все сразу ей и простила.

– От Хабибулина сама ушла или выгнал?

– Сама. Я когда к Хабибулину переехала, то думала, может, мой искать меня начнет, мордобой устроит или с ружьем примчится. А он… Хотя, наверно, так и надо, ушла, и хрен с тобой. Я, может, так бы и жила с Хабибулиным. Да как узнала от Чернышовой, что Семен к тебе похаживает, вроде кто в жопу пнул. Сразу глаза открылись. Смотрю на Хабибулина и думаю, на хрен мне этот козел сдался, – Вера снова скривилась от улыбки, прижала ладонью губы. – Болит. Горячее ни есть, ни пить. Вдоволь вчера с его кулаком нацеловалась. Я когда к Хабибулину уходила, вроде какой туман в глазах был. А ведь ничего не изменилось: такой же дом, такие же заботы. Одна разница – Семен спокойный, как чурбан, а тот: ни переодеться при нем, ни нагнуться – сразу сзади пристроится. Да еще храпит. В общем, привыкла я к Семену. Я возьму пирожок? – Вера осторожно откусила краешек пирожка. – Вкусный, хоть и холодный. Жевать больно. Вот такие, девка, дела. Избил, да еще сказал, чтобы не скучала, будешь одна за курами да свиньями ухаживать. Вот так. Я любви хотела, а меня к свиньям, – Вера заплакала, слезы крупными каплями стекали по щекам, по подбородку…

Акулина подала полотенце:

– На, вытри. Что теперь-то плакать.

Вера, всхлипывая, сказала:

– А ведь все равно любовь, наверно, есть. Это просто мы с тобой такие невезучие. Постареть бы поскорей, чтоб не думать об этом. Представляешь, что меня ждет. Работа – свиньи, работа – свиньи, и так день за днем, год за годом. Чокнуться можно. Ладно, пойду. Любимый приказал обед приготовить. Тоже козел. Если еще тронет, отравлю. Чернышова прибегала, говорит, Хабибулин вчера вечером на почту звонил, просил вернуться. Вот жизнь. А может, еще не вечер? Аль, ты как думаешь?

– Так и думаю. Ведь нам на будущий год всего-навсего по пятьдесят стукнет. Ну что, пойдем, мне в магазин надо…

Акулина вышла со двора, закрыла за собой калитку и стояла, глядя на реку. Конечно, еще не вечер. Придет весна, растает снег, солнце растопит льды, и снова по Лене зашлепают плицами белоснежные пароходы. И кто знает, может, на одном из них и приплывет ее счастье. Ведь судьба часто делает такие крутые повороты.

Еще не вечер.

Хотите стать женой моего мужа?

Супруги Ревенгины были совершенно разные. Полина – крепконогая, статная, энергичная, вечно куда-то торопилась, все ей надо было побыстрей – и в ходьбе, и в работе. И говорила – затараторит, половину слов не поймешь. Алексей, грузный, спокойный молчун, все делал не торопясь, ходил медленно, переваливаясь с боку на бок. Что очень злило жену. Бывало, идут куда-нибудь вместе, Полина, без устали тараторя, усеменит далеко вперед и не сразу заметит, что муж давно отстал, и зло крикнет:

– Ну что ты переваливаешься, как утка, яйца свои мнешь? Неужели быстрей идти не можешь?

– А зачем?

Вот это мужнино «А зачем?» доводило Полину до бешенства. Тем не менее они вырастили двух дочерей и в глазах жителей поселка выглядели дружной, крепкой семьей.

Но перед самым восемнадцатилетием совместной жизни Полина после очередного мужниного «А зачем?» устало сказала:

– Все, не могу больше. Ухожу я, Леша, от тебя, сил моих больше нет терпеть.

– Хорошо, – неожиданно согласился Ревенгин. – Я давно замечаю, как возле тебя Колчанов крутится. Конечно, куда мне до него. Только у меня к тебе просьба: дочки в техникумах и сюда, поди, не вернутся, а одному жить несладко. Ты бы нашла себе замену.

– Ты что, совсем свихнулся? – вытаращила глаза Полина. – Надо же, удумал.

– Разве тебе трудно баб порасспрашивать? Зато знать буду, негожая не попадет. Хорошо бы такую, вроде тебя.

Последние слова смягчили сердце Полины:

– Ладно, спрошу, язык не отвалится.

И привыкшая делать все быстро, не откладывая, Полина, невзирая на нудный дождь, моросящий без остановки с начала сентября, решила зайти к Сениной, та уже пять лет жила без мужа, да и по годам почти ровесница Алексею. Но чем ближе подходила Полина к дому Сениной, тем сильней замедляла шаги, что на нее было совсем не похоже. А все потому, что Сенина хоть и считалась ее лучшей подругой, однако, по мнению Полины, совсем не подходила Алексею. Покойный муж звал ее козой, так и говорил: «Не видали мою блудную козу?» Другие бабы после работы спешили домой готовить ужин, да и по хозяйству дел хватало, а Сенина зайдет к одним, побалабонит, к другим… Муж и детей накормит, и по хозяйству, а она лишь к ночи заявится. А про субботу-воскресенье и говорить нечего – уходила из дому с утра. Нет, Сенину никак нельзя, зачем Алексею такую каторгу, да и голодный вечно будет. Полина свернула в проулок, где жила Машукова, но прошла мимо ее дома. Почему Машукова не подходила Алексею, Полина точно сказать не могла, но уверена в этом была на все сто. Она еще некоторое время попетляла по поселку, перебирая в уме кандидатуры, и все они, по ее мнению, не подходили мужу, и Полина с удивлением и уважением вслух произнесла:

– Ишь, принц какой!

Словно это не она, а сам Алексей забраковал столько претенденток.

– Что ж, – все так же вслух сказала Полина, – пойдем за мост.

Поселок разделяла небольшая речушка, да и речушкой ее можно было назвать лишь весной да в дожди, а так – небольшой ручеек. Однако какой малости надо, чтобы разделить людей, или люди сами ищут эту малость, но только считалось, что за мостом живут вроде как «пришлые», поселившиеся в поселке позднее, и «коренные» частенько бивали «пришлых» парней, не пуская их на танцы. Алексей – он настойчиво ухаживал за Полиной – был самый упертый, не убегал, как другие, а бился смертным боем, и мать Полины, жалея парня, сказала дочери:

– Если любишь, выходи, не жди, когда его покалечат.

Полина, вспоминая, улыбнулась: видать, крепко любил ее Алексей. Самой ближней за мостом жила Зоя Бердникова, известная травница, тихая, застенчивая. Муж у нее много лет назад перевернулся пьяный на моторке. Пока Полина петляла по поселку, пришло понимание: в лоб сватать нельзя, сначала надо разузнать, как отнеслась бы данная кандидатка к такому предложению, если бы оно поступило.

Бердникова приходу Полины не удивилась, та частенько советовалась с ней насчет трав – у Алексея побаливал позвоночник, лишь спросила:

– Опять прихватило?

– Может, мне его тебе в мужья отдать, знай бы себе лечился, врачиха на дому.

– Да я уж забыла, как с мужем живут.

– С Алексеем за одну ночь вспомнишь, он в этом деле мастер.

– Ну что ты болтаешь, – засмущалась Зоя.

– А что, бери. Отдаю. Он и хозяин хороший, и плотник, и столяр, и электрик, и в огороде, а, главное, не пьет.

– Повезло тебе, – вздохнула Зоя, – твой Алексей да Мошкин трезвые ходят, остальные как с ума посходили. Жизнь, мол, такая. А раньше, в войну и после, разве нашим дедам легче было? Однако дедушка только по праздникам, да и то не напивался. Нет, повезло тебе с Алексеем. У меня настойка есть, будешь мазать ему перед сном.

Слова Зои посеяли сомнение в душе Полины, а не торопится ли она расставаться с Алексеем. И она уже не заикалась, что отдаст мужа, а взяла настойку и пошла прочь.

Отошла совсем немного, как ее, выглянув в окно, окликнула Смольникова Люба:

– Я вовремя тебя увидела. Заходи, Колю моего помянем.

Зашла. Посреди комнаты накрытый стол, в углу, рядом с портретом мужа, цветы.

– Садись. Два нормальных мужика и были в поселке: Коля да твой Алексей.

– А Колчанов? – захотела Полина узнать мнение и о своем новом избраннике.

– Витька-то? Одно, что смазливый, а так, вертлявый, как педик. Слово нормально сказать не может, все с ужимками. Пустобрех и лодырь. Как Коля погиб, Витька сразу свататься ко мне прибежал, так я ему сказала, что лучше за Петьку-дурачка выйду, чем за него. Пустой человек, а гонору…

– Ладно, – перевела разговор Полина. – А мой-то чем хорош?

– А тем, что мужик по всем статьям, да тебе видней, за что его в поселке все уважают. Ну, бери стопку, помянем Колю, пусть земля ему будет пухом, – Смольникова смахнула слезы с глаз и залпом опрокинула стопку.

Сидели допоздна, в комнате потемнело, но свет не зажигали. Смольникова лишь заметила:

– Вот так и мы вышли из темноты и в темноту уйдем и унесем память о наших близких. Ты Алексея береги, чтоб потом с ума не сходить, что имеем – не храним, а потерявши – плачем…

Полина вышла от Смольниковой, глянула на редкие звезды, мерцавшие среди туч, и, ежась от осенней прохлады, произнесла:

– А Колчанов действительно вертлявый и пустобрех. Вот дура, словно затмение какое было, вот дура!

Колчанов обхаживал ее уже целый год, говорил, что влюблен в нее со школы, что ей, милой, женственной, нежной, негоже жить с таким грубым человеком, как Алексей…

– Вот дура, – снова повторила Полина и поспешила домой, Алексей, поди, уже потерял ее.

Но все же когда встретила Балаеву и та спросила: «Чего в таку пору в наших краях шастаешь?», не утерпела:

– Да жену для Алексея ищу, взамен себя. Пойдешь?

– Ну, это еще поглядеть надо, – приняла игру Балаева.

– А что глядеть, непьющий, добрый, детей и животину любит, хозяйственный.

– Да, – посерьезнела Балаева, – повезло тебе с Алексеем, а мой, как при нем все хозяйство на мне было, так и сейчас. Словно всю жизнь одна жила. И чего мы, бабы, пьяниц терпим, понять не могу? Все надеемся – образумятся, а они…

Расставшись с Балаевой, Полина шла и хмыкала, она даже представить не могла, что у женщин такое мнение об Алексее. А она разве не видела, какой он? Видела! Да вот, дура, уши развесила, поверила болтовне Колчанова, а глазам своим – нет. И вдруг Полина остановилась, как вкопанная. Только сейчас ее поразило, с какой легкостью Алексей согласился с ее уходом. Запоздалая обида обожгла сердце. А следом его обвила и ревность. Чего они так его расхваливали? За все совместные годы она и думать не думала, что Алексей может ей изменить, что, кроме нее, он нужен еще кому-то. А тут, оказывается, столько баб ей завидует и, наверное, не раз пытались его увести. Ну, нет, бабоньки, Алексея она никому не отдаст. Полина сорвалась с места и засеменила к дому, Алексей, поди, изнервничался, ее поджидая, и Полина счастливо улыбнулась, радуясь предстоящей встрече с мужем.

Квартирант

В начале апреля к мастеру токарного цеха Егорову обратился с просьбой слесарь Петухов:

– Николаич, – придержал он мастера в коридоре, – у меня к тебе важный разговор. Вы втроем живете в трехкомнатной квартире…

– А кому какое дело до моей квартиры? Когда мы ютились вчетвером в однокомнатной – это никого не интересовало, а теперь козлы заметили.

– Да не козлы, а я.

– А ты-то причем? Тебе-то какое дело до моей квартиры?

– Подожди, Николаич, выслушай меня до конца.

– А ты что, помирать собрался? До конца. Ладно, говори.

– В общем так, ко мне приехал родственник, у них там безработица, вот он и решил тут подкалымить, – заторопился Петухов. – Живет у нас, а ты же знаешь, какая у меня теснота. Так вот у меня к тебе просьба, не мог бы ты до июня пустить его к себе на квартиру?

– Нет!

– Николаич, прошу тебя, выручи!

– Нет! Я всю жизнь прожил в тесноте, и когда жил с родителями, и потом, то в общежитии, то ютился с семьей на девяти квадратах. Ты понимаешь, что посторонний человек будет стеснять, это как бы и не в своей квартире будешь жить, а в общаге.

– Ну у тебя же три комнаты, а у меня такая теснота, и одни бабы: мать, жена и две дочки. Выручи, Николаич.

– Постой, – вспомнил Егоров, – один твой родственник уже живет у Семенова. Ты что, всю родню сюда собрал?

Петухов тяжело вздохнул и, на мгновение закрыв глаза, провел ладонью по лицу и задержал руку на шее:

– Я про него тебе и говорю, – Петухов снова тяжело вздохнул и начал массировать кадык.

– А чего ему у Семенова не живется?

– Семенов его выгнал. И предоплату вернул.

– Выгнал? – удивился Егоров. – За что?

– Не знаю.

– Что-то ты хитришь, – не поверил Егоров. – Пьет, наверное, да буянит по пьянке.

– Да не пьет он, – чуть не крикнул Петухов. – Ну что я врать буду. Нормальный спокойный работящий мужик без всяких заскоков. Не знаю, чего он Семенову так не понравился. Да Семенов сам с придурью.

– А родственник что говорит? Он то знает, за что его турнули.

– Он тоже в непонятках. Николаич, выручи, девкам моим ни переодеться, ни в туалет сходить. Стесняются. Поговори с женой.

– Ладно, поговорю, – пообещал Егоров, но подумал, что прежде переговорит с Семеновым. Конечно, Семенов страшно вспыльчивый, но кроме того он жадный до денег. И всегда, если дело касается денег, становится ужасно терпеливым. И что-то непохоже на Семенова, чтобы он вот так отдал обратно предоплату. Ведь деньги уже были как бы его. Нет, что-то здесь не то. Конечно, можно было и не спрашивать Семенова, но и пускать в дом неизвестно кого тоже не хотелось.

Но разговора с Семеновым не получилось. На вопрос Егорова, почему он выгнал квартиранта, Семенов зло сказал:

– Гад он!

– Почему? Никак к твоей приставал?

– Я бы ему поприставал! – поднял мощный кулак Семенов.

– Ну тогда почему?

– Я тебе сказал, гад он! А ты-то что переживаешь?

– Петухов предлагает теперь мне своего родственничка в квартиранты.

– Возьмешь, дурак будешь. И близко к своей квартире не подпускай. Покаешься, – Семенов зло сплюнул и ушел.

И Егоров решил, что откажет Петухову. Но вечером не выдержал и рассказал жене Варваре о странном родственнике Петухова. Варвара отреагировала совсем не так, как ожидал Егоров. Он-то думал, что она будет против и этим как бы оправдает его отказ. Но жена сказала:

– Мы с тобой Петуховых знаем много лет, не могут они предлагать нам в квартиранты какого-то придурка. Что-то твой Семенов сочиняет, сам, наверное, пьяный начудил.

– Тут надо хорошенько подумать.

– И думать нечего. Что он нас, съест за два месяца? Выручить надо людей, вспомни, как сами ютились. Никогда не забуду, как мама да сестра с мужем и детьми с нами в однокомнатной квартире неделю жила. Забыл?

– Да не забыл я ничего. Но все равно, что-то с этим родственником не то.

– Наверное, инопланетянин… чужой, – жена пальцами растянула рот, вытаращила глаза. – Уууу.

И, принимая нормальное выражение, добавила:

– Дело твое. Петухов тебе друг.

– Друг-то друг, – задумчиво проговорил Егоров. – Да как бы потом пожалеть не пришлось. Ладно, завтра видно будет.

Хотя твердо решил, что откажет.

Но когда утром к нему подошел Петухов и, виновато глядя, спросил:

– Ну что, Николаич, поговорил с женой?

Егоров, кляня себя за мягкотелость, согласно кивнул:

– Приводи после работы.

И потом весь день только о родственнике Петухова и думал. Хотел еще раз переговорить с Семеновым, но передумал, все равно ведь уже дал согласие, да и потом, чего он так переживает, чуть что не так, покажет родственнику на дверь и все. И этот довод немного успокоил.

Родственник Петухова оказался обыкновенным мужиком среднего роста, бросалась в глаза лишь глубокая ямка на подбородке. Звали его Михаилом и, пожимая его крепкую руку, Егоров почему-то вспомнил далекое, детское:

Михаил коров доил, котелочком брякал.

А корова его лягнула, он пошел, заплакал.

Вспомнил и тут же подумал, как бы самим плакать не пришлось, Семенов вон какой бугай и то не выдержал.

Петухов, познакомив Михаила с хозяевами, тут же убежал, словно боялся, что они передумают. А Егоров пригласил квартиранта к столу и сразу бутылку водки выставил, решил проверить Михаила на «вшивость», но тот от водки категорически отказался, мол, не пью и не курю. Ох, не любил Егоров мужиков, тех, что не пили. Или закодированные, или так удержаться пытаются, обычно такие потом как «развяжут», месяц, а то и два будут пить, не остановишь. С другой стороны, укорил себя Егоров, пьющего не хотел и что не пьет – не понравилось. Чего раньше времени настраивать себя против квартиранта. Однако, не давала покоя мысль – за что же его все-таки Семенов выгнал. Мысли мыслями, но они не мешали Егорову внимательно слушать, что Михаил рассказывает о себе. И тут ничего особенного, не сидел, не привлекался, окончил ремугу, поступил на завод, потом в армию, после нее снова на завод, через год женился – все как у Егорова, год рождения и то совпал. Ехать на Север его жизнь заставила, а так-то городок у них тихий, чистый, и квартира хорошая – живи. Но вот работы, как закрыли завод – никакой.

– Поживу тут года два-три, глядишь, к тому времени снова завод заработает, – с тяжелым вздохом закончил Михаил.

– А как же вы без жены, без детей, да и они без вас? Два года – срок большой, – участливо спросила Варвара.

– Жена работает на почте, ей увольнение не грозит, зачем срываться, не зная куда. Да и дети, старший еще школу не закончил. А два года – я жене сказал, считай, что меня снова в армию призвали.

– Куда устроился? – поинтересовался Егоров.

– Пока в котельной слесарем. Приглядеться надо, я и токарь отменный, и сварщик. Пока объявления в газете читаю, сам хожу, спрашиваю.

– Выходит, работа сменная?

– Да, что-то вроде скользящего графика, когда днем, когда ночью.

Вот оно что, обдало жаром Егорова. Сменно! Правильно, видать, подкатился к жене Семенова, пока тот был на работе. Эх, не хотел ведь пускать, чего сопли распустил, жалко стало, Егоров сжал под столом кулаки. Но тут же себя одернул, Семенова жена – это Семенова жена. А он-то чего свою заранее под квартиранта ложит. Варвара не такая. Да и не бывает ее дома в рабочее время. Тьфу! О чем он думает. Егорову даже стыдно стало перед женой за такие мысли.

После ужина заговорили о деле, сначала разобрались с питанием. Михаил сказал, что он не прочь питаться вместе с ними и будет вкладывать сумму, которую они скажут. На этом и порешили. Потом договорились о квартплате и показали квартиранту его комнату. И только тут Егоров обратил внимание на его багаж – спортивная сумка и кирзовые сапоги сверху.

Первым делом Михаил вытащил из сумки книги в черном переплете с белой надписью «Уильям Шекспир», и Егоров, он советовал Михаилу, куда тому следует обратиться насчет работы и какие там заработки, удивленно спросил:

– С собой что ли привез?

– Здесь купил, не удержался. Смотрю, в газетном киоске все десять томов. И дешево. Повезло.

Егоров неопределенно хмыкнул, в детстве он читал запоем, а как женился, так в библиотеке не был ни разу. Читал кое-что, конечно, жена иногда приносила или на работе у кого-нибудь брал. Но мог книгу и не дочитать, да и зачем читать, сел у телевизора и смотри, все тебе покажут и расскажут. Да и после тех фильмов, что увидел в последние годы, книги и в руки брать неохота – скукота. Этот Уильям Шекспир с ума бы сошел, просидев вечер у телевизора, да если ему еще пару порно кассет подсунуть…

– Ладно, устраивайся, не буду мешать, – прервал свои размышления Егоров. – Приходи телевизор смотреть, не стесняйся.

– Спасибо! Но я вообще-то только новости смотрю, а так не очень. Я больше читать люблю.

Вот и хорошо, подумал Егоров, меньше будешь глаза мозолить.

И точно, Михаил в тот вечер из своей комнаты не вышел. Так и дальше пошло, встречались лишь за завтраком да за ужином, словно и не было в квартире постороннего. Тревога Егорова прошла, он уже не ждал козней от квартиранта и не мог понять, чем же Михаил так достал Семенова. Единственное, что не нравилось Егорову в квартиранте, так это его постоянное «Спасибо!», которое вылетало из Михаила по всякому поводу. Поел – спасибо, подали кружку с чаем – спасибо… Колька, глядя на него, тоже заспасибничал. Нет, не нравилось это Егорову, получалось, что он по сравнению с квартирантом больно некультурный. Но поразмыслив, Егоров решил, возможно, и он, живи у кого на квартире, тоже бы, наверное, спасибничал. А, может, и нет. Тут от человека зависит, нравится ему корчить из себя культурного, пусть корчит.

А вскоре Михаил заступил на ночную смену, и назавтра, вернувшись с работы, Варвара с удивлением спросила:

– Это кто такую чистоту навел? – и посмотрела на Егорова.

Тот лишь плечами повел, он даже и не заметил, что прибрано.

– Мы! – гордо ответил Коля. – Вместе с дядей Мишей.

– Все равно без дела маюсь, – как бы оправдываясь, сказал Михаил, появляясь из своей комнаты.

– Я не против, но как-то неудобно, – подняла плечи Варвара.

– Мам, здорово, да? – разрядил неловкость Коля, ожидая от матери похвалы.

– Очень здорово! Молодец!

А за ужином Михаил предложил:

– Я завтра могу ужин сготовить, вы скажите что.

– А что хотите, то и готовьте. Мясо и рыба в холодильнике, картошка в коридоре, остальное здесь, на кухне.

Егоров промолчал, но подумал, к Варваре что ли подкатывает, если что, сразу шею сверну.

Михаил зафаршировал щуку, Егоров еще такого не ел, но хвалить не стал, не попросил и добавки, хотя хотелось. А Варвара на похвалу не поскупилась и тут же стала выспрашивать, что да как, в какой последовательности. Похвалил и Коля:

– Здоровска! Ну ты, дядя Миша, даешь! – похвалил, но не забыл и об отце. – Папа тоже умеет варить вкусно.

– Умеет, – усмехнулась Варвара.

Егоров на ее усмешку лишь поиграл желваками на скулах. А что скажешь? Поджарить картошку да сварить макароны, вот и все его кулинарное искусство.

А квартирант умел не только фаршировать щуку и варить отменный борщ, но и стряпать. Это выяснилось, когда он испек торт, который привел в восторг не только Колю, но и Варвару.

После этого, чтобы ни готовила Варвара, обязательно советовалась с квартирантом, только и слышалось из кухни их бубнение. Варвара даже телевизор стала реже смотреть, все не могла наговориться с Михаилом.

Но не это злило Егорова, готовит хорошо, ну и хрен с ним, у них вон токарь Жженых постоянно приносит на работу фаршированные блины собственного приготовления. Другое тревожило Егорова – всезнайство Михаила, что бы ни спросили у него Варвара или Коля, квартирант тут же ответит, неважно, был ли вопрос о космосе, о животных, об оружии, о растениях, о болезнях – он знал все. Но особенно был силен по истории, к которой Коля питал слабость. Михаил часами рассказывал ему о спартанцах, Александре Македонском, о римлянах. Егоров слышал, как Коля потом пытался все пересказать матери. И Варвара вместо обычного «спроси у папы» говорила: «Спроси у дяди Миши».

Егоров как бы стал дома не нужен, во всяком случае, он сам эту свою ненужность осознавал. Были вечера, когда он один, как сыч, сидел перед телевизором и в паузах во время рекламы слышал, как квартирант за… мозги Варваре и Коле.

Егоров видел, что сын отдаляется от него, он стал для него неинтересен. О, теперь Егоров понимал Семенова, у которого было два сына. Так плохо Егоров еще себя не чувствовал, всегда: и в школе, и в училище, и в армии, и на работе – он был на виду и вдруг оказался ненужным, пустым местом и не знал, как из этого положения выкарабкаться.

Однажды Коля спросил у Михаила:

– А мы с японцами тоже воевали?

И Михаил тут же начал обстоятельно отвечать, а Егоров, он находился неподалеку, немо накричал на сына. Меня-то почему не спросил? Я тоже это знаю.

Нет, надо было что-то предпринимать. Был бы квартирант хиляк, можно было бы ненароком сказать, вот, мол, слабачок, потому и любит бабьими делами заниматься да книжки читать. Но Михаил был мужик что надо, как-то вечером Коля встретил отца восторженным возгласом:

– А дядя Миша двухпудовую гирю пятнадцать раз выжал!

Коля ожидал, что отец тоже удивится, но Егоров пренебрежительно сказал:

– У нас Семенов тридцать жмет.

Это все, что он мог сделать в данной ситуации. Раньше он сам выжимал десять раз, но в последние годы забросил гирю и сейчас пожалел об этом.

Но окончательно терпение Егорова закончилось в субботу. В пятницу Егоров с Жженых и инструментальщиком Копыловым взяли после работы водки и посидели в инструменталке. Они называли это «пятницкими посиделками», Варвара к его позднему приходу привыкла, и никаких ссор по этому поводу у них не было. Может быть, потому, что Егоров всегда знал меру, но в этот раз после всех волнений последних дней принял лишнего и заявился домой пьяным. И устроил небольшой дебош, но даже пьяный Егоров не проговорился о причинах своего буйства, хоть и порушил кое-что на кухне, как в основном бастионе неприятеля. Квартиранта, слава богу, не было, иначе не обошлось бы без мордобития.

Утром было стыдно за вчерашнее, и страшно болела голова, но еще больней было услышать от сына:

– А дядя Миша совсем не пьет. Он говорит, что настоящие мужики не пьют.

Не вытерпела и Варвара:

– И чего пьешь? Не пьют же люди, и ничего. Какой пример сыну подаешь.

А ведь до квартиранта Варвара была уверена, что все мужья непременно пьют.

И Егоров твердо решил, надо от Михаила избавляться. Но как? Не скажешь ведь, все, ты надоел, уходи. Хотя сказать-то можно, мол, дочь приезжает или ремонт квартиры надо делать. Можно. Но как он будет выглядеть в глазах сына и жены. Несколько дней Егоров только и думал, как выставить постояльца, выставить так, чтоб это выглядело как его собственное желание. Но ничего путного в голову не приходило. И вот, когда Егоров уже отчаялся, помог случай. В воскресенье, возвращаясь из магазина, встретил радиомастера Павлова, который в молодости слесарил на пару с Петуховым. Шел Павлов с большим рюкзаком и чемоданом, на вопрос Егорова, куда он собрался, Павлов, улыбаясь, ответил:

– Домой.

– Ну тогда с приездом. Ездил-то куда?

– На какие шиши? Я тут закрутил с одной, Верка узнала и под зад коленом. Два месяца и восемь дней прожил в радиомастерской. Вот простила.

– Слушай, а где ты в мастерской жил? – мелькнула у Егорова робкая надежда.

– Да мы еще год назад кабинет мастера переделали в жилуху. Одно время там Костин жил, потом вот я.

– А сейчас она пустует?

– Пустует. А тебе зачем, с Варварой нелады?

– Да нет, у Петухова Сергея родственник без жилья мается, ему хотя бы месяца два у вас перекантоваться.

– Нет проблем. Пусть Серега сходит к Макарычу, нам, кстати, нужен сторож, два есть, а третьим я был. А теперь у меня все ночи заняты будут, – Павлов счастливо улыбнулся. – Так что Серегин родственник заодно и подзаработать сможет.

– Ясно. А ничего, что ты такую тяжесть несешь? Тебе бы налегке.

– Почему? Это шмотки мои.

– Да как бы конфуз не вышел, когда на Верку набросишься. Подкачает дружок, – у Егорова впервые за много дней поднялось настроение и вернулось чувство юмора.

– Не боись. Я сейчас в таком настроении, что чемодан нести могу дружку доверить.

– Ну ладно, не буду тебя задерживать.

Уже на следующее утро Егоров переговорил с Петуховым, сказал, что чужой человек в квартире для него, что шило в заднице, но есть выход – поселить Михаила в радиомастерской. И предложил Петухову назавтра, Михаил как раз будет с ночи, переселить его на новое место. Самому участвовать в этом Егорову было стыдно. Петухов, соглашаясь, уныло качал головой. Дело в том, что радиомастерская была на отшибе, до автобуса два километра, и к тому же никаких удобств.

Во вторник Петухов появился на работе в одиннадцатом часу, молча подал Егорову ключ от квартиры.

Весь день настроение у Егорова было хуже некуда, словно предал кого. А дома, только вошел, сразу Коля с вопросом:

– А где дядя Миша, он что, уехал?

– Уехал.

– Эх! – огорчился Коля. – А я у него спросить хотел.

– Спроси у меня.

– Ты все равно не знаешь. А далеко уехал дядя Миша?

– Далеко, – сдерживаясь, чтоб не накричать ответил Егоров.

– Жалко, – сын уныло поплелся в свою комнату. Но когда пришла Варвара, пожаловался:

– Мама, а дядя Миша у нас больше не живет.

– Как не живет? – Варвара глянула на мужа. – Твоя работа?

Егоров был готов к такому вопросу:

– Моя. Взял его за шиворот и выбросил. Петухов ему новое жилье нашел с работой, прямо там, где живет. Сторожить. Михаил же за деньгами приехал.

– Жалко. А я думала, сегодня ужин мне не надо будет готовить. Так устала. Жалко, жалко.

Егоров сжал зубы и закрыл глаза.

А после ужина и сын, и жена то смотрели с ним телевизор, то уходили, словно никак не могли найти себе места. И Егоров зло подумал. Сволочь! Из-за этого квартиранта дома никогда не будет как прежде. Сволочь!

Назавтра подошел Семенов и, кривя рот в улыбке, спросил:

– Что, вытурил квартиранта? А я тебя предупреждал.

– Зачем мне выгонять? Сам переехал.

– Сам. Это ты Варвару можешь обмануть, но не меня. Долго ты его еще материть будешь. Долго. Сам, – хмыкнул Семенов и отошел, что-то бормоча под нос.

А Егоров, глядя ему вслед, подумал, неужели и он такой же, как Семенов, если его и Семенова одинаково «достал» квартирант. Это открытие совсем не понравилось Егорову, потому как Семенова за глаза звали дубом. Его ничего не интересовало, да Семенов не скрывал этого и не раз заявлял:

– Мне нужна водка и работа.

– А бабы?

– Если водки побольше, то и бабы не надо.

И вот теперь Егоров с горечью понял, что и сам в последнее время ничем не отличался от Семенова. Книг почти не читал, в театре не был лет десять, а раньше с Варварой ни один спектакль не пропускали. И всю его жизнь по сути можно обозначить двумя словами: работа – телевизор…

Впервые Егоров не остался на «пятницкие посиделки» и своим ранним приходом удивил Варвару, но еще больше она удивилась, когда в субботу муж принарядился и сказал, что идет в библиотеку.

Для начала Егоров взял книги по истории, чтобы смочь ответить на вопросы сына, а начал читать и увлекся. Ведь знал только то, что проходили в школе, а тут открылось такое… Прочитанное не терпелось рассказать, и Егоров шел к своим:

– Представляете, я об этом впервые узнал…

И читал целые страницы.

В перерывах, чтобы отдохнули глаза, подымал гирю, но старался делать тайком от жены и сына, хотел преподнести им сюрприз. И однажды вечером, с ленцой потягиваясь, сказал:

– Гирю что ли поподнимать, давно не тягал, наверное, и не подниму.

– Поднимешь, – уверенно сказал Коля.

Егоров вскинул гирю к плечу:

– Ох, и тяжеловата стала.

– Смотри, чтобы грех не случился, – сострила жена.

Егоров поднял гирю шестнадцать раз.

– Ого! Ну ты, папа, даешь! Больше дяди Миши. Мама, посмотри, какие у папы мускулы.

– Ты на его живот посмотри, – не выказала восторга Варвара, но скоро пришла и ее очередь восторгаться.

Жженых вместо постоянных блинов принес салат и дал попробовать Егорову. Егоров отведал и тут же попросил:

– Выведай у жены, как она его делает.

– Я сам его замастрячил. Сейчас все тебе досконально объясню.

Егоров не только внимательно выслушал, но кое-что и записал. И желание сделать немедленно салат было так велико, что он отпросился у начальника цеха на час раньше.

К приходу жены сготовил ужин, котлеты и салат. Варвара первым делом попробовала салат:

– Надо же, какая вкуснятина. Где купил?

– Сам сделал.

– Ты? – не поверила жена.

– А что у меня, рук нет, попробовал у Жженых и вот.

– Молодец! Вот это салат. Можно, я немного на работу отнесу, девчонкам дам попробовать?

– Конечно.

Назавтра жена пришла счастливая:

– Тебя все хвалили. Даже с соседних отделов рецепт записали.

Коля с гордостью посмотрел на отца:

– Ну ты, папа, как дядя Миша.

Но Егорова слова сына не обрадовали, почему он должен быть, как дядя Миша, он Егоров. И он сделает так, чтоб люди, желая кого-то похвалить, говорили: «Ну ты, как Егоров».

Что в имени твоем…

Трудно представить, чтобы в нашем обществе человека с самого дня рождения звали по имени и отчеству. Трудно, но придется, ибо Серафим Матвеич Крутиков есть тот самый человек, которого с самого дня рождения величали Серафимом Матвеичем. А трудно в это поверить потому, что многое множество людей проживает весь свой век, так и не услышав из чужих уст свое отчество, да и сами почти забывают его, вспоминая лишь когда приходится заполнять официальные бумаги. И вот на фоне этого многого множества Серафим Матвеич выглядел особенным, своего рода феноменом.

Причину такого почтительного к нему обращения Серафим Матвеич узнал еще в раннем детстве: обязан он был этим начальнику своего отца. Родитель просто боготворил начальника и в честь его назвал сына Серафимом, а тут еще совпало отчество. Такому совпадению удивился даже начальник, и от удивления продвинул родителя Серафима Матвеича по служебной лестнице, отчего любовь родителей к сыну только возросла. И хлопоча возле кроватки, восклицая с восхищением: «А Серафим Матвеич открыл глазки, а Серафим Матвеич улыбается», – кого любили они в эту минуту? Просто сына или некое существо, посредством которого осуществляется связь с начальством, приносящая выгоду? А может, в нем видели второго Серафима Матвеича – начальника? Все это остается загадкой, ясно одно – Серафима Матвеича любили, и это главное.

Сам Серафим Матвеич об этом тогда не задумывался, знай, грыз пластмассовое кольцо да исправно пачкал пеленки. Да и позднее, когда слышал, что ест он и хмурит брови, как Серафим Матвеич-старший – не придавал этому значения. Как не придавал значения и тому, что Серафим Матвеич-старший изредка заходил проведать его.

Слово «старший» прибавил я, чтобы не запутаться между двумя Серафимами. В семье Крутиковых не употребляли ни слово «старший», ни «младший». Но неуловимые оттенки при произношении, понятные только им, позволяли безошибочно определять, о ком идет речь. Путался поначалу лишь Серафим Матвеич, не понимая, кто в данную минуту является таким умным и чутким, в чей адрес изливаются потоки, водопады похвал. Но потом понял, разобрался – потоки изливаются на него, а водопады – на его старшего тезку.

Кроме бровей, Серафим Матвеич походил на Серафима Матвеича-старшего улыбкой, манерой говорить – прерывая речь на полуслове – и многими, многими другими мелочами, которые видны только близким, желающим это сходство найти и живущим бок о бок в четырехкомнатной квартире. Кстати, квартиру получили с помощью Серафима Матвеича-старшего, пожелавшего, чтобы Серафим Матвеич имел отдельную комнату. У старшего в детстве тоже была отдельная комната: «Сколько там возникало, казалось бы, несбыточных планов, сколько романтических мечтаний посещало».

Так и рос Серафим Матвеич, опекаемый не только родителями, но и Серафимом Матвеичем-старшим.

Но как ни заботились родители о здоровье Серафима Матвеича, все же не уберегли от заболевания корью. Болел Серафим Матвеич сильно, а когда выздоровел, то первое, что он услышал от обрадованных родителей – это успокаивающее сообщение, успокаивающее, конечно, для родителей: оказывается, Серафим Матвеич-старший тоже в детстве переболел корью.

Слово «старший», повторяюсь, я добавил сам, чтобы не было кривотолков, так как эту историю, кроме меня, знает еще много людей, и в их рассказах слово «старший», может и отсутствовать.

Кроме заболевания корью, ничего особенного, запоминающегося с Серафимом Матвеичем в детстве не произошло. В школе учился средне, но легко. Правда, плохо давался иностранный, но родителей данный факт не огорчал – у Серафима Матвеича-старшего с иностранным в школе тоже были нелады.

Шли годы, Серафим Матвеич-старший медленно, но верно поднимался по служебной лестнице, и так же медленно, ни догоняя, ни отставая, словно соединенный невидимой нитью, поднимался вслед за ним и родитель Серафима Матвеича. Но самого Серафима Матвеича не интересовали пока успехи отца на работе, он страстно увлекался футболом «как в детстве Серафим Матвеич», и вскоре его команда стала чемпионом города среди школьников. Как и предсказывали родители – ведь его старший тезка тоже когда-то был чемпионом города по футболу. А так как чемпионство оказалось заранее предрешенным, то родители встретили данное известие буднично, без всякой радости за сына. Что и послужило началом прозрения, просыпания Серафима Матвеича, началом осознания своего «я».

Конечно, и раньше все плохое и хорошее, что совершал Серафим Матвеич в жизни, как-то блекло, нейтрализовалось – вместо сурового наказания или похвалы он часто слышал лишь спокойно-умильное или спокойно-равнодушное: «Ну прямо как Серафим Матвеич». Но до этого случая он как-то не особо обращал внимание на такое равнодушие, иногда даже радовался, когда удавалось уйти от казалось бы неминуемого наказания. Но то, что родители не заметили его чемпионство, так обидело Серафима Матвеича, что он заперся в своей комнате и там, строя от обиды планы отмщения, вдруг неожиданно подумал, что живет на белом свете не своей жизнью, а жизнью Серафима Матвеича-старшего, то есть просто повторяет его жизнь. Мысль эта возникла вместе с другими доводами, которые рождались в голове Серафима Матвеича в заочном споре с родителями и должны были смутить их, обвинить в равнодушии. Но смутила, поразила его самого, да что поразила – ужаснула! Это что же получается? Он так, год за годом, будет повторять жизнь начальника своего родителя – этого напыщенного самодовольного толстяка. Но он не хочет. Он, Серафим Матвеич Кутиков, желает жить своей жизнью, желает, чтобы родители наказывали его, если он виноват, и радовались победам. Его победам! И чтобы все, даже мельчайшие поступки, являлись не дублированием чьей-то жизни, а были свойством движения его неповторимости.

Долго искал Серафим Матвеич причину столь ужасного для него открытия и в конце концов, кажется, догадался. Все, наверное, из-за того, что родители буквально поклоняются Серафиму Матвеичу-старшему и создают сыну, то есть ему, такие условия, которые невольно заставляют его вести себя, поступать так, как когда-то в подобной ситуации поступал его старший тезка. И если ничего не предпринять, если оставить все как есть, то он и в самом деле так до самой смерти и не поживет своей жизнью, не узнает, кем он смог бы стать, не узнает, какова же должна быть его собственная жизнь. Ну нет, сегодня же он положит этому предел. Нужно просто убежать из дому. Наверняка, самодовольному начальнику отца такая идея не могла прийти в голову. Из бродяг начальники не получаются. А он будет бродягой, будет скитаться по стране с геологами, охотниками, оленеводами. А еще можно устроиться матросом на теплоход. И плевать, что учебный год еще не закончился.

Утром следующего дня Серафим Матвеич вышел из дому в то же время, как и всегда, но в спортивной сумке, вместо учебников, лежало то, что он посчитал, понадобится ему в самостоятельной жизни. Направлялся он в речной порт, чтобы устроиться матросом на теплоход. Представлял Серафим Матвеич это так: он приходит, говорит о своем желании, и его тут же ведут на большой красивый теплоход. Но все оказалось гораздо сложнее, во-первых, требовалось пройти медкомиссию на годность в плавсостав, во-вторых, попросили паспорт, которого у него по малолетству не было. Серафим Матвеич уже отчаялся, но тут же, возле отдела кадров, подошел к нему обросший мужичок, представился шкипером и предложил идти к нему на баржу матросом, без медицинской комиссии и без оформления в кадрах. «Не бойся, буду проводить тебя по табелю», – заверил шкипер Серафима Матвеича. Так наш беглец оказался на барже. Доволен был и шкипер, который уже потерял надежду заполучить матроса.

Работа на барже для матроса появляется лишь на стоянке, а во время рейса Серафим Матвеич был предоставлен самому себе, хочешь – спи, хочешь – читай, загорай да пялься на проплывающие берега. И так несколько суток, до следующей пристани. Серафим Матвеич наслаждался свободой и радовался тому, как ловко он перепрыгнул из чужой жизни в свою. Поначалу он вообще не хотел возвращаться домой, а уехать после навигации или заранее остаться на отдаленной пристани. И за лето, побывав в родном городе несколько раз, даже не выходил на берег. Но к осени передумал, решил все же вернуться домой, успокоить мать и отца. Главное, он ведь сделал, стал жить своей жизнью, совершать свои поступки, а не повторять поступки другого человека.

Возвращаясь домой – шкипер отпустил его в середине сентября, – Серафим Матвеич ожидал увидеть слезы матери, ожидал сурового наказания от отца. Вместо этого спокойные донельзя лица. Отец даже не нашел время для разговора с сыном, а мать сообщила: в школе у Серафима Матвеича все отлично, отметки за год проставлены, и он переведен в следующий класс. А об его местонахождении они узнали уже через неделю, так как шкипер с первой же пристани сообщил в кадры, что принял нового работника. Отец тут же хотел забрать сына, но Серафим Матвеич-старший, который всегда в курсе дел их семьи, отсоветовал, сославшись на то, что и он в детстве убегал из дому, но это совсем не испортило его, не помешало, наоборот, способствовало быстрейшему взрослению, возмужанию, становлению характера.

Мать хлопотала, как наседка, возле Серафима Матвеича, подкладывала самое вкусненькое, а он с тоской думал, что ему так и не удалось вырваться из заколдованного круга, не удалось зажить собственной жизнью. Но вскоре тоска покинула Серафима Матвеича, ибо он нашел простой и верный способ, как изменить свою жизнь – надо поменять имя, тогда Серафим Матвеич-старший потеряет к нему интерес, перестанет опекать его и родителя, и все пойдет так, как надо.

И Серафим Матвеич стал ждать своего совершеннолетия, до которого оставалось несколько месяцев, а пока надо было подобрать надлежащее имя. Сначала хотел взять имя деда – Николай, но представил, как ему будут говорить: «Дедушка тоже любил по утрам долго спать», – и передумал. Михаил – тоже не подходило, так звали ближайшего друга отца. Он перебрал много имен, но все они кого-нибудь да напоминали. Остановился на Григории. Ни среди родственников, ни среди знакомых матери и отца человека с таким именем не было. И хотя оно совсем не нравилось Серафиму Матвеичу – но что не сделаешь ради свободы.

Месяцы пролетели незаметно, и Серафиму Матвеичу исполнилось шестнадцать лет. Он оформил все нужные бумаги, сообщавшие, что Серафим Матвеич желает сменить имя Серафим на – Григория. Осталось подождать совсем немного и…

И вот паспорт у Серафима Матвеича. Радостный вышел он из отделения милиции, открыл паспорт и ахнул – на первой странице было четко написано: Крутиков Серафим Матвеич. Обманутый Серафим Матвеич кинулся обратно в отделение, стал возмущаться, но ему объяснили, что, видимо, заявление его было утеряно, да и зачем менять такое имя, созвучное с именем известного человека в области. Серафим Матвеич заявил, что этот паспорт он не возьмет, и пусть ему немедленно выдадут другой, с именем Григорий. Но ему сказали, что сделать этого сейчас никак не могут, так как нет паспортов, а когда поступят – неизвестно. Так что забирайте пока этот. Да и имя у вас отличное, и смена его – есть неуважение всеми уважаемого Серафима Матвеича.

Серафим Матвеич ушел подавленным, но окончательно не отчаявшимся.

Наведывался он в отделение каждую неделю, но паспорта появились только через полгода. Можно только догадываться, о чем думали в милиции, но, открыв вновь полученный паспорт, Серафим Матвеич прочитал там неизменное: Крутиков Серафим Матвеич. Он чуть не закричал диким голосом, но сдержался. А когда немного успокоился, то решил затею с паспортом оставить, начались выпускные экзамены, и у Серафима Матвеича созрел новый план, как начать собственную жизнь. Ему совсем нетрудно было узнать, что его старшая тезка закончил институт народного хозяйства, а точнее, факультет планирования этого самого хозяйства. Так вот в противовес данному факту Серафим Матвеич решил поступать в юридический институт. А пока он соглашался с отцом и матерью, которые советовали, да что там советовали – были убеждены, что он поступит в институт народного хозяйства. Наготове лежало рекомендательное письмо за подписью Серафима Матвеича-старшего.

Начались экзамены, и вскоре Серафим Матвеич, радуясь тому, как ловко он обвел родителей, сообщил им, что поступил в юридический институт. Папа схватился за сердце, а мама этого не могла себе позволить – надо было бежать за валидолом для папы. Родители ничего не сказали сыну, но столько укора читалось в их глазах, что Серафим Матвеич почувствовал себя уже не таким счастливым. Давно известно – не может быть счастливым человек, если его счастье приносит близким горе.

И уж совсем опечалился он, когда услышал, как Серафим Матвеич-старший говорил его родителям:

– Все правильно. Раньше, когда мы жили в тоталитарном государстве, главное было планирование – правильное, грамотное планирование народного хозяйства. Теперь, когда мы пытаемся построить цивилизованное, правовое государство, главное – иметь людей, умеющих грамотно защищать права граждан. В каждую эпоху есть свое главное направление, надо только правильно угадать его. Ваш сын это сделал.

Черт возьми, думал Серафим Матвеич, когда же я выберусь из этого заколдованного круга, когда жизнь моя вырвется из-под «так было и так надо». А, может, бросить к чертям собачьим институт? А вдруг он тоже бросал? Но что-то надо все равно предпринимать. Он долго бродил по улицам города, не замечая дождя, и сильно простыл. А тут как раз посылали студентов на картошку. И Серафим Матвеич, несмотря на высокую температуру и сильный кашель, тоже стал собираться. Мать с плачем уговаривала его не ехать, вымолвил решительное «запрещаю» отец. Но Серафим Матвеич не сдавался, он был уверен, что его старший тезка никогда бы так не поступил. Приближалось время отъезда. Весь предшествующий день мать пыталась уговорить его и не смогла, осталась надежда на отца, который, как всегда, задерживался на работе. Отец пришел часов в девять вечера, глухо обронил:

– Серафим Матвеич считает – решение правильное, пусть едет, это поднимет его в глазах сокурсников и преподавателей.

И тут Серафим Матвеич злорадно сообщил, что никуда не поедет, не загибаться же ему больному на поле.

Мать от радости прослезилась, а отец, пробормотав что-то об инфантильности нынешней молодежи, ушел в кабинет. Серафим Матвеич праздновал маленькую победу. Но, увы, радость его длилась только до следующего вечера. Пришедший с работы отец сказал, что Серафим Матвеич одобряет поступок их сына – стоит ли ради мнения неизвестно кого рисковать здоровьем, и что вчерашнее его мнение было ошибочным, о чем Серафим Матвеич со свойственной ему честностью и заявляет.

Серафим Матвеич тихо застонал. Нет, это становилось уже невыносимым. И все дни, что он болел, а болел Серафим Матвеич долго, он разрабатывал план прорыва за пределы проторенной другим дороги, по которой его, словно бычка, вели на веревочке, план выхода на свою орбиту.

За два года им было предпринято несколько попыток. Первая – это удариться в пьянку, но каждый раз после подпития его буквально выворачивало наизнанку, «как Серафима Матвеича». И пришлось затею с пьянкой остановить. Вторая попытка пришлась на то время, когда Серафим Матвеич находился на грани отчаяния, задыхался, словно в клетке. Он бродил по улицам, не зная, что ему предпринять. И однажды услышал крики и увидел, как несколько человек избивают мужчину. Раньше Серафиму Матвеичу драться не приходилось, но тут он, не раздумывая, с дикими нечленораздельными воплями кинулся на защиту мужчины, кинулся, будто в пропасть – не зная, разобьется или останется жить. Его крики, неожиданное появление напугали хулиганов, но они быстро опомнились и дружно накинулись на Серафима Матвеича.

Очнулся Серафим Матвеич в больнице и увидел возле кровати отца и мать. Мать сразу же показала газету, где было написано, что Серафим Матвеич спас от банды уголовников прокурора города. А отец сказал, что Серафим Матвеич-старший, учась в институте, спас от хулиганов директора завода.

Неизвестно, что предпринял бы Серафим Матвеич после выздоровления, так как он неожиданно влюбился в однокурсницу. Но, даже находясь в розовом тумане влюбленности, он отметил, что худенькая, стройненькая Верочка – так звали однокурсницу – совершенно не походит, даже отдаленно, на толстую жену Серафима Матвеича-старшего. К тому же Верочка была блондинка, а жена его тезки – брюнеткой, и звала мужа дурацкой кличкой Фима. Серафим Матвеич всегда удивлялся, как такой большой начальник, серьезный человек позволяет себя так называть. Фима – с ума можно сойти.

Серафим Матвеич боготворил Верочку, благодаря ей он, кажется, вырвался из проклятого круга. Он считал, что его любовь к Верочке – единственная в своем роде: то, что испытывал он, не приходилось испытывать никому, а тем более неповоротливому Серафиму Матвеичу-старшему, который явно был не способен на такую любовь. В общем, Серафим Матвеич витал в облаках счастья. Светилась счастьем и Верочка. От их совместного счастья Верочка пополнела в талии, и решение приняли одно – пора играть свадьбу. Счастливый Серафим Матвеич даже пропустил мимо ушей слова отца, что старший его тезка тоже женился после второго курса и тоже по причине беременности невесты. Ему-то какое дело, когда тот женился на своей толстушке. По ночам Серафим Матвеич просыпался и, словно музыку, слушал сопение жены или осторожно прикасался ладонью к ее животу, где сын – он сразу решил, что будет сын – уже вовсю толкался ножками.

И вот Верочка благополучно разрешилась. После всех треволнений, хлопот, беготни Серафим Матвеич наконец-то доставил Верочку с сыном домой. И сразу же окунулся в новые хлопоты. А где-то через месяц, когда Серафим Матвеич стал что-то уставать от счастья, и розовый туман слегка рассеялся, он оглянулся вокруг трезвыми глазами, и холодок пробежал у него по спине. Его Верочка, оказывается, после родов сильно пополнела, к тому же перестала следить за собой, и было совершенно ясно, что никакая она не блондинка, а самая настоящая брюнетка.

Видимо, было что-то такое во взгляде мужа, что Верочка обеспокоенно спросила:

– Фима, что с тобой? Фимочка!

В ответ, схватившись за голову, Серафим Матвеич издал дикий крик, подобное можно услышать в лесах, джунглях, саванне, и тогда все живое в ужасе замирает, ибо это вопль смертельно раненого животного, которому уже не спастись. И, издав этот ужасный вопль, Серафим Матвеич рухнул на пол без сознания.

Когда пришел в себя, то увидел над собой заплаканное лицо Верочки. Жена, всхлипывая, твердила:

– Фима! Фимочка! Что с тобой?

Серафим Матвеич, как мог, успокоил жену и поехал на дачу. Он знал, что ему делать.

На даче Серафим Матвеич нашел в кладовке веревку, поднялся на второй этаж, прихватив и стремянку. Прикрепил веревку к брусу, на втором конце сделал петлю. Потом стремянку убрал и принес стул – петля оказалась высоко, пришлось снова нести стремянку…

Уж сунув голову в петлю, Серафим Матвеич еще раз подумал. Нет, все правильно. Иначе ему никогда не вырваться из той колеи, в которую он попал с самого дня рождения. А раз так, то он не покатится дальше, как перекати-поле, влекомое ветром. Серафим Матвеич оттолкнул ногой стул, на котором стоял, и сразу веревка мертвой хваткой стиснула горло. В последнее мгновение мелькнула мысль: а все-таки он обманул их всех, он выпрыгнул из колеи, и никому никогда не вернуть его обратно…

Серафим Матвеич снова ошибся.

После его отъезда на дачу обеспокоенная Верочка позвонила его отцу на работу и сообщила о странном крике, об обмороке, о быстром отъезде. Отец тотчас выехал вдогонку за Серафимом Матвеичем. Вместе с шофером они вынули Серафима Матвеича из петли, вызвали «скорую».

Можно понять состояние пришедшего в себя Серафима Матвеича, особенно когда отец открыл ему тайну Серафима Матвеича-старшего – тот, оказывается, тоже во время учебы в институте пытался покончить с собой, но вовремя подоспели друзья.

Ничего, со злой решимостью подумал Серафим Матвеич, во второй раз мне никто не помешает. Эта решимость не покинула его за все время болезни. Но дома глянул на постаревшую от переживаний мать, на сына, которому придется жить без отца, и… Не мог Серафим Матвеич, человек по натуре добрый, приносить горе своим близким.

Он будет жить, будет жить в этой проклятой колее, но жить только ради матери, жены, сына.

Серафим Матвеич успешно закончил институт и работает в городской прокуратуре. Прокурор, которого он когда-то защитил от хулиганов, не забыл его, как не забыл когда-то директор завода Серафима Матвеича-старшего.

Оставив попытку вырваться из колеи и успокоившись, Серафим Матвеич как-то быстро потолстел. Больше не вспоминает он ни о колее, ни о том, что живет не своей жизнью.

Лишь иногда какой-нибудь пустячок: услышанная песенка, небольшая заметка о путешественниках, встреча с одноклассником, какой-нибудь незначительный эпизод из телевизионной передачи или что-нибудь другое, такое же мелкое, не строящее внимания, вдруг затронет что-то больное внутри Серафима Матвеича, и сердце начинает ныть, ныть. Тогда он выпивает рюмочку или две коньяку, чтобы расширить артерии и пустить к сердцу кровь. А если не помогает и это, то выпивает еще и еще…

Но только не думайте, что Серафим Матвеич спился, совсем нет. Ибо пустячки, тревожившие его, встречаются ему редко, так как человек он занятой, весь в работе, и где уж тут пустячкам пробиться сквозь заслон важных дел.

Собака

Светин двор похож на соседний, на двор одноклассника Олега – такое же квадратное пространство между четырьмя домами. Возле домов чахлая береза и кусты тальника, а посередине двора детская площадка в окружении легковых машин. Свете машины напоминают больших крыс, которые только и ждут момента, чтобы наброситься на играющих ребятишек. На ночь часть машин-крыс прячется в норы-гаражи, что выстроились вдоль теплотрассы, идущей между дворами высоко над землей.

В школу и из школы Света ходит, каждый раз протискиваясь в узкий проход между гаражами. Совсем недавно к ним прилепился еще один. Света, конечно, этого бы не заметила – ей-то все равно, сколько их стоит. Но новый гараж сразу привлек внимание, весь день из него слышался собачий плач. Если кто подходил к гаражу ближе, плач прекращался, и раздавалось грозное рычание. А потом снова тоскливый вой, переходящий в плач. Сначала Света не могла понять. Зачем запирать собаку в гараж? Объяснил Олег:

– Чтоб машину караулила. Так и будет сидеть всю жизнь в железном ящике, как в тюрьме. Хозяева, которые подобрее, лампочки для них зажигают, чтобы не ослепли.

Света представила, как собака изо дня в день сидит в железной коробке – летом жара, зимой холод и постоянный запах бензина, – и стало так жалко плачущую собаку. Захотелось увидеть хозяина собаки, наверно, он такой же противный тип, как Красавчик Смит из повести Джека Лондона «Белый клык», с такой же омерзительной рожей и подлой душой. Вечером Света специально подождала, когда подъедет хозяин собаки. Он совсем не походил на Красавчика Смита, у него было загорелое мужественное лицо, сам высокий, широкоплечий – прямо как киногерой. Вместе с ним приехала красавица жена, тоже как артистка, и мальчик, совсем маленький. Мужчина стал подбрасывать мальчика вверх, а тот заливался счастливым смехом. И вся Светина злость, которая накопилась за день к этому человеку, посадившему собаку в железную тюрьму, испарилась. Исчезла без остатка. Разве можно злиться на такого человека. И потом, жалко будет, если у них украдут машину, они такие хорошие, дружные.

Мужчина передал смеющегося мальчика жене, и та ушла. А мужчина открыл дверь гаража, и Света увидела собаку. Это была огромная овчарка. И, видимо, очень злая, потому что даже в гараже ее держали на цепи. Ох, как овчарка обрадовалась хозяину, гремя цепью, она бросилась к нему, пыталась лизнуть в лицо, вставая на задние лапы. Но хозяин отстранился, строго крикнул: «Фу, Рекс! Фу!» И Рекс постарался – сдержал свою радость. А когда хозяин вывел его и привязал цепь к опоре теплотрассы, Рекс начал кататься по земле, нюхать траву. Но, даже наслаждаясь этой полусвободой, пес не забывал, что он сторож. Когда мимо проходили две женщины, Рекс прыгнул к ним, натягивая цепь, и был такой страшный, что женщины вскрикнули, а одна выронила сумку. Света тоже попятилась – такому псу ничего не стоит разорвать человека. Зато не побоялась грозного пса маленькая болонка белого цвета, виляя хвостом, она подбежала к Рексу и стала обнюхивать его мощную голову. Видно было, что Рекс тоже радуется встрече, он даже начал помахивать хвостом. И тут хозяин тихо – но Света услышала – скомандовал: «Фас!». И Рекс схватил болонку страшной пастью, приподнял и, держа в зубах, мотнул головой. К счастью, болонка отлетела в сторону, у Рекса в зубах остался лишь клок ее шерсти. Бедная болонка визжала от боли на весь двор. Одна из женщин подняла ее на руки, крикнула: «Фашисты!» – побежала с визжащей болонкой к дому. Рекс с яростным лаем рвался с цепи, пока хозяин не остановил его.

Света чуть не плакала. Какие они злые, гадкие – и Рекс, и его хозяин. Ну чем помешала им крохотная болонка?

Когда дома рассказала об увиденном матери, та сказала:

– Собака, как и человек, не рождается злой. Злыми нас делают обстоятельства, жизнь. Будь у Рекса другой хозяин, и он был бы совсем другим.

Всю ночь Свете снились страшные сны: сначала громадный Рекс вместе с хозяином напали на болонку, а потом погнались за Светой. А у Светы ноги стали как ватные, и она совсем не могла бежать, и Рекс с хозяином разорвали бы ее, но в последнее мгновение Света успела проснуться.

Утром, когда шла мимо гаражей и услышала плач Рекса, зло прошептала:

– Так тебе и надо. Таким место только в тюрьме, и твоему Красавчику тоже там надо сидеть.

Но как ни зла была Света на Рекса и на его хозяина, которого она звала теперь не иначе как Красавчик, что-то неудержимо тянуло ее к гаражу. Она наблюдала издалека, как утром и вечером Красавчик приносил Рексу еду, выводил его из гаража и привязывал к опоре теплотрассы.

А вскоре девочка поняла, что она жалеет Рекса. Ведь он же не виноват, он не хотел трогать болонку, Света слышала – ему приказал Красавчик. А Рекс злой, потому что сидит весь день в темном гараже и, наверно, боится, что если не выполнит приказание хозяина, тот не будет его выпускать совсем. Ведь Красавчик и так не гулял с псом – просто привязывал его, а Рексу, конечно же, хотелось побегать, поговорить с другими собаками. Как пес упирался, когда Красавчик вел его обратно в гараж. Красавчик пинал, ругал его, и Рекс – огромный, страшный – терпел. Если бы Света умела говорить по-собачьи, она обязательно сказала бы Рексу, чтобы он налетел на Красавчика, вырвал цепь и убежал далеко-далеко. Жалко, что собаки не выбирают себе хозяев, сколько бы людей осталось без собак. И совсем плохо, что собаки любят даже самого гадкого хозяина. Уж такие они – эти собаки. Олег рассказывал, что болонки так переживают, когда хозяев нет дома, даже живут из-за этого меньше. И за такую любовь, за такую верность люди издеваются над ними. Какими же Рексу кажутся остальные люди, если хозяин – для него самый лучший человек.

И Света решила помочь Рексу, а то ведь он так до конца жизни и не узнает, что были совсем другие люди, в сто раз лучше, чем Красавчик.

Но сначала с Рексом надо было подружиться. И вот однажды Света подошла к гаражу и в ответ на грозное рычание сказала:

– Здравствуй, Рекс!

Пес, услышав свое имя, произнесенное чужим голосом, злобно залаял. А Света в перерывах лая все также ровным голосом говорила:

– Рекс хороший, у него хозяин плохой. А сам Рекс очень хороший…

Вскоре пес понял, что никто не собирается вламываться в гараж, и перестал лаять, лишь изредка глухо ворчал.

Теперь Света все свободное время проводила возле гаража – играла с мячом, прыгала в классики или со скакалкой и постоянно что-нибудь напевала или говорила, чтобы Рекс привык к ее голосу.

Через полмесяца Рекс уже не лаял, когда Света подходила к гаражу, а еще через неделю перестал и рычать. А вскоре Света уже прикасалась к замку и даже слегка похлопывала по двери ладонью, разговаривая с псом.

Приходила Света в любую погоду, даже в дождь. Труднее было в субботу и воскресенье, когда Красавчик находился дома. Но девочка подкарауливала тот момент, когда Красавчик уезжал, и бежала к гаражу. А если хозяин Рекса никуда не отлучался, Света все равно, хоть на несколько минут да навещала Рекса. У Светы не хватало времени сходить с подругами в кино или просто погулять – ведь еще надо было успевать делать уроки.

Но вот учебный год закончился. И всем классом поехали на теплоходе в двухдневную прогулку по Лене. Когда шли вдоль берега, то веяло холодом от огромных глыб льда, которые вытолкало во время ледохода. Стаи уток неутомимо летели на север, и Олег сказал, что у уток тоже закончился учебный год и теперь у них каникулы.

Когда Света вернулась домой, то первое, что услышала – собачий плач. Света подбежала к гаражу и только произнесла: «Рекс», – как в ответ раздался радостный лай, грохнула дверь, видимо, пес прыгнул на нее.

– Рекс, Рекс! – Света прислонилась к двери гаража, слыша, как с той стороны радостно повизгивает пес. – Рекс хороший, Рекс, Рексушка…

После этого Рекс всегда встречал Свету радостным повизгиванием или лаем. И тут родители предложили Свете поехать в лагерь отдыха, да не куда-нибудь, а на юг, на Черное море. Еще несколько дней назад Света могла об этом только мечтать. Но как она бросит Рекса, ведь это предательство – расположить к себе, подружиться и уехать. И Света отказалась от Черного моря, от пальм, которых она никогда не видела, от дельфинов.

– Ну я не знаю, – обиделась мама. – Я в профкоме выдержала целую битву, потратила столько нервов. И на тебе.

– Действительно, – вмешался папа, – у тебя что, есть какая-то веская причина? Можешь ты нам сказать? Что держит тебя в пыльном, загазованном, душном городе?

– Сказать не могу, – ответила Света, – но дело очень важное.

– Ну раз важное, оставайся, – согласился папа, – а я бы с удовольствием на море съездил.

– Пусть остается, пусть, – почти крикнула мама. – Но с какими глазами я путевку обратно понесу? Что обо мне подумают? То всех на ноги подняла, просила, а когда, наконец, дали – отказалась.

– Мама, я же не нарочно, честное слово, – Света обняла мать, прижалась к ней.

– Правда, Галя, она же не нарочно, – сказал и папа просительным голосом.

– Эх, – вздохнула мама, – скинуть бы лет двадцать, сама бы поехала… Света, а как насчет нашего лагеря? Я знаю, из вашего класса много ребят собирается.

– Не-а.

– Ну смотри.

Так Света и осталась в городе. Мама оказалась права, почти все подружки были в пионерлагерях, а кто не поехал, жил на дачах. Но Свете без подружек даже было лучше, никто не видит, что она большую часть дня проводит возле гаража. А то начали бы спрашивать, что да как.

Прошло еще полмесяца, и Света решила – пора Рекса выпускать на свободу, освобождать из железной тюрьмы. Но как открыть огромный замок, что висел на дверях гаража? А кроме него был еще внутренний замок. Тут мог помочь только Олег, недаром его прозвали Самоделкиным. И Света поехала за город, в лагерь отдыха.

Олег Светиной просьбе удивился. Как это открыть чужой гараж? Это же… Нет, он не согласен. С кем-нибудь подраться ради нее он может, а вот залезть в чужой гараж, нет…

Но когда Света все объяснила, Олег задумался:

– Конечно, жалко пса. Да и вообще, люди не должны так поступать. Во время войны собаки бросались под танк со взрывчаткой, но и солдаты сами, вон, амбразуру грудью закрывали. Слушай, а куда ты Рекса денешь? Ему же хозяин нужен. А то некоторые возьмут кошку или собаку на лето, пока на даче отдыхают, а потом бросят и уедут.

– Были бы у нас пограничники, им бы отдали. А если увести в милицию – спросят, чей пес, почему привели.

– Пошли к дяде Пете – это наш сторож. Может, ему собаку надо.

Дядя Петя с радостью согласился заиметь овчарку:

– Ведите! А то хулиганье понавадилось по ночам шастать. А чего это вы ее отдаете, может, больная?

– Здоровая, – заверил Олег, – просто у нас квартира маленькая, держать негде.

– Тогда ведите.

Вышли от сторожа, и Олег сказал:

– Только мне сначала надо посмотреть, какой замок.

– Подойдем к гаражу вместе. Я буду с тобой разговаривать, и Рекс поймет, что ты свой.

Осмотром замка Олег остался доволен:

– Такой вот точно у нашего соседа, папиного друга. Когда он будет в своем гараже возиться, я замок посмотрю. Если не получится, мне дядя Ваня подскажет, он слесарем работает, такой классный мастер, пьет только сильно. А пока я с замком тренируюсь, надо, чтобы Рекс ко мне привык. Открывать-то будем ночью. Как разлается.

Рекс быстро привык к тому, что Олег подходил к гаражу и даже трогал замок. Рекс знал – плохой человек со Светой не подойдет. Бывало, пес иногда начинал угрожающе ворчать – в нем боролись два чувства: вера и любовь к Свете, к тем, кто ее окружает, и сознание того, что он все-таки сторож.

Вскоре Олег заявил, что открывает такие замки одной левой. И Света пошла отпрашиваться у родителей на ночь в лагерь отдыха.

– Говори с отцом, – сказала мама, – то от путевок отказывалась, то просится.

– Папа, можно? У них закрытие. Костер. Интересно! Я там у девочек переночую, – Света говорила правду, вечером действительно планировался костер – завтра в лагере ожидался новый заезд отдыхающих.

– Можно. Но чтоб утром была дома, как штык.

– Штык, – хмыкнула мама. – Ну и разговоры.

Подружки обрадовались Светиному приезду, наперебой рассказывали, как они тут отдыхают. А вечером вместе с ними Света пошла на большой прощальный костер. Уйти незаметно, когда вокруг костра темень, было легко. И Света последним автобусом вместе с Олегом вернулась в город.

Подошли к гаражу в полной темноте. Рекс услышал Светины шаги и начал радостно повизгивать.

– Здравствуй, Рекс. Рекс хороший, Рекс, – пока Света разговаривала с псом, Олег пытался открыть замок.

– Днем-то я быстро, надо было и в темноте потренироваться.

– Эх ты, а говорил – одной левой, одной левой.

Наконец Олег справился с замком, открыл и внутренний.

– Все.

– Олег, ты отойди в сторону. Когда Рекса выведу, закроешь гараж, как было.

– А вдруг он бросится на тебя? Одно дело говорить через дверь, а тут вроде как заходишь на охраняемый объект.

– Не бросится, он хороший. Я же чувствую. Ну отходи, я открываю.

Скрипнула дверь, и Рекс кинулся к Свете, чуть не сбив ее с ног, облизал девочке лицо и вообще не знал, что ему делать от счастья.

Когда пес немного успокоился, Света отцепила цепь и вывела Рекса из гаража. Потом прошептала Олегу:

– Закрывай. А мы пошли.

– Хорошо. Я вас догоню.

Спокойно Рекс отнесся и к сторожу дяде Пете, когда они под утро добрались до лагеря. Дядя Петя, уважительно глядя на огромного пса, сказал:

– Вот это собака! Да я теперь всем хулиганам укорот сделаю. Спасения от них нет, приезжают на велосипедах, ломают, курочат. А с псом мы уважительные отношения наладим. Собака – друг человека, но и человек должен быть собаке другом. Я сам из деревни, у нас во дворе всегда собаки были, знаем, как обращаться. А как пообвыкнет малость, я его с цепи сниму, чего собаку на привязи держать… – дядя Петя еще долго говорил о собаках, которых он перевидел в жизни, хвалил Рекса – уж больно пес ему понравился.

Напоследок Света обняла Рекса за мощную шею, сказала, чтобы он слушался дядю Петю, и уехала, ведь она обещала быть дома первым автобусом.

До обеда спала. Да и потом до вечера не выходила из дому – жизнь без Рекса показалась ужасно скучной. И только мысль, что Рексу теперь хорошо, успокаивала.

А на следующее утро выносила ведро с мусором и услышала знакомый плач.

– Рекс?!

Подбежала к гаражу и услышала разговор двух женщин:

– Представляешь, – говорила одна, – прямо из-под замка собаку увели. А она опять к хозяину вернулась. Как он ее бил, изверг, как бил.

– А что делать? – спрашивала другая. – Как-то учить надо. Ее сторожить поставили. А она? Увели, как телка, а собака-то, видела, зверь. Нет, тебя поставили сторожить – сторожи.

– Так-то оно так, но нельзя же так животину бить. Поди, все внутренности ей отбил.

– Ничего, зато в следующий раз не уведут. Что же ее, такую громадину, зря кормить?

Женщины ушли, и Света подбежала к гаражу. Ох, как обрадовался Рекс, словно они не виделись целую вечность, как радостно и в то же время жалобно залаял. А Света с этой стороны обливалась слезами.

– Рекс, тебя били. Миленький, Рексушка…

С опухшими от слез глазами приехала в лагерь – хотела узнать, почему Рекс очутился снова в городе. Дядя Петя лишь сокрушенно развел руками:

– Убег, дочка. Ночь мы с ним исправно служили, такого страху хулиганам нагнали. Опять те же, на велосипедах, приехали, а тут мы с Рексом – и велосипеды побросали, по всему лесу крик стоял. Маму звали, пакостники. Теперь долго не покажутся. Ну, я вижу, пес не убегает, а раз такое дело – не стал утром на цепь сажать…

Света ехала обратно и думала, если Рекса снова освободить, то надо увезти далеко-далеко. Но вот куда?

Подсказал Олег:

– У нас папин брат на барже шкипером плавает. Сам в Киренске живет. Сейчас он здесь, его баржа на рейде стоит. Под погрузку завтра поставят. Так что время у нас есть. Ты не бойся, дядя добрый и собак любит. Пошли, замок посмотрим.

Новый замок на гараже привел Олега в уныние:

– Ну, мне такой никогда не открыть. Ладно, попрошу дядю Ваню, он с любым замком справится.

Дядя Ваня согласился, но потребовал бутылку водки.

– Говорит, за риск. Вам, мол, ничего не будет – малолетки. А мне, мол, могут срок дать.

– А где я бутылку возьму? Может, его хорошенько попросить?

– Бесполезно. Он говорит, что водка способствует его мыслительному процессу.

– Попрошу у папы, – вздохнула Света.

Вечером Света долго не решалась, но все же осмелилась и подошла к отцу:

– Папа, мне нужна бутылка водки на одно очень-очень нужное и хорошее дело.

– Бутылка водки? – растерянно переспросил папа и даже зачем-то снял очки.

– Надо помочь одному очень хорошему другу.

– Ну если хорошему другу… А может, все-таки расскажешь, в чем дело? Может, я могу помочь безо всякой бутылки?

– Я потом все расскажу. Ладно, папа?

Папа долго ходил по комнате, вздыхал и, наконец, сказал:

– Только маме ни слова. А то она будет волноваться. Ох, Светка, ты меня на преступление толкаешь…

Дядя Ваня получил бутылку водки, и мыслительный процесс проходил, видимо, у него хорошо, потому что замок дядя Ваня открыл быстро.

Потом Олег со Светой вели Рекса через весь город к речному причалу, где их ждал на моторке шкипер. Вместе с ним они уехали на баржу. Света долго прощалась с Рексом и вернулась домой с опухшими от слез глазами. А баржу на следующий день увели.

А еще через день у Красавчика угнали машину. И Света жалела маленького сына Красавчика, когда его рано утром, плачущего, вела мама к автобусу. Ну почему никогда нельзя сделать так, чтобы все было хорошо?

Казалось, на этом история и закончилась. Но…

Но где-то через полмесяца возле гаража появился исхудалый Рекс. Хозяин, как увидел его, так сразу бросился к нему с угрозами. Но Рекс оскалил свою огромную пасть, и Красавчик невольно остановился. Постоял в стороне и ушел домой. Но вскоре вернулся, неся чашку с едой. Рекс к еде не притронулся, пока Красавчик не отошел в сторону.

Света возвращалась из магазина – протиснулась между гаражами и… увидела Рекса, пес лежал на земле, ноги у него дергались. Увидев Свету, Рекс собрал последние силы, поднялся на ноги, счастливо улыбнулся, именно улыбнулся, и замертво рухнул.

Как и в первый раз, когда он сбежал из пионерлагеря, Рекс вернулся к Свете. Пес не мог жить без нее. Ради нее Рекс спрыгнул с баржи, ради нее, голодный, день за днем шел и шел, переплывая большие и малые речки. И все-таки добрался до города. Но другого места, кроме гаража, где бы он мог встретить Свету, Рекс не знал. И потому пришел к гаражу. Где Красавчик и отравил его.

Человек с обочины

Много лет Слободчиков твердо отклонял предложения друзей съездить с ними на подледный лов, а в этом году неожиданно согласился.

Выехали в субботу рано утром, когда только-только начало светать. Слободчиков с завистью глядел на темные окна домов, где мирно посапывали умные люди. Что он спорол глупость, Слободчиков понял сразу же, как зазвенел будильник.

По пустынной дамбе пересекли протоку, потом обогнули остров и остановились возле небольшой курьи.

Выпитые сто грамм водки не разбудили в Слободчикове интереса к рыбалке, но он послушно сидел возле лунки. Поначалу честно следил за кивком удочки, а потом просто пялился по сторонам. Отсидев часа два, Слободчиков заявил: в гробу он видел подледный лов и не понимает, что может быть хорошего в дурацком сидении возле дырки во льду. Поэтому он отправляется в город пешком.

Был конец апреля, и лишь многочисленные лужицы напоминали, что недавно все было покрыто льдом. Слободчиков шел, вдыхал запах прелой прошлогодней листвы и подставлял лицо весеннему солнцу…

Он вышел к протоке и заметил стоявший на берегу теплоход с большим креном на правый борт. Когда-то теплоход честно служил людям, а теперь, одинокий и никому не нужный, грустно взирал разбитыми иллюминаторами.

Слободчиков поднялся на теплоход, зашел в рубку и подержался за штурвал. Потом спустился в жилое помещение и услышал звук подъезжающей машины. Глянув в иллюминатор, остатки стекла которого щетинились полумесяцем, увидел, как из джипа вылезли четверо плечистых парней, подстриженных наголо.

Незаметно уйти с катера Слободчиков не мог, дверь как раз находилась с той стороны, где расположились приехавшие. Слободчиков не был трусом, но и рисковать без надобности не хотел. Он был наслышан о выходках «крутых» – здесь, вдали от города, они могли с ним сделать что угодно. И Слободчиков решил переждать, так как, по всей видимости, приехавшие собирались просто выпить на свежем воздухе – несколько бутылок водки уже стояло на капоте, а парни энергично разводили руками, били себя ладонями по груди, словно выполняли обязательный ритуал перед приемом спиртного. И тут подъехала еще одна машина, тяжело, натужно, она выпихнула из своего нутра полного мужчину в кожаном пальто до пят. Парни дружно вытянулись и так же дружно поздоровались. Один подбежал к полному, и они отошли к теплоходу, оказавшись рядом с иллюминатором, возле которого стоял Слободчиков.

– Говори, – приказал полный.

– Все готово. Рядом с магазином Андреева гаражи…

– Да знаю я, – прервал парня полный. – Шефа интересует, как вы думаете обмануть охрану? Андреев бывших десантников набрал, с ними шутки плохи.

– Насчет охраны все схвачено. В среду там дежурит Юткин, мужик он, конечно, крутой, но любит выпить, а рядом с магазином живет его друг Троханов. Троханов частенько во время дежурства Юткина приносит водку, и они всю ночь бухают. Так вот, в среду у Юткина день рождения, и он уже договорился с Трохановым, чтоб тот к среде затарился водкой. Раньше брать бояться – выжрут…

– Троханов связан с вами?

– Семен Семенович, мы же не дураки – понимаем. Просто Троханов проболтался корешом, а там был один из наших, вон тот, белобрысый, Егоров. И план наш таков. Гараж Егорова недалеко от магазина. Как стемнеет, Егоров поставит машину в гараж – днем нельзя, у него много друзей, подвези туда, подвези сюда, дело может сорваться. Поставит, но дверь на ключ закрывать не будет, чтоб потом не было задержки с открыванием – просто положит ключ в условленное место. Потом идет на юбилей тети, там будет масса народу – алиби ему обеспечено. А нам ничего не надо нести, ни у кого не вызовет подозрение, приходим, берем бензин, гараж закрываем. Затем обливаем магазин со всех сторон, поджигаем и уходим. Эта двухэтажная деревяшка сгорит дотла вместе с товаром. Ключ отдаем Егорову. Все! Привет Андрееву!

– Привет-то привет… Но вдруг Юткин не напьется, и потом, он ведь сторожит с напарником.

– Напарник такой же любитель выпить. Да все будет о’кей!

– Смотри, Игорь, надо чтобы сразу, раз – и все. Если сорвется, мужики Андреева нас на части порвут. А тебе хозяин голову оторвет. Понял?

– Понял. Может, шашлычков с нами, с водочкой?

– Не могу, дел много. Ну, ни пуха ни пера, – Семен Семенович похлопал Игоря по плечу и пошел к машине…

После его отъезда парни еще часа два пили водку и о чем-то громко спорили. А Слободчиков, усевшись на диван, пружины которого во многих местах проросли сквозь потрепанный дерматин, переваривал услышанное. Дело в том, что Андреев был мужем сестры Слободчикова, и потому, услышав о поджоге магазина, Слободчиков постарался запомнить номера машин и даже начеркал их на переборке осколком иллюминаторного стекла.

«Дожили, – думал он, – и до нашего города докатилось. Ну ничего, сейчас сразу же к Андрееву, а уж тот пусть сам милицию предупредит. Козлы! Сидят, пьют и не знают, что их ждет. Да и Семен Семенычу не поздоровится».

Слободчиков хорошо знал тот район, где стоял магазин Андреева, и теперь представлял, где бы он устроил засаду. Но сначала, перед приходом поджигателей, он заменил бы в канистрах бензин на воду, а то стоит замешкаться при задержании и магазин не спасти…

Слободчиков так увлекся разработкой плана захвата поджигателей, что двух часов сидения просто не заметил.

Когда вышел на палубу и прислушался к шуму удаляющейся машины, то невольно подумал, что парни уже через несколько минут будут в городе, а ему еще топать и топать. Хорошо, у кого есть машина. У Андреева их три…

И невольно мысли Слободчикова приняли другой оборот. Конечно, парни – подонки и место им в тюрьме, но и Андреев порядочная сволочь. В свое время он возглавлял партийную организацию большого предприятия и постоянно при встречах выговаривал Слободчикову:

– Так жить, как ты, нельзя. Все передовые люди в партии, а ты словно на обочине. Настоящая жизнь проходит мимо тебя. Смотри, у меня и квартира отличная, и машина, и дача, и путевки беру самые-самые. А почему? Потому, что мы, партийные, – стержень общества, мы на главном пути.

Прошло немного времени, и Андреев прилюдно сжег партийный билет (хотя сестра по секрету сообщила Слободчикову, что Андреев хранил билет в сейфе, а сжег что-то другое). Его выбрали генеральным директором предприятия, и тут при всеобщем хаосе, который создало само правительство, Андреев развернулся. Прокручивая деньги предприятия, он сколотил целое состояние и основал частную фирму. А предприятие по уши в долгах. Теперь при встречах Андреев важно выговаривает Слободчикову:

– Так жить нельзя. Все передовые люди занялись бизнесом, а ты словно на обочине. Смотри, у меня все есть, каждый год отдыхаю за границей. А почему? Потому, что мы – стержень общества, мы на главном пути.

А может, не мешать? Пусть поджигают. Одна поганая крыса съест другую…

На работе, когда прочитают в газете, что убили очередного коммерсанта или банкира, никто не огорчается, наоборот, кто-нибудь да скажет: «Так им, скотам, и надо, пусть не радуются. Пусть даже на Канарах им снятся страшные сны».

Конечно, не мешать. Ведь это случайность, что он подслушал. Не поехал бы на рыбалку, и в среду магазин спокойненько сгорел. И черт понес его на рыбалку. А если поехал, надо было сидеть возле лунки и не дергаться. Пусть бы жгли. Но и сейчас им никто не помешает, если он промолчит…

А как же Люся, его родная сестра? Пусть Андреев – сволочь, но Люся-то? В детстве, да и потом они всегда поддерживали друг друга, всегда между ними были отличные отношения. Конечно, в последнее время они с сестрой как-то отдалились друг от друга, но тут свою роль сыграла жена Слободчикова, заявив: «К Андреевым я больше не пойду, собираются одни хапуги. Я туда съездила, я сюда, я то купила, сын у меня в Америке, дочь в ж… Скоты, ведь на наши деньги жируют!»

…Все, решено. Он ничего не слышал и никому ничего не скажет. Пусть горит этот чертов магазин.

Некоторое время Слободчиков шел, напевая: «Ничего не видел, ничего не слышал, никому ничего не скажу…»

– Черт возьми! – вскричал он через некоторое время, вспугнув двух куликов возле лужицы. – Такое настроение хорошее было!

Черпнул из лужицы ледяной воды и плеснул на лицо. Нет, надо сказать, а то потом изведусь. Интересно, как отреагирует Андреев на это сообщение? Вот тебе и на обочине: захочу – сожгут, не захочу – не сожгут. Нет, надо сказать.

Всю остальную часть дороги Слободчиков уговаривал себя, что надо предупредить Андреева, неважно, какой он человек, важно – не допустить преступление.

Только добрался до дому, не успел даже рассказать жене об услышанном, как заявилась сестра. Не возьмут ли Слободчиковы на время их сиамского кота? Они с Андреевым едут в Париж, потом к морю, кота рады взять многие, но в чужие руки отдавать неохота, кот им так дорог…

Слушая сестру, Слободчиков наполнялся злостью и заявил, что в последнее время ненавидит котов, особенно жирных. Сестра растерянно замигала, схватила сумочку и кинулась к двери.

Жена удивленно глянула на Слободчикова, но промолчала. А Слободчиков, глядя в окно на бегущую к машине сестру, где ее ждал жирный кот Андреев, подумал, что, пожалуй, он зря погорячился, зря обидел Люсю. Конечно, все можно поправить. Приди он к Андрееву со своей новостью, и тотчас станет желанным гостем, даже отодвинет на второй план сиамского кота. Но Слободчиков твердо решил: Андрееву про поджог не скажет.

Этому своему решению Слободчиков не изменил до самой среды. А вот стоит ли предупредить милицию – этим вопросом он буквально извел себя. И не желание спасти магазин Андреева терзало его, а желание не дать этим ублюдкам выполнить задуманное.

В среду, как стемнело, Слободчиков появился возле магазина Андреева, он видел, как белобрысый поставил машину в гараж, видел, куда тот положил ключ…

Внутри у Слободчикова все дрожало, время до поджога стремительно сократилось, а он все так и не решил, что же ему делать. Редкие прохожие, оглядываясь, торопливо шли по улице. Счет пошел уже на минуты. Слободчикову оставалось или предупредить охрану, или попробовать самому остановить поджигателей… Он хотел, чтоб и сожгли магазин, вернее, был не против. Но чтоб какие-то ублюдки вот так запросто могли поджигать дома – это он тоже допустить не мог…

Останавливаясь после каждого шага и прислушиваясь, подкрался к гаражу. Хотел закрыть его на замок, а ключ забрать себе, но в последнюю минуту передумал. Все дальнейшее, все его действия были стремительны и расчетливы, словно он все давно продумал. Вынес из гаража канистры, подбежал с ними к магазину, облил его со стороны двора бензином и поджег. Затем дворами выбрался на параллельную улицу и пошел домой.

Он был до удивления спокоен, все волнения последних дней улетели прочь. И в эту ночь Слободчикова впервые не мучила бессонница.

Назавтра, проезжая на работу мимо магазина, убедился, что двухэтажка исчезла, оставив вместо себя дымящиеся головешки. На работе, когда услышал радостное: «Видели, магазин на проспекте сожгли? Так им и надо. Охрана, говорят, из окна прыгала», – криво усмехнулся.

Вечером по телевизору объявили – Андреев обещает пятьсот тысяч тому, кто укажет поджигателей.

Слободчиков долго глядел на телефон, сцепив пальцы рук и постукивая ими по подбородку. Решившись, позвонил Андрееву. Сказал, что он знает лишь, кто собирался поджечь магазин, и назвал номера машин Семен Семеныча и его братков. На вопрос: «Кто звонит?» ответил:

– Человек с обочины.

АН-2

У Антониды Ивановны вернулся муж.

Вернулся не из отпуска, не из командировки, а от женщины, с которой жил в последнее время и ради которой бросил Антониду Ивановну.

Это было не первое его возвращение. За время их совместной жизни муж уходил от Антониды пять раз и пять раз возвращался (это его возвращение как раз и стало пятым).

Когда муж ушел в первый раз – ушел неожиданно, никаких ссор, вечером позанимались любовью, а назавтра он не вернулся с работы, лишь позвонил и сказал, что больше не придет, – то в ответ Антонида весело пригрозила:

– Я тебе не приду. Я тебя сама не пущу, – потому как какая женщина поверит, что ее бросил муж, с которым она вот только занималась любовью.

Не поверила, но когда муж повторил свои слова и повесил трубку, она все же забеспокоилась, хотела тут же бежать к нему на работу, но одумалась, муж был горазд на всякие выдумки и, наверное, пошутил и в этот раз. Никуда не денется, придет, подумала она и решила, что скажет ему, чтоб больше так не шутил.

Но муж не пришел. Утром поехала к нему на работу, но там сказали, что он уволился. И только тут Антонида поняла – ушел! Первое, что испытала, – стыд, ей казалось, что это стыдно для женщины, если от нее уходит муж, получается, что она вроде как какая-то ущербная, неполноценная. Антонида то плакала, то вдруг спешно смывала слезы – начинала прихорашиваться, ведь Анатолий мог вернуться и застать ее такой некрасивой. Но Анатолий не приходил, и Антонида впала в отчаяние, ей казалось, что жизнь ее рухнула, и она, наверное, покончила бы с собой, если бы не Ниночка. Ниночке тогда только-только исполнилось два года, и Антонида не работала, сидела с дочкой дома.

Это было тяжелое время: пока устраивалась на работу, пока устраивала Ниночку в детсад, сколько слез выплакала. К тому же после мужа осталось совсем немного денег и пришлось кое-что продать из одежды…

В один из этих тяжелых, сумасшедших дней встретила на улице мужа с этой, с разлучницей, и даже подивилась выбору мужа. Была та намного старше Антониды, выглядела потасканной, не спасала даже намалеванная толстым слоем косметика. Антонида-то думала, что муж ушел к красавице… а тут. И все мысли о неполноценности сразу вылетели у нее из головы, и перестала Антонида вечерами таращиться голая в зеркало, выискивая изъяны.

Но все же никак не могла понять, почему ушел? Ведь такая у них была любовь… была…

Впервые увидела Анатолия на институтском вечере и подумала, если пригласит на танец – значит, судьба. А ведь видела, что пришел незнакомый парень с девушкой, да и она сама тоже была не одна, а с Игорем, по-киношному красивым статным парнем. А вот загадала…

И вот судьба, пригласил ее Анатолий на танец и через минуту предложил сбежать. И кружась в вальсе, докружились до двери и сбежали…

Нет, не могла Антонида понять причину его ухода, и однажды, увидев мужа на улице, подошла и, скрывая волнение, спросила: «Почему ушел?» Сначала, конечно, долго думала, как подойти, все не решалась, боялась, что растеряется, расплачется. Но, оказалось, больше растерялся Анатолий и на ее вопрос промямлил что-то вроде того, что такова жизнь и не им искать ответы на их поступки. Судьба, мол, сама двигает людьми, а они в ее руках пешки.

Антонида думала, спросит о дочери или нет. Спросил. И странно, переживала ведь, переживала – спросит или нет. А как спросил – разозлилась:

– Если бы тебя это интересовало, то зашел бы давно или позвонил. Спрашиваешь, а может, дочери давно и нет.

И ушла, так как чувствовала – расплачется, не за себя было обидно, за дочь.

А через год, когда все наладилось, вошло в новое русло, Анатолий вернулся.

Возвращался он всегда с таким видом, словно делал великое одолжение. Заходил веселый, статный, красивый и громко говорил:

– Здравствуй, Тоня! – и если был в пальто или куртке, начинал раздеваться, а если возвращение происходило летом, начинал ходить по квартире, оглядывая ее по-хозяйски, и спрашивал все так же громко:

– Ну и как вы тут без меня живете?

– Хорошо, – неизменно отвечала Антонида. – Лучше всех, не жалуемся.

– Ну а со мной еще лучше будет. Понял я, Тоня, свою ошибку. Без тебя мне никуда. Ты у меня одна. Так что все – начнем жизнь сызнова.

И в этот раз Анатолий был, несмотря на годы, все так же статен и красив, лишь чуть посеребрели на висках волнистые волосы. Красавец мужчина. Такой же, как всегда. Такой же и не такой. «Здравствуй, Тоня!» – чуть ли не прошептал. И потом, хоть и спросил: «Как вы тут без меня живете?» – но после обычного ответа: «Лучше всех», – вдруг сказал то, что никогда не говорил – виноватое:

– А я вот пришел.

– Вижу.

– Навсегда пришел.

– Навсегда – это на сколько?

– Ну зачем ты так? – муж по-прежнему топтался возле двери, и это удивляло Антониду.

– Но все-таки на сколько? – повторила она вопрос.

– Пока не выгонишь.

– По-моему, ты всегда сам уходишь.

– Но я же всегда возвращаюсь. И потом я никогда не требовал развода, потому что всегда тебя любил.

– Полюбил волк кобылу…

– Тоня, ну что ты злишься?

– А тебе хочется, чтобы я со слезами благодарности бросалась на шею.

– Мне ничего не хочется, я пришел домой, и не хочу ругаться, и больше никуда и никогда не собираюсь уходить.

– Ну-ну, – Антонида, все еще удивляясь странному поведению мужа, ушла в комнату и включила телевизор.

А дальше все пошло, словно по сценарию. Все в точности, как в первые его возвращения. Анатолий пытался с ней заговаривать, а она отмалчивалась или отвечала короткими фразами. А когда Анатолий сказал, что проголодался и нет ли у нее чего-нибудь поесть, Антонида, как всегда, предложила ему сходить в столовую. После этих слов муж по обыкновению шел на кухню и проверял содержимое холодильника, то есть вел себя по-хозяйски. В этом раз он, нарушая сценарий, не пошел на кухню, а сказал:

– Ты не думай, что я в нахлебники, деньги у меня есть. Получаю я, кстати, прилично.

– Да ну? – деланно удивилась Антонида. – Ну раз ты такой богач, тебе надо не в столовую, а в ресторан.

– Я серьезно, а ты, – укорил муж.

Антонида не ответила. Муж вел себя совсем не так, как в прошлые разы. Его словно подменили, он стал как-то мягче, что ли, никаких резких, громких слов. Сидит здоровенный мужик и мямлит что-то о деньгах…

Антонида встала, выключила телевизор. Выключила, хотя шел интересный фильм, и ей самой хотелось его досмотреть. В прежние времена муж бы обязательно снова включил, но теперь только она сказала, что ей пора спать, потому что завтра рано вставать, как Анатолий тут же ушел в другую комнату.

Уж не вышколила ли его пятая любовница, уж больно он приглаженный, хмыкнула Антонида и начала расстилать постель. По пути бросила ему подушку на диван в другой комнате – это тоже был один из моментов привычного ритуала. А сама легла и потушила свет.

И тут, согласно все тому же накатанному сценарию, должен был появиться муж. Обычно он присаживался на край кровати и говорил, как соскучился без нее, соскучился по ее телу, а сам совал руку под одеяло. Потом отбрасывал одеяло и наваливался на жену. Антонида всегда яростно отбивалась, говорила, чтоб шел к своим проституткам…

Но все заканчивалось тем, что муж оставался с ней на ночь, а утром они вставали уже примирившиеся. Конечно, Антонида еще некоторое время сердилась, не разговаривала, гневно отбрасывала руку, когда он днем прикасался к ней…

А вот Анатолий вел себя так, словно и не уходил никуда.

И в этот раз Антонида ждала, что вот-вот раздадутся шаги мужа…

Если бы ее спросили, хочется ей, чтоб Анатолий пришел, Антонида не смогла бы точно ответить. С одной стороны, от одних воспоминаний о его ласках ее охватывала внутренняя дрожь, с другой – обида, непроходящая обида, что бросил ее, где-то шлялся и, как ни в чем не бывало, лезет к ней на кровать…

Дом постепенно засыпал, успокаивался, за стеной смолкла музыка, утихли разговоры, крики, а муж не шел. Слышно было лишь, как скрипел под ним старый-престарый диван. Антонида давно собиралась его выкинуть, да все как-то откладывала на потом.

Прошло еще порядком времени, а Анатолий все не шел.

Что это он, с некоторой даже досадой подумала Антонида. С досадой – потому что была уверена, что Анатолий все равно придет, так пусть бы приходил побыстрее.

Или Анатолий, наконец-то, понял, что подло вот так из чужой постели сразу лезть к ней, после подлого предательства. Может, и в самом деле под старость поумнел. Дай-то Бог.

Поверив, убедив себя в поумнении мужа, Антонида успокоилась и вскоре уснула.

Но утром, заглянув в комнату мужа и увидев его открытое тело, Антонида с сожалением вздохнула.

Будить мужа не стала, позавтракала и ушла на работу.

На работе уже знали, да и как не знать, если их дом ведомственный и половина Управления живет в нем. И, конечно, многие видели приход Анатолия. И теперь засыпали Антониду вопросами:

– Твой вернулся?

– Ну и что надумала?

– Опять приняла? Ох, Тонь, и терпение же у тебя.

– Я бы один раз простила, с кем не бывает. Ну а потом все. Иди, милый, гуляй.

– Как у самого-то хватает совести возвращаться?

– А у таких совесть осталась там, откуда они появились.

– Нет, удивляюсь я тебе, Тоня, как ты его терпишь.

И Антонида уже в который раз подумала, что плохо жить в одном доме с теми, с кем работаешь. Словно живешь не в городе, а в деревне. Всем все известно, словно вся жизнь проходит за прозрачными стенами. И еще подумала, что столько раз собиралась, но так и не обменяла квартиру на другой район. А надо было, не выслушивала бы сейчас бабьи советы.

Да благо бы у остальных с мужиками лад был, у одной муж пьет – не просыхает, а у Зеньковой третий муж ушел, а туда же – «я бы его поганой метлой». Хорошо говорить, если ни один из трех мужей и не думает возвращаться.

Выгнать! Не пустить на порог! Легко сказать, да нелегко сделать. Когда Анатолий ушел во второй раз, она так и решила. Все! Больше ему здесь делать нечего. Она о нем слышать не хочет. Да и к кому ушел, к сопливой девчонке, у той только что родители погибли. Обдурил девку, говорить-то мастер. Антонида это потом узнала, когда муж вернулся, а девчонка прибежала, просила Антониду отдать Анатолия ей. Дуреха. Ну это потом. А тогда Антонида твердо решала. Все! Решила! А на развод не подала и полтора года растила одна двоих детей – после его первого возвращения у них родился сын Коля. А уж советников и тогда хватало: «Разведись, хоть алименты с него сдерешь. С паршивой овцы, хоть шерсти клок».

Да Антонида на все советы одно отвечала:

– Он ушел, пусть он и на развод подает.

И, может, потому что не развелась, а, может, потому что дети были маленькие, Антонида даже не подумала о том, чтобы связать свою жизнь с другим.

Хотя после ухода Анатолия у нее на пути вновь появился Игорь, тот, кого она бросила ради Анатолия. Игорь высокий, статный, как Анатолий, покрасивше его, – такой голубоглазый ковбой из американских фильмов. И о серьезности ухаживаний сразу заявил, мол, как поженимся – детей сразу усыновлю. И при этом ни слова упрека, что вот, мол, бросила меня, теперь одна осталась. В общем, «счастье само шло ей в руки» – тоже не ее слова.

Возможно, что и шло. Что теперь гадать. Но тогда Антонида ответила отказом, торопливым отказом, словно боялась к Игорю привыкнуть. Сама себе оправдание в отказе нашла быстро. А оправдание было такое, все равно, мол, Игорь не простит ей, что она в свое время бросила его, да и не сможет он полюбить чужих детей… В общем, навыдумывала.

Но, пожалуй, причина отказа была в другом, в том, с чем Антонида не хотела соглашаться. Ей просто не надо было другого мужчину, кроме Анатолия.

И, видимо, потому, когда он вернулся во второй раз, она вновь простила его. Хотя и заявила, что прощает ради детей.

Негоже детям жить без отца.

И сейчас, зачем ей другие советы? И почему люди любят давать советы другим? Может, потому что не могут разобраться в своих проблемах? Как говорится, чужую беду руками разведу. Да и что можно посоветовать человеку, которому идет пятый десяток? Вечером только вошла в квартиру, сразу уловила – пахнет чем-то вкусным. Муж приготовил ужин.

И ужин приготовлен и, наверное, бутылка вина на столе – все это уже было знакомо, все из того же привычного репертуара. Хоть бы что-то новенькое придумал.

Анатолий, встретив словами: – Здравствуй, Тоня! – стоял рядом, смотрел, как она снимает пальто, переобувается. В те возвращения Анатолий принимал у нее пальто, «она сняла пальто, он онемел», подавал тапочки, «вашу ножку, фрау мадам», и если не было дома детей, начинал лапать тут же возле двери, «где моя киска?» А, главное, говорил, много говорил. Всякую ерунду, но много.

А сейчас стоял и молчал.

И за ужином – тихо, степенно говорил о детях. Потом Анатолий вымыл посуду и стал вместе с Антонидой смотреть телевизор. Когда передавали новости, Анатолий не восклицал. Как обычно: «Ты посмотри, что козлы делают, вчера одно говорили, сегодня другое», – ни одна передача раньше не шла без его комментария.

В этот раз Анатолий был невозмутим. И эта солидность, степенность шла мужу, потому как мужик он был породистый, и его постоянное ерничанье, кривлянье никогда не нравилось Антониде. Но его степенность удивляла ее, уж больно резко человек изменился.

Спать легли все так же, она – на кровати, Анатолий – в другой комнате на диване. И в эту ночь муж тоже не пришел.

Видимо, вспомнил, как она раньше укоряла его, что он каждое возвращение начинает с того, что насилует ее, подумала Антонида. Теперь, наверное, решил заняться любовью, лишь когда она сама пожелает, сама позовет…

Ему терпеть легче, а она – столько времени без мужчины.

Решила, что неделю, а то и две все равно продержится. Его не было бы рядом, так сколько хошь продержалась бы, а так, когда вот он, – совсем другое дело.

Лежала, прислушиваясь к дыханию мужа, гадала – спит или нет. Вроде не спит.

Последние два года Антонида жила одна. Нина вышла замуж, уехала с мужем в Белоруссию и, как писала, очень скучает по дому, но нет денег на дорогу. Коля после армии учился в институте и не приезжал даже на летние каникулы – работал. «Чтоб не сидеть у тебя, мама, на шее».

В общем, так получилось, что Антонида впервые за всю свою жизнь осталась одна. Сначала жила с родителями, потом, когда уходил муж, с Антонидой были дети.

Одна. Сначала по привычке торопилась с работы домой, готовила ужин, по выходным стряпала. Но как-то раз не приготовила ужин, два и потом частенько находила отговорки, чтоб не готовить. В субботу-воскресенье привыкла спать до обеда, потом до полночи – телевизор.

Так уж получилось, что подруг у нее не было, хотя на работе со всеми поддерживала хорошие отношения.

Понемногу к одиночеству привыкла, но временами наступали такие дни, были такие тоскливые длинные вечера – особенно зимой. И в эти вечера Антонида в который раз перебирала, вспоминала прожитую жизнь и, как ни крути, а выходило, что Анатолий был виноват во всех ее неприятностях. Порви она с ним после его первого ухода, глядишь, и жизнь ее пошла бы совершенно по другой колее.

В третий раз он ушел, как всегда, неожиданно, и эти неожиданные уходы били еще больней.

А перед этим вчетвером ездили к морю. Время, проведенное у моря, было счастливейшим в ее жизни. Дети были здоровы, радовались солнцу и морю. А они с Анатолием – словно море подарило им чудесную энергию – без устали занимались любовью.

Вот там однажды в минуту близости Анатолий попросил: «Раскинь-ка руки», – а когда она это сделала, он раскинул свои и загудел: «У-у-у-у-у», – а потом сказал: «Мы с тобой одно целое, Ан-2, самый надежный самолет».

Вернулись такие счастливые. А через неделю Анатолий ушел. Ушел к низкорослой толстушке, Антонида звала ее «подушка». Вообще муж уходил к совершенно разным женщинам, ему словно было безразлично, к кому уйти, лишь бы уйти. И Антонида не знала, радоваться ей или нет, что Анатолий уходит, не влюбляясь, а по какой-то прихоти, какому-то капризу.

У толстушки тоже было двое детей, и тоже мальчик и девочка.

Коля сначала постоянно спрашивал, где папа, да где папа. И Антонида честно сказала, что папа ушел к другой тете, и не хочет, мол, с ними жить.

– Он нас не любит?

Это был тяжелый вопрос, ну как сказать ребенку, что его не любят. И Антонида долго внушала Коле, что отец, конечно, любит его и любит Нину, но так получилось, что он должен жить не с ними.

Детям никогда не объяснишь, почему от них ушел отец или бросила мать. Никогда. Но разговор не прошел впустую, Коля перестал спрашивать, когда вернется папа.

Но однажды Коля пришел заплаканный и упрекнул мать:

– Ты обманываешь, он нас не любит! У него другие дети. Я видел! Видел! Он теперь им отец? Им?

Как могла, успокоила плачущего сына. Но как-то вечером Коля, оторвавшись от игрушек, сказал:

– Мама, давай и мы возьмем другого папу.

– Где же мы его возьмем? – растерялась Антонида.

– Где все берут. Только ты ему скажи, чтоб никогда от нас не уходил. Ладно?

– Ладно.

И Коля вернулся к своим игрушкам.

А вот Нина словно не заметила ухода отца, помогала матери, старательно делала уроки, учила Колю читать, бегала с подружками. Все, как всегда. Но однажды Антонида услышала всхлипы и вошла в детскую. Плакала Нина.

– Ниночка, что с тобой? – бросилась к ней Антонида.

И тут дочь разрыдалась и сквозь рыдания смогла лишь сказать:

– Мы плохие, да? Плохие?

– Дурочка. Вы хорошие – это он предатель…

После этого Антонида и решила, что хватит тянуть, если раньше дети были маленькие и не так реагировали на уход отца, замечали, но не придавали этому большого значения – можно было сказать, что он в командировке, в экспедиции, то теперь другое – не нужно их травмировать. Она снова выйдет замуж, про Анатолия надо забыть и ей, и детям.

Про замужество Антонида подумала не просто так, дело в том, что ее уже давно приглашал то в кино, то в театр и даже иногда провожал после работы до дому завотделом Колосов, представительный мужчина с небольшим брюшком и большими залысинами. Ничего плохого про него нельзя было сказать, был женат, жена умерла. Антонида знала его давно, между ними всегда были хорошие отношения, и ухаживать Колосов начал, лишь когда у Антониды ушел муж.

Женщины в отделе завидовали Антониде, советовали не упустить момент. И когда Колосов в очередной раз, с надеждой глядя ей в глаза, предложил сходить в театр, Антонида согласилась.

Колосов предложил дня за два до спектакля, и Антонида успела и прическу сделать, и платье подходящее подобрать.

С Анатолием в театр тоже ходили. Но как? Обычно он влетал за час до спектакля и с порога кричал:

– Старушка, быстро надевай часы, трусы – идем в театр!

– Да я только ужин начала готовить.

– Один день можно и без ужина.

– А ребята?

– Соседка присмотрит.

– Да у меня ни прически, ни одежды.

– Зато есть все остальное. Пошли!

Прибегали в театр запыхавшиеся, взмокшие, потом весь спектакль отдувались. С Колосовым – нет, заранее подъехал на машине, в театре купил программу. Успела и посмотреть, кто как одет – для нее осмотр зрителей тоже был частью спектакля. С Анатолием вечно в темноте на место пробирались.

После спектакля также на машине. По дороге говорили об игре артистов, о том, удался ли спектакль, о декорациях. Анатолий, тот говорил о другом: «У этой, что невесту играла, ну и жопа, интересно, что надо есть, чтоб такое чудо вырастить? Надо узнать, в каких спектаклях она еще играет». И никогда нельзя было понять, серьезно он говорит или шутит.

Ждала, что Колосов после спектакля начнет обнимать. Нет, проводил до подъезда, сказал: «Спасибо», – и все. И вежливый, и спокойный, а вот что-то в нем не то, приучил ее Анатолий ко всяким дурацким выходкам, вот нормальный человек и кажется таким пресным, оправдала Колосова Антонида. А может, себя успокоила.

После этого еще несколько раз ходили в театр, в кино. И все чинно, важно. А как-то Колосов пригласил ее на день рождения. Пришла. Свечи, вино, и они одни в квартире. И как бы сказал Анатолий: «Не хотела, а дала». Не по любви, не по желанию, а чтоб нарушить это состояние брошенной жены.

Колосов и в кровати оказался таким же скучным, пресным, обстоятельным и неторопливым.

А вскоре Колосов сделал ей предложение. Отказывать не стала. Решила познакомить его с детьми. Что они скажут? Будут согласны – и она согласится. Если нет – тут уж ничего не поделаешь. Привела. Коля, получив дорогую игрушку, кажется, был согласен признать Колосова отцом. А вот Нина… Антонида даже не ожидала такого.

Нина молча сидела за столом, не прикоснувшись ни к торту, ни к дорогим конфетам. Надо сказать, и торты, и дорогие конфеты после ухода Анатолия были редкими гостями в доме. Вот Нина сидела-сидела, вдруг резко встала и ушла в прихожку. Вернулась с шапкой Колосова и молча подала ему.

Колосов так же молча надел шапку прямо за столом и пошел к двери. Антонида не попыталась даже остановить его…

Это была немая сцена на троих. Коля не участвовал, он разыгрывал свою сцену с тортом и конфетами.

После этого Колосов никогда не подходил к ней, никуда не приглашал, хотя при встрече все так же весело кланялся и здоровался.

А вскоре вернулся Анатолий.

– Ну, как вы тут без меня живете? Хорошо? А со мной будете жить еще лучше. Понял я, ребята, свою ошибку. Без вас мне никуда. Начнем жить сызнова…

Антонида ничего не успела сказать, за нее говорила Нина:

– Мы тебя прощаем, но ты у нас уже вот где, – Нина провела ладонью повыше головы, повторив жест матери, и голос ее зазвенел, готовый сорваться. – Еще раз уйдешь, больше не приходи!

– Вот это да, – растерялся Анатолий. И после этого чувствовал себя рядом с дочерью – Антонида это заметила – скованно.

А вот Коля встретил отца с радостью и не отходил от него ни на шаг. И в первый же вечер доложил:

– А мама другого папу приводила.

– Какого другого? – вытаращил глаза Анатолий.

– Хорошего. Он торт принес и конфеты.

– И что, он жил с вами? Ночевал тут?

– Нет, торт принес и ушел.

– Ладно, разберемся, – угрожающе произнес Анатолий и ночью приступил к Антониде с расспросами:

– Значит, помаленьку блядуешь?

– Блядую и не помаленьку.

– Ты со мной не шути!

– А ты мне больше таких вопросов не задавай. Это тебя не касается. Шлюхам своим такие вопросы задавай.

– Как не касается? Я кто тебе?

– Знакомый… кобель.

– Ах, так.

– Да, так.

– Ну, посмотрим.

– Уже видели…

После этого Анатолий еще долго спрашивал Антониду, после «проверки боеготовности Ан-2»:

– Ну как, с кем лучше, с ним или со мной?

– А зачем тебе это знать?

– Нет, ты скажи. У него, поди, больше? С ним лучше?

– Может, и лучше.

– Лучше? Так какого черта ты этим со мной занимаешься?

– А я тебя не звала, ты сам пришел.

– Знал бы, не вернулся, пора, видимо, снова уходить.

– Уходи, кто тебя держит.

– Ну и уйду.

– Иди.

И такие разговоры были поначалу чуть ли не каждый день.

Но это его возвращение было самым долгим. Нина успела закончить школу. Сразу же после ее выпускных экзаменов Анатолий и ушел. Антонида впервые не испытала ни злости, ни боли, словно смирилась с его уходами. Так прощают любимому, избалованному ребенку.

Прошла неделя, как Анатолий вернулся, и за все это время ни разу не обнял ее, не схватил за груди, ни разу не шлепнул по заду, что всегда злило Антониду, и на что муж неизменно отвечал: «А куда денешься, профилактический ремонт Ан-2».

Всю неделю Анатолий покорно спал в другой комнате и не сделал ни одной попытки лечь с ней, ни разу не сказал обычное: «Не пора ли проверить Ан-2 в действии, проверить, как самолет функционирует?»

И терпение Антониды кончилось, застилая кровать, она не бросила подушку на диван, а положила рядом со своей и сказала, стоя спиной к мужу:

– Все, хватит тебе на диване валяться. Раз вернулся, ложись в кровать.

Вместо ожидаемого, злорадного: «А-а, зазудилось…», – услышала:

– Я думал, ты будешь против.

Легла. Нет, Анатолий не прибежал сразу, нет. Долго читал на кухне, пил чай. Лег где-то за полночь. Антонида ждала его прикосновений, объятий и, не дождавшись, словно невзначай, словно во сне, откинулась, прижалась к нему спиной… И чувствуя желание, повернулась, обняла, прижимаясь всем телом…

И тут Анатолий, слегка отстранив ее, пробормотал:

– Тоня, мне, наверно, надо было сразу сказать, я это… у меня… ну, в общем, у меня одна кобура осталась.

– Какая кобура? – не поняла Антонида.

– Ну, эта… в штанах…

– В каких штанах? – по-прежнему не понимала Антонида.

– Не маячит у меня.

– А, – сразу все поняв, резко отодвинулась Антонида, ей стало стыдно своего желания, стыдно, что прижалась к нему.

Некоторое время лежали молча, и вдруг Антонида рассмеялась и никак не могла остановиться.

– Ты что? – с обидой спросил Анатолий.

– Да… представила, – сквозь смех проговорила Антонида. – Теперь ты только будешь делать «у-у-у-у-у-у», а летать уже не будем. Ан-2 сломался. Не квартира, а ложный аэродром, самолета нет, один макет. Одно «у-у-у-у-у-у», – она снова засмеялась.

– Не думал я, что ты такая, – Анатолий схватил подушку, пошел в другую комнату.

– Какая? – перестав смеяться, зло спросила Антонида. – Самая обыкновенная. А что мне делать? Тут или смеяться, или плакать. Ишь, обиделся. Ну и оставался бы там, где шлялся, раз такой обидчивый. И на диван зря ушел, лежал бы рядом заместо кота, тебе еще бы мурлыкать научиться, – Антонида вдруг спохватилась, что говорит лишнее, и замолчала.

То, что сказал Анатолий, было таким диким, не воспринимаемым, что она даже подумала – муж дразнит ее и сейчас, наверное, лежит, посмеивается. И Антонида решила пойти и удостовериться, в самом деле у него одна кобура или он обманывает. Она уже спустила ноги с кровати, но холодный пол словно отрезвил ее, стало стыдно, стыдно не того, что она хотела удостовериться, а стыдно того, если при проверке окажется, что Анатолий не подшучивает.

Все-таки разыгрывает он ее или нет? У Анатолия никогда нельзя понять, шутит он или нет. Эта постоянная ухмылка словно говорила, все, что он ни делает в жизни, так – шутка. И в этот раз он, конечно же, решил поиграть, сытый кот, только что вылезший из чужой постели, и она, изголодавшаяся, соскучившаяся по мужской ласке, должна, видимо, изображать роль мышки.

Нет, она сейчас подойдет и проверит. И почему она не сделала этого сразу, почему так быстро поверила его словам? Что-то ведь послужило тому, что она так легко поверила? Но что?

Так, надо хорошенько вспомнить его поведение после возвращения. Конечно, ее удивило его спокойствие, мягкость, солидность или степенность, она даже не знала, как правильнее обозначить поведение Анатолия. Скорее всего, спокойствие и степенность. Но неужели все степенные люди тоже не вооружены, тоже не могут летать, а только делают «у-у-у-у-у-у»? Конечно, нет.

Все! Сейчас она подойдет и проверит. Боже мой, всего два слова, сказанных мужем, и ей уже стыдно лезть к нему под одеяло.

Нет, она умрет от этой неопределенности.

Конечно, разыгрывает. Уж чем-чем, а готовностью заниматься любовью в любое время в любом месте Анатолий мог гордиться.

Когда Анатолий ушел в четвертый раз, то через несколько дней на работу к Антониде заявилась его новая пассия, длинная, худущая, ни грудей, ни задницы. Не обращая внимания на женщин в отделе, «шкелетина» – так ее сразу окрестила Антонида – заявила:

– Ты думаешь, я твоего дармоеда кормить буду?

Надо сказать, что Анатолий не мог долго работать на одном месте, и каждый его уход от Антониды сопровождался и уходом с очередной работы.

– Где я таких денег возьму? – продолжала выговаривать «шкелетина». – У него, поди, и сбережения есть? Раз ушел, значит, должен половину забрать.

– Все свои сбережения он носит с собой, – так же громко ответила тогда Антонида.

– С собой? – удивилась «шкелетина». – Он что, их от меня скрывает? Где же он их прячет, сбережения-то?

– В штанах, – Антонида вытянула руку, опустила кисть и помахала, изображая колокольчик.

После этих слов весь отдел полчаса катался от смеха.

Потом смех перебрался в другие отделы – разве о таком можно было промолчать, – вскоре смеялось все Управление. И если бы в Управлении присуждали звание человека недели, Антонида непременно бы его заслужила. Да что там неделю, это ее выражение употребляется и теперь, каждый раз, когда кто-то хочет сказать о несуществующих сбережениях…

Нет, сейчас она пойдет и проверит. Антонида встала… прошла на кухню… глотнула кипяченой воды прямо из носика чайника и вернулась в комнату. Но не легла, а прошла к окну, стояла, глядела на спящий город.

Черт возьми, если тогда смеялось все Управление, то сейчас, наверно, укатался бы весь город, если бы узнал, на что она себя настраивает и все никак не осмелится.

Ведь если Анатолий ее разыгрывает, то подойди Антонида и произведи то действие, которое собралась сделать, – какую фору она даст мужу для насмешек. Антонида так и слышала слова Анатолия: «Что, хочешь завести мотор? И куда же собралась лететь? А билет есть? Сначала покажи билет».

А если не разыгрывает, и все ее действия окажутся напрасными, как им обоим будет стыдно.

Боже мой, разыгрывает, он ее или нет?

Хотя прошло совсем немного времени, неопределенность уже измучила Антониду, ей хотелось правды, хотя она и боялась ее… А вдруг… Что тогда делать?

Спит он или не спит? Вот будет потеха, если он спит, а она начнет проверку… целое кино под названием: «Проверка на диване». Хуже, если Анатолий притворяется спящим. Обязательно испуганно вскочит, вскрикнет и обязательно спросит: «А ты что тут потеряла?»

Нет, сначала надо узнать, спит он или нет, а потом и действовать. Действовать – стыдоба-то какая!

А может, плюнуть на все и спать? Правильно – спать, спать, спать. Антонида легла и укрылась с головой одеялом. Но тут же отбросила его. Да разве тут уснешь, зачем она пытается обмануть себя. Пока не будет полной ясности, никакой сон не возьмет ее. Надо было сразу узнать правду, а она… Поверила и начала разводить демагогию. Ведь знала, что он любитель разыгрывать. А может, с ним и в самом деле случилось такое. Вон газеты через день предлагают лекарства от импотенции… тут и у здорового сомнения появятся…

Анатолий заскрипел диваном, и Антонида быстро спросила:

– Ты спишь?

– Нет.

– К врачам ходил?

– Ходил.

– Ну и что?

– Ходил, – словно не слыша последнего вопроса, повторил Анатолий, прошел в ее комнату, присел на кровать и снова повторил. – Ходил. И к экстрасенсам ходил. Пока все бесполезно.

– И давно у тебя?

– Второй месяц. И, главное, неожиданно. Перед этим, где-то за неделю, на именинах у Ершова какую-то дрянь пили. Бутылки как бутылки, все на месте, пробки, наклейки… Многие поотравились, двоих даже в больницу отвезли. А мне ничего, хотя пил одинаково со всеми. Правда, неделю после этого никакого желания заниматься сексом, но это и раньше бывало. Все выяснилось, когда Любке захотелось, и она схватилась за наган… а там одна кобура…

Антонида не видела его лица, но почувствовала, что Анатолий усмехнулся.

– Ну и что тебе твоя лошадь сказала? – последняя подруга Анатолия была с лошадиными зубами, и Антонида, никогда не называвшая женщин мужа по именам, окрестила ее лошадью.

– Какая лошадь? – удивился Анатолий.

– Твоя красавица, которой ты подсунул кобуру.

– А почему лошадь?

– Ты что, не видел ее зубы?

– Да я как-то не особо приглядывался.

– Ну так что она сказала?

– Ничего. Сначала удивилась, а потом, когда я сказал, что больше не воспринимаю ее как женщину, обиделась. Не мог же я посторонней бабе сказать, в чем дело.

– Ты же с ней жил, какая она тебе посторонняя.

– Жил. Но такое сказать можно только жене, да и то потому лишь, что от нее ничего не скроешь.

– Но со мной ты не жил, как я могла узнать? Не понимаю, почему ты так поторопился меня обрадовать.

– Почему поторопился? Сначала я от Любки ушел в общежитие. Взял отпуск, я, кстати, и сейчас еще в отпуске. Ходил по врачам, по разным шарлатанам – думал, наладится.

– А когда понял, что не наладится, поторопился обрадовать меня, – Антонида не знала, как ей реагировать на то, что вот лошади он не сказал об этом, а ей выложил.

– Что ты заладила, поторопился, поторопился? Никуда я не торопился. Я ночами не спал, все думал, что дальше делать. Я ведь не просто так, взял и к тебе заявился. Взбрело и пошел. Если бы у тебя был мужчина, я бы к тебе не вернулся. Даже если бы он не жил с тобой… а вы так… ну, встречались.

– А откуда ты знаешь, что у меня никого нет? – почему-то обиделась Антонида. Вообще весь этот разговор казался ей нереальным.

– Извини, но я несколько вечеров за тобой следил. Провожал тебя от работы до дому. И потом еще возле дома курсировал.

– Ну ты! – Антонида не нашла слов. Она представила Анатолия в роли соглядатая и усмехнулась. Странно, подумала она, живешь и не знаешь, что вокруг тебя разыгрывается такое.

Анатолий, подождав, не скажет ли еще что жена, продолжил:

– Когда я убедился, что ты одна, решил прийти. Я как подумал: живешь ты одна, секс тебя не интересует, и вдвоем нам будет веселей.

– Почему ты решил, что секс меня не интересует? Может, я просто не такая распутная, как ты?

– Не знаю. Подумал так.

– Толя, а не поздно ты начал думать? Только тогда, когда тебя самого петух жареный в задницу клюнул, когда дело коснулось тебя лично. Почему ты раньше-то обо мне никогда не думал?

Муж не ответил, а Антонида не стала повторять вопрос.

Долго сидели молча, потом Анатолий, вставая, сказал:

– Ладно, пойду, тебе завтра рано вставать.

– Какой заботливый.

Муж не ответил и на этот раз, и вскоре заскрипел диваном.

– А если бы ты вылечил свою штучку, то вернулся бы снова к лошади или все-таки пришел бы ко мне? – голос у Антониды дрогнул.

После долгого молчания, а у Антониды не было сил повторить вопрос, внутри у нее все дрожало, муж коротко сказал:

– Не хочу врать. Не знаю.

– Мог бы и соврать, – подумала Антонида, а то – не знаю. Нет, надо же, свалился, как снег на голову. Что за люди. Живет человек тихо, мирно – так не мешайте ему. Нет, лезут со своими проблемами. Ну как они теперь будут с Анатолием жить? Если бы он вернулся до Того, никаких вопросов бы не было, жизнь есть жизнь. Но вот то, что он вернулся после Того, все меняло. Все выглядело в другом свете.

По сути, он своим приходом меня унизил, думала Антонида. Конечно, унизил. Он не считает меня за женщину. «Секс тебя не интересует», и это после того, что у нас было. Получается, эта с лошадиными зубами для него – женщина, потому и постеснялся ей сказать, а мне можно, я не женщина. Так богатые суют бедным родственникам ненужные им самим вещи и ждут еще благодарности. Наверное, надо было послушать Нину, и тогда не было бы такой непривычной ситуации.

Когда Анатолий ушел в четвертый раз, дочь заявила:

– Мама, да разведись ты с ним, наконец! Раз ушел – пусть совсем уходит. Ты еще вон какая, молодая и красивая. Что теперь, будешь сидеть и ждать, вернется он или нет? Ждать, когда он наскучит другой и та его выгонит? Разведись! Не понимаю я тебя. Когда я выйду замуж, у меня такого не будет.

А Коля поступил иначе, он узнал, где живет отец, сходил и поговорил с ним. Вернулся пораженный увиденным:

– Мне кажется, у нашего папани крыша поехала. Честное слово! Эта, его чума костлявая, злая-презлая, на детей орет матом. Дома у них все вверх тормашками, а наш папаня сидит в халате, как барин, и газетку почитывает. С работы снова ушел, нигде пока не работает. Я его спрашиваю, ты почему от нас ушел. И знаете, что он ответил? Ушел, чтобы наладить нарушенную взаимосвязь. Ну точно, крыша поехала.

– Что же ты так об отце-то говоришь? – укорила сына Антонида.

– А как еще о нем говорить? – изумилась Нина.

– Он же вам отец.

– И что теперь, на него молиться? Он позорит тебя, нас, а мы молчи?

– Вас-то чем позорит? – пыталась Антонида защитить Анатолия, ей совсем не хотелось, чтобы дети озлобились на отца.

– Тем, что бросил нас. И не в первый раз, между прочим. Мечется, как цветок в проруби. Встречу где, все выскажу. А больше всего мне за тебя обидно. Ну как можно такое терпеть? Возьми и разведись!

– Разведись! – поддержал сестру и Коля. – А то променял на какую-то швабру.

– Почему швабру? Может, она хорошая женщина.

– Да хватит, мама, мы не маленькие. Ты ведь, наверняка, ее ненавидишь. Ненавидишь?

– Нет. Мне как-то все равно.

– Правильно. Потому что он приучил, ты привыкла к его уходам. А внутри-то у тебя боль, ты просто научилась ее прятать. Ну пусть только появится.

Муж вернулся через полгода. «Ну как вы тут без меня живете? Хорошо? А со мной будет еще лучше».

Ему повезло, что не было Нины, она сразу после школы поступила в институт и училась в другом городе. Когда приезжала на каникулы, с отцом почти не разговаривала, он ей вопрос, а она вроде не слышит. И Анатолий перестал лезть к ней с разговорами. Коля, тот принял приход отца равнодушно. У него было много друзей, много своих мальчишеских проблем, и полугодовой перерыв как-то отдалил его от отца. Анатолия такое отношение детей злило, он выговаривал Антониде, что это она настраивает детей против него. На что Антонида неизменно отвечала:

– Сам оттолкнул. Ты же их первый бросил, себя и вини.

Она была тогда рада приходу мужа, хотя и старалась прятать радость за грубостью в разговоре.

А Анатолий своих чувств не скрывал:

– Я по тебе так соскучился, так соскучился. Сегодня всю ночь будем летать. Ну-ка раскинь руки, ну, я прошу, раскинь. Мы с тобой Ан-2. У-у-у-у…

И в следующий вечер снова:

– Ты меня ужасно возбуждаешь. Ты самая сексапильная женщина в мире. Ну-ка покажи билет, а то на самолет не возьму… Раскинь руки, я же прошу, раскинь…

Ну как она могла подать на развод. Подать на развод, значит, навсегда закрыть для мужа дверь.

А надо было, освобождаясь от чар воспоминаний, зло подумала Антонида. Надо было, ох, как надо было. Права была Нина. Конечно, и сейчас не поздно. Но торопиться с этим не стоит. Надо все хорошенько обдумать… Эх, если бы он вернулся до Того…

Уснула Антонида уже под утро. И не услышала, как звонил будильник, хорошо, что Анатолий разбудил.

Примчалась на работу заспанная. Ее вид сразу дал повод для шуточек. Товарки уже смирились с тем, то Антонида снова приняла мужа, снова простила его (хотя Антониде на их мнение было начхать). Теперь пошли вопросы другого рода:

– Что, спать не дает?

– Твоя-то его узнала?

– Кого? – не сразу поняла Антонида.

– А его штучку. Поди, разладилось, по новой притирать пришлось. Тебе надо было, пока он гулял, зашить. Сейчас мигом – раз, и снова девочка. Пусть бы попотел.

– А вдруг не смог бы…

Несколько лет назад даже представить было нельзя, чтоб на работе так открыто говорили о сексе. Да и не только на работе. Новые времена – новая мораль? Или просто всеобщая распущенность?

Антонида улыбалась, отвечала что-то вроде того, что старый конь борозды не портит, а на сердце…

И на работе, и по дороге домой одна мысль, как ей ответить на это унижение. Конечно, унижение – после стольких лет совместной жизни не посчитать ее за женщину: «Секс тебя не интересует». Дурак! Она настраивала себя против Анатолия, хотя нет-нет да промелькивала и такая мысль: «Выходит, теперь он никуда от нее не уйдет, теперь до самой смерти будет рядом с ней». Но тут же думалось другое: «Он ее, потому что больше никому не нужен. Невелика радость».

Эх, если бы Анатолий вернулся до Того!

Дома запахи, аж слюнки потекли – муж умел готовить. Но в этот раз приготовленный ужин и то, что он встретил ее возле двери и подал тапочки – она вечно разбрасывала их где попало – все раздражало Антониду. Помимо воли в голову лезли мысли, что муж это делает потому, что у него не работает машинка. Она отгоняла эти мысли, говорила себе, что то же самое он делал и раньше. Но когда после ужина Анатолий принялся мыть посуду, эта мысль снова вернулась к ней.

Да и за ужином все эти вопросы – как работа, поди, устала – раздражали ее. Отвечала короткими фразами, отвечала спокойно, хотя хотелось закричать, закричать и надеть ему чашку с салатом на голову.

«Поди, устала» – спохватился, когда спрашивать.

Раздражение не проходило весь вечер. Ишь, какой заботливый, а почему не думал о ней, когда уходил? Почему не подумал, каково ей оставаться одной? Сколько слез пролила она ночами.

В пятый раз Анатолий ушел, как всегда, неожиданно и, как всегда, перед этим не было никаких ссор, неприятностей. Была суббота, она это хорошо помнит, тогда гостила у них приехавшая «показать мужа» Нина. Говорили в основном молодые, о своих планах на будущее, о том, как собираются жить…

После обеда Анатолий сказал:

– Пойду, пройдусь. Газет возьму. Хлеба купить не надо?

А через час позвонил:

– Тонь, ты прости, но я не приду.

Антонида тогда подумала не о себе, а о Нине и ее муже:

– Ты что, не можешь подождать, у нас же гости?

– Не могу.

– Ну и пошел в за…!

– Иду.

Долго решала, говорить или нет Нине. И потом, как объяснить Нининому мужу, что вот только здесь сидел глава семьи, ел, шутил и вдруг ушел. Как это объяснить?

Нина смотрела на происшедшее проще и в тот же вечер заявила мужу:

– Папаня не придет, ушел из дому. Он у нас сексуальный маньяк.

– Нина!

– Ладно, мама, не пытайся его защищать. Сереже я уже все рассказала. К тому же папаня наш маньяк особый, не опасный для окружающих. Треплет нервы только жене да детям. Козел безрогий!

– Нина! – Антониде было стыдно перед зятем. Но больше всего в ней было злости на мужа – до чего докатился, что родная дочь называет козлом. Записать бы все, что говорят об отце Коля с Ниной, и дать ему послушать.

Когда Нина улетала, Анатолий приехал в аэропорт, отозвал Нину в сторону. О чем говорили, Антонида не знает. После разговора с дочерью Анатолий сразу ушел, а Нина выразилась одной фразой:

– Говорит, что любит нас всех.

Ох, сложно все это, думала Антонида, глядя в темноту. Темнота словно отрезвляла ее, опьяненную обидой, и где-то к середине ночи Антонида вдруг подумала. Ох, дура-баба. Жила одна – плохо было. Вернулся человек, дорогой человек – тоже плохо. Радоваться надо, а она… Ведь не ради же одного секса она жила с ним. Конечно, совсем без этого нельзя. Но ей ли жаловаться, она с Анатолием испытала такое… У нее было много счастливых дней и ночей, и спасибо ему за это. Нет, не ради секса она жила с Анатолием. Да и потом, много ли на Это уходило времени. А что, если подсчитать? Так, если заниматься сексом два раза в неделю, как советуют сексологи, два раза по тридцать – двадцать минут, начала подсчитывать Антонида… Конечно, раньше бывало и по несколько раз за ночь, но были и командировки, болезнь, месячные, так что в среднем надо брать час в неделю. В месяц получается четыре часа. В год – сорок восемь часов. То есть два дня. Боже мой, поразилась своим подсчетам Антонида, выходит, что в году они занимались сексом два дня, двое суток – так точнее, а остальные триста шестьдесят три дня просто жили, работали и так далее… Выходит, если муж и жена прожили вместе тридцать лет, то получается, что любовью они занимались шестьдесят дней. Антонида решила перевести тридцать лет в сутки, долго считала и, наконец, получила результат: десять тысяч девятьсот пятьдесят суток. И это против шестидесяти. Интересно, сравнивал ли кто до нее? Делал ли кто такой подсчет? Ошеломленная подсчетами Антонида долго не могла уснуть. Неужели люди живут вместе ради вот этих двух дней в году? Что держит людей вместе в течение тридцати, а может, и больше лет?

С этими вопросами Антонида и пришла на работу. И задала их Егоровой Насте, той, что больше всех ругала Антониду за то, что Антонида прощает мужу уходы.

– Зачем я живу с мужем? – удивилась вопросу Настя. – Живу и все.

– Ну а все-таки зачем? – насели на Настю заинтересованные женщины.

– Зачем, зачем? Ясно, зачем. Ну…, – Настя задумалась, – ну, наверно, чтобы поддержать друг друга. А вы-то сами, зачем с мужиками живете? Вот ты, Нина?

– Я? Не знаю. Живу. Наверно, нужен человек, которому можно все сказать, посоветоваться, поплакаться.

– Поплакаться? А если он, как мой, постоянно пьяный приходит?

– Тогда скажи, зачем ты-то с ним живешь?

– Я никогда не думала об этом. Может, потому что вдвоем веселей, чем одной.

– Я тоже никогда не думала, а ведь столько лет вместе. Надо моего спросить, почему он со мной живет.

– Спросишь, он задумается и убежит.

– Не убежит. Сначала вместе жили, чтоб детей поднять, а потом уж поздно расходиться, да и привыкли.

– Да так и природой заведено или богом, чтоб все по парам. Птицы и звери – у них то же самое. Природа свое берет.

– Нет, ты не права. Природа берет свое во время соития и до него. А потом что-то другое удерживает людей вместе – человеческое.

– Ерунда все это. Люди живут вместе, потому что деться некуда. Это как в тюрьме – ушел из одной камеры, так в другую попадешь.

– Не знаю, не знаю, я лично свою жизнь без семьи, без моего мужа не представляю…

Разговор заинтересовал всех. Настя вспомнила, как чуть не разошлась со своим, и, слава Богу, что все обошлось, а то неизвестно, как сложилась бы ее жизнь. Вспоминали о своей жизни и другие женщины, и никто не назвал главной причиной, заставляющей жить вместе – секс.

Что окончательно убедило Антониду, что это не главное в жизни двух любящих, уважающих… она не знала, какое слово здесь лучше подходит. А секс – он начало, он как создатель семьи, а потом действуют другие силы… человеческие…

Но одна мысль по-прежнему смущала Антониду: то, что Анатолий вернулся к ней до Того. Правильно или нет, что она приняла его признание как свое унижение? А если наоборот, если это не унижение, а доверие? Ведь никому другому не сказал, а ей доверился… А такое можно сказать только самому близкому человеку. Близкому! Ну, конечно же, так. А она навыдумывала. Ему было стыдно, неудобно говорить, но сказал, потому что доверял. Потому что ждал понимания.

Когда пришла домой, уже иными глазами посмотрела на мужа. Сидела и смотрела, вот он рядом – ее муж, разве им плохо вдвоем? А она навыдумывала.

Анатолий поднял глаза – какие у него грустные глаза – и засмущался от столь пристального взгляда Антониды. Антонида неожиданно покраснела и сделала вид, что увлечена едой.

Весь вечер Антонида чувствовала себя неловко, словно они познакомились с Анатолием недавно и еще не привыкли друг к другу.

Когда стелила постель, положила подушку мужа рядом со своей:

– Все, хватит тебе на диване валяться. Муж ты или нет? Раз муж, твое место со мной.

Анатолий ничего не сказал в ответ, а вот как посмотрел, Антонида не видела, стояла к нему спиной. Специально так встала, и все из-за непонятной неловкости.

А когда легли, обняла его, вдыхая такой знакомый, родной запах пота – и словно рухнула стена, разделявшая их, стена отчуждения, неверия:

– Знаешь, Толя, – зашептала Антонида, – а наш самолет не ломался. Правда-правда! Я это сдуру тогда ляпнула. Наш Ан-2 летит и будет лететь долго-долго. Может, не так быстро, может, не так громко гудит мотор, но Ан-2 летит. И это самый надежный самолет.

Анатолий промолчал, лишь погладил руку, обнимающую его.

И снова зажила Антонида с мужем душа в душу, как бывало всегда после его возвращения. Словно переболели оба и враз поправились. Во всяком случае, у Антониды было такое ощущение.

На душе у Антониды впервые за многие дни было спокойно, благостно. Снова потекла размеренная, устойчивая жизнь. В ней нуждались, было о ком заботиться и Антониде, и это согревало ее, жизнь приобрела смысл.

Пожалуй, Анатолий чувствовал то же самое. Антониде, конечно, было трудно об этом судить, но приехавшая проведать мать Нина – она приехала одна, «вдвоем ездить денег не напасешься» – не вытерпела, высказала с удивлением:

– Вы как голубки. Хоть фотографируй на рождественские открытки или лучше ко дню Валентина. Я думала, мать скучает в одиночестве, а тут… Тебя, папаня, не узнать, ты как влюбленный. Ладно, теперь я за вас спокойна. Но все равно, мама, я бы не смогла вытерпеть то, что вытерпела ты.

Влюбленные – Нина была права – они и были влюбленные, ведь любовь это не только секс. Конечно, иногда, обнимая мужа, Антонида невольно вспоминала об его прежних ласках, чувствовала влечение, но успокаивала себя: «Ничего, главное, мы рядом».

Как оказалось, и Анатолий думал об этом и однажды предложил: – Тонь, ты пойми меня правильно и не обижайся на то, что я скажу. Ты еще молодая, красивая, еще такая… Может, сходим в секс-шоп, купим там чего-нибудь?

Антонида отреагировала мгновенно.

– Никогда не говори мне об этом. Кроме тебя, мне никого и ничего не надо. Нам вдвоем и так хорошо. У нас с тобой было такое, чего у некоторых людей за всю жизнь не бывает. Зачем все это портить. Ты лучше скажи, почему уходил от меня?

– Почему? – повторил вопрос Анатолий. – Это трудно объяснить. Нет-нет, не потому, что я такой сложный человек. Нет, я самый обыкновенный, и вот у нас, самых обыкновенных, тоже бывают в жизни минуты, когда мы чувствуем необъяснимую тоску, чувствуем, что жизнь уходит, а мы так ничего и не сделали. А может, такие мысли и приходят только к самым обыкновенным. Одни начинают пить, другие поступают, как я. Но сначала я хотел сказать, что я тебе никогда не изменял, я даже не думал об этом. Ты для меня единственная. Вот когда я уходил, то жил с другими женщинами. Не по любви, не по влечению, а по какому-то противодействию, вроде как назло всем. Я даже не могу объяснить, какое у меня было состояние в такие дни… Но я им, честное слово, всегда говорил, что люблю и буду любить всегда только свою жену.

– По отношению к ним ты поступал не совсем хорошо.

– Кто это знает точно? Только они сами. Вот по отношению к тебе я подлец. А ты святая. Если бы вернуть все назад. Первый раз я ушел неожиданно, перед этим я встретил Славку Агафонова, школьного друга, он только что вернулся из геологической экспедиции, что-то там они открыли. Славка был полон планов, такой счастливый человек, который чего-то добился, который знает, что ему надо. И меня заело. Я в школе учился играючи, все предметы давались мне легко, и учителя хором прочили мне великое будущее. Учительница математики трогала мой затылок и говорила, что у меня математическая шишка, и что быть мне знаменитым математиком. Учительница литературы вслух читала мои сочинения и уверяла, что я стану великим писателем. А меня в то время конкретно ничто не интересовало. Конечно, интересовало и то, и другое, и пятое. Но вот конкретно – нет. Славка Агафонов запоем читал книги о минералах, Дроздов писал стихи, заметки в газеты, сейчас он модный журналист, в общем, все к чему-то готовились… Я и в институт поступил просто так, сосед Смирнов Витька подал в инженерно-строительный, ну и я туда. Закончил, парил задницу в конторе…

Встреча со Славкой меня убила. Я подумал, так жить нельзя. Надо все бросать и начинать жизнь сызнова. Что счастливая жизнь с любимой женщиной приземляет меня, губит. Когда я это решил, то, чтоб не передумать, бросил работу. Меня даже не заставили отрабатывать положенный срок, такой я, видимо, был работник… Ушел и от тебя.

Месяц я жил то у друзей, то в общежитии и думал, что теперь делать. И решил написать роман. Это я вспомнил слова литераторши. Исписал кучу бумаги, но как-то открыл томик Чехова, прочитал один его рассказ и сразу же порвал все, что мной было написано. Что делать дальше, я не знал. Новая жизнь не получалась. Я снова поступил работать и сошелся с женщиной – возвращаться к тебе было стыдно.

Последующие попытки начать новую жизнь показали, что я самый обыкновенный и жизнь одна, нет ни новой, ни старой. И надо научиться жить и радоваться этой жизни, которая есть. Слава Богу, что я не потерял тебя.

После этого разговора прошло полгода. И однажды, когда они легли спать, Анатолий обнял жену и начал ее ласкать:

– Ты у меня самая красивая, самая сексуальная. Сейчас взлетаем, вот мой билет. Это ты меня вылечила своим отношением ко мне, своей любовью. Сегодня будем заниматься любовью всю ночь. Ну-ка, раскинь руки. Ну, раскинь, я прошу. Вот так. Мы Ан-2, самый надежный самолет. У-у-у-у-у-у-у-у…

Content

В.И. Авдеев
Книга жизни

Благое намерение

Мужчина в доме

Эксперимент

Киллер

Пьеро

Деньги от Марии

Книга жизни

Бабье лето

Хотите стать женой моего мужа?

Квартирант

Что в имени твоем…

Собака

Человек с обочины

АН-2