Дмитрий Абрамов, Марина Ковалёва

Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле

В авторской редакции

Художник Е.В. Максименкова

© Д. Абрамов, М. Ковалёва, 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Глава 1

Месть за цареубийство

(май 1606 – начало 1607 года)

Свирепствовала Смута на распутье.

Со всех сторон к Москве войска сошлись,

В Москве ж, спалённой, из кровавой мути

Два образа над смутой вознеслись:

Монарх в клобуке мниха!

Потаенно,

он без венца царю уподоблен.

Другой же – мних во всём.

Но сокровенно

В Москве царём соборно наречен.

Стоял тёплый май 1606 года. Митрополит Ростовский Филарет (Феодор Никитич Романов-Юрьев) приехал на своё родовое подворье на Варварке-улице в Китай-городе после встречи с государем Василием (Шуйским). Заново отстроенные терем и клети встретили его запахом свежих отструганных досок и ошкуренных брёвен. Маститый, рослый и крепкий владыка Филарет статью своей скорее напоминал доброго воина-воеводу, привыкшего держать шестопёр или саблю, а не митрополичий посох. Во всяком случае, воинские доспехи пошли бы ему к лицу не меньше, чем митрополичья ряса. Выйдя из возка, он распрямил стан, огладил русые усы и бороду осмотрелся, оборотившись на кресты Знаменского монастыря, сотворил крестное знамение, и шагами молодого и сильного человека поднялся на гульбище, ведущее в большую гостевую палату. Войдя туда, вновь перекрестился на образа и в тяжком раздумье сел у стола. Он ждал брата Ивана. За ним уже было послано.

Было о чём поразмыслить и что вспомнить перед очередным поворотом судьбы. Он вспоминал, как в правление покойного царя Бориса на весь их род Романовых-Юрьевых обрушилась царская опала. Годунов тогда устроил неправедный суд над Романовыми и всех отправил в ссылку. Его же насильно постриг в монахи и удалил в скит на берег Студёного моря. Тогда казалось, что жизнь потеряла смысл, но он лелеял надежду и не падал духом. Уже через несколько месяцев после суда осторожный и расчётливый царь Борис, опасливо распорядился смягчить условия заключения опальных. Он вернул из ссылки Ивана Никитича и нарядил следствие по поводу жестокого обращения приставов с больным Василием Никитичем. Смягчены были условия ссылки для Михаила Никитича. Детям и бывшей супруге Филарета (Фёдора Никитича), а также вдове умершего в ссылке Александра Никитича царь разрешил покинуть ссылку на Белозере и уехать в вотчину в Костромском уезде. Родня Романовых – князь Иван Черкасский и князья Сицкие получили полное прощение и вернулись на службу. Его же – Филарета, Годунов велел держать в Антониевом-Сийском монастыре так, чтобы ему ни в чём «не было нужи». С тех пор прошло почти шесть лет.

Молодой царь Димитрий Иоаннович, да упасёт Господь за добрые дела и мученическую кончину его в Царствие Своем, вновь приблизил Романовых ко двору. А его, Филарета, милостию своею, заступничеством, и настоянием пред церковными иерархами возвёл в сан митрополита Ростовского. Ныне же иерархами Церкви он избран был и «наречен» патриархом взамен патриарха Игнатия Гречина. Наречение это было временным, и это Филарет понимал очень хорошо. По сути, он был назначен местоблюстителем опустевшего патриаршего стола. Но предстояло ещё утвердиться на этом столе, дождаться Поместного собора, чтобы стать законно выбранным патриархом. Так уж сподобил Господь.

Воспоминания и мысли Филарета нарушил вошедший в палату Иван Никитич. Он поклонился брату в пояс, испросил благословения, как у владыки, а затем братья с улыбкой обнялись и троекратно расцеловались. Уселись у стола друг напротив друга.

– Звал, владыко? – со вниманием в глазах и с улыбкой спросил Иван.

– Звал, брате. Сотворим совет. Ныне мы двое из всех старших Романовых-Юрьевых на этой бренной земле остались. Нам с тобою и решать.

– Рцы, отче. Внемлю! – молвил Иван.

Владыка сотворил крестное знамение, прочёл «Царю Небесный…» и негромко стал рассказывать:

– Хитрое и зело коварное дело замыслил Шуйский… Отпускает меня во Углич, – тут владыка перешёл на шёпот… а затем явственнее добавил, – и доставити мне на Москву. Дабы узрел народ православный. Де, тот, кто царствовал нонешний год и убиен бысть в маие на Москве – Расстрига и вор….

– Уже ли дал согласие свое, владыко? – с удивлением и трепетом спросил Иван.

– Потому и позвал тя на совет, дабы совокупно решити сие. Ибо, ежели соглашу ся, тяжёл Крест возложу не токмо на рамена своя, но и на весь род наш, – отвечал Филарет.

– Забота сия, владыка, высшего разряда. И требует оная оглашения и признания «воровства», толико что убиенного государя немедля. Мыслю, дело-то идет не толико о нонешнем времени, но и о будущем, – в раздумье произнёс Иван.

– Верно мыслиши. Но помысли ещё и тако: святость убиенного во спасение царевича место, и имя Димитрия – неприкосновенны! – творя крестное знамение, твёрдо произнёс Филарет.

– Вельми остромыслен и умудрён ты, брате, – с чувством тайного восхищения и удивления произнёс Иван, – для меня же многое тут потемнено, да и мы все живые, греховные, страстные, суровые человецы суть.

– И сие есть Истина, брате. Да времени терять нельзя! След, надо быти хозяином положения сего. Ныне же «выкрикнутый» царь поспешает направить во Углич меня. Ищет во мне соузника себе. У самого в ушах-то поди ещё стоны и крики резни слышны, коей он верховодил поутру маия 17-го дня, – грозно прошептал Филарет.

– Шуйскому ещё достанется. Ты ж, владыко дай ему согласие! – с трепетом произнёс Иван.

– Дам согласие свое, ежели отпустит со мною свойственника нашего – князя Воротынского Алексея Ивановича, да шурина моего князя Долгорукого-Рощу Григория Борисовича, да Петра Шереметева. Пётр Никитич – человек свой, тайный ворог Василья Шуйского. Будут эти люди во свидетелях со мною, – стукнув посохом по полу, изрек Филарет.

– Мудро, глаголеши брате. Как Шуйский посланный во Углич году в 7099-м, возвернулся назад хранителем углической тайны, тако же и тебе возвратити ся хранителем тайны сей. Сим пользу обрящешь поболе Шуйского. Тебе не повторяти промашек его. Царь-то Василей хитёр, но страстен и слаб. Ты ж – столп и утверждение правды, – уверенно произнёс Иван.

* * *

Тревожные настроения в столице после переворота 17 мая всё не утихали. Ночная сторожа видела, что, как по обеим сторонам стола, на котором лежали бренные останки царя Димитрия и Петра Басманова на Лобном месте Красной площади, из земли появлялись огни. Едва сторожа приближалась, огни исчезали, а когда удалялась – загорались вновь. Среди глухой ночи прохожие, оказавшиеся на Красной площади, слышали, как над трупами кто-то то ли выл, то ли хохотал: «великий плащ, и бубны, и свирели, и прочая бесовская игралища». Москвичи говорили, что бесы, сему радуются и справляют торжество над убиенным государем. Приставы, бросившие покойников по приказу Шуйского в «Божий дом», позаботились о том, чтобы запереть ворота на замок. Наутро люди увидели, что мёртвый лежит перед запертыми воротами, а на нём сидят два белых голубя. Покойника бросили в яму и засыпали землёй, но вскоре его обнаружили в стороне от этой ямы. Произошло это по словам иностранца Буссова – очевидца тех событий, на третий день после избрания Шуйского. Тогда сторонники «выкрикнутого царя» стали распространять слухи, что Димитрий был «чародеем-чернокнижником» и «подобно диким самоедам» мог убить, а затем оживить себя.

В городе много толковали о знамениях, грозивших новыми бедами. Власти были встревожены и долго совещались, как бы покончить с мёртвым «колдуном». Наконец было решено увезти останки Расстриги и его сподвижника в село Нижние Котлы западнее Коломенского и там сжечь. Ещё при жизни царь Димитрий велел соорудить близ Нижних котлов подвижную крепостицу для военных учений и стрельбы по ней, как по мишени. На стенах и башенках этой потешной фортеции были намалёваны рогатые чудища и черти, по которым велась прицельная стрельба. Шуйский уверял и пугал бояр тем, что Расстрига намеревался перебить в этой фортеции их всех во время «военных потех» и учений. В Думе решили сжечь останки Расстриги там.

Когда останки убиенного царя вывозили из Москвы, то поднялся такой бешеный ветер, что на воротной башне Скородома сорвало деревянный шатёр. Потом пришли небывалые холода, такие, что морозом побило всю зелень. А крепостица близ Нижних Котлов была сожжена вместе с останками царя Димитрия и Басманова.

* * *

Волга блистала мириадами солнечных бликов в мареве яркого майского дня и слепила глаза людям, озиравшим приречные дали. Птицы пели в ветвях дерев, и всякая мелкая живность суетилась в молодой траве и в густых кустарниках бузины старого, большого полузаброшенного погоста на окраине Углича.

По погосту, выискивая что-то, бродила небольшая ватага могильщиков с лопатами. Во главе их были три представителя священнического сословия и трое чиновных, по виду родовитых и знатных. На поясах у троих последних были сабли. Люди ходили меж поросших травой могил и крестов и что-то искали уже второй час.

– Яко же так, отче Савватие, что не упомнишь, где положили убиенного отрока? – спросил солидный и властный иерарх, повадками и статью скорее похожий на именитого боярина или на воеводу, чем на старца.

– Да уж пятнадцать годов миновало, владыка. Да и стар я стал, и очи мои уж не так зорки, – отвечал священник, которого звали Савватием.

– Нешто не совершали молебнов или иных служб не правили на могиле убиенного? – вновь спросил тот, к кому обращались, как к владыке.

– Не совершали, владыко Филарет! Не было на тот случай не указов государевых, не повелений каких, ни при царе Феодоре Иоанновиче, ни тем боле при государе Борисе Феодоровиче. Да и никто из сильных мира сего не приезжал и могилки тоей, верно никто не посещал.

– Кто ж из священства-то углицкого отпевал убиенного, кто земле придавал? – вновь спросил Филарет, ибо это был он.

– То ж был покойный настоятель собора Спасского. Да тот уж лет десять, как почил в Бозе. И аз многогрешный при отпевании и на похоронах сослуживал ему, но с тех пор не бывал на могилке, да запамятовал. Тем же днём и иных ни то пятерых, а то и шестерых отроков хоронили, кого в замятне тоей изгубили. Разве упомнишь?! – оправдывался Савватий.

– Ты, отче, мне зубы не заговаривай! Мне нужна могилка того отрока, на которой по слухам, исцеления случалися! – строго произнёс Филарет.

– Поди, кто-то из сродников, иль родителев посещал ту могилу? – спросил один из чиновных мужей, к которому Филарет обращался по роду и имени – «князь Алексий» (А.И. Воротынский).

– Мыслю, матушка одного отрока покойного вдовая жёнка Туренина Ефросинья приходила. Но жива ль оная ноне, не ведаю, – начиная понимать в чём дело, но с опаской отвечал игумен Савватий, приглядываясь к могилам и покосившимся крестам.

– Вот что, Савватие, езжай-ко со служкою моим – отцом-диаконом Иоанном на посад, да найдите двор Турениных, да выспросите, кто про могилу сию знает, да показать может. Аз зде пожду пока, со товарищи свои – велел Филарет.

– Надо ль, владыко, оглашать дело сие расспросами посацкого люда во Угличе, дело-то по Угличу тайное? – спросил с тревогой ещё один чиновный человек, сопровождавший Филарета.

– Верно глаголеши, Пётр Никитич! – согласился с Шереметевым Филарет.

– Ты, отец игумен, ничего про поиски наши никому из посацких не сказывай. Спрашивай только про двор Турениных. А что, да по какому делу расспросы ведёшь даже и Турениным не ответствуй. Молви только, де слово и дело государево! А как обрящеши свидетеля, немедля сюда его и вези, – вновь наставил Савватия владыка.

Игумен и диакон выслушали и с поклоном удалились. А Филарет присел на пенёк в тени берёзы со своими товарищами и повёл тихую беседу. Прилегли и присели на земле поодаль между кустов и могильщики.

– Мыслю, ведал ты и ранее, владыко, о Турениных? – тихо, так чтобы не слышали вопроса могильщики, спросил Филарета Шереметев.

– Отчего помыслил тако, Никитич? – тихо вопросом на вопрос отвечал Филарет.

– От того, что как только молвил игумен Савватий о Турениных, ты словно вспомнил что-то и сразу согласие свое дал, – отвечал Шереметев.

– Верно подметил, Пётр Никитич. Про Турениных мне ещё на Москве Василий Шуйский тайно баял. Де, как буду во Угличе, а могилу убиенного отрока не обрету, то искати мне на посаде Ефросинью Туренину. А ежели уже и ту Господь забрал, то кого-то из сродников ея. Оне точно ведают, где покоится отрок, убиенный во Угличе маия 14 дня 7099 году. Покажут! – уверенно отвечал Филарет.

– Страшное и тайное дело сие, владыко, – с некоторым содроганием произнёс третий собеседник – князь Долгорукий-Роща.

– Да, князь Григорий! – согласно кивнув головой, отмолвил Филарет. – Ох, и многое раскопал Шуйский, тем летом, когда по этому делу сыск вёл. Да только тайное дело сие с ним в могилу и уйдет. Мне-то он только намёками всё и передал.

– Мыслю, что Шуйский тогда не толико допросы чинил, да раскапывал. Верно ведал он и ведал о многом, заранее, прежде, чем случилось всё во Угличе, – прошептал князь Алексей.

– Потому и был приставлен Годуновым к сыску и суду сему! – без тени сомнения произнёс Филарет.

– Да, страшен, хитёр и жестоковыен Шуйский по всей сути своей и естеству своему! – тихо, но твёрдо и с чувством ненависти промолвил Шереметев, сжимая темляк сабли.

– А как ухищрился-то Годунов! Да только сам себя и перехитрил, – произнёс князь Григорий.

Все молча и с пониманием посмотрели друг другу в глаза и склонили головы в знак согласия.

Через три четверти часа возок, в котором ездили на посад Савватий и Иоанн, возвратился. В возке с ними была пожилая, исхудалая женщина с седыми прядями волос, выпадавшими из-под платка. Это была сама Ефросинья Туренина. Она уверенно повела Филарета и его сопровождение по погосту, и минут через десять все они оказались на другом его краю, возле небольшой могилки со старым дубовым крестом. Тут Туренина торопливо раза три подряд сотворила крестное знамение и сделала поясной поклон. К удивлению многих, могила была убрана, и у подножия Креста стояли два небольших образа – Богородицы, святителя Пантилеймона и несколько потухших свечей.

– Никак молится зде люд православный? – с интересом спросил Шереметев, узрев это место.

– Молятся люди. Увечные, немощные притекают. Бают, помогает Заступница и святитель. Даже иные болящие исцелялись, – отвечала женщина, смахивая слезу, навернувшуюся на глаза.

– Сама и зрела сие, али со слов баешь? – строго спросил владыка.

– Сама, – сухо отвечала женщина.

– Спаси тя Христос, жено! Ступай же домой, – вкрадчиво молвил игумен Савватий.

Тем временем к указанному месту подошли могильщики с лопатами. Филарет тихо запел Трисвятое. Савватий вторил ему.

Туренина, словно опомнившись и поняв, в чём дело, вдруг затряслась всем телом. Опустившись на колени, она с мольбой в очах подползла к Филарету и взмолилась:

– Владыко, не попусти поругания! Не тронь чадо мое. Ни в чём невинен сыночек мой. Не вели этим людям разорить юдоль сына моего!

Глаза её наполнились слезами и она, стоя на коленях, всё продолжала умолять Филарета, протягивая к нему руки. Владыка же, отстранившись, лишь творил молитвы. Могильщики, было смутились, но князь Алексей грозно прикрикнул на них и те, крестясь и поплёвывая на ладони, взялись за дело. Работали дружно и споро. И тут женщина, словно впав в безумие, рванулась к разрываемой могиле и всем телом упала на неё.

– Не дам, супостаты! Не пущу, изверги! Не троньте сыночка мово! – в исступлении кричала она.

Прервав молитву, Филарет негромко молвил Савватию:

– Отче, уйми и успокой жену сию. Поясни ей, что ничего недоброго и непотребного не свершим. Но по слову и делу государеву с молитвой, как велит Церковь Христова, исполним вся. Да с этим и отвези жену страждущую домой.

Савватий, со вниманием выслушал владыку, поклонился ему в пояс и стал уговаривать женщину. С помощью копателей он поднял её на ноги и отвёл в сторону. Та была не в себе. Её трясло, глаза были наполнены ужасом, лицо побелело. Савватий неспешно повёл её к возку, оставленному у другого конца погоста.

Тем временем могильщики раскопали глубокую могилу. Лишь на глубине около трёх саженей их лопаты и кирка застучали по дубовой крышке гроба. Когда землю вокруг гроба расчистили, двое копателей, работавших на дне могилы, утирая пот, остановились, и стали выжидательно поглядывать наверх. Что-то явно смущало их.

– Чуешь, Филиппка, какой воздух парит? – негромко спросил один из них своего напарника.

– Чую, да не уразумею, что сие парение значит, – отвечал Филипп своему содругу.

Филарет, услышав слова копателей, трепетно сотворил крестное знамение и вновь неспешно, громко и с нотками мольбы в голосе прочёл молитву Святому Духу. Все, окружавшие его, с тревогой и волнением крестились и шептали молитву.

– Вскройте домовину! – наконец решительно молвил владыка гробокопателям. На дно могилы спустили два топора, ломок и бывшие внизу принялись за работу. С трудом крышка была открыта. Воздух в округе раскопа на десять – пятнадцать саженей вдруг наполнился чудным благоуханием, ударявшим в мозг и вызывающим слёзы.

То, что увидели все, присутствовавшие при вскрытии, включая владыку, вызвало некое потрясение, ибо на дне сумрачной могилы вдруг стало светло из-за льющегося густо-синего сияния. Но подлинное удивление вызвало то, что было в домовине…

В памяти Филарета вновь явственно прозвучали слова, сказанные ему братом Иваном ещё на Москве перед отъездом: «Как Шуйский, посланный во Углич году в 7099-м, возвернулся назад хранителем углической тайны, тако же и тебе возвратити ся хранителем тайны сей. Сим пользу обрящеши».

* * *

Тем, кто дорвался до власти в Москве, казалось, что переворот завершён удачно и теперь пришло время успокоиться, утвердиться в своём новом положении, установить свою власть по всей стране.

Но на Москве было неспокойно. Уже в двадцатых числах мая на воротах дворов, принадлежавших дворянам и иностранцам, появились пометы и надписи, что царь велит разорить меченые дома предателей. Тогда же на улицах небольшие группы москвичей стали негромко читать подмётные письма от имени царя Димитрия.

Пан Хвали-Бога, дворцовый служитель молодого государя писал о тех событиях: «Около недели после переворота (24 мая) листы прибиты были на воротах боярских дворов от Дмитрия, где тот давал знать, что ушёл, и Бог его от изменников спас…Самими бы московскими людьми Шуйский был бы убит, если бы его поляки некоторые не предостерегли, которые другой свары боялись» Ляхи действительно не симпатизировали Шуйскому, но они боялись, что переворот приведёт к новым избиениям иностранцев.

Появление подмётных листов, призывы перебить дворян, «литву и ляхов» возымели действие. В воскресенье 25 мая на Москве произошли большие волнения. Множество народа, собравшись на Красной площади, якобы по указу царя Василия, потребовало, чтобы царь и бояре вышли к собравшимся и объяснили, почему убит истинный царь Димитрий Иванович. Противники Шуйского пытались использовать тот же приём, что и заговорщики, убившие Димитрия. Если бы Шуйский, ничего не ведая, вышел тогда на Красную площадь в окружении своих сторонников, он, скорее всего, был бы убит. Многих из его окружения ожидала бы та же участь. Однако, верные люди, (не без советов поляков и литвы) успели предупредить Шуйского, и тот приказал запереть и охранять все ворота Кремля.

Собрав оказавшихся под рукой бояр и приказав привести к себе вожаков толпы, Шуйский стал упрекать их со слезами на глазах. Затем он пригрозил Думе, что отречётся от венца. В подтверждение своих слов он снял шапку Мономаха и сложил посох. Эта сцена произвела впечатление. Собравшиеся выразили покорность. Тогда Шуйский, не мешкая, вновь принял символы власти и потребовал наказать виновных.

С этого дня он стал торопиться с венчанием на царство. Но…

По негласной указке Василия Шуйского поспешно был собран новый Поместный Церковный собор. 26 мая, патриарх Игнатий был лишён сана не только патриаршего, но даже и епископского и заточён под стражу в Чудов монастырь, как простой монах. Согласно свидетельству архиепископа Арсения Элассонского, Игнатий был лишен патриаршества без какого-либо законного расследования[1]. Однако, попытка быстро избрать нового патриарха не увенчалась успехом. Средние и низшие слои духовенства противились воли Шуйского. Тогда 30 мая власти созвали народ на Красной площади. На Лобное место вышли бояре. В их присутствии дьяки зачитали грамоту с объяснением причин убийства Димитрия, обвинённого в самозванстве. Следом была изложена официальная версия избрания на престол Василия Шуйского. В обращении к народу Шуйский лгал, что якобы принял символы власти Российского царства «благословением патриарха Игнатия». В тот же день лишь в присутствии узкого круга чинов Боярской думы новгородский митрополит Исидор (а не патриарх) в Архангельском соборе совершил венчания Шуйского на царство. Волнения в Москве временно утихли.

* * *

Однако, население пограничных городов и земель Южной и Юго-Восточной России не желало мириться с положением дел, которое сложилось в столице.

Пришёл холодный июнь. Степь зеленела густыми травами. Но дороги развезло от дождей. Сырой, туманной степью с юго-востока к центру России двигалось воинство числом до двух тысяч сабель и копий. Это были отряды донских казаков, примкнувшие к ним терские и волжские казачьи ватаги, холопы и работные люди. Они держали путь с берегов Волги и Дона на помощь восставшему Путивлю. Это разнородное, но сплочённое и неплохо вооружённое войско вёл сын боярский – сотник Юрий Беззубцев – сподвижник покойного государя Димитрия. Соратником и помощником Беззубцеву был некто Третьяк (Юрий) Юрлов-Плещеев. Это был широкоплечий, приземистый человек, недавно потерявший левый глаз от сабельного удара. Изувеченную глазницу, лоб, переносье и щёку его пересекал багровый шрам. Но всё это было скрыто под широкой чёрной повязкой так, что половина лица этого человека была не видна. По казачьему обычаю он отпустил густую бороду и усы. Как и откуда он появился среди казаков и повстанцев никто не знал. Было ясно одно – Юрлов пользовался большим уважением среди казаков, Беззубцев полностью доверял ему и, судя по всему, хорошо его знал. Во всяком случае, Юрлов всегда держался близ сотника и участвовал на воинских советах, где бывали все казачьи атаманы.

(Отечественный исследователь истории Смуты А. И. Смирнов в своей книге о восстании Болотникова сообщает следующее: «Третьяка Юрлова называет в связи с движением “царевича” Петра и “Карамзинский Хронограф”, из текста которого видно, что после убийства Лжедмитрия I, Третьяк Юрлов примкнул к казакам»[2]. Но тут возникает вопрос, почему Юрлов, будучи столбовым дворянином, посланным царём Димитрием за помощью к казакам на Волгу и Дон, оказался предводителем у терских казаков? Возможно, ответ на этот вопрос и приоткрывает “Карамзинский Хронограф”?)[3].

А в Путивле воинские и посадские люди подняли восстание против Шуйского. В начале XVII века Путивльский полк был немалым, в нём числилось 338 человек, вооружённых огнестрельным оружием (100 конных детей боярских, 138 конных казаков и 100 стрельцов). Мало того, путивльские посадские люди ещё в прошлом 1605 году, встав на сторону царевича Димитрия, и хорошо вооружившись, усилили гарнизон города до тысячи трёхсот человек.

Сам Путивльский воевода князь Григорий Петрович Шаховской – один из зачинщиков восстания не единожды говаривал, де «царь Димитрий жив есть, а живет в прикрытии: боитца от изменников убивства». Путивличи верили князю-воеводе. Избрали они своим предводителем сотника из Епифани Истому Пашкова. В помощь Истоме поставили явившегося из Самбора казачьего атамана Ивана Болотникова. Ходили слухи, что Болотников самолично видел в Самборе спасшегося царя Димитрия и привёз от него грамоту, запечатленную «красной государевой печатью». Да и сам Болотников поведал, что де не раз бывал во дворце в Самборе и беседовал с человеком, который назывался царём Димитрием. Тот часто появлялся в монашеском платье, подробно рассказывал о своём царствовании на Москве и своём «чудесном спасении». Опасаясь врагов, тот человек тайно уходил и скрывался в местном латинском монастыре. Наконец, он снабдил казачьего атамана грамотой с царской печатью и отправил его ко князю Шаховскому в Путивль. Теперь Пашков и Болотников готовились к походу на Кромы.

Весть эта стремительно разнеслась по южным городам России. Путивль поддержали: Чернигов, Новгород-Северский, Рыльск, Стародуб, Кромы, Курск, Елец. Повстанческое войско, ещё в прошлом году получившее хорошее вознаграждение и распущенное по домам царём Димитрием, сохранило свой костяк и оружие. Возродилось оно в считанные дни. Служилые воинские люди, узнав о том, что на Москве произошёл переворот, сами добровольно стали стекаться к Путивлю. Вероятно, туда же из-под Валуёк или от Царёва-Борисова двинулись и отдельные отряды служилых людей из соединения воеводы Фёдора Шереметева, которое царь Димитрий направил на юг (для совместного похода на Азов) ещё в ноябре 1605 года. Никто не верил, что царь Димитрий убит. Служилый люд поднялся, чтобы восстановить на Москве законного государя.

Одно из воеводских донесений южных городов в Разрядный приказ в начале лета 1606 года звучало так: «Собрались украинных городов воры-казаки, и стрельцы, и боярские холопи, и мужики, а побрали себе в головы таких же воров – епифанца Истому Пашкова со товарищи».

Ещё одним важным центром сопротивления Шуйскому стал Елец. Древний город этот был немалой крепостью у границ со степью. Уже с начала XIII века Елец являлся «воротами» в Дикое поле. К началу XVII века в Елецком полку насчитывалось около тысячи сабель и копий. Под рукой Елецкого воеводы верхоконными были 150 детей боярских и 600 казаков. Все эти конные были вооружены как холодным, так и огнестрельным оружием. Остальная часть полка – 250 человек стрельцов и пушкарей. Немалое профессиональное воинство! Готовясь к наступлению на Азов, царь Димитрий приказал укрепить Елец и сосредоточил там немалые запасы продовольствия и оружия. И вот в июне 1606 года Елец восстал против Шуйского. С первых дней восстания ельчане постарались заручиться поддержкой вольных казаков. Их гонцы, посланные «на вольные реки», собрали там несколько тысяч бойцов.

После годичного перерыва Гражданская война в России вспыхнула с новой силой.

* * *

Владыка Филарет привёз обретенное в Угличе, в Москву спустя три дня после венчания на царство Василия Шуйского. «Новый царь» и бояре отправились пешком, чтобы встретить обретенные мощи «царевича». Встреча произошла на Ярославской дороге под Москвой. Духовенство и толпы народа сопровождали Шуйского и бояр. «Новый царь» настоял, чтобы инокиня Марфа также встречала гроб с останками «сына». В Подмосковье стоял солнечный, но прохладный июньский день. Дул лёгкий восточный ветерок. Тополя, клёны и берёзы оделись розово-зеленеющей дымкой молодых листочков. Попахивало древесной смолой, печным дымом. На деревах ещё весело щебетали и пели птицы.

Когда гроб подвезли к толпам встречающих, Филарет и духовенство отслужили короткий молебен. Боярство, служилый люд и простонародье стояли без шапок и творили крестное знамение. На лицах людей читались тревога, задумчивость, напряжение. Многим казалось, что вот-вот произойдёт что-то непонятное, неожиданное. Окончив молебен, Владыка благословил. Люди стали торопливо креститься. Взгляды многих обратились на старицу Марфу. Но лик монахини был холоден и непроницаем. Когда открыли крышку, то все узрели, что отрок, лежавший во гробе светел ликом. Тление не коснулось его. Легкий запах миро стал наполнять воздух. Творя крестное знамение, все увидели, что инокиня Марфа, приблизившись ко гробу, перекрестилась, взглянула на покойного, неслышно прошептала молитву и безмолвно отступила назад. В тот день она не произнесла ни слова. Народ зароптал.

Чтобы спасти положение, царь Василий возгласил, что обретенное во Угличе и есть мощи царевича Димитрия. Народ безмолвствовал. Едва Шуйский замолчал, по его сигналу гроб с мощами спешно закрыли. И тут глухой ропот пронёсся по толпе. В боярского царя и в бояр полетели камни. Стража заработала плетьми, отыскивая бунтовщиков. Стрельцы из царской охраны стали перехватывать бердыши. Недовольство также быстро улеглось, как и вспыхнуло. Процессия после некоторой заминки проследовала в Скородом, оттуда – в Белый город, затем в Китай-город и вышла на Троицкую (Красную) площадь. Гроб с мощами на некоторое время оставили на Лобном месте. Народ с трепетом подходил туда и кланялся в пояс. Немногие осмеливались преклонить колена и коснуться гроба устами или челом.

Через день гроб перенесли в Архангельский собор для всеобщего поклонения. На мощах сменили одежду. На грудь убиенному отроку положили орешки. Но народ не забыл о том, что Василий Шуйский ещё год назад с небольшим клялся, что Димитрий сам зарезал себя нечаянно, играя ножичком в «тычку». А ведь самоубийца по канонам Церкви не мог быть объявлен святым…

Незадолго до этих событий иерархи Церкви пытались заглушить слухи о знамениях над останками убиенного царя Димитрия. Высшее духовенство первоначально также отнеслось и к чудесам у гроба убиенного отрока. Люди старшего поколения хорошо помнили, что устами патриарха Иова Церковная иерархия – «отцы и священство» выразили полное согласие с выводами следствия, проведённого Василием Шуйским о нечаянной смерти царевича ещё в 1591 году, отметив, что «царевичю Дмитрию смерть учинилась Божиим судом». Но уже в первый день у благоухающих мощей в Архангельском соборе произошли исцеления больных и немощных. Исцеления продолжились и на второй день. Десятки больных людей непроизвольно оказались выздоровевшими. При каждом новом чуде по городу звонили во все колокола. Трезвон продолжался несколько дней. Паломничество в Кремль стало походить на разлив реки в половодье. После 6 июня в храмах Москвы приходские священники стали читать грамоты о чудесах нового святого – объявленного по велению Шуйского «царевичем Димитрием Углицким». Но вскоре один тяжелобольной умер у гроба с мощами отрока. Народ засомневался и заволновался. Царь Василий Шуйскийа велел закрыть Архангельский собор.

* * *

После этих событий владыке Филарету по настоянию Шуйского было отказано в чине метоблюстителя патриаршего престола. Владыка был отослан в Ростов Великий. Вместо Филарета Шуйский вызвал в Москву Казанского митрополита Гермогена – упрямого и несговорчивого владыку. Старый митрополит был ровесником царя Иоанна IV и пережил четырёх царей. В своё время Годунов побаивался его. Шуйский же прочил Гермогену место патриарха.

Владыка Гермоген под давлением Шуйских и их сторонников был избран патриархом на «соборе» только 3 июля. На этом же «соборе» невинного Игнатия признали виновным. Единственным обвинением в его адрес на «соборе» было отсутствие «священных рукоположений» при интронизации[4] (с середины XV века до середины XVII века существовала русская традиция, согласно которой, если епископа возводили в митрополиты или патриархи, то над ним совершали повторную архиерейскую хиротонию. Канонически это священнодействие не было оправданным. Отсутствие повторной хиротонии и явилось обвинением в формулировке Собора 1606 года).

По пути в Ростов в начале июля Филарет остановился в Троице-Сергиевой обители. Владыку принимали сам наместник и келарь монастыря.

В настоятельских покоях после вечерней службы неярко горели свечи и теплились лампады пред образами. За большим столом с широкой дубовой столешницей сидели трое: владыка Филарет, наместник обители отец Киприан и келарь Авраамий. Они вели негромкий разговор меж собою. Троицкие монахи с почтением расспрашивали владыку о событиях во Угличе и в Москве, со вниманием выслушивали всё, что вещал Филарет.

– И что же, владыка, егда мощи отрока, убиенного во Угличе обретши, явлено благоухание бысть? – спрашивал Киприан.

– И крышку не успеша с домовины съяти, яко благоухание исшед. И далее дле мощей воздуси, яко после каждения пребываше. И тому свидетелей немало есть, – ответствовал владыка.

– Яко же могилу во Угличе обретох, владыка? – осторожно спросил Авраамий.

– Сие тайна велика есть. Но вам поведаю. Одна женка посацкая многажды сию могилу проведаша, соблюла. Да и люд углицкий к сей могилке ходяще и болящие исцеляшеся немало, – рассказывал Филарет.

– А много же на Москве в соборе Архангельском исцелениям бысть? – спросил отец Киприан.

– Не мене пяти на десять человек исцелиша ся у гроба отрока Углического на Москве.

– Отчего же, владыко, царевичем не величаешь отрока сего убиенного? – тихо спросил Авраамий.

– Сам-то, отче, како мыслиши?! Царевич ли – сын самого Грозного царя Иоанна в простой домовине, в незнаемом месте на погосте рядом с простолюдинами положен? Отчего в каменной раке в соборном храме не положили? – вопросом на вопрос отвечал Филарет.

После такого ответа разговор незаметно перешёл в иное русло. Отец Киприан стал выспрашивать, какие мятежи произошли против Шуйского на Москве, и почему Филарет был удалён от патриаршего престола. Владыка ответствовал, что со времени смерти царя Феодора Иоанновича главными законными претендентами на царский стол являлись лишь князь Фёдор Мстиславский и он – Фёдор Романов-Юрьев (теперь в монашестве Филарет). Шуйский попытался устранить их обоих. Так в ссылку упрятаны были многие сподвижники Филарета. Было объявлено, что зачинщики мятежа замыслили передать царский венец Мстиславскому (главе Боярской думы).

– Вот и повелел Шуйский, отправити в опалу сродников наших и соратников. Таковыми Мстиславскому приходятся Михаил Нагой и Пётр Шереметев. Нагого лишили думного титула – конюшего. Содруг мой Петр Шереметев суду предан. На исходе маия тот со мною во Угличе бых. Судьи не сташа ждать возвращения и проведша дознание без него. Тем боярин Пётр «обвинён и изобличён свидетелями», взят во Угличе и отправлен на воеводство во Псков, – рассказывал Филарет.

– Да, ноне расстарался Шуйский, – вымолвил Авраамий.

– Но да ничего, верно, слыхали вы, отцы, про Ивашку Болотникова, что под Кромами с войском стоит, да про Истому Пашкова, что в Ельце верховодит? – спросил владыка.

– А воеводы Шуйского об те Кромы и Елец зубы обломали! – добавил он и воззрел на слушающих пламенным взглядом.

* * *

Боевые действия между войсками Шуйского и восставшими начались близ южных границ, а затем сосредоточились возле Ельца и Кром. Кромская крепость была сильно разрушена в 1605 году, но царь Дмитрий успел частично восстановить её. Никто не забыл, что судьба династии Годуновых решалась здесь. Однако, в начале лета 1606 года Елец оказался более важным узлом сопротивления Шуйскому. Новый царь послал туда главные силы во главе со старшим воеводой князем И.М. Воротынским. На Кромы выступили второстепенные воеводы – князь Ю.Н. Трубецкой и М.А. Нагой.

Воротынский осадил и блокировал Елец. Повстанческое войско, прибывшее на помощь Ельцу с юга, было им разгромлено. Князь Трубецкой задержался в Карачеве, собирая и подтягивая новые силы, формируя полки. Под Кромы, «вперёд себя» он послал с передовыми силами воеводу Нагого. Нагой же, встретив там отряд повстанцев под руководством Болотникова, нанёс ему поражение. Болотников отступил от Кром. Но Кромская крепость осталась в руках восставших.

Помня о неудачном опыте воевод Годунова, московские власти избегали сосредотачивать силы в одном месте. Воеводы Шуйского держали полки в крепостях на Оке, в Орле, в Карачеве. Лишь постепенно к исходу июня под Ельцом всё же было собрано большое войско. Несмотря на принятые военные меры ситуация развивалась для Шуйского неблагоприятно. К концу лета плоды июньских побед были полностью утрачены. Разгромив повстанцев в открытом поле, воеводы Шуйского не смогли взять у них ни одной крепости. Войска Шуйского провели у стен Ельца и Кром более двух месяцев, после чего отступили.

* * *

Воспользовавшись тем, что войска Шуйского в течение длительного времени были скованы под Ельцом и Кромами, руководители повстанцев заново собрали и перестроили свои силы. Казачий атаман Болотников, отброшенный от Кром в ходе летнего наступления, вернулся в Путивль. Туда стягивались значительные силы повстанцев. Юрий Беззубцев привёл к Болотникову с Дона около тысячи сабель и копий, из которых более половины были конными казаками и бывшими боевыми холопами. Сам Беззубцев стал первым помощником и соратником Болотникова. Неотступно при Беззубцеве был и Третьяк Юрлов. Среди путивличей и во всём повстанческом войске поговаривали, что и Беззубцев и Юрлов служили в свите царя Димитрия, и оба были не раз им награждены и обласканы.

В середине августа Болотников двинулся в Комарицкую волость и легко прошёл через неё. Боеспособное мужское население и служилые люди волости добровольно вступали в войско Болотникова. Вслед за тем на помощь к нему вновь прибыли отряды вольных казаков с Дона и с Терека, пришедшие по призыву Юрлова. Верно, в большом почёте был у них этот человек.

Многие повстанцы помнили, как ещё в 1605 году Беззубцев пробился к осаждённому в Кромах атаману Кореле через осадный лагерь войск Годунова. Спустя немногим более года – в середине августа 1606 года Беззубцев вновь повторил свой дерзкий прорыв. Правда, успех Болотникова и Беззубцева был ограниченным: им удалось лишь потеснить воевод Шуйского и прорваться внутрь осаждённой крепости. Но эта победа казачьего атамана подорвала веру в успех у воевод под Кромами и Ельцом.

«И под Кромами у воевод с воровскими людми был бой и из Путивля пришол Ивашко Болотников да Юшко Беззубцев…прошли на проход в Кромы». И воеводы князь Трубецкой и Нагой от Кром отступили, «как их Болотников от Кром оттолкнул», – так о тех событиях свидетельствуют записи Разрядного приказа.

Тем временем и в осадном лагере князя Воротынского под Ельцом дело шло к развязке. Служилые люди голодали, так как запасы продовольствия закончились, а жалованья им не платили. Войска были утомлены и вышли из повиновения. Спасаясь от голода, дети боярские, дворяне и прочий служилый люд стали покидать полки. Во второй половине августа, узнав о поражении Трубецкого и Нагого под Кромами, князь Воротынский отступил от Ельца к Оке.

После поражения под Кромами из повиновения воеводам вышли даже самые преданные Шуйскому полки конных дворян и детей боярских из Новгорода, Пскова. Великих Лук и замосковных городов: «И после бою в полкех ратные люди дальних городов – ноугородцы, и псковичи, и лучане, и торопчане, и замосковных городов под осень в полках быть не похотели, видячи, что во всех украинных городах учинилась измена и учали из полков разъезжатца по домам, и воеводы князь Юрьи Никитич с товарыщи отошли на Орёл»[5].

События под Ельцом и под Кромами вызвали восстания в других южных городах. Ещё в разгар осады Ельца Воротынский получил весть, что 30 июня в Белгороде восставшие «белгородцкия мужики» убили воеводу боярина П.И. Буйносова-Ростовского. Белгород встал на сторону восставших. Одной из крупных пограничных крепостей была крепость Ливны, располагавшаяся недалеко от Ельца. Разрядный приказ направил туда воеводой для формирования передового полка окольничего Михаила Шеина. Однако, ливенский служилый люд и население восстали. Воевода Шеин и находящиеся при нём дворяне из состава собираемого полка в спешке бежали из города. Всё их снаряжение и имущество оказались в руках ливенцев.

Ближайшими городами-крепостями, расположенными в тылу войск Воротынского и Трубецкого, были Новосиль и Орёл. Положение детей боярских и дворян-помещиков Орловского и Новосильского уездов было сходно с положением путивльских и елецких служилых людей. И те, и другие были плохо обеспечены земельными наделами и рабочими руками крестьян. Лишь единичные представители орловских дворян были зачислены в начале XVII века на службу в «государев двор». Многие за неимением строевых лошадей, служили не в дворянской коннице, а пищальниками в пешем строю. Денежное жалованье они не получали годами. Служилый мелкопоместный люд не хотел мириться с прежним положением дел.

Поначалу Новосиль был занят полком боярина князя М. Кашина-Оболенского. Затем Кашин был вызван в осадный лагерь под Елец. Но тут в Новосиле началось брожение, и Воротынский приказал Шеину возвратиться назад. Однако, время было упущено. Новосильские дети боярские и прочие служилые люди восстали и «князь Михаила Кашина в Новосиль не пустили, а целовали Крест вору… и князь Михайло пришел на Тулу».

Вновь, как в 1605 году, значительную роль в восстании сыграл вождь служилых рязанских людей Прокопий Ляпунов. Он захватил рязанского воеводу князя Каркадинова и отослал его в Путивль. Рязань целовала крест царю Димитрию. В уездном рязанском городе Михайлове был убит воевода князь Тростенский. В Зарайске восставшие схватили воеводу Измайлова.

Тем временем князь Трубецкой начал отступление от Кром к Орлу. Находившиеся там воеводы князь И.А. Хованский и князь И.М. Барятинский надеялись, что с новгородскими дворянскими сотнями «Бежецкой и Шелонской пятин» смогут удержать в своих руках Орёл. Но «как воеводы от Кром отошли, и ратные люди разъехались, и ноугородцы, видя в орленях шатость, быть (в войске) не хотели». Опираясь на поддержку посадского населения, уездные служилые люди в Орле принесли присягу на верность «царю Димитрию». Второпях Шуйский послал в Орёл воеводу князя Д.И. Мезецкого с отрядом в 1500 стрельцов и с наказом «уговаривать ратных людей» в Орле. Но Мезецкий не смог выполнить приказ. Уже за Калугой у Лихвинской заставы он встретил войска, бежавшие из Орла на север. Болотников без боя вошёл в Орёл. Преследуя отступавших, он двинулся к Калуге. Оку повстанческое войско перешло по бродам под Орлом, там, где река была шириной 15 саженей и где глубина реки была по грудь коню.

Между тем воевода Воротынский соединился в Туле с отступившим из Новосиля Кашиным. Если бы Воротынский занял Тульскую крепость и неприступный Тульский кремль, он смог бы отразить и задержать повстанческие войска. Но воевода не рискнул совершить такой шаг, ибо под его рукой не было надёжных войск. Тульские дворяне и дети боярские вместе со всем тульским населением объявили себя сторонниками истинного царя Димитрия.

Подавляющее большинство населения России с трудом представляло, что произошло в Москве утром 17 мая. Почти никто не верил в гибель царя Димитрия. Прочие отряды дворянского ополчения – рязанские и каширские служилые люди вышли из повиновения Воротынскому и поспешили покинуть Тулу. «И Воротынский с товарыщи пошли с Тулы к Москве, а города зарецкие все заворовалися, целовали Крест вору». Путь к столице повстанческим войскам был открыт.

Гражданская война расколола военно-служилые сословия. Первоначально против Шуйского выступили лишь мелкопоместные дети боярские южных уездов России. В отличие от них Тульский уезд располагал развитой системой поместно-вотчинного землевладения. Многие «лучшие» тульские дворяне служили издавна в составе «государева двора». Восстание в Туле и в Рязани свидетельствовали, что раскол впервые распространился на государев двор до того остававшийся надёжной опорой московского престола.

Отдельные, небольшие отряды повстанческого войска, прорываясь на север окольными дорогами, нет-нет да появлялись близ Москвы. Они сеяли слухи, что сам царь Димитрий идёт к столице, чтобы сбросить вора Шуйского и сесть на родительский стол. Распоряжения Разрядного приказа на Москве доказывают, что в середине сентября наибольшее опасение властям внушало войско Болотникова и Беззубцева, наступавшее от Орла к Калуге, а не войско Пашкова, двигавшееся к Серпухову. В Москве понимали, что именно Болотников и Беззубцев одержали верх над князем Трубецким под Кромами. Положение власть предержащих всё более напоминало панику.

Шуйский собрал всё последние наличные силы в кулак и направил их в Калугу 18 сентября. Как значится в разрядных записях «лета 7115-го сентября послал царь Василей в Калугу против воровских людей брата своего боярина Ивана Ивановича Шуйского, да боярина Бориса Петровича Татева, да окольничего Михаила Татищева, а с ним дворян московских, и стольников, и стряпчих, и дворовых людей». Было похоже на то, что Шуйский «скрёб по сусеку», залатывая бреши, бросая на переднюю линию обороны штабных офицеров, писарей, интендантов и обозников. В Калуге находились остатки войск Трубецкого, отступившие туда из-под Кром и Новосиля. Воеводы Шуйского не очень полагались на эти силы. Потому Иван Шуйский и Борис Татев получили наказ новоиспечённого царя «ратных людей уговорить, которые замосковные городы и ноугородцы с воеводы пришли ис под Кром и с Орла в Колугу»[6].

* * *

Стояла сухая и довольно тёплая осень. Леса и рощи покрылись увядающей листвой то густого золота, то тёмно-красного, бардового тона. Светлые, порой солнечные дни радовали людей. В воздухе летали паутинки и вечерами в низинах слетались и жужжали рои комаров, похожие на небольшие облачка. Дороги высохли, что было на руку войскам, спешно идущим к Москве.

Повстанческое войско Ивана Болотникова подошло к устью реки Угры, при впадении её в Оку в полдень 22 сентября. Калуга была рядом – восточнее, верстах в двадцати. На левом берегу Угры маячили отряды верховых – разъезды дворянского ополчения из войск князя Трубецкого. По приказу Болотникова войска остановились на правом берегу реки. Здесь Угра была полноводна и широка, нужны были надёжные средства для переправы. Без приказа казаки, боевые холопы, служилые люди и мужики-ополченцы сами стали разбирать сараи, кровли старых построек, бревенчатые и дощатые заборы и сшивать плоты. Работы шли до позднего вечера, горели прибрежные костры, раздавался стук молотков и звон топоров. Лодки были собраны по всей округе и сплавлены к устью Угры. Но без приказа Болотникова никто не дерзал «лезти» через реку.

Сам же Болотников собрал своих сподвижников и соратников на военный совет. Руководители повстанческого войска съехались в небольшом сельце близ переправы через реку, у дороги, ведущей в Калугу. Сидели в большой просторной избе волостного старосты при свечах, за крепким дубовым столом с широкой и длинной столешницей. В избе было хорошо натоплено, но никто шапку не снимал. Лишь один, с чёрной повязкой, закрывавшей левое око и переносье, был без шапки. Совещались о том, как переправляться через реку и что предпринять, если воеводы Шуйского встретят их боем у самого левого берега.

– Оший берег-то хоть и не крут, но за им горки да высоты по-над берегом. Поставит Трубецкой ночью пушки там-от, а како мы на тот берег полезем, накроет нас дробом и ядрами, – высказал свои предположения Беззубцев.

– Хошь, не хошь, а лезти чрес Угру придетси. Оку-то переходили, никто не мешал, да и в тех местах под Орлом она не широка. То ли в тутошних местах… Тут Оку не перелезти! – однозначно заявил Болотников.

– Может на ин берег казаков верхи вплавь пустити, дабы реку перелезли и рассыпались розно. По едину верховому палити из пушек не станут. Тем казаки на себя верхоконных московских дворян и детей боярских под наши пушки и выманят. А пешцам лезти черес реку на плотах и в лодках, да вкупе, за един, – сняв мохнатую овчинную папаху и утирая вспотевшее чело, высказал своё мнение князь Василий Александров-Мосальский, что по чину был одним из малых воевод.

– Что мыслишь, о деле сем, Юрий Юрлов? – с почтением обратился к молчавшему досель Беззубцев.

– Мыслю и ведаю, что Шуйский в Колуге лутшие свои полки собрал. У князей-воевод Ивана Шуйского, Трубецкого, да Татева ныне под рукой служилых верхоконных доспешных и в бронех тысяч пять – не менее есть. Да верных стрельцов – тысячи три, да наряд[7] – стволов сорок. А у нас верхоконных – тысячи четыре – не более. И те – половина казаки легкоконные, бездоспешныя. Пешцев-то у нас тысяч десять, но пищалей, мушкетов и ручниц и у трети нет. Опять же пушек у нас – десятка полтора, да и припасу с зельем немного. Вот и мыслю, стоит ли поспешати и лезти ныне черес Угру? – негромко вопросом на вопрос, но убедительно ответил Юрлов.

– Надо ти чрес Угру итти! Истома Пашков со ельчаны, и с рязанцы, и с каширцы и с иными служилыми с зарецких городов людми уже к Серпухову пришел и через Оку вот-вот перелезет, – возразил Болотников, сверкая горячими серыми глазами.

– Помятуеши ли, Юрги, как по позапрошлом годе у Новгорода-Северского под урочищем Узруй ляшские гусары в напуске большого воеводу князя Мстиславского с коня сшибли и уже полонили было? Но стрельцы во главе с воеводой Шеиным подоспели и князя выручили. Ляхи вспять повернули. Но тут стрельцы их огненным боем накрыли и поболе ста человек вместе с капитаном Домарацким перебили и поранили. А ведь ляхи все доспешные, латные были. Иные так и в полон попали, – обратился с вопросом к Беззубцеву Юрлов.

– Помятую сие, – отвечал Беззубцев, снимая шапку из волчьего меха и так же утирая вспотевший лоб.

– А помятуешь ли, Юргий, како под Добрыничами в позапрошлом январе ляхи, литовские дворяне и запорожцы верхоконные в напуск пошли на «Чело» годуновских воевод? И опять же большею частию своею всё латные – до полутора тысяч сабель! А в «Челе» – и стрелецкие полки, и наряд, и немцы-наёмники во главе с капитанами Маржеретом и Розеном. В том Большом полку, шесть тысяч стрельцов было. Да стрельцы соорудили гуляй-городок из саней, и засели в них. Там же и лёгкие пушки и пищали затинныя укрыли. Остальные стрельцы выстроились в четыре ряда. Я в том напуске вместе с государем нашим Димитрием был. Как подступилися мы, дак 300 лёгких пушек по нас выпалило. Следом первые два ряда стрельцов стали палить. А на их место заступили, да стали стрелять задние ряды. Я такой огненный бой впервые в жизни узрел. Досталося нам тогда на орехи. Побили тогда добрых воинов наших ни одну сотню … Стрельцы-то в который раз от разгрома царское войско выручили. Уразумели господа-атаманы, о чём речь веду? – обводя всех присутствующих грозным десным оком, произнёс Юрлов.

– Было дело! Вложили нам тогда стрельцы! – согласился Беззубцев.

– Так-то оно так! Но Пашков-то черес Оку ужо-то перелез верно. А мы-то, что ж? – возразил Болотников.

– Что тобе Пашков, атаман-воевода? У Пашкова с собой припасу воинского раз в пять поболе нашего. Государь-то Димитрий в Елец и пушки, и пищали, и мушкеты, и свинец, и зелье, и дроб с ядрами обозами посылал. Готовились ведь с прошлой осени к походу Азовскому. Да и в войске у Пашкова почти сплошь всё служилые люди – дворяне и дети боярские оборужные и доспешные, – отвечал Юрлов, слегка трогая перстами тонкие усы.

– Верно сие, сказанное тобою, Юрлов! – промолвил атаман Солома Казак, оглаживая усы и бороду. – Однако и на Угре стояти долго ли мочно? Трубецкой и Шуйский большие силы соберут и сами черес Оку перелезут и к нам с десного ль плеча, со спины ль зайдут.

– Што ж предлагаете, господа-атаманы? – спросил Болотников.

– Мыслю яз, – вымолвил в некотором раздумье Беззубцев, – перелезти черес реку ни в одном, а в розных местах. И не разом, а один во след другому. Первыми пущай вплавь тронутся казаки – с тысячу комонных и перебредут Угру выше верстах в семи от сего места. Там сторожи наши броды повызнали и выведали. А след поидем тут, но опять же не скопом… Тем временем казаки, как перебредут реку, воеводам московским в спину и ударят. А мы – отсель!

– Толико совет мой тобе, Иван Исаич[8], коль заутря пошлеши Угру перелезать, отряди на время часть пищальников и семь пушек зде – на десном берегу. Как знати, не ровён час сие ся вовремя и покажет, – посоветовал Юрлов.

После совета, когда уже воеводы и атаманы стали расходиться по своим отрядам князь Василий Александров-Мосальский подошёл к Юрлову и тихо спросил:

– Хощу спросити тя, Юргий, не возьми в обиду, видались мы ранее с тобою? Уж больно голос твой и стать мне знакомы. Да по лику из-за повязки твоей, не узнаю тя.

Юрлов внимательно посмотрел на Мосальского, дождался, когда всё оставили избу, огладил тёмно-русую бороду и расправил длинные усы. Молча снял чёрную повязку с головы, обнажив розово-багровый шрам и пустую глазницу.

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! Э-эх, борода твоя многогрешная! – произнёс Мосальский, вглядываясь в лик Юрлова и творя крестное знамение дрожавшей рукой…

* * *

На рассвете 23 сентября на берегах Угры раздались первые выстрелы, затем загрохотали пушки и закипел бой. Казаки переправились через Угру выше по течению и отвлекли на себя дворянскую конницу московского войска. Но когда на левый берег переправилась большая часть пешего повстанческого ополчения, оно было обстреляно из пушек с левобережных высот и понесло большие потери. Затем по пешцам ударили стрельцы. Ополченцы сошлись с ними в соступе и даже потеснили их. Но стрельцы перестроились и дружно выпалили по повстанцам. Ополчение побежало к берегу, оставляя убитых и раненых. Казаки после кровавой сабельной схватки также были отброшены к левому берегу и стали поспешно «перелезать» на правый. С трудом назад переправилось немногим больше половины повстанческого войска. На левом берегу Угры осталось около пяти тысяч убитых и раненых. На правом берегу Беззубцев и Юрлов заранее собрали около пятисот стрелков с пищалями и мушкетами. Те начали перестрелку со стрельцами через Угру. Немедля на берег выкатили семь орудий, из которых открыли огонь дробом по левому берегу. Тут уж московские стрельцы и дворянское ополчение понесли немалые потери, и отошли к высотам. Но приказ Шуйского московские воеводы исполнили – «воров» Болотникова отбили от Калуги и выбили за Угру. В том бою погиб воевода Александров-Мосальский.

В записях Разрядного приказа о тех событиях была сделана запись, де 23 сентября «был бой бояром и воеводам князю Ивану Ивановичу Шуйскому с товарыщи на усть Угры с воровскими людми. И воровских людей побили с тово бою от бояр. Пригонял к государю с сеунчом (посыльным) князь Михайло Петрович Борятинской. А от государя со здоровьем и золотыми прислан… стольник Василий Матвеевич Бутурлин»[9]. Награждение воевод «золотыми ефимками», свидетельствовало о том, что Болотников потерпел на Угре серьёзное поражение. Но победа далась московским воеводам немалой кровью. Князья Иван Шуйский и Трубецкой потеряли около полутора тысяч убитых и тяжело раненых дворян, детей боярских и стрельцов.

Однако, московские воеводы не были готовы к тому, что последует. Повстанческое войско Болотникова было отброшено, но восстание против Шуйского и бояр разрасталось. Гражданская война в России имела свою логику, и развивалась по своим законам. Воеводы, выиграв сражение, пошли к Калуге, чтобы дать отдых войскам. Но в Калуге уже с утра слышался отдалённый гул сражения. Калужане заволновались. В то самое время, когда Болотников потерпел поражение, посадское население города восстало против Шуйского. Московских воевод калужане «в Калугу не пустили, заворовались и Крест целовали вору».

* * *

Бои на Калужском направлении не давали московским воеводам возможности маневрировать войсками. Это позволило отрядам Пашкова переправиться через Оку и двинуться к столице. Отряд, подчинённый В.В. Кольцову-Мосальскому и Б.И. Нащокину и посланный Шуйским к Серпухову, не сумел остановить хорошо организованное и вооружённое повстанческое войско. Истома Пашков нанёс чувствительное поражение московским воеводам на реке Лопасне. До Москвы оставалось всего 40–35 вёрст. Но Шуйский выслал подкрепление, и князь Кольцов-Мосальский смог укрепиться на левом берегу реки Пахры. Войско Шуйского возглавил молодой, одарённый полководец князь Михаил Скопин-Шуйский, который смог отбросить повстанцев от Пахры к Лопасне. «А князю Михаилу был бой с воровскими людми на Похре… и воровских людей побили, и с тово бою… пригонял с сеунчом Василий Иванович Бутурлин», – свидетельствуют материалы Разрядного приказа[10]. Сентябрьское наступление повстанческих войск на Москву потерпело неудачу.

После поражения на Угре, Болотников пришёл в Алексин, где пополнил и реорганизовал войска. Следом он двинулся к восставшей Калуге. Отряд калужан также присоединился к Болотникову. Пашков после поражения на Пахре отступил в Каширу и двинулся в сторону Коломны. Здесь к нему в помощь пришло конное дворянское ополчение рязанцев под руководством воевод Прокопия Ляпунова и Григория Сунбулова. Осада Коломны – крупнейшей крепости на Оке была непродолжительной. В начале 20-х чисел октября Коломна открыла ворота повстанцам.

Василий Шуйский в спешке перебросил часть сил на Коломенское направление. Они соединились с войсками Скопина-Шуйского в Домодедовской волости. Повстанческое войско встретило московские полки 25 октября на Коломенской дороге в 50 верстах от Москвы у села Троицко-Лобаново. Здесь развернулось одно из самых кровопролитных сражений Гражданской войны. В ходе сражения московские войска были разбиты. На поле боя легло около 7 тысяч убитых и тяжелораненых. Остатки правительственных войск и воеводы бежали в панике к Москве и к Ярославлю. Около 9 тысяч служилых людей из войска Шуйского попали в плен. Они были биты кнутом, ограблены и распущены по домам.

Уже 28 октября Пашков и Ляпунов заняли село Коломенское в ближайшем Подмосковье. Через день к Коломенскому и к селу Котлы стали подходить отряды Болотникова. Оба повстанческих войска соединились. Их численность теперь достигала 30 тысяч воинов.

Однако Болотников по совету Беззубцева прикрыл тылы своего войска. Из Калуги он послал на запад – на Можайск и Волоколамск атамана Солому Казака с отрядом в несколько тысяч казаков и служилых людей. Истома Пашков и Прокопий Ляпунов также не теряли времени даром. Москва была совсем, совсем рядом! Скоро со стен Земляного города москвичи увидели людей Пашкова и Ляпунова. Их передовой отряд занял позицию в деревне Заборье поблизости от Серпуховских ворот Скородома.

Положение Василия Шуйского в Москве стало критическим. Но и повстанческим войскам не хватало достаточно сил, чтобы полностью окружить и осадить Москву. Взятие столицы зависело от решительности, таланта воевод и предводителей повстанческого войска.

* * *

В этих условиях поддержка церковной иерархии имела для Шуйского исключительное значение. Патриарх Гермоген полностью поддерживал нового царя. Повстанцев он предавал анафеме, обличал в своих проповедях, и в письмах своих убиенного царя, называл «вором» и «расстригой». А ведь святейший предстоятель Церкви ни разу не видел государя Димитрия! Духовенство всё более и более склонялось к прославлению нового святого – царевича Димитрия, ссылаясь на чудеса, происходившие у его гроба. Но, каким образом возможно было доказать, что бывший во гробе убиенный отрок с которым связывали чудесные исцеления, действительно являлся убиенным царевичем? Инокиня Марфа ни слова не произнесла, когда увидела открытые мощи, привезённые из Углича!

Большое впечатление на простой народ произвели торжественные похороны Бориса Годунова, его жены и сына. Прах их был поднят из могил в ограде Варсонофьева монастыря, уложен в новые гробы. Бояре и монахини на руках с молитвами пронесли их по улицам столицы до Сретенских ворот, ведущих в Суздаль. Царевна Ксения (инокиня Ольга) следовала за гробами со слезами на глазах.

Слуги, холопы и соглядатаи Шуйских распускали слухи, что «воры», осадившие Москву, намереваются истребить («потребить») всё население столицы. С их слов вожди мятежников призывали своих сподвижников: «Идем вси и приимем Москву и потребим живущих в ней и обладаем ею, и разделим домы вельмож и сильных, и благородные жены их и дщери приимем в жены собе!». Однако, по словам иностранца Исаака Массы, находившегося в те дни Москве, многие москвичи верили, что Димитрий жив, но, тем не менее, по настоянию властей «московиты во второй раз присягнули царю Василию в том, что будут стоять за него и сражаться за своих жён и детей, ибо хорошо знали, что мятежники…говорили, (что) они, все (москвичи) повинны в убиении Димитрия»[11]. И действительно, население столицы, насмотревшись на дворцовые перевороты и разворачивающееся кровопролитие, реально боялось ухудшения своего положения и грабежей.

Новоиспечённого царя всё ещё поддерживало население крупнейших городов и служилые люди Смоленска, Великого Новгорода, Ярославля, Нижнего Новгорода. Шуйский учинил перепись всем москвичам старше шестнадцати лет и не побоялся вооружить их. В их лице власть получила не менее десяти тысяч боеспособных воинов. Это было московское ополчение, готовое оборонять свой город от незнакомых и ментально чужих им южан. Вооружённые пищалями, саблями, рогатинами, бердышами, москвичи были расписаны по осадным местам, заставам и готовились вступить в схватку с осаждавшими. Ими руководили торговые верхи – «лучшие люди», стоявшие во главе посадских общин. Они боялись разгрома московского войска и неотвратимого, как следствие, грабежа, и уже потому готовы были помочь Шуйскому. Его не любили, но при угрозе захвата Москвы пришлыми южанами и казаками из двух зол выбирали меньшее.

Пожалуй, именно тогда впервые и сказался субэтнический[12], а потом и этнический фактор разгоравшейся Смуты. Как для дворян и детей боярских Рязанской и Елецкой земли, так и для донских, волжских, терских казаков, а тем более для русских южан – служилых людей Северщины и Черниговщины великороссы-москвичи являлись непонятными им, заносчивыми, экспансивными «москалями». И всё же суперэтническое[13] единство русских, сохраняемое в душе и в подсознании очень многих представителей простонародья, не иссякло полностью. Между повстанцами и москвичами начались переговоры. Московский посад выбрал из своей среды послов, которые явились в Коломенское 13 ноября.

* * *

В Коломенском на площади перед шатровым собором Вознесения Господня и на спуске к берегу реки собралось не менее трёх тысяч вооружённого люда. Тут и дворяне, и дети боярские, и боевые холопы, и стрельцы. Многие «верхи» – в сёдлах. Народ шумит, спорит. Люди собрались в круг близ стен собора. А в центре круга десятка полтора москвичей – посылов от Московского посада. Они стоят в длиннополых овчинных тулупах и шубах. Шапки сняты, крестятся на главу и Крест храма. Повстанцы и москвичи с любопытством рассматривают друг друга. Только во взглядах москвичей таятся опасливость и осторожность, а повстанцы смотрят на послов с некоторым вызовом и укором. Ляпунов и Сумбулов в кольчугах и накинутых поверх них короткополых овчинах негромко расспрашивают москвичей. Их окружают доспешные рязанцы. Правее их казаки с Беззубцевым и Юрловым. Левее, ближе к речному спуску – каширские, калужские и серпуховские служилые люди. Здесь же в окружении северских служилых людей Болотников. А почти у стен храма и на каменных крыльцах – Истома Пашков со своими епифанцами

– Или Шуйской – законный государь ести, что люди московския ему служити учали? – громко спрашивает Ляпунов.

– Законный, не законный, а татьбе и воровству не попущает, – отвечает седовласый бородатый московский купец.

– Яко прийдет законный государь Димитрий, ужо-т будеть вам – москалям, что верным воеводам и войску его противустоите! – с укором глаголет Беззубцев.

– Что ж по сю пору не явил ся зде средь воинства вашего? – спрашивает один из посадских в добротном овчинном тулупе.

– Бережёт ся государь наш Димитрий от ворогов тайных своих. Заговора остерегается! – громко и с вызовом отвечают ему донские атаманы.

– Отчего ж не показал ся еси, как прошлый год? Какого ж рожна беречися, коли Москва и стол царский – вот оне?! – пытают и вызнают москвичи, с хитрицой поглядывая на повстанцев.

Выйдя вперёд из среды окружавших его северцев, Болотников убедительно для всех восклицает:

– Сам аз не единожды видал и собеседовал с государем Димитрием во граде ляшском – в Самборе! Доподлинный государь наш есть Димитрий. Толико в монашеской сряде, и в латынском монастыре скрывает ся!

– Нет, тот должно быть другой! Государю Димитрию бысть убиту от Шуйских! Сами зрели убиенных – царя и Федьку Басманова – слугу его верного на Лобном месте, – отвечают ему московские посадские люди.

– Хто ж тогда у Самборе ся сокрывает? Сей с кем яз беседовал, добре про все московские дела ведает, многих вятших государевых мужей знает и на оных посылы деет, – с жаром доказывает Болотников.

– Слух есть то – не государь, а беглый дворянин московской Мишка Молчанов. Похож, стервец на государя Димитрия статью и голосом, но не ликом, хоть и бородавка у оного у носа. Но на Москве у государя ещё три двойника были! – отвечает седовласый московский купец.

– И кто ж таковы? – с интересом вопрошают Истома Пашков и его сподвижники.

– То сын боярский Барковский Ивашка и племянник князя Мосальского Стёпка. Толико бородавки аль бо родинки у переносья под десным оком не было у сих. Вот и бают, что убит был Ивашка Барковский. Но Ивашка тот жив и давно на Дон утёк, – поясняет седовласый купец.

А хто ж третий? – с интересом и хитрецой в глазах задаёт вопрос Беззубцев. При этих словах путивльского воеводы Юрлов поправил повязку на лице и отступил в задние ряды воинов.

– А третий – отвечает дородный посадский, – он – самый ближний к государю и ликом с ним схожий, и с бородавкой у переносья… То – расстрига Юшка Отрепьев! Сам оного не единожды лицезрел, – отвечает купец.

– И где ж он ныне? – спрашивает Болотников.

– А Господь его знает! – разводя руками, отвечает купчина. – Может и убит, а может где на Дону, аль на Тереку сокрывает ся.

Среди сотен воинов, окружающих послов вспыхивают сомнения, пересуды, споры. Московское посольство, казалось, ни с чем отправляется домой.

* * *

Восставшие и население южных городов верили в то, что Димитрий жив. Но молодой царь всё не появлялся в пределах России. Не имея возможности опровергнуть факт гибели царя Димитрия, восставшие толковали, что «де на Москве убит Росстрига Гришка Отрепьев, а истинный царь скоро явится народу». После неудачных переговоров в Коломенском с выборными от московского посада вожди повстанцев осознали, что отсутствие Димитрия может погубить всё дело. Болотников неоднократно писал в Путивль, требуя ускорить «возвращение» царя из Польши. Начиная с июня, путивльский воевода Григорий Шаховской многократно заявлял, что Димитрий идёт к Путивлю с большим войском. Но к осени его словам перестали верить. Тогда под давлением посадской общины Шаховской принял решение, отвечавшее ожиданиям народа. Он отправил гонцов на Дон к самозванному «царевичу Петру Фёдоровичу».

История «царевича Петра» корнями своими связана была с событиями 1605 года. Весной того года донские и волжские казаки приняли участие в важных событиях. Они захватили воевод, поставленных Годуновым в Царицыне, и привезли их в лагерь царевича Димитрия под Орлом, а затем вместе с царевичем выступили на Москву. Среди казаков был и ранее беглый холоп, а отныне казачий «товарищ» (служка) Илейка Коровин. Он стал лазутчиком казачьего отряда, вставшего на сторону царевича Димитрия. Летом 1605 года Димитрий вступил в Москву. Илейка оказался в столице вместе с отрядами казаков. Затем, когда воевода Иван Хворостинин был послан в поход уже молодым царём против астраханских воевод, оставшихся верными династии Годуновых. Илейка покинул столицу вместе с ним в Петров день (12 июля).

Хворостинин прибыл в Астрахань в конце лета 1605 года, а затем направил казачий отряд на Терек. Илейка попал в этот отряд и вместе с терскими казаками зимовал на Тереке. Деньги, полученные на царской службе, быстро разошлись, и с наступлением весны казаки стали думать о том, где вновь раздобыть деньги и пропитание. Войсковой круг стал обсуждать план похода на Каспийское море, «чтоб итти на Курь-реку, на море, громить турских людей на судех; а будет, де, и там добычи не будет, и им, де, было казаком к Кизылбашскому Шах-Аббасу служить». В случае удачи казаки намеревались вернуться на Терек или уйти в Персию.

Вскоре атаман Фёдор Бодырин собрал круг, на котором собрались 300 казаков, и предложил идти в поход на Волгу. Это предложение казалось более заманчивым, чем задуманный каспийский поход. И «стали де те казаки триста человек, опроче всего войска, тайно приговаривати, чтоб итить на Волгу, громить судов торговых». Т. е. целью похода являлся грабёж купеческих караванов. Но на Волге стояли многочисленные крепости с судовыми ратями. Ввязываться в войну с ними казаки опасались. Поэтому они решили объявить, что среди них находится «царевич Пётр», который намерен идти в Москву на службу к дяде, «царю Дмитрию».

Донские, запорожские и волжские казаки помогли царевичу Димитрию занять Москву. Они были не прочь остаться в столице, где им платили немалые деньги за службу и несение караулов в Кремле. Но, по настоянию московских бояр, казаков выпроводили из столицы и отправили в их станицы на Дон, в Запорожскую Сечь. Ветераны московского похода Димитрия не хотели мириться с таким положением. Многие стремились уподобиться атаману Кореле, ставшему царским придворным. В Терском войске роптали: «Государь, де, нас хотел пожаловати, да лихие, де, бояре… да не дадут жалованья». Казаки понимали, что бояре не потерпят их возвращения «за жалованьем» в Москву. Воеводы же приволжских крепостей не позволят им грабить торговые суда на Волге. Наличие царского родственника в войске спасало дело.

Потому казаки всё ж решились выдвинуть из своей среды самозванца, чтобы оправдать затеянный разбой. Кандидатами в царевичи стали сын астраханского стрельца Митька да Илейка Коровин. Оба служили у казаков в «молодых товарищах», исполняли всякую черную работу в казацких куренях. Из двух претендентов только Илейка бывал в Москве. Это и решило дело в его пользу. Да и что было терять Илейке? Он и на Тереке, и на Волге – бывший боярский холоп, «гулящий человек», а ныне вольный казак. В ту эпоху – удел простого казака.

Затею атамана Фёдора Бодырина поддержал атаман Гаврила Пан. Их отряды соединились на реке Быстрой. Время было смутное, и Терский воевода Петр Головин не посмел силой подавить зревший мятеж. Воевода послал «царевичу» приглашение прибыть в Терский городок, но казаки «отклонили такую честь». Тогда Головин смиренно просил казаков не покидать Терек, а оставить хотя бы половину бойцов «для приходу воинских людей (крымских татар или персов)». Но казаки не послушали воеводу и ушли войском к Астрахани. Астраханский воевода Иван Хворостинин отказался «для грабежу» пустить в город «царевича» и не дал повстанцам поживиться в городе. Но он не решился предпринять против них военные действия, тем более что многие астраханские казаки присоединились к Терскому войску.

Казаки без боя заняли четыре небольших городка на Волге. Если бы они при этом казнили воевод, Разряд непременно сообщил имена погибших. Однако, дело обошлось без кровопролития. Силы повстанческого Терского войска удвоились за счёт примкнувших к ним добровольцев и беглых холопов и достигли 4 тысяч человек. Казаки повсеместно заявляли, что везут в Москву «племянника Дмитрия». Это позволило им пройти до Царицына и Самары. От Казани навстречу терцам двигалась судовая рать боярина Федора Шереметева. У воеводы было достаточно сил, чтобы заставить мятежных казаков повернуть вспять.

Но в начале апреля на пути к Самаре до «Петра» и терцев дошло известие, что к ним идут царские послы – Григорий Отрепьев, Юрий Беззубцев и дьяк Третьяк Юрлов-Плещеев с грамотой от царя Димитрия. Казаки неожиданно для себя получили приказ «итти к Москве наспех». Фёдор Бодырин, Гаврила Пан и «царевич» быстро смекнули, что наличие царских послов в Терском войске изменит ситуацию. Государь, очевидно, готов был признать «Петра» своим племянником, чтобы использовать его войско для расправы с заговорщиками. Но заговорщики явно опередили…

Что случилось с посольством на пути к Самаре – где-то в середине апреля в верховьях реки Медведицы осталось тайной. Ясно одно – раненый Третьяк Юрлов с несколькими своими соратниками настиг терских казаков под Самарой. Он сохранил царскую грамоту, огласил и отдал её терским казакам. Ещё в первой половине 1606 года отношения между самозванцем Петром и молодым царём Димитрием оставались не до конца определёнными. Однако, его войско двигалось вверх по Волге и явно направлялось к Москве – на помощь Димитрию. Тут Юрлов помог терцам благополучно разойтись с судовой ратью Шереметева в районе Казани и добраться до Свияжска, так как к маю терцы продвинулись западнее Свияжска и были на пути к Васильсурску. Т. е. «царевич Пётр» и Бодырин уже прошли с войском две трети пути от Астрахани до Москвы. Видимо, немалую роль в этом походе играл Третьяк Юрлов. Однако за Свияжском атаманы узнали о гибели царя Димитрия. Терское войско оказалось в западне. Впереди была Москва, где взяли власть заговорщики, позади – воевода Шереметев. Узнав о перевороте 17 мая в Москве, «царевич» повернул войско назад. Тогда казаки решили вновь воспользоваться услугами Юрлова-Плещеева. Как свидетельствует «Карамзинский Хронограф», казаки «поворотилися с тем вором с Петрушкою на низ (в низовья Волги), и, проехав Свияжской (крепостью), под горами стали». Юрлов явился в Казань и уверил тамошних воевод, что Терское войско готово выдать им самозванца «Петрушку» и принести присягу царю Василию. Усыпив бдительность казанских воевод, казаки ночью быстро прошли на стругах мимо Казани и ушли к Самаре. Теперь им представилась возможность приступить к захвату добычи и разбою. Полилась кровь. Казаки стали «побивать насмерть» встречных служилых людей и купцов. Спустившись до устья Камышенки, они преодолели Переволоку, и укрылись в донских станицах. Там «Пётр» провел несколько месяцев.

Неспокойно было на Тихом Дону. Но царь Василий искал способ «замирить» вольницу. По его приказу сын боярский Молвянинов 13 июля 1606 года повез на Дон 1000 рублей денежного жалованья, 1000 фунтов пороха и 1000 фунтов свинца. Меры Шуйского достигли определённой цели. Часть донских казаков осталась в своих зимовьях, и не участвовала в походе на Москву.

Было явно и то, что «Пётр» и терские атаманы не знали, кому верить и не принимали всерьёз известия о том, что царь Димитрий жив. Потому на Дону в течение полугода «царевич» отказывался присоединиться к отрядам донских казаков, которые один за другим оправлялись с Дона в Путивль. Именно тогда Юрий Беззубцев привёл к Болотникову с Дона около тысячи казаков и бывших боевых холопов. Неотступно при Беззубцеве был и Третьяк Юрлов, вероятно уполномоченный «царевичем Петром» и терскими атаманами разведать обстановку на Северщине. Некоторое время «Пётр» с терскими казаками держался в Монастырёвском городке под Азовом, а затем на стругах пошёл на Северский Донец. Скорее всего, он и терские атаманы получили весть от Юрлова о том, что повстанческие войска дерутся уже под Москвой. Двигаясь вверх по Донцу, казаки подошли к крепости Царёв-Борисов. Воеводы Сабуров и Приимков-Ростовский отказались сдать крепость «царевичу». Но в крепости началось восстание и ворота казакам были открыты. Оба воеводы были схвачены и подверглись жестокой казни.

На Северском Донце в октябре Бодырин и «Пётр» повстречали гонца с грамотой «от князя Григория Шаховского да от путивлцов ото всех». Шаховской и путивличи настойчиво просили «царевича» «идти наспех в Путимль, а царь Дмитрий жив, и идет со многими людми в Путимль».

* * *

В Москве знали, что «воры» во главе с атаманом Соломой Казаком подняли мятеж и захватили Боровск, Верею, Борисов, Можайск, Волоколамск, Иосифо-Волоколамский монастырь, Вязьму, Дорогобуж. В Вязьме и Можайске подвизался Федька Берсень – сподвижник атамана Соломы. Падение Вязьмы, Можайска и Волоколамска отрезало Москву от западных уездов. Повстанцы активно действовали на дороге, связывавшей столицу с Тверью и Новгородом. Служилые люди Твери восстали против царя Василия Шуйского так же, как служилые люди Рязани, Вязьмы, Можайска. Касимовский хан Ураз-Мухаммед установил тесные связи с повстанцами.

Однако, Смоленск оставался верен Шуйскому. Здесь местные дворяне и дети боярские, стали собирать силы для помощи осаждённой Москве. Смоляне известили Москву о сборе войска. Выступил против повстанцев и Иосифо-Волоколамский монастырь, куда игумен и старцы заманили нескольких предводителей повстанцев вот главе с Соломой Казаком, и, «обманом перепоя», перебили их всех. Монастырь был взят в осаду повстанцами, но взять мощную монастырскую крепость им было «не по зубам». Тем временем, Шуйский поспешил направить навстречу смоленскому ополчению отряд князя Мезецкого и окольничего Крюка-Колычева. Московские воеводы сняли осаду с монастыря и выбили повстанцев из Волоколамска. Затем повстанцы оставили Вязьму и Дорогобуж. Дворяне из Смоленска, Серпейска, Дорогобужа выступили к Можайску и 15 ноября осадили город, занятый повстанцами. Вскоре туда же подошёл и воевода Крюк-Колычев. Оборона Можайска продолжалась около недели. Его обороняли донские казаки во главе с атаманом Иваном Горемыкиным и местные дети боярские во главе с Фёдором Жихаревым. Только благодаря тому, что донской атаман перешёл на сторону Шуйского, город оказался в руках московских воевод. Затем Шуйскому целовала Крест и Коломна. Угроза полной блокады Москвы была снята.

* * *

Казачье войско «царевича Петра» пришло в Путивль по реке Сейму на своих стругах приблизительно в первой половине ноября 1606 года. Здесь к волжским и терским казакам присоединились донцы. Но приход «царевича» в Путивль был отмечен кровавым злодеянием. Старец Дионисий – игумен Молчинского Богородицкого монастыря в Путивле «видя в мире смуту и прелесть вора Петрушку, не боясь смерти, обличал. И вор Петрушка велел того игумена за то убить… И на тое монастырскую вотчину царя Василья жалованные грамоты, взяв у него, изодрал… и как вор Петрушка был в Путивле, и игуменья Деонисья скинул з башни и убил до смерти…»[14].

Порубы и тюрьмы Путивля были переполнены. В самом начале восстания под стражу были взяты местные воеводы князь Ростовский с товарищами. Когда Болотников выступил в поход на Москву, он не стал трогать бывших воевод. За полгода в Путивль навезли многих пленных бояр, стольников, знатных дворян – сторонников Шуйского, захваченных в разных городах. По традиции знать имела право на то, чтобы её судил сам царь. Вожди повстанцев, стремясь показать уважение к закону, отправляя пленных воевод на царский суд в Путивль. Былые сподвижники царя Димитрия опасались вызвать его гнев. Многие помнили, что царевич Димитрий нередко жаловал захваченных воевод, а казнил лишь немногих. Когда же в Путивль во главе казаков явился «царевич Пётр», воеводы и дворяне, сидевшие в тюрьмах, подверглись едва ли не поголовному истреблению. С этого времени казни дворян и бояр приобрели несравненно более широкий размах, чем это было при Болотникове и Пашкове.

* * *

Более чем двухнедельная передышка помогла властям преодолеть замешательство и панику. Самые уязвимые места оборонительной системы столицы были укреплены. Поскольку повстанцы расположились в Заборье близ Серпуховских ворот и построили свой укреплённый стан – «гуляй-город», то и воеводы Шуйского сосредоточили там же значительные силы. Большой отряд, в котором были ополченцы, стрельцы, и дворяне «засел в обозе» (защитники соорудили свой укреплённый лагерь) за стенами перед теми же городскими воротами.

Но в ночь с 15 на 16 ноября произошло, казалось, непредвиденное. Под покровом непогоды и темноты к Калужской воротной башне подрысили около 500 верхоконных рязанцев – дворян и детей боярских во главе с Ляпуновым и Сумбуловым. Некоторое время между стражей ворот и рязанцами шли переговоры. Затем стража раскрыла ворота и пропустила рязанцев в город. Ляпунов привёл часть своих сторонников к Шуйскому с повинной. Рязанцы оставили повстанческий лагерь, ибо их интересы разошлись с интересами служилых людей и казаков Болотникова. В том и явлен феномен Гражданской войны. Ибо здесь, казалось бы, явное предательство зачастую таковым и не являлось в силу порой неосмысленного суперэтнического единства, в силу подлинного или показного раскаяния, вызванного участием в войне на той или иной стороне. Нельзя не учитывать в этой ситуации и социальных мотивов, хотя и в войске Болотникова – Пашкова оставалось ещё немало дворян и детей боярских. Посольство москвичей, побывавшее в Коломенском в ходе переговоров, породило великие сомнения у рязанских служилых людей и стрельцов из отряда Ляпунова и Сумбулова. Многие из них действительно усомнились в том, что законный царь Димитрий спасся в ходе переворота 17 мая! Какой тогда был им смысл оставаться в лагере повстанцев? Так или иначе, но замыслы вождей повстанческого войска были спутаны.

Утром 16 ноября в Воскресенье во время литургии на московских звонницах вдруг ударили в набат. Вооружённые москвичи бросились к своим заставам. Часть их стала стекаться к Кремлю. Затем ударили пушки. Начался приступ. В тот же день утром Пашков и Болотников попытались пробиться к Серпуховским воротам. Казаки смогли смять сторожевое охранение «гуляй-города» у ворот, но, попав под огонь пушек и пищалей, откатились назад.

* * *

Лёгким снежным покровом припорошило окоченевшую от первых морозцев землю. Инеем убрало леса и перелески. Солнце чуть пробивалось сквозь морозную дымку. На следующий день, 17 ноября, за час до полудня в стылом прозрачном воздухе раздались первые орудийные залпы и разбудили дремлющие в снежной дымке окрестности южнее и восточнее Москвы. Построились, двинулись, зарысили колонны верхоконных и пеших хорошо вооружённых, бряцавших доспехами людей. Призывы и приказы воевод, ругань, а порой острое слово и смех, ржание лошадей, топот копыт будили аэру. Воинские отряды сопровождали сотни возов, десятки пушек и пищалей, поставленных на лафеты, скрипевшие и стучавшие колёсами. И весь этот гомон и шум, сопровождаемые учащаемся громом орудий, огласили ближайшее Подмосковье. А тихая Москва, казалось, настороженно и тонко дремала под первым снежным покровом. Но и здесь на перекрёстках улиц и у торговых рядов люди собирались в небольшие группы и негромко, с тревогой обсуждали то, что творится у стен столицы. К заставам, стенам и башням вновь спешно стекались защитники города.

Болотников и Пашков вновь вывели свои отряды из Коломенского. Встречь им вышла почти вся рать Шуйского. Противники сошлись севернее Коломенского у правого берега Москвы-реки. Ударили орудия, их сменили дружные ружейные залпы. Тем временем один из отрядов повстанческого войска перешёл Москву-реку по льду близ Симоновской слободы. Симонов монастырь с его пушками и стрелецкой стражей был на стороне Шуйского. Когда повстанцы попытались прорваться вдоль Москвы-реки к Яузским воротам, со стен монастыря ударила артиллерия и накрыла повстанцев ядрами и дробом. Те откатились назад, потеряв около ста человек убитыми и ранеными. Между тем полки Шуйского потеснили повстанцев на правом берегу реки. Повстанцы отступили в Коломенское и приготовились к обороне.

* * *

26 ноября Истома Пашков попытался прорваться в Москву вдоль Яузы со стороны Рогожской слободы и деревни Карачарово. Впереди повстанческого войска шёл отряд Кохановского числом более 200 человек. Если бы этому отряду удалось переправиться через Яузу, повстанческое войско перерезало бы дорогу на Ярославль и заняло большое и богатое Красное село.

Но тут к Карачарову подступили московские воеводы, которые прекрасно понимали, чего хотят добиться Пашков и его сподвижники. Они заняли левобережье Яузы и препятствовали повстанцам переправиться через реку. Жестокий бой развернулся в самой деревне на подступах к слободе. Сначала в бой пошло огнестрельное оружие и здесь важную роль играли стрельцы и пищальники. Но затем, когда повстанцы устремились к переправе, бой стал рукопашным. Скопин-Шуйский вовремя сделал вылазку и занял правый берег Яузы, предупредив прорыв повстанцев на правобережье. Московские воеводы получили подкрепление и потеснили людей Пашкова. Но те неоднократно отбрасывали московских воевод и переходили в рукопашную схватку. Сражение продолжалось до вечера и с наступлением темноты прекратилось. Отряды Пашкова отступили, сохранив боеспособность. После ожесточённого сражения в плену у воевод Шуйского оказалось лишь немногом менее 100 израненных бойцов противника.

На следующий день главные силы московского войска во главе с Мстиславским и Воротынским вышли к Коломенскому и построилось в боевые порядки. Навстречу им из Коломенского двинулись отряды Болотникова. Схватка было началась, но поскольку быстро стемнело, противники оставили поле боя.

* * *

Решительное сражение под Москвой развернулось 30 ноября. На день раньше к Шуйскому на помощь подошли отряды из Можайска, и он бросил значительные силы на Коломенское. Одновременно его войска подступили к укреплённому табору в Заборье и взяли его в клещи. Начались жестокие бои за «гуляй-городок» у Серпуховских ворот. Воеводы Шуйского стянули туда все лучшие и боеспособные войска. Но и казаки уже давно соорудили укрепления из сцепленных саней, возов, брёвен и кольев. Центр противостояния в сражении за Москву переместился к Заборью. Люди противостоящих сторон были предельно напряжены. Казалось, что в морозном, зимнем, белёсом небе и в воздухе висит что-то гнетущее, тяжёлое, то, что должно было скатиться с невидимой небесной высоты в ту или в другую сторону и раздавить то или иное войско. Началось решающее противостояние. Это особенно хорошо чувствовали в повстанческом лагере.

Ранним утром 2 декабря Болотников послал Истому Пашкова с его отрядами на помощь Заборью. Сам же остался отбиваться от московских воевод в Коломенском.

Пашков с отрядом более 400 сподвижников из Епифани обошёл «гуляй-городок» правее версты на две и сделал вид, что хочет нанести удар «в спину» или «в плечо» московского войска. Московские воеводы приготовились было отражать напуск конницы Пашкова, но тот дал знать, что прекращает боевые действия и переходит на сторону Шуйского. Мстиславский, Воротынский и Скопин-Шуйский вздохнули с облегчением и перекрестились. Ещё бы – один из виднейших и противников Шуйского прекращал борьбу!

В составе отряда Пашкова, перешедшего на сторону противника, были и дворяне, и дети боярские, и городовые казаки, и стрельцы из Епифани и её округи. Остальные повстанцы из отряда Истомы, численностью до двух тысяч человек, решили продолжать сопротивление. Они частично откатились к Коломенскому, частично были рассеяны и взяты в плен. Кто-то прорвался к Заборью.

Что руководило Пашковым? Истома был один из самых последовательных предводителей повстанцев? Несомненно, причиной его перехода на сторону Шуйского стали доводы московского посольства в Коломенском, касавшиеся подлинности спасенного царя Димитрия. Но, вероятно, переход Пашкова под знамёна Шуйского вызван и серьёзными разногласиями с Болотниковым, а также и соперничеством с ним. Это был очередной феномен Смуты.

* * *

Московские воеводы громили войска Болотникова, окружив их в Коломенском. А казачьи атаманы в Заборье собрались на совет. Первым взял слово Беззубцев:

– Браты-атаманы, еж ли у веси сей не сдюжим, то не видать нам Москвы, как своих ушей. Молвите казакам, штоб насмерть стояли за государя нашего Димитрия.

Беззубцев замолчал и внимательным взглядом обвёл молчавших атаманов.

Тут Юрлов, сняв шапку, шитую из волчьего меха, и утерев чело, негромко произнёс:

– Верно молвишь, Юрги, толико внемли моему совету. Выведи часть верхоконных казаков из гуляй-городка. Пусть бой ведут с пищалей да мушкетов, но с коней не сходят. Оные на собя часть ворога отвлекут и с плеча гуляй-городку помочь подадут. Глядишь, воеводы Шуйского разом на наш казачий табор не навалятся.

– Тако и сделаю, – отвечал Беззубцев, кивая.

Остальные атаманы также согласно закивали головами. Ещё за час до боя, Беззубцев вывел часть казаков из гуляй-городка. Воеводой в укреплённом таборе он оставил своего сына Дмитрия и половину казачьего войска. Рядом с Беззубцевым неотлучно верхом был и Юрлов.

* * *

Три дня в самом начале декабря громыхала канонада близ южных окраин Москвы у Скородома. Тяжёлые пушки били зажигательными снарядами по укреплённому казачьему стану в Заборье. Казаки ж упорно сопротивлялись, порой, удачно отстреливаясь, из затинных пищалей. Огонь зажигательных снарядов, который схватывал укрепления и избы, тушили водой из колодцев. Благо воды хватало. Огненные ядра часто забрасывали и тушили сырыми яловичными шкурами. Тем временем с запада Заборье осадили отряды смоленского ополчения. Смоляне разбили свой стан близ Новодевичьего монастыря у впадения реки Сетуни в Москву. Следом князья Михаил Шуйский и Михаил Скопин во главе своих отрядов заняли Данилов монастырь и блокировали Заборье с востока.

Ещё на пути к столице к смоленскому ополчению присоединились дворяне и дети боярские из Белой, Вязьмы и Дорогобужа. Но общая численность отряда не превышала полторы тысячи копий и сабель. Их встретил соединённый отряд князей Михаила Шуйского и Михаила Скопина, который был в три раза больше. Однако, главный удар московские воеводы решили нанести с запада. Князья Иван Шуйский, Иван Голицын и воевода Михаил Шеин собрали ударный сторожевой отряд – «эртаул», который возглавил известный смоленский дворянин Воин Дивов. С ним во главе сотен «в дело» были посланы дворянские головы: «Матфей Романов сын Уваров, да Дмитрей Полуехтов, да Павел Головачёв». Вероятно, «в эртауле» насчитывалось от 600 до 800 самых боеспособных воинов.

Трёхдневная осада и бомбардировка Заборья подорвали силы и единство казацкого войска. В полдень, когда ещё били московские пушки, смоленский «эртаул» неожиданно пошёл на приступ. В казачьем стане тогда тушили пожары. Увидев, что к Заборью направляются значительные силы конных, хорошо, вооружённых, доспешных дворян, Юрий Беззубцев вывел в поле и тронул в помощь казачьему стану отряд в пятьсот сабель. Но тут наперерез ему из Даниловского монастыря выдвинулся конный полк, ведомый князем Михаилом Шуйским. Прежде, чем казачья лава сошлась с сотнями дворянского ополчения в сабельной сече, дворяне и дети боярские дружно выпалили по казакам. Под роем пуль дворянского ополчения казачьи кони вставали на дыбы, заваливались на бок, переворачивались через голову, калеча казаков. Третья часть казаков была убита или ранена этим залпом. Напор казачьей конницы ослабел. Казаки ударили по одетой в тегиляи, доспехи и брони дворянской коннице уже на излете. Этот удар только слегка ошеломил дворян и детей боярских. А следом началась кровавая сеча, в которой с каждой минутой дворяне всё заметнее крошили и били казаков…

В жуткой свалке под свист пуль, скепанье сабель, удары шестопёров, цоканье клевцов, ржание лошадей и крики сражённых Юрлов, упираясь в стремена, кричал Беззубцеву:

– Юрги! Уводи казаков Серпуховской дорогой!

Беззубцев, слыша сквозь гул схватки голос соратника, громогласно отвечал:

– Не можно! Казаки у Заборья гибнуть! Там-от и сынок мой – Дмитрий!

– Не дури, Беззубцев, уводи казаков! Ни-то сами сгинем и всё дело загубим! Болотников уж-от побежал из Коломенского! – орал в ответ ему Юрлов, осаживая коня.

Беззубцев, понимая бесполезность продолжающейся схватки, скрипнул зубами, выругался матерно и кивнул головой. Вслед за тем он велел трубить в рожок и дал сигнал к отступлению. Казаки, оставив сабли и шестопёры, повернули коней и дали им шпоры. Многие стали быстро отрываться от наседавшего противника и, разворачиваясь в седлах, отстреливались из пистолей и пищалей-ручниц. Кто-то, уходя от погони, успевал пустить меткую стрелу в сторону противника, кто-то помогал раненому товарищу удержаться в седле. Тяжёлая доспешная конница дворянского ополчения не стремилась преследовать казаков. Да и князь Михаил Скопин не велел догонять врага. Своё дело он сделал – казаки не смогли прорваться к Заборью и снять осаду «гуляй-городка». Теперь своё слово должны были сказать смоленские дворяне. А Беззубцев и Юрлов, потеряв около трети людей из своего отряда, отступили от Москвы по Серпуховской дороге. Болотников отбивался в Коломенском три дня с 3 по 5 декабря. Затем он прорвал окружение и в тот же день отступил на юго-запад.

А тем временем в Заборье стало горячо. Разметав и разрубив секирами лёгкий забор из высоких кольев и раздвинув возы дворяне и дети боярские смоленского эртаула ворвались в горящий гуляй-городок. Около тысячи казаков бросились им навстречу, и в проломе завязалась кровавая сеча. Но большинство казаков всё же не приняло участие в схватке. Почти 4 тысяч защитников гуляй-города или тушили пожар, или оказались в замешательстве. Они не взялись за оружие, не смотря на призывы Дмитрия Беззубцева и атамана Аничкина «дать бой супротивникам». На помощь смолянам вскоре подоспели воины из Данилова монастыря, ведомые Скопиным. Этих было более тысячи человек. Воины эртаула смяли защитников и ворвались в гуляй-городок. Правда, московские воеводы не успели вовремя стянуть кольцо и полностью блокировать гуляй-город. У юго-восточных ворот, произошла новая скоротечная схватка. Здесь собралось более полутора тысяч верхоконных казаков, которые ринулись вон из Заборья. Дворяне и дети боярские успели несколько раз выпалить по тем, кто рискнул прорваться и избежать плена. В этой схватке полегло ещё до восьмисот казаков. Между тем, казаки, оставшиеся в Заборье, связали Беззубцева, Аничкина и двух их соратников, а затем сложили оружие и «сдалися за крестоцелованием». Они «государю били челом и Крест целовали на том, что ему государю служить будут». Их полностью разоружили и отправили в Москву.

В последние три дня боёв повстанческое войско потеряло более 2-х тысяч бойцов. Большинство из них погибло в Заборье или близ него. Более 5 тысяч повстанцев или сдались, или добровольно перешли на сторону противника. Обескровленный отряд Беззубцева откатился на юг. Болотников отступил сначала к Серпухову, затем к Алексину, а следом ушёл в Калугу. Он привёл туда около 10 тысяч копий и сабель. Многие из его людей имели огнестрельное оружие. В его отряде осталось и несколько пушек, поставленных на лафеты с колёсами. Беззубцев же привёл к Туле до 2 тысяч конных казаков и боевых холопов с пищалями и ружьями.

* * *

Гражданская война всё более набирала силу. Как кузнец раздувает меха, как горнило набирает жар, так разгоралась и Смута, сжигая и испепеляя в своей топке сотни и тысячи человеческих жизней, увеча в сражениях, в пытках и казнях, коверкая судьбы десятков тысяч людей.

Времена «рыцарского отношения» к раненым и пленным, когда благородно прощали большинство «ошибавшихся», из числа сложивших оружие воинов противника, и затем распускали их по домам, как это было зимой 1604 – весной 1605 года, ушли в небытие, хотя и остались в памяти народа. Правда, уже весной 1605-го в лагере под Кромами казаки ногайками и плетьми разогнали остатки войска царя Бориса Годунова. Нечто повторилось и 26 октября 1606 года после боя под Троице-Лыковым. Тогда служилые люди Истомы Пашкова разогнали ногайками, избили и ограбили несколько тысяч таких же служилых людей, детей боярских и дворян из войска Шуйского.

Однако, уже после ожесточённого сражения на Угре, повстанцы начали применять устрашающие меры к представителям противостоящего лагеря. Так князь Борятинский, после года пребывания без следствия и суда в тюрьме у восставших, свидетельствовал судьям Разрядного приказа, что: «Как колужане заворовали, царю Василью изменили и пришол в Колугу Ивашка Болотников и отца ево велел, повеся за ноги, рострелять ис пищалей…». Страшная казнь князя Барятинского-старшего воскресила жуткие картины кровавых карательных акций в Комарической волости конца зимы 1605 года. Тогда князь Мстиславский направил на подавление восставшей Комаричей служилых кадомских и касимовских татар. «Воровская» волость была подвергнута жестокому разорению. Население бежало в окрестные леса. Всех попавшихся мужчин без разбору и следствия татары вешали за ноги, жгли и расстреливали из луков. Женщин и детей топили в проруби. Крестьян, оставшихся в живых в той бойне, татары полонили и потом продавали в холопство. Но тогда в 1605 году карателями были «нехристи» – служилые кадомские татары. А теперь-то, в 1606 году, такое непотребство стали творить православные, русские. И это явно был далеко не единственный случай.

Царские воеводы отвечали на это ещё более кровавыми мерами. После разгрома повстанческого войска под Москвой в укреплённом лагере у села Заборья войска Шуйского захватили около 700 пленных – казаков и боевых холопов. Эти пленники недолго томились в московских темницах. Тех «воров, которые поиманы на бою, (Василий Шуйский) повеле посадить в воду». Каждую ночь их выводили сотнями, ставили в ряд и убивали ударом дубины по голове. Трупы тех убиенных и раненых, потерявших сознание людей, спускали под лёд в реку Яузу. Один из предводителей заборского войска – атаман Аничкин был посажен на кол. Тысячи «воров» были брошены в тюрьмы в разных городах.

Казаков, что сдались в Заборье на милость победителя, распределили на постой в Москве. Шуйский же «повеле им давати кормы и не веле их ничем тронути». Вскоре все они были повёрстаны на государеву службу.

* * *

Казни, совершавшиеся ежедневно и на центральной площади в Путивле, живо напомнили опричнину. Таковыми были пытки и казни «лихих изменников-бояр» в 1570 году на Поганой луже в Москве… Совершенно также казнил и мучил дворян и бояр в Путивле мнимый внук царя Иоанна Грозного. Князей и дворян, как повествует летописец, «Петрушка» «повеле посекати, по суставом резати, а иным руки и ноги нахрест сечь, а иных варом обливати и з города метати»[15].

Подобным образом описаны расправы казаков в разрядных книгах. «В Путимль привели казаки инова вора Петрушку…и тот вор Петрушка боярина князь Василья Кардануковича, и воевод, и дворян, которых приводили…всех побили до смерти разными казнями, иных метал з башен, и сажал по колью и по суставам резал», – значится в разрядах. Судя по именам, упомянутым в источниках, в Путивле погибло несколько десятков знатных дворян и бояр. В их числе были: боярин-князь Черкасский, царский ясельничий Воейков, знатные князья-воеводы Ростовский, Приимков-Ростовский, Коркодинов, оба Бутурлиных, Измайлов, Плещеев, Пушкин, Ловчиков, Юшков, Бартенев, Языков и др.

Повстанческий лагерь «царевича Петра» разительно отличался от лагеря царевича Димитрия в Путивле. Чем это было вызвано? Несомненно, что казни эти начались не сразу, а только на исходе ноября и в декабре 1606 года. К тому времени вести из Москвы о казнях казаков, захваченных в плен в ходе сражения за столицу, докатились до Путивля. Это вызвало ответную реакцию у терских казаков и их атаманов.

Отечественный историк Р. Г. Скрынников считает, что в ходе Гражданской войны террор нарастал постепенно, что среди простого народа усиливались антикрепостнические настроения. Социальное противостояние и классовые противоречия брали своё. «Власть вольных казаков была несовместима с господством дворян», – писал исследователь[16]. Но тогда почему Путивльский воевода Шаховской и окружавшие его князья и бояре (Телятевский, Мосальские) и дворяне, «признавшие царевича Петра» и целовавшие ему Крест, не постарались ослабить репрессии. Неужели только из-за боязни вызвать гнев казаков и простонародья? Но ведь и казачьи атаманы, и многие бывалые казаки сами понимали, что без опытных военачальников из среды боярско-дворянской воинской элиты им не победить Шуйского. Мало того, книги Разрядного приказа кратко и точно определяли причины казни многих бояр и воевод в Путивле: «Побили за то, что вору («Петру») Креста не целовали»[17]. Нередко дворяне и бояре не только отказывались от присяги, но громогласно обличали самозванца. «Многия от них обличаше его во всем народе, и он их повеле казнити, …а оне кричаше и обличаше во весь народ, что он прямой вор», – свидетельствовал летописец[18]. Вероятно, что во главе угла лежали ни «антикрепостнические настроения, социальное противостояние и классовые противоречия», а борьба политических партий, разных сословных групп за верховную власть в России, проявившаяся в военно-политическом конфликте, связанная с привлечением и участием широких народных масс.

* * *

В начале декабря 1606 года путивльские власти направили в Киев грамоту с извещением о скором посольстве «царевича Петра» к королю Сигизмунду III. Но вероятно, князь Адам Вишневецкий, или кто-то из князей Гойских в ответном письме посоветовал оставить эту затею. Скорее всего, в ответном послании «Петру» и путивльским властям был дан совет, ехать в Белую Русь ко двору Оршанского старосты Андрея Сапеги. Тогда «царевич» в сопровождении десятерых своих сподвижников, в числе которых были: князь Иван Мосальский, казачьи атаманы: Фёдор Бодырин, Гаврила Пан и Фёдор Нагиба, литовский шляхтич Иван Старовский, санным путём выехал в Оршу.

От Путивля до Орши около 450 вёрст. Проехали Стародуб. Везде во владениях Российского государства было неспокойно. Народ ждал царя Димитрия и верил в его спасение. Но как только пересекли рубеж, и пошли земли Великого княжества Литовского-Русского, стало заметно, что страсти, кипевшие среди простонародья, поутихли. Уже в Кричеве послы заметили, что слухи о событиях в России у подданных Польского короля и Великого князя Литовского не вызывали столь живого интереса. Скорее, в отношении к тому была явно заметна настороженность. На санях казаки преодолели путь до Орши за восемь дней. Этот град-крепость стоит прямо на Смоленской дороге. А от Орши до смоленского российского рубежа рукой подать – вёрст тридцать с малым.

Оршанский староста Андрей Иванович Сапега, младший брат великого литовского канцлера Льва Сапеги, встретил посольство из Путивля радушно и оказал ему тёплый приём в городском замке. Он словно ждал приезда русских послов. Это был старый и опытный дипломат и воевода, прошедший хорошую школу политических интриг и внешней разведки. В своё время – с 1585 года – верно служил он королю польскому Стефану Баторию. В 1596 году в качестве главы витебской и мстиславской шляхты и под рукой воеводы Крыштофа Радзивилла («Перуна») участвовал в подавлении восстания Наливайко. В 1597–1600 годах Андрей Сапега уже постоянно служил на московской границе, передавая брату Льву и Крыштофу Радзивиллу секретные сведения о делах в России, полученные с помощью соглядатаев и лазутчиков. В 1588 году он получил важный пост старосты Оршанского. Одновременно, пользуясь доверием короля Сигизмунда и своего старшего брата – великого канцлера, он в 1600–1605 годах занимал пост каштеляна Витебского, а с 1605 года руководил и Мстиславским воеводством. А та крепость Мстиславль на самом московском рубеже стоит. Т. е. по всем важнейшим делам, связанным с военным и политическим положением на границе между Белой Русью и Смоленщиной (между Великим княжеством Литовским-Русским и Московским царством) был он столь осведомлен, что никто другой среди русско-литовской знати даже не пытался занять его место. Все дела этого пограничья, как и множество других, связанных с отношениями между Вильно и Москвой, решал именно он.

После официального приёма и щедрого застолья, устроенного паном старостой, на следующий день вечером в его доме, что располагался в Оршанском замке, состоялся тайный совет с главными членами посольства. В трапезной палате его дома за длинным дубовым столом восседало и вело беседу десять человек. Ярко горели свечи в старинных бронзовых канделябрах и подсвечниках. Блики света отражались в венецианских зеркалах, играли на рыцарских доспехах позднего готического и максимилианова образца, расставленных у стен, на лезвиях древних мечей, секир и алебард, на полотнах портретов и фламандских пейзажах. На столе, крытом дорогой парчовой скатертью, стояли кувшины и стеклянные сулеи с дорогими винами и доброй горилкой. Также на столе располагались блюда с лёгкой закуской: орехами, сваренными в меду, медовыми сотами, черносливом, изюмом, ломтиками вяленой дыни, пряниками. Участники совета угощались хмельным. Наливали каждому по его желанию по чашам и бокалам, литым из дорогого цветного стекла, двое доверенных слуг. Эти двое хранили полное молчание и только кланялись гостям и приглашённым, когда подносили кувшины и сулеи. Говорили только члены посольства, да сам хозяин стола. Ближние из его окружения тоже молчали, но пили вино.

– И что же, панове-посылы, вы желали зрети и вызнати в Самборе? – с хитрой улыбкой на устах спрашивает седобородый Оршанский староста, слегка покручивая седой ус.

– Мы, пан Андрей, наслышаны суть, что тот, кто ся назвал именем царя Димитрия, скрывает ся в Самборе в латынском монастыре. И воевода наш Иван Болотников, что ныне укрепился в граде Колуге, сам не единожды беседу с оным маял, – отвечает за всех, с укором поглядывая на смущённых казачьих предводителей, князь Иван Мосальский.

– Добже осведомлены, панове, мы о сем деле. Известно нам и много друго. Сей Болотников, не раз псал в Самбор к дружине (жене) Георгия Мнишка, – пояснил пан староста, разглаживая длинные седые усы.

– Того, ясновельможный пан Анджей, не слыхивали. Знаемо толи-ко, что Болотников многократно пытался вызвать государя из-за литовского рубежа, – отвечает Старовский.

– Да, сие нам ведомо. Но Болотников же, егда уразумел, что тот, кто выдавал себя за Димитрия в Самборе, не есть таков, псал в Самбор, дабы кто ни есть из ближних Мнишка, выдал бы себя за Димитрия и поспешил в Московию, – отпивая глоток вина, молвит Сапега. Он внимательно обводит взглядом проницательных карих глаз послов, пытаясь прочесть на их лицах отклик на свои слова.

– Не уж ли, и вправду, убиен бысть царь Димитрий на Москве? – негромко, с горечью в голосе задаёт вопрос атаман Фёдор Нагиба. На лике атамана скорбь…

– Царь Димитр убиен в Кремле! В том нет и тени сомненья. Наши польски друзья, что остались в московитском полоне своими очами зрели исполнение заговора, убийство царя и довели нам, – с нотками стали в голосе высказался Оршанский староста.

– А хто ж тот, шо ся в Самборе за царя спасённого выдавал? – простуженно-пропитым, сиплым голосом неожиданно спрашивает «Пётр».

– Тот, кто за государя Димитрия ся выдавал и речи с Болотниковым вёл в монашеском платье – суть вор и лайдак из московитских дворян – Михалко Молчанов, – с некоторым вызовом в голосе отвечает Сапега. – Ныне уж он опознан и о своём прошлом молчит…

После этих слов Оршанского старосты «царевич» просил налить себе горилки в стеклянный бокал. Когда бокал был поднесён и выпит, чтобы унять дрожь в руках, он утирает рукавом дорогого кафтана русые усы, бороду и рот, дланью закрывает глаза, опираясь на локоть. Шляхтичи из окружения пана Сапеги, видя это, снисходительно улыбаются.

– Отчего же невозможно потребить человека того в наше дело? Тот Михалко Молчанов при дворе Димитрия был, да и схож немного с ним и порядки наши ведает добре? – продолжая разговор, с явным интересом спрашивает князь Мосальский.

– Краль наш Жигимонт III, дай Господь ему здравия! Рокош мает в государстве своем. И шляхта рокошанска ему покоя не дает. И потому ему война с Руссией не нужна. В письмах к брату моему великому канцлеру Льву требует краль воеводам порубежных градов и крепостей универсалы королевские слать с прещением противустать незаконному набору людей для войны с царём и посылке отрядов воинских и людей ратных в Руссию, – отвечает Сапега.

– А чем сей Молчанов кралю вашему неугоден? – не до конца понимая сути разговора, вдруг спрашивает атаман Бодырин.

И тогда пан Сапега изложил путивльским послам историю о том, как правительство Василия Шуйского довольно скоро разобралось в происходящем и выяснило, кто выдает себя за покойного Димитрия. Де московский посол в Кракове князь Г. К. Волконский на слова поляков о том, что Димитрий спасся и укрывается в Самборе отвечал, что «самборский вор» не кто иной, как Михалко Молчанов. Посол приводил и словесные портреты царя Димитрия и Молчанова с тем, чтобы доказать, что это разные лица. Согласно описанию Волконского, Молчанов был «возрастом не мал, рожеем смугол, нос немного покляп (горбат), брови черны, не малы, нависли, глаза невелики, волосы на голове черны курчевавы, ото лба вверх взглаживает, ус чорн, а бороду стрижет, на щеке бородавка…». Отмечалась и образованность Молчанова: «По полски говорить и грамоте полской горазд, и по латыне говорити умеет…».

Оршанский староста на малое время замолк, огладил седую бороду и, со вниманием посмотрев на атамана, стал излагать свой взгляд на то, что в этом шахматном раскладе фигура самборского вора давно засвечена, потому, как вкруг Самбора паутина рокошанского заговора сплетена. Де круль Жигимонт эту фигуру давно зрит и в дело ея николи не употребит.

– А чего ж жинка Мнишкова, такового человека не нашла и не потрудилась о сборе войска. В Великом князстве Литовском немало покровителей и споспешников царя Димитрия осталось? – в смущенье задаёт вопрос Фёдор Нагиба.

– Жинка сия Мнишковна тревогу мает за судьбу дщери и мужа своих. А те, знаемо вам, в заложниках со свои людми у Московского царя в Ярославле пребывают. Московские власти мают средства запугать полоняников и через них владетельницу Самбора. Мало того, она католичка суть, а литовско-русские князья и панство – православные. И оне за католиками не поидут. Да и зело уж стара и нездрава жинка оная. Днями призовёт ея Господь! – отвечает пан Андрей Сапега.

Следом наступило непродолжительное молчание. Затем слово взял князь Мосальский. Он просил совета старосты, что же посольству теперь делати и куда ныне стопы свои направити.

– Трэба поразмыслить над сиим. Нужда ли ко кралю Жигимонту в Краков ихать? Вы, панове, нэ стребайтэ ся. Дело ваше немалое и спешки ни требуе. Це ж – слуги мои и достойные рыцари – пан Зенович и пан Сенкевич, шо в поход с покойным царём Дмитром на Москву ходылы. Приставляю оных к услугам вашим. Везде вас проводят, вам всё покажут, в чём интерес маэте.

После этих слов двое усатых панов из окружения старосты, что были при саблях на поясах, молча поднялись со своих мест и поклонились послам. Те отвечали им поклоном.

– Яз же немедля великому канцлеру и брату моему отпишу о делах наших и совета испрошу.

(– Не мешает отпсати ещё в Брагин, в Гощу, да и в Калугу, если удастся туда пробраться с письмом, – пришло на ум пану Андрею, – однако он не озвучил свои мысли).

– Дней через десять вновь совет соберём, – подвёл черту Оршанский староста после недолгого раздумья.

* * *

Спустя четыре дня после сражения у Заборья повстанческое войско, руководимое Беззубцевым, вступало в Тулу. Конные казаки, дети боярские и боевые холопы подъезжали к воротам крепости и съезжались в отряды. Створы ворот Тульского кремля со скрипом растворялись, и подъёмный мост медленно опускался на цепях, чтобы лечь поверх рва. Мороз ослабел и с неба сеялся мелкий дождь. Вечерело. Бок о бок с Беззубцевым, молчаливо покачиваясь в седле, ехал Юрлов. В тот день в повстанческом войске царили уныние и тревога. Казаки и боевые холопы, утомлённые трёхдневным отступлением, в большинстве своём, были угрюмы, неразговорчивы, раздражены. Не слышны были приказы их атаманов и сотников. Юрлов погружённый в свои мысли думал:

– Бог мой! Как близко была Москва! Казалось, вот она, пришли быстро, да взяли скоро. Ан не далась в руки ворам и самозванцу. Хотя кто тут вор и самозванец, пойди, разбери? Шуйский, верно, самый первый вор и есть. С какими трудами, но уверенно шёл к Москве Димитрий, отвори ему, Господи, врата в Царствие Свое! Шёл без страха, и сколь крови пролито было под Новгородом-Северским, под Путивлем, под Кромами. Но сей трудный путь вёл его к победе…

– О чём мыслишь, Юрий? Вижу, ерзаешь в седле, аки на игле седяще, – нарушил вопросом молчание Беззубцев.

Припоминаю, что года полтора назад сказал мне один сведущий человек про Тульский кремль. Де непросто будет таковым градом овладети, коли осаду придётся учинить.

– Да. Кремль тутошний – крепкий орех. Коли сядем в оном, воеводы Шуйского голыми руками нас не возмуть.

– Орех-то крепок! Но на любой орех наряд припасён. Да и в низине град-то поставлен. Болота кругом, топко. Река опять же… – отвечал Юрлов.

– А и нет, брат мой. Еже ли Шуйский тут увязнет, нам на помощь царевич Пётр приидет.

– Бог с тобой Юрий, какой царевич!? Не уж ли веришь в небылицу сию? Яз-то с «царевичем» с сим и с терцами погулял по Волге. Да и сам-то ты ни единожды зрел его!

– Верю, не верю! Какая разница? Шо ни поп, то и батька! Главное ноне Шуйского сбросить. А там-от разберёмси, – отвечал Беззубцев и улыбнулся.

* * *

Пан Андрей Сапега вновь созвал к себе путивльских послов на совет через двенадцать дней. Собрались всё в той же палате декабрьским зимним вечером и опять пили вино и горилку.

– Мною получено письмо от великого канцлера, досточтимые паны послы. Письма этого ждал яз с великим нетерпением, – рассказывает Оршанский староста. – Во-первых, брат наш Лев желает нам усем здравия и единомыслия. Во-вторых же, на мой вопрос потребно ли ехаты вашему посольству ко двору краля Жигимонта в Краков, отвечает, что делать сего не следует. И в-третьих, пишет нам брат наш, чтоб забыли вы, панове, и промышляты про Самбор. Ибо сие только во вред будэ для дила нашего.

Пан Андрей ненадолго замолчал, обвёл присутствующих цепкими глазами, ожидая вопроса. Послы с пониманием закивали головами.

– Что ж советует предпринять нам великий канцлер литовский? Дило сие решаемо здесь в Белой Руси и на Волыни без рокошан, без польской шляхты, и тем более без краля Жигимонта, – негромко, но отчётливо произнёс Сапега, и вновь обвёл присутствующих пристальным вопросительным взглядом.

– Для такого дела, ясновельможный пан Анджей, нужно несколько десятков надёжных людей. Мало того люди сии должны неплохо знать обычаи и порядки Московского двора и нравы московитов, – с осторожностью произнёс пан Старовский.

– Такие люди есть! Це – паны Зенович и Сенкевич вже звестные вам, пан Меховецкий, пан Рагоза и другие достойные рыцари, шо были вчастниками московского похода царя Димитра и неплохо ведают московский двор и московские порядки. Да и Смоленский рубеж здесь недалече.

– И что ж пан Зенович и иные паны, шо названы здесь, приведут нам того человека, хто ся назовёт государем Димитрием? – без словесных хитросплетений задал вопрос атаман Бодырин.

– Коли надобно такое, шо бы вора-Шуйского свалить, то быти сему! – неожиданно и довольно громко хмельным голосом воскликнул «Пётр». – Смоленский-то рубеж здесь недалече, – уже тише добавил он.

Все с укором посмотрели на подгулявшего «царевича». Но тот, как ни в чём не бывало, улыбнулся и потребовал налить ему ещё горилки.

То ж и вам не в первой паны-атаманы! – с лёгкой усмешкой произнёс Оршанский староста, поднимая бокал с вином и предлагая всем выпить.

Атаманы Фёдор Бодырин и Гаврила Пан переглянулись, князь Иван Мосальский покачал головой, а польские шляхтичи Зенович, Сенкевич и Меховецкий, присутствовавшие на совете, склонили головы.

– Смоленский рубеж, зовсим блызко! Но в Смоленске много сторонников Шуйского и царских вийск. Посему выбрать потрэбно Брянск, ли Стародуб, – тихо произнёс пан Зенович.

Паны, слышавшие его, вновь склонили головы, и выпили здравицу за ясновельможного Оршанского старосту пана Андрея Сапегу.

Ещё несколько дней спустя пан Зенович и пан Сенкевич самолично проводили путивльское посольство к московскому рубежу по дороге, ведущей на Стародуб.

* * *

Весной 190… года граф Сергей Дмитриевич Шереметев за вечерним чаем на даче беседовал со своей давней знакомой. На этот раз темой их разговора был царь Василий Шуйский.

– Из Ваших работ, граф, видно, что вы невысокого мнения о Шуйском. А какой, по Вашему мнению, самый большой его грех как правителя? – спросила дама, отпивая чай из голубой чашечки.

– Сложно однозначно ответить на этот вопрос. Достигнув давно желанной власти, Шуйский столь же озабочен был желанием вытравить всё, что могло свидетельствовать о личности правителя, погибшего 17 мая. Подобно тому, как он же сумел достигнуть полного затемнения вопроса об Углическом царевиче… Совершив в 1606 году известное деяние, которому желал он придать значение законности и патриотического подвига, Шуйский столь же озабочен был созданием вокруг себя атмосферы сочувствия… – отвечал граф, накладывая варенье из вазы в блюдце.

– Да, Сергей Дмитриевич, ведь были же сочинения современников, оправдывавших Шуйского? – опережая окончание ответа, вновь задала вопрос дама.

– Разумеется, – наморщив лоб и переключаясь на иную сторону темы, отвечал, граф. – Шуйскому было необходимо создать вокруг себя кольцо сочувствующих ему писателей и прославителей. Это было необходимо, дабы сбить устремления желающих, напасть на подлинный след. Таким образом, вокруг нового правителя сложился круг «Шуйского похлебцев». К ним можно отнести и Варлаама с его «Изветом», и автора «Иного сказания», и даже иностранцев – Исаака Массу, и Петера Петрея. Среди них были и поляки, которые вступили в связь с Шуйским после переворота. Все они были, кто тайным, кто явным сторонниками нового царя.

– Помилуйте, Ваше сиятельство! Ведь именно Шуйскому пришлось вынести все тяготы, связанные с «Тушинским лагерем» под Москвой. Там во множестве были поляки, подвергшиеся унижениям и аресту в ходе переворота в Москве и с ожесточением рвавшиеся в Москву, будто бы горевшие желанием отомстить за Расстригу.

– Э, нет, сударыня! Причин мстить за Расстригу у польского правительства и у короля не было. Гораздо более негодовать должны были те, кто сочувствовал не только Расстриге, но и широкому замыслу на него возлагаемому; той объединительной идее, что сказалась путём двойного наследства короля Батория и Грозного царя. Провал этого замысла более всего должен был возмущать зарубежных его сторонников, так давно желавших свести с престола «шведского сына», а то и «отодраться» от Польши. В их лице мы видим православную русско-литовскую знать и панство. А если внимательно изучить документы Московского архива Министерства иностранных дел, то станет ясно, что таковыми являлись собственно элементы литовские и волынские…

– И выходит… – осмысливая сказанное, промолвила дама.

– Да, да… «Тушинский вор», главным образом, – создание этих недовольных.

* * *

Крещёного еврея Дмитро Нагия батюшка Фёдор Никольский, настоятель одного из лучших приходских храмов Могилёва, приказал высечь розгами и выгнать из дома. Хоть и толковый учитель церковно-славянского языка был этот Нагий, но любил иногда залить глаза вином иль пивом, да и покурить табаку. Ведь всего-то двадцать три года было молодому человеку и потому хотелось ему порой покуролесить и погулять. Правда, о возрасте своём знал он очень приблизительно.

Терпеть не мог отец Фёдор табачного запаха – «тютюна» – этого «зловредного зелья», что привозили купцы из Голландии и из Восточной Пруссии. Прежде чем выгнать из дома, велел отец Фёдор своим слугам дать учителю, «для просветления ума» десять розог. Розги всегда замочены были в кадке, стоявшей в сенях у батюшки в доме. Теперь Дмитро, поглаживая и слегка почёсывая изрисованную спину и поясницу, сидел в углу корчмы на лавке, и со слезами на глазах пил из грубой глиняной кружки пиво, купленное на последние гроши. Горестные мысли крутились в его голове и одолевали его душу. В мыслях своих был он откровенен перед самим собой и мыслями этими укорял Творца. А от того становилось ему на душе ещё горше и тоскливее.

– И зачем только родила меня моя матушка на свет Божий!? Ведь не ведаю яз ни отца, ни матери своих. Добрые православные люди приютили меня, окрестили и какое-то время поили и кормили. Своих чад не имели, потому и взяли несчастного приёмыша. Благо хоть старый монах из Шклова обучил меня Священному Писанию и грамоте. Правда, зачем только крестили меня? Ведь обрезан яз во младенчестве. Теперь же ни иудей, да и православным нужен ли? Господи, и зачем толико Ты дал мне народиться несчастному, да бедному нищеброду? И зачем яз нужен Тебе на белом свете? – так думал этот бедный молодой человек, который и зимой, и летом носил одну и ту же одежду (потёртый кожух и баранью шапку) и не всегда мог добыть себе кусок хлеба.

А между тем за Нагим внимательно наблюдали и обсуждали что-то негромко по-польски два знатных и богатых пана – Меховецкий и Рагоза. Паны сидели за широким дубовым столом, уставленным винами, налитыми в красивые кувшины, закусками на медных и серебряных блюдах (где красовалась чёрная икра и белорыбица), а вино пили из высоких бокалов тёмного стекла. Обсудив что-то, паны улыбнулись друг другу, сотворили крестное латинское знамение и Меховецкий оправил своего слугу, чтоб тот позвал убогого, сидевшего в углу корчмы, к их столу. Слуга исполнил веление пана. И через несколько минут этот невысокий, сухощавый, но по виду жилистый, неславянского типа человек подошёл с поклоном к панам. Те пригласили его присесть за стол и даже налили ему полный стеклянный бокал красного вина. Человек этот видимо был удивлён сим приглашением и долго не решался сесть напротив «ясновельможных панов». Но те уговорили, следом выпили с ним вина, и повели негромкий разговор.

Глава 2

Самозванцы

(1607 – лето 1608 гг.)

Шуйский напрасно пытался уверить всех и вся, что «ево воеводы воров всих побили, а иных живых поимали». И переворот в Москве, и убийство царя Димитрия, и потуги залив кровью, жестоко погасить восстание, вызвали лишь ещё большее сопротивление и приход на арену Гражданской войны целой плеяды самозванцев.

Болотников, и десяти дней не прошло, вновь собрал силы в кулак и продолжил борьбу. Один из его отрядов пытался было взять Коломну, присягнувшую Шуйскому, но был отбит от города. Этот отряд отступил к Венёву. По пятам за Болотниковым, остановившимся в Калуге, шёл отряд князя Мезецкого из войска Шуйского. В первой декаде декабря Мезецкий попытался сходу взять Калугу и разбить повстанцев. Но Болотников успешно отразил его нападение. Мало того, войска Шуйского понесли немалые потери. Болотников использовал наступившую передышку и стал готовить город к осаде. Бревенчатый кремль Калуги имел одиннадцать башен с пушками. С севера к кремлю был пристроен немного меньший по площади тыновой острог, ограждавший часть посада. Казаки, дети боярские, боевые холопы, посадские плотники обновляли частокол, углубляли рвы, подняли высоту вала вокруг всей крепости. Благо потеплело и днём на небе даже засияло приветливое солнышко.

Но в середине декабря князь Иван Шуйский привёл к Калуге три полка числом до 12 тысяч служилых людей и стрельцов. Он перекрыл подступы к городу с северо-востока. Следом 17 декабря отряды посошных подвезли к городу тяжёлую артиллерию. 20 декабря царские войска приступили к осаде и обстрелу Калуги. Но уже с первых дней осады повстанцы не давали покоя войскам Шуйского. Казаки делали смелые ночные вылазки, пушкари меткими выстрелами отбивали любые попытки врага приблизиться к оборонительным укреплениям города.

В начале января (1607 года) Василий Шуйский направил на подмогу брату Ивану отряд во главе с воеводой князем Хованским, собранный из служилых людей ближних крепостей. Но это были не очень надёжные силы. Хованский стал на речке Яченке – севернее, близ Калуги. Затем, ближе к середине января Разряд направил под Калугу отряд во главе с князьями Ф.И. Мстиславским и М.И. Шуйским. Вновь присланные воеводы разбили стан «по другую сторону Колуги от Яченки»[19] (вероятно, западнее города ближе к устью Яченки – Д.А.). Казалось, город был зажат подковой, концы которой упирались в Оку. Но пушки осаждавших не смогли разрушить земляной вал крепости. Царские воеводы на совете решили вести «подмёт под градцкие стены». Крестьяне и посошные люди ежедневно секли и валили лес в окрестностях. Сотнями возов свозили брёвна под стены крепости. С северо-восточной, стороны рядом, с ней были сложены высокие бревенчатые клети и заплоты, которые на катках постепенно повели ко рву и валу. Воеводы Шуйского намеревались запалить этот «примёт», сжечь две бревенчатые башни крепости, стену между ними, а следом выкурить и выбить повстанцев из укреплений. Но осаждённые опередили осаждавших. Прежде, чем посошные подвели «примёт» ко рву и валу, защитники Калуги сделали подкопы и взорвали «деревянную гору» в нескольких местах. Затем ветер подул в сторону неприятеля, и повстанцы сожгли развалившиеся брёвна.

* * *

Беззубцев и Юрлов не сидели в Туле, сложа руки. В начале февраля им стало известно, что под Каширу направлен царский отряд под руководством князя Андрея Хилкова и воеводы Семена Колтовского. По совету Юрлова на помощь Кашире Беззубцев привёл в Венёв конный отряд казаков с пищалями числом до трёхсот сабель. Под стенами этого небольшого городка он решил встретить противника в поле – вне крепости. Там произошла жестокая схватка. Сойдясь на малое расстояние – до 25 саженей повстанцы и царские войска бились «огненным боем», но до сабельной сечи дело не дошло. И те, и другие понесли немалые потери. Затем повстанцы быстро отступили в крепость. Но и воеводы Шуйского не рискнули приступать к Венёву, который был хорошо укреплён. Им удалось взять в плен несколько десятков раненых, оставленных противником на поле боя.

Пришёл февраль и принёс повстанцам в Поокский край новые вести, а с ними пришли и новые надежды. «Царевич Пётр» вместе с воеводой-князем А.А. Телятевским выступил из Путивля и направился к Туле.

Как значится в разрядных записях, «вор Петрушка из Путивля со многими людми пришёл на Тулу, а с ним князь Ондрей Телятевской, да воры князь Григорей Шеховской с товарыщи, и послал на проход в Колугу многих людей»[20]. И вновь началось кровопролитье…

Запертым в Калуге повстанцам с каждым днём становилось всё хуже. Защитники осаждённого города страдали от голода. Осада продолжалась уже три месяца. Запасы продовольствия были на исходе. Правда, в погребах ещё были ядра, заряды для пушек, хватало пороха и свинца.

«Царевич» поставил во главе всего войска наиболее достойного и знатного боярина – князя Андрея Телятевского. Тот прекрасно понимал, что Болотников держится в Калуге на пределе возможного. Отряд, сформированный Телятевским, в основном из запорожских казаков, по численности достигал пяти тысяч сабель и копий. В нём насчитывалось более 150 саней и возов, нагруженных порохом, мешками с зерном, свиными и овечьими тушами и даже бочками с вином и медовухой. Возглавил отряд князь Василий Александров-Мосальский.

* * *

В великом испуге бежал Дмитр Нагий из Могилёва в Пропойск. Но и там – в Пропойске нашли его паны Рагоза и Зенович, врезали пару раз поперёк спины плетью, связали руки, приторочили к седлу панского коня и привезли в поруб. Уже в порубе пан Рагоза приставил перепуганному Дмитру нож к горлу и молвил:

– Слухай, пан вчитель, ты шо ж лякаешься нашим прошеньем?! Ты ж добре грамоте разумиеши. Дак дадим тэбе добрих кончуков (плетей) и будэши псати признанье, це ты – москальский соглядатый. А за сим, и повесимо тя на осине, яко Иуду.

– Ясновельможные паны, не лякаюсь я! Но то, шо вы на мэне такий Хрест возложити задумалы, не снесу, – взмолился Нагий.

– Дак сгниешь в порубе! И будьмо сичь тя розгами кажен день, яко пса! – с угрозой молвил пан Меховецкий и поднял плеть.

Нагий опустил голову и по небритым щекам его покатились слёзы. Послышались сдерживаемые рыдания.

– Ну шо, послать за катом и розгами? – грозно спросил Рагоза.

Учитель отрицательно покрутил головой. На вопрос о том, согласен ли он исполнить миссию, возложенную на него самим Оршанским старостой и даже великим канцлером Львом Сапегой, запуганный Нагий отвечал несколькими кивками.

* * *

Митрополит Ростовский Филарет внимательно вычитывал все бумаги и письма, направляемые ему. Тёмным и холодным февральским вечером он сидел близ горячей каменной кладки печной трубы, которая согревала верхние палаты его покоев на архиерейском дворе. Он уже заканчивал чтение и собирался вскоре вставать на вечернюю молитву, а затем отойти ко сну. Вдруг в двери его покоев поспешно постучали. Владыка велел войти. Встревоженный служка впопыхах вбежал в палату и, не испросив благословения, доложил, что проведать владыку прибыл его брат Иван Никитич.

– Не медля, веди его ко мне! – молвил Филарет с тревогой в голосе.

И пяти минут не прошло, как разрумянившийся на морозе Иван, сбросив шубу и шапку волчьего меха в передней, вошёл в покои владыки, принеся с собой запах холодного ветра и снега. Поклонившись в пояс, сложил длани для благословения и склонил голову. Филарет благословил и следом братья троекратно расцеловались.

– Какие вести с Москвы привёз, Иван? – с некоторым волнением спросил митрополит.

– Слышал ли, владыко, што некий «царевич Пётр Феодорович» из Путивля с войском к Туле идёт?

– Нет, не слыхивал тово! – отвечал Филарет. – И што ж велика угроза сия Шуйскому?

– Видать велика. С этим вором князь Телятевский и князь Шаховской, и князья Мосальские, и шляхты литовской, и казаков вольских, терских, донских, и черкасов запорожских, и служилых людей Северских городов немало идёт. Тысяч с двадцать, а то и поболее, – молвил Иван.

– Да, недобрая се весть, – произнёс Филарет в раздумье.

– Чем же недобра, владыко, коли вора Шуйского вор «царевич» побиет?

– От того, брате, что вора-Шуйского должно не вору гнать. Шуйского должно земским собором со стола царского свести и земским собором же законного царя поставити, – отвечал митрополит.

– Пока собор созовут, да пока съедутся соборяне сколь времени проидет?! А опять же, кто собор созывать будет, Шуйский и его братия? – не соглашаясь со старшим братом, задал вопрос Иван, разводя длани.

– Про собор пока не ведаю, брате! Но толико точно знаю, что от воров на царском столе много горя будет. Много крови пролиется.

– Что ж мне-то делати, коли меня Шуйский прочит главным воеводою в войско, что против вора-«царевича» направит? – спросил Иван.

– Не кручинься, брате. Благославляю тебя на воеводство. Езжай с Богом. Я ж за тебя особо помолюсь, – твёрдо произнёс Филарет и сотворил крестное знамение над склонённой головой Ивана.

* * *

Шуйский выслал навстречу князю Александрову-Мосальскому большой отряд под рукой боярина Ивана Никитича Романова-Юрьева. Видно из кожи лез, чтобы и Романовых переманить на свою сторону. Иван Никитич нехотя, но принял эту честь узурпатора.

Романов-Юрьев выступил из Москвы тотчас по возвращению из Ростова. Вторым воеводой при нём был назначен князь Мезецкий. Под рукой Ивана Романова было около трёх тысяч дворянской конницы и около четырёх тысяч стрельцов. Дело было уже в середине февраля 1607 года. По зимнику на санях и верхоконно московское войско шло скоро. Десять орудийных стволов с лафетами, ядра, дроб и зелье также везли на санях. Через четыре дня Романов привёл своих людей к Калуге. Там он узнал, что отряд и обоз Александрова-Мосальского движется южнее города – за Окой – верстах в пятнадцати. Иван Никитич быстро перешёл Оку по льду и двинулся южнее. Мосальского он застал близ села Вырки за речкой с тем же названием. Московское войско выдвинулось к берегу в боевых порядках и приготовилось к сражению. Но Александров-Мосальский продолжал движение с обозом за рекой по зимнику, словно, не обращая внимание, на противника. По словам Бельского летописца, повстанцы «пошли обозом мимо их, хотячи проитить в Калугу к вору к Ивашку Болотникову и запасы многие к нему привести»[21]. Тогда Иван Романов велел на санях выкатить на берег реки орудия и начать бить по обозу. Обоз остановился. Мосальский решил употребить в дело привычную для запорожцев тактику. Из повозок и саней казаки составили подвижный табор. «Оградишася санми, бе бо зима стоящи, и связаша кони и сани друг за друга, дабы нихто от них не избег, мняще себя проити во град (Калугу), и тако сплетошася вси». Пока казаки устраивали подвижный санный гуляй-город, Иван Никитич Романов велел дать три залпа из десяти орудий по обозу. Сотни раненых и убитых обагрили своей кровью белый снег. Но запорожцы упрямо сцепляли сани и выпрягали коней, а многие из них уже приладили мушкеты и пищали и били кто с саней, кто с колена по противнику. Смогли выпалить и из малых пушек, которые везли в Калугу. Видя это, Романов велел служилым людям во главе с князем Мезецким идти в напуск на казацкий табор. Доспешные московские дворяне пустили коней намётом, быстро прошли замёрзшую реку и соступились с казаками. В одном месте им удалось разорвать сцепку возов и саней и растащить их. Но казаки, даже разделённые на два лагеря, продолжали яростно отбиваться. По свидетельству летописца московские воеводы «бились с ними день да ночь». Вспышки и грохот орудийных залпов будили село и округу всю ночь. Эта бомбардировка помогла московским воеводам сломить сопротивление запорожцев. Под утро, израненные казаки, понимая, что они отсюда живыми не уйдут, решили не даваться супротивнику, а нанести ему предельный урон. Когда московские дворяне и стрельцы в очередной раз пошли на приступ обоза, казаки «под собою бочки з зельем зажгоша и злою смертью помроша»[22]. Часть обоза взлетела на воздух. От этого взрыва погибло не только несколько сот запорожцев, но и несколько сотен стрельцов и конных дворян. Тяжело раненый князь В.Ф. Александров-Мосальский и около пятисот израненных повстанцев были взяты в плен. Часть обоза с продовольствием и восемь небольших орудий также досталась московскому войску. По дороге в Москву Мосальский отошёл ко Господу[23].

Почти в те же дни царские воеводы нанесли удар по острогу в Серебряных Прудах на реке Осетр северо-восточнее Тулы. Отряду Хилкова было приказано взять острог, принявший сторону повстанцев. Хилков получил под своё начало около трёх тысяч служилых людей – дворян и детей боярских из Каширы, Тулы, Ярославля, Углича и низовских городов (Мурома, Городца). Вторым воеводой ему придан был Г. Пушкин, который привёл из Алатыря конный отряд служилых людей, числом в пятьсот сабель. Разряд выдал им всего лишь три пушки с запасом зелья, ядер и дроба. С этими силами Хилков и Пушкин подступили к острогу в Серебряных Прудах в середине февраля. Защитники острога успели отправить гонца с письмом за помощью в Тулу. Небольшой острог с бревенчатыми башнями и тыновой стеной встретил московское войско огнём затинных пищалей и небольших орудий. Затем последовал приступ царских войск. И первый приступ, и второй были отбиты повстанцами. Дворяне и дети боярские приступали к острожку «со щитами день до полуночи». Лишь после того, как у защитников острожка не осталось пороху «Пруды взяли взятьем и воров побили»[24].

На другой день к Серебряным Прудам подошёл князь Иван Данилович Клупков-Мосальский. Этот воевода повстанческого войска ещё не знал, что острожек в Серебряных Прудах взят московскими войсками. Воевода Хилков подстерёг его в четырёх верстах от городка и разгромил наголову. В плен к Хилкову пропали сам воевода повстанцев и пан Старовский, которых он отправил в Москву, как пленников.

Ободрённый успехом, Хилков направился на юго-запад – в Дедилов, чтобы обойти Тулу с юга и взять под надзор дорогу на Северщину. Но был остановлен отрядом Беззубцева. А тот подготовил Хилкову и Пушкину нежданную встречу. К тому времени пришёл март, резко потеплело, подул южный ветер, принесший дожди. Реки вздулись и у берегов открылись полыньи.

Когда конница Хилкова подошла к мосту на реке Шат, то стало ясно, что по серо-синему пористому льду на тот берег идти нельзя. Хилков приказал переходить реку по мосту. Правда, его смутило, что на противоположном берегу близ моста плотно стояли семь-восемь скирд недавно свезённой соломы. Как только около тысячи верховых дворянского ополчения перешли мост, раздались гулкие орудийные выстрелы и скирды окутались дымами. Несколько десятков дворян смело с моста вместе с конями. Следом посыпались сотни ружейных выстрелов. Люди Хилкова уже сотнями лежали или ползали по земле и по мосту в лужах крови. Те из московского войска, что ещё не успели перейти на противоположный берег, бросились вспять. На мосту образовалась пробка. А из соломенных скирд вновь был дан дружный орудийный залп. Досталось и тем, кто толкался на мосту и тем, кто был ещё на левом берегу реки. Те, ратные, что успели переправиться на правый берег, пустили коней на лёд в надежде, что смогут «перелезть реку» по льду и выйдут на левый берег у полыней. Но не тут-то было. Лёд подломился уже у берегов реки. Сотни верховых дворян и детей боярских оказались в ледяной воде вместе с лошадьми. Шат река не широкая, но местами дна не достанешь. А в ледяной купели достаточно и двух саженей, чтобы пойти на дно тем более, доспешному воину. Тонули и люди, и кони. А тут пушки Беззубцева и в третий, и в четвёртый раз ударили и по мосту, и по реке. Хилков в панике отступил от реки и бежал во главе своего отряда. Пушки, брошенные им на берегу, достались повстанческому войску. Московские воеводы не остановились ни в Венёве, ни в Серебряных Прудах, а бежали до Каширы[25]. Победа повстанческого войска была полной. У Беззубцева явно были неплохие советники… Младший воевода московского войска Ададуров погиб «на побеге», сотен шесть с лишним дворян и детей боярских потонули в ледяной реке Шат. Уже в Кашире не досчитался Хилков тысячи ста человек из своего отряда.

Однако, московские воеводы пытались вести наступление на Тулу с разных сторон. Уже 20 февраля 1607 года из Москвы был послан «под Тулу с разрядом» дьяк Ефанов. Московские воеводы – князь Иван Воротынский и Истома Пашков возглавили наступление. Близ Тулы они были в конце марта. Им навстречу из города нежданно выдвинулся князь Телятевский. Когда Воротынский подходил к Туле, казачья конница внезапным напуском с разных сторон обрушилась на его отряд. Казаки осыпали московскую рать потоками стрел и роями пуль. Следом по войскам Воротынского открыли огонь пешие запорожцы. Первоначально московское воинство пыталось отстреливаться, однако, не выдержав перестрелки, стало спешно отступать. Первыми побежали дети боярские и дворяне, руководимые Истомой Пашковым. Следом со своими служилыми побежал воевода Семён Алферьев. Последним отошёл от Тулы сам князь Воротынский. Казаки преследовали и обстреливали противника десять вёрст. Потери московских воевод были немалые. Весь их отряд отступал без остановки до Алексина и только там встал лагерем[26].

* * *

Шуйский поздно понял, что не только военными усилиями он сможет восстановить нормальное течение жизни в государстве. Его Указ от 7 марта 1607 года предписывал отказывать в иске дворянам, пытавшимся закабалить своих вольных слуг («послужильцев») через Холопий приказ. Дворяне пытались превратить их в боевых холопов. Так же и смерть или гибель дворянина исключала из состава поместного дворянского ополчения всех его военных послужильцев единовременно, поскольку считалось, что оруженосцы и военные слуги не могли полноценно воевать без своего господина. Интересы службы требовали, чтобы военные слуги покойного были немедленно распущены, с тем, чтобы они могли поступить на службу к другим господам. Разряд обязал дворян вооружать своих слуг огнестрельным оружием – «пищалями». Поскольку сами дворяне не желали расставаться с традиционным дворянским оружием – мечом или саблей, военная роль боевых слуг и холопов возрастала. Дворянское ядро всё более утрачивало своё численное, а также отчасти и боевое превосходство.

Если же права послужильцев и боевых холопов нарушались, то они массами уходили на Дон, на Волгу, на Терек, где формировались Войско Донское, Волжское, Терское. Так, Исаак Масса писал, что «в казаки шли по большей части убежавшие от своих господ боевые холопы (Knecht – кнехты)[27]. Когда в 1600 году Годунов подверг опале бояр Романовых-Юрьевых, Яковлевых, Черкасских и их родню, то их вооружённых слуг распустил, запретив кому бы то ни было принимать на службу этих послужильцев. В массе своей тысячи этих людей оказались в составе казачьих отрядов, пришедших потом под стягами царевича Димитрия сводить счёты с Годуновыми.

Но в отношении крестьянства Шуйский повёл ту же политику, какая существовала в правление царя Феодора. В 1597 году власти издали Указ о возврате старым владельцам всех крестьян, бежавших от них в период после 1592–1593 годов (7101 год от С. М). Срок, обозначенный в этом первом законодательном акте о крепостных, был принят за исходный пункт в Уложении царя Василия Шуйского от 9 марта 1607 года. Это Уложение способствовало сплочению дворянства и преодолению разброда внутри сословия.

* * *

Появление войск «царевича Петра» в Туле создало угрозу для правительственных войск, занятых осадой Калуги. Но всё же численный перевес был на стороне Шуйского, и руководители повстанцев в Туле потеряли около полутора месяцев, прежде, чем предприняли очередную попытку вызволить Болотникова.

Под Калугой были собраны почти все главные воеводы Шуйского. С наступлением весны положение осаждённой крепости стало быстро ухудшаться. Запасы продовольствия иссякли. «В осаде в Колуге был голод, ели лошадей», «не токмо хлеб, но и скот весь рогатой и конской весь изъядоша и все начаша изнемогати», – писал летописец. Воеводы придвинули тяжёлые пушки к стенам крепости и усилили бомбардировки: «из наряду из болшово и из вогненых пушек в город и в острог стреляли безпрестанно и много людей побивали»[28]. Силы Болотникова таяли.

Тем временем ожесточённые бои развернулись и под Козельском. Воевода Измайлов осаждал Козельск в течение трёх месяцев. Весной князь М. Долгорукий с отрядом «воровских людей» пытался пробиться в Козельск, чтобы расчистить путь в Калугу. Но московские воеводы разгромили Долгорукого.

В начале мая из состава повстанческого войска большой отряд был направлен на выручку Калуги. Во главе этого отряда встал сам князь Андрей Телятевский. В его подчинении были пан Самуил Кохановский и Юрий Беззубцев «со всею Северскою страною, и с зарецкими людми (тульских и рязанских городов – Д.А), и з донскими, и с повольскими (волжскими и терскими – Д.А.) казаки х Колуге на выручку»[29]. Уже 3 мая Телятевский подошёл к селу Пчельня в 40 верстах от Калуги. Московские воеводы – князь Ф. Мстиславский и М. Скопин недооценили опасности. Они направили против Телятевского небольшое войско во главе с Б. Татевым. Когда московское войско подошло к Пчельне, Телятевский и Беззубцев приказали занять оборонительную позицию и сдвинуть возы. Казаки быстро соорудили гуляй-город. Дворянская конница двинулась на приступ. Дворяне и дети боярские пустили тысячи стрел, били из пищалей и ручниц. Казаки и зарецкие служилые люди, оборонявшие укрепление, понесли немалые потери, но отвечали слаженным огнём небольших полевых орудий, били из ружей, мушкетов и пищалей. Дворянская конница откатилась. Но вслед ей на приступ пошли стрельцы. Однако, и те не смогли выбить противника из укреплений. Последовало ещё два приступа, которые возглавил сам воевода Борис Татев. Но казаки и служилые люди огнём, а четвёртый раз и вылазкой отбились от правительственных войск. Сражение было упорным и кровопролитным. Потери с обеих сторон ужасали. На приступах погибли воеводы: Татев, Черкасский, Тюменский, тяжело ранен был Ушатый. Многие дворяне попали в плен к повстанцам. В целом правительственное войско потеряло около 2 тысяч бойцов. Потери князя Телятевского были также значительны, но поле боя осталось за ним, а войска противника откатились от Пчельни в полном расстройстве бежали к Калуге. Князь Телятевский не стал преследовать их. Он прислушался к совету Юрий Беззубцева и пана Кохановского, решив не торопить события. Отряд понёс немалые потери, надо было дать отдых людям и вновь собрать силы для наступления.

После поражения под Пчельней в лагере под Калугой сложилась непростая ситуация, напоминавшая события двухлетней давности под Кромами. Осада Кром продолжалась около трёх месяцев, а осада Калуги – почти пять. Войскам Шуйского пришлось зимовать у стен Калуги. Продовольствие было истрачено. Осаждавшим грозил голод. Из-за частых вылазок повстанцев в войске было много убитых и раненых. Как только пришли вести о поражении воевод под Пчельней, в лагере под Калугой началось брожение. Служилые люди из разгромленного отряды Татева, не мешкая, уходили к Москве. Этому заразительному примеру последовали многие дворяне, оставшиеся под Калугой без продовольствия. Дворянские полки резко сократились в своей численности. Болотников же не упустил возможности снять осаду, ибо от лазутчика получил известие о сражении под Пчельней. Ранним майским утром защитники Калуги сделали вылазку. Их нападение на лагерь правительственных войск произвело переполох. Воеводы Шуйского дали приказ немедля отступать. Были брошены тяжёлые «стенобитные» пушки и склады с боеприпасами. Только лёгкие орудия были вывезены из-под Калуги.

Князь Мстиславский и Скопин с остатками войска, минуя Алексин, отошли к Серпухову. Князь Воротынский оставил Алексин. Толпы беглецов появились у стен Скородома через неделю после сражения у Пчельни. 9 мая Разряд поставил в Серпуховских и в Калужских воротах голов и дьяков, которые «записывали дворян и детей боярских, и стрельцов, и всяких ратных людей, которые разбежались из-под Колуги»[30]. Шуйский вновь остался без войска. Казалось, что повстанческому войску нужно было сделать ещё один рывок, и оно овладело бы столицей. Но сил ни у «царевича» с Телятевским, ни, тем более, у Болотникова, пережившего тяжелейшую осаду, для этого не хватало. С поредевшими отрядами своего войска Болотников пошёл к Туле, оставив в Калуге небольшой отряд под рукой капитана Вандтмана. Тот в своё время возглавлял наёмников – немцев и шотладцев, охранявших царя Димитрия.

Шуйский вновь стал поспешно собирать войска и реорганизовывать разгромленные отряды, подходившие с юга к Москве. В боевых действиях наступил временный перерыв. Лишь к концу мая узурпатор смог как-то подготовить новые силы для продолжения войны с повстанцами.

* * *

В ту эпоху центром притяжения для вольных казаков Дона, Волги, Терека и даже Яика была Астрахань. Здесь сходились важнейшие торговые и стратегические пути юга России. В городе давно было неспокойно. И слухи о событиях под Тулой и Калугой явились искрой, попавшей на сухую солому. Против Шуйского восстали стрельцы местных слобод и посадские люди. Астраханский воевода князь Дмитрий Хворостинин остался при исполнении своих обязанностей и даже потакал восставшим. Их поддержало и вольное казачество, и окрестные татарские юрты.

Войско боярина Ф.И. Шереметева на стругах быстро пошло вниз по Волге к Астрахани, чтобы подавить восстание. Но Шереметев не только не смог овладеть городом, но сам подвергся ударам вольных казаков и татар. Велика вероятность и того, что боярин Фёдор Шереметев, хорошо знавший в своё время царя Димитрия, служивший ему, уважаемый и почитаемый молодым государем, не спешил проявлять своё рвение на службе у Шуйского. Да и за год до событий в Астрахани терские и волжские казаки во главе с «царевичем Петром» и атаманом Бодыриным благополучно разошлись с судовой ратью боярина Шереметева в районе Казани и добрались до Свияжска. И позже – летом 1606 года, когда казаки повернули вспять, не очень-то стремился Шереметев перехватить и разбить их под Самарой. Уж не сработала ли тут тайная связь Фёдора Шереметева с Третьяком Юрловым?

Шереметев остановился с войском в 15 верстах от Астрахани, и выстроил острог на острове Бальчик. Подавлять восстание, выслуживаться перед Шуйским, и напрасно лить кровь воевода не торопился. Хорошо зная ситуацию и настроение местного населения от лазутчиков и очевидцев, боярин правдиво отписал в Москву, что: «Астроханские люди и юртовские татаровя тебе, государь, бити челом и вины свои принести не хотят, а будет поидет к Астрохани твоя государева многая рать з большим нарядом, и оне хотят бежать: астроханские люди на Яик и на Дон, а татаровя в Кумыки»[31]. Было ясно, что никто не хотел кланяться «самозванному» царю, «выкрикнутому» год назад в Москве на Пожаре пьяной челядью и разгулявшейся чернью.

В середине мая объявился у Астрахани новый самозванец «царевич Август, князь Иван» (как он сам себя именовал) вместе с казаками. Он «сказывался» сыном царя Иоанна Грозного и царицы Анны (Колтовской)[32]. Оснований для такого самозванства было даже более достаточно, чем для самозванства «царевича Петра». Да и в отличие от «Петра» новый самозванец видимо подолгу бывал в Москве и неплохо представлял себе жизнь царского двора. Воевода Хворостинин открыл ему ворота Астраханской крепости и поддержал его. Слух о явлении «царевича Августа» быстро прокатился по низовьям Волги и 24 мая в городке-крепости Царицыне против воеводы Чудинова-Акинфова (сторонника Шуйского) восстали стрельцы и казаки. Связав воеводу и его сторонников, восставшие отправили их в Астрахань. В Астрахани их прилюдно казнили, а «царевич Август» с казаками тотчас выступил в Царицын и обосновался там.

Так переворот 17 мая 1606 года, устроенный боярской элитой во главе с Шуйским, привёл к тому, что в стране появилось сразу несколько самозванцев…

* * *

В конце мая 1607 года перед рассветом шестеро верховых тайно подъехали к московскому рубежу верстах в сорока юго-восточнее литовско-белорусского городка Пропойска. У самого рубежа в лощине, после того как верховые убедились, что никто не будет им препятствовать и никто их не увидел, трое всадников развернули коней вспять. Это были паны Зенович, Рагоза и чечерский хорунжий Будила. Трое других: некто торговец из Пропойска – Грицко, беглый московский подъячий Алексей Рукин, и учитель Дмитр Нагий прошли московский рубеж и направили коней в сторону Стародуба.

Анонимный автор белорусской летописи, живший близ Чечерска и Пропойска, хорошо знакомый с той историей оставил сообщение о ней. Он писал, что после освобождения из тюрьмы в Пропойске «пан Рагоза, врядник чечерский, за ведомостью пана своего его милости Зеновича, старосту чечерского, оного Дмитра Нагого на Попову гору, то есть за границу Московскую пустил, со слугами его пропровадил»[33].

* * *

Сбор дворянского ополчения, стрелецких полков и посошных людей был проведён Шуйским по всему государству. Сам он во главе войск выступил из Москвы в Серпухов 21 мая с тем, чтобы оттуда «идти на воров» под Тулу. В Серпухове выкрикнутого царя ждали князья Федор Мстиславский и Иван Шуйский, отступившие из Калуги, собиравшие под своё начало разгромленные и поредевшие полки. Немалые отряды верных Шуйскому войск располагались в Брянске и в Кашире. Две недели Шуйский и его воеводы стояли в Серпухове, не предпринимая решительных действий.

Тем временем, Болотников, пришедший в Тулу с остатками своих отрядов утратил чин «большого воеводы». Его место при дворе «царевича» занял князь Андрей Телятевский. Соединив силы с Болотниковым, он собрал значительный отряд и двинулся к Кашире, где стоял полк князя Голицына. В составе этого отряда было более пятнадцати тысяч сабель и копий. В большинстве своём это были волжские, терские и донские казаки. Меньшую часть составляли служилые люди «северских и зарецких городов». В Разряде быстро узнали о том, и Шуйский послал из Серпухова на помощь Голицыну дворянских голов с несколькими сотнями конного ополчения. Из Рязани к Голицыну прибыл боярин Лыков с отрядом, а также Фёдор Булгаков и Прокопий Ляпунов с рязанцами.

Противники встретились на реке Восме в Каширском уезде 5 июня 1607 года. На обоих берегах реки развернулось жестокое сражение, которое длилось с 6 часов утра до 10 часа. В ходе боя казацкие отряды, составлявшие ядро повстанческого войска, переправились через реку и рассекли строй правительственных войск. Заняв овраг и высоты над рекой на северном берегу Восмы, казаки меткой стрельбой выбивали конных рязанских дворян из полка Булгакова и Ляпунова. Тяжёлая конница не могла вытеснить казаков с высот над спуском к реке и со склонов оврага. Дворянские сотни теряли людей и коней. Дерзкий удар казаков едва не решил исход дела. Боясь надвигающегося поражения, главные воеводы московского войска выехали к сражающимся. Князю-воеводе Голицыну удалось увлечь воинов своего отряда, переправиться через Восму и потеснить полки Телятевского и Болотникова. Вслед ему, оставив казаков в тылу, через реку двинул на повстанцев свои сотни Ляпунов. Люди Болотникова побежали. За ними начал отступать Телятевский. Московские воеводы преследовали отступающих на протяжении 30 вёрст.

Казаки, оборонявшиеся в овраге и на кручах Восмы, оказались в окружении, но сдаваться они не собирались. «Достальные воры и лутчие их промышленники – терские, и яицкие, волские, доньские, и путивльские, и рыльские атаманы и казаки сели на баяраке и городок себе сделали»[34], – свидетельствовал летописец. За два дня московские войска так ничего и не смогли предпринять против укреплённого казачьего гуляй-городка. На предложение сложить оружие при условии сохранения жизни сдавшимся в плен, казаки отвечали отказом. На третий день всё московское войско пошло на приступ казачьего укрепления. Казаки упорно отбивались и стояли насмерть до тех пор, пока у них не закончился порох. Большинство оборонявшихся погибло под ядрами и дробом нападавших и в последнем рукопашном бою. После сражения в плену у московских воевод оказалось около 1700 повстанцев. Более тысячи пленников из числа казаков, взятых в плен при обороне гуляй-городка, были повешены на следующий день. Остальных 700 человек отправили в Серпухов.

* * *

«Царевич» Пётр и Болотников получили письмо от пана Зеновича из Литвы о том, что «царь Димитрий» уже в Стародубе. Царевич и Телятевский собрали тайный совет, на который пригласили лишь несколько человек. Среди них были: Болотников, князья Мосальские и князь Шаховской. Следующим шагом «царевича» и Болотникова была отправка смышлёного и ловкого казачьего предводителя Ивана Заруцкого из Тулы (якобы) за рубеж, дабы разузнать, «что с государем». Но, по слухам, Заруцкий «не отважился» ехать через рубеж, а задержался в Стародубе…

* * *

После разгрома повстанцев на Восме Василий Шуйский оставил при себе в Серпухове дворовым воеводой брата Ивана с частью сил и со всей артиллерией. Тем временем в 20–30 верстах от Тулы князь Михаил Скопин соединился с отрядом князя Голицина, подошедшим туда с Восмы. Но в руках повстанцев всё ещё оставались три важные крепости – Тула, Калуга и Алексин. Князь Телятевский пытался обороняться, «опираясь» на этот треугольник. Повстанцы старались не допустить московских воевод к стенам Тулы. Они заняли оборонительные укрепления Малиновой засеки на реке Вороньей, которая впадала в реку Упу под Тулой. «Конные и пешие воры» отошли от города на семь вёрст. После чего «пешие воровские люди стояли подле речки в крепостях, а речка топка и грязна, и по речке крепости – леса»[35].

Сражаясь у засек, московские воеводы не смогли сразу использовать свои силы. Потому повстанцам поначалу удалось отразить приступы дворянских сотен из состава передовых сил Скопина. Но когда дворянская конница всё же прорвалась за реку, и Скопин ввёл в бой основные силы своего отряда, повстанцы отступили, неся потери. По данным летописей, московские воеводы перебили и взяли в полон около 4-х тысяч пятисот воров[36].

* * *

Третьяк Юрлов встретился в Туле со старым своим содругом – казачьим атаманом Фёдором Нагибой. Недолго думая пошли они в кабак, да и выпили немало. Поначалу говорили о разном: о Шуйском и о Болотникове, о «Калужском сидении» и о «гибельном деле на Восме», обсудили последнее поражение у засек на речке Вороньей. Было о чём призадуматься и чему печаловаться. Когда же зашёл разговор по душам, они перешли на шёпот. И тогда Нагиба с надеждой в голосе стал уверять Юрлова, что не всё потеряно и что есть добрые вести из-за рубежа…

– Слыхал яз, де получил «царевич» грамотцу из Литвы? – негромко спросил Юрлов у собеседника.

– Получил таковую! – с пьяной улыбкой горделиво отвечал атаман. – Получил и на совет собрал ближнюю свою Думу. Яз же хоть в Думу и не вхож, но суть тоей думской беседы ведаю.

Нагиба явно доверял Юрлову, ибо помнил, как тот помог казакам обвести вокруг пальца казанских воевод, дабы пройти мимо Казани на низ Волги, а там, не доехав Царицына, рекою Камышенкою проехать в Украиные городы. Поведал Нагиба, де литовские паны во главе с Оршанским старостой Андреем Сапегой (при покровительстве канцлера Литовского Льва Сапеги) нашли в Литве такого вора, что осмелился взять на ся столь великий, Богом помазаемый чин. Вот ныне дело и закрутилось в Стародубе. В тайном разговоре с атаманом узнал Юрлов, зачем послали «царевич» и Болотников атамана Заруцкого в Стародуб.

Сидели не один час. Юрлов благодарил Нагибу за вести и ещё хорошо угостил его крепким мёдом. После чего они расстались.

А на следующий день, после разговора в кабаке, Юрлов рассказал обо всём Беззубцеву. Не пришлись по душе путивльскому воеводе эти новости. Тогда и решили они не участвовать в заговоре и не поддерживать «литовского вора», ибо целью их было убрать незаконного царя Шуйского. Но и нового вора на царском столе видеть они не хотели.

– Такие жертвы принесены, столь крови пролито, и чтобы «литовский вор» на царском столе в Росии сидел? – с негодованием изрёк Беззубцев.

– А вдруг и взаправду спасся наш Димитрий? – вопросительно, с ноткой слабой надежды молвил Юрлов.

– Тому с трудом верить можно. Но дасть Господь, проверим ишо, – отвечал Беззубцев.

– Как хошь, но яз казачьему-то вору Илейке-«царевичу» уже служить не желаю. Тем боле не престало мне литовскому вору служити, коль станется, что он таков и есть, – прошипел Юрлов.

– Петрушка-«царевич» и нужон-то для того толико, чтобы Шуйского свалить. Разве ж он царём когда-то возможет стати? – утверждаясь в своих помыслах, произнёс Беззубцев.

– Николи! – отвечал Юрлов. – Законного-то царя должен избрати собор Земской.

– Есть же в Русской земле таковые законные и достойные такого чину восприемники! – воскликнул Беззубцев.

– Несомненно, есть! Возьми хоть Романовых-Юрьевых. Самая ближнняя, что ни на есть родня по женской линии покойному царю Феодору Ивановичу. Ведь про Фёдора Никитича Романова, многажды говаривал царь Фёдор, де «сей есть брат мой возлюбленный». Царь Димитрий Романовых из опалы-то вызволил», – подметил Юрлов.

– Э-эх, ведь постриг Годунов Фёдора Никитича во мнихи. Он ить владыка Ростовский – старец-Филарет ноне! – с горечью произнёс Беззубцев.

– Так у него молодший братец в Годуновской опале выжил – Иван Никитич. А ведь каков – дельный воевода! Да и у Фёдора Никитича вроде сынок есть, толико имени его не знаю! – в раздумье произнёс Юрлов.

Вдвоём, тайно они ещё долго обсуждали вести. Но в тот день окончательно поняли и Беззубцев, и Юрлов, что их пути с «царевичем» и его сподвижниками отныне расходятся.

* * *

28 июня 1607 года Шуйский подошёл к Алексину, а на другой день известил всех, что взял этот город «Божиею помощью». Но показания очевидцев, записанные автором «Карамзинского хронографа», позволяют уточнить ход событий. Оказывается, алексинцы, устрашённые приступом и пожаром сами сдали крепость. Они «Царю Василию добили челом, а вину свою принесли и Крест ему целовали, и в город царя Васильевых людей пустили»[37]. При появлении близ города войск Шуйского «людие же града того убояшася страхом велиим и биша челом царю Василью Ивановичю и вины своя принесоша»[38].

30 июня Шуйский с войсками был уже в окрестностях Тулы. К стенам города была подведена осадная артиллерия. Исторические источники сохранили описание осадного стана под Тулой. Шуйский основал ставку в трёх верстах от города в сельце боярина Вельяминова на реке Вороньей. Главные силы московского войска заняли позиции на левом берегу реки Упы. Большой, Передовой и Сторожевой полки, а также «прибылной полк» князя Б. Лыкова и П. Ляпунова окружили Тульский острог с трёх сторон. Были перекрыты дороги со стороны Калуги, Одоева и Карачева. Небольшой заслон – «Каширский полк» князя Голицына расположился против Тулы «на Червлёной горе» за Упой. Там же стояли татарские отряды во главе с князем Урусовым. Пушки, поставленные по обе стороны реки, простреливали город с двух сторон.

В войсках Шуйского числилось более 30 тысяч воинского люда. Правда, за счёт посошных людей и обозной прислуги число осаждавших превышало 60 тысяч человек. Правительственные войска начали совершать приступы с первых недель осады, но всё это были пробные разведывательные бои. В ответ оборонявшиеся делали смелые вылазки из крепости – «выходили пешие с вогненным боем и многих московских людей ранили и побивали»[39]. Хотя силы повстанцев в Туле едва ли превышали 12 тысяч бойцов.

Тула стала очередным местом расправ с противниками повстанцев. Дворян и детей боярских, сохранявших верность Шуйскому, подвергли мучениям и казням. Так, одоевский сын боярский Василий Колупаев был сброшен с крепостной башни в ров, за отказ целовать Крест «царевичу». Князь Фёдор Мещерский был заколот по той же причине. Тульский помещик Ермолай Истома Михнев был замучен и убит казаками. Останки его были сожжены, а поместье разграблено. Казнили и пленных, попавших в руки повстанцев в ходе вылазок. Но напомним, что руководство повстанческого войска почти сплошь состояло из знати или служилой воинской элиты. Это были князья: Телятевский, Шаховской, Засекин, князья Мосальские, представители литовского панства Старовский, Кохановский, известным представителем служилого южнорусского воинства был Ю. Беззубцев, игравший роль младшего воеводы.

Итак, гражданская война, развернувшаяся в России в начале XVII века, не являлась противостоянием низших и высших сословий. Ничего общего не имело это противостояние и с «крестьянской войной» (под руководством И. Болотникова), как любили изображать эти события в советской исторической науке. Средним звеном повстанческого воинства являлись недовольные правлением Шуйского дворяне и дети боярские Южнорусских уездов, а низшим – казаки и бывшие боевые холопы. В лагере повстанцев крестьян не было. Наоборот, посошная московская рать в основном набиралась из крестьян и обеспечивала победу войск Василия Шуйского.

* * *

А тем временем восстание против Шуйского на Нижней Волге ширилось. «Царевич Август» не стал отсиживаться в Царицыне, а двинулся к Саратову, чтобы пробиться в центральные уезды, а оттуда – к Туле. Однако крепость Саратова была хорошо подготовлена к обороне. Там воеводой сидел боярин З. И. Сабуров. «Царевич Иван-Август» окружил крепость и несколько раз пытался взять её приступом. Но у повстанцев не было хорошей артиллерии, и все приступы были отбиты с большим уроном для нападавших. Потеряв много людей, «царевич» вернулся к Астрахани.

* * *

По сложившейся традиции граф Шереметев с семейством проводил лето в усадьбе Михайловское Подольского уезда.

У распахнутого в светлый июньский день окна летом 190… года сидели двое. Это были гость – Александр Платонович Барсуков и хозяин дома – граф Сергей Дмитриевич Шереметев. Они только что хорошо прогулялись по окрестностям, и теперь в ожидании обеда сидели в кабинете.

– Неудержимо захотелось вон – подальше от этой придворной обстановки. От этих напыщенных и самодовольных людей. Нет, не гожусь я для этой жизни, давно отстал от неё и отвык. Да и беспокойство гнетёт: сыновья выросли. Как-то жизнь их сложится? Ведь, пожалуй, только у Павла замечаю я желание к «книжным занятиям». А ведь если бы русский юноша, получивший высшее образование, подробно ознакомился хотя бы с содержанием той книжной полки, где стоят книги по истории России, он был бы застрахован от «безпочвенности» и стал бы верным слугой своего народа, – с чувством сожаления поделился своими мыслями граф Шереметев.

– Да, знание истории необходимо для воспитания чувства Родины. Ваш труд на этом поприще ещё принесёт свои плоды. Особенно это применимо, граф, к трудам Вашим о Смутном времени. Какие уроки можно извлечь, читая в Вашем изложении о тех событиях! – отметил Барсуков, постепенно переводя разговор на интересующую его тему.

– Лестна мне Ваша оценка, Александр Платонович! Всё повторяется и войны, и предательства, и убийства. А мы всё новых путей ищем…Сейчас я вплотную подошёл к Тушинскому вору… – в раздумье произнёс хозяин дачи.

– К стыду своему вспоминаю только одно высказывание Соловьёва о нём – «чуть ли не из жидов», – произнёс гость.

– Ну, это, разумеется, не историческая категория. А вот то, что имя его связано с именем Ивана Болотникова, для меня сомнению не подлежит, – подчеркнул граф.

– Да, личность Болотникова до сих пор остаётся во многом загадочной. Каким это образом, бывший турецкий полоняник и галерный раб после бегства из плена, стал служить, и весьма успешно, в армиях итальянских герцогов? Помнится, я прочёл где-то и о том, что он принял католичество… – с жаром говорил гость.

– Вот-вот, Александр Платонович, если принять известие это за достоверность, то нетрудно предположить, что у иезуитов могли сложиться вполне конкретные планы относительно Болотникова, – согласился Шереметев.

– Но ведь осуществиться им не дано было, иначе такой внимательный «следопыт» как Вы, граф, обнаружил бы следы их встречи, – заметил Барсуков.

– Да, роковые события мая 1606 года многое «смешали и сдвинули», но в Самборе состоялась встреча Болотникова с Молчановым – одним из цареубийц. Он-то поначалу и назвался спасшимся царём Димитрием Ивановичем, но быстро смекнул роковую опасность этого имени и от предложенной чести попросту увильнул.

– Сергей Дмитриевич, ну а вы, как знаток проблемы, как относитесь к запискам Конрада Буссова, в которых говорится, что Болотников многократно пытался вызвать «государя» из-за рубежа, но затем убедился в бесполезности этих попыток и предложил сторонникам убитого Димитрия подготовить уже в Литве нового самозванца? – спросил гость.

– Что ж, возможно и такое развитие событий, но могу отметить, что в литовских документах 1607 года можно обнаружить самый ранний след затевавшегося заговора. Староста города Орши Андрей Сапега, сообщил королю, что имел встречу с прибывшим из России посольством, которое возглавлял «царевич Пётр», сын царя Феодора Иоанновича, внук Ивана Грозного. И, почти одновременно с этим, в Кракове было получено известие о «Димитрии, московском царе». Периодическое издание под названием «Новины», полученное из Витебска, предложило запись рассказа самозванца о его бегстве из Рыльска, после того, как туда прибыли послы Шуйского, обещавшие награду за его голову, – изложил свою позицию Шереметев.

– Что же фактически появление Лжедмитрия в пределах России произошло не ранее начала 1607 года?

– Да. Но здесь таится некое несоответствие: «невстреча» дяди – «царя Димитрия» с племянником – «царевичем Петром». Ведь насколько проще было бы исполнение задуманной интриги, если бы в Россию они двинулись вдвоём! – заметил граф….

– Но ведь, как помнится, в декабре 1606 года под Москвой Болотников потерпел поражение!

– Это так. Но на помощь повстанцам из Путивля пришёл «царевич Пётр» с казаками. А следом за ним к Туле выступил и князь Андрей Телятевский. Личность примечательная. И Вам, как знатоку, занимающемуся историей дворянских родов, хорошо известная! – подчеркнул Шереметев.

– Позвольте заметить, граф, что род князей Телятевских по знатности не уступал князьям Шуйским и претендовать мог на московский престол. С этим согласны и западноевропейские специалисты по геральдике. Претендовать с большим основанием, чем родственники первой жены Иоанна Грозного…Но вернёмся к литовскому Лжедмитрию. Так кто же он? – поставил вопрос гость.

– Как это не покажется странным, но интрига эта завязывалась дважды: в начале 1607 года, когда известие о нём проникло в Россию из Литвы, но потом всё стихло. Весной того же года в тюрьме города Пропойска произошли любопытные события, – произнёс Сергей Дмитриевич и, помедлив, продолжил, – Удачное расследование об этой персоне провёл приходской священник села Баркулабова, что под Могилёвом. И результатом его стало следующее: самозванец был учителем из Шклова, а после переезда в Могилёв, он был слугой местного священника.

– Мне, как историку, хотелось бы знать, подтверждаются ли какими-либо фактами эти «показания»? – спросил Барсуков.

– Разумеется, Александр Платонович, любой устный источник требует подтверждения. Знаете ли, что во многом благодаря Вам, я приобрёл вкус исследовательской работы и некоторые навыки в её проведении. Но отвечаю на Ваш вопрос: сведения подтверждает Конрад Буссов, который в своей «Московской Хронике» свидетельствует об этих данных. Он ведь лично знал «стародубского вора» и писал, что по рождению тот был московитом. Но вот что всегда удивляло меня в его истории: масштаб этой личности несопоставим с Расстригой-Димитрием. Ближайшие сподвижники, как, впрочем, и сам вор, имели весьма приблизительное представление о царском обиходе и дворцовых порядках.

– Тем не менее, за ним последовали… – отметил гость.

– Вы совершенно правы, сравнение будет не в пользу «стародубского вора» Недаром ведь Сергей Фёдорович Платонов писал, что Расстрига имел вид серьёзного и искреннего претендента на престол. Он умел воодушевить своим примером воинские массы, умел подчинить их своим приказам, обуздать дисциплиной…Он, наконец, был действительным руководителем движения, поднятого им.

– Но ведь многие пошли за литовским самозванцем!

– Да, разумеется, но кто… Тот же Буссов писал о «листах», которые распространялись из его лагеря. Эти прокламации, в первую очередь, были адресованы боевым холопам, имевшим опыт военной службы и умевшим воевать. На кого же направлялись выступления этих воинских низов? Да на дворян! То есть на то сословие, которое Расстрига – Димитрий рассматривал как свою опору, – разъяснял хозяин дома.

– А поляки? – спросил гость.

– Так ведь не все поляки. А лишь те, кто принимал участие в рокоше. И, в конце концов, эта «польская болезнь» неповиновения перекинулась и на приграничные с Речью Посполитой волости. Так, что кстати пришлась и новая смута, с той лишь разницей, что теперь никто, практически, не сомневался, что новый вождь – Самозванец! Одним словом, тот, кто впоследствии будет назван «Тушинским вором» явился орудием всех, кто не примирился с Шуйским. Хотя в правление Годунова поляки именно Шуйского считали законным преемником царя Феодора Иоанновича, как принадлежавшего к старинному потомству Рюрика.

Однако к обеду зовут, Александр Платонович. Отложим этот разговор. Пойдёмте к трапезе… – пригласил гостя хозяин дома.

* * *

В июле в Стародубе – небольшом русском городке-крепости у юго-западного рубежа с Литвой распространилось известие, что в городе появился некто Андрей Нагой – родственник самого царя Димитрия (бежавшего в Литву из Москвы в ходе боярского заговора и переворота). Нагой и двое его сотоварищей сеяли слухи, что скоро в Стародуб через рубеж придёт пан Меховецкий с рыцарской конницей числом в пять тысяч верховых. А следом за ними в Стародуб явится и спасшийся царь Димитрий. Население города заволновалось. Однако литовская конница всё не появлялась, а пришёл и август. Тогда стародубцы и схватили Нагого и двух его соратников. Первым делом решили подвергнуть их пытке, чтобы достоверно узнать правду. На городской площади с подозреваемых сорвали рубахи. Палач принародно исполосовал плетью спину Алешке Рукина. Ибо Алёшка более других был замечен в распространении слухов. Тот, привязанный к столбу верёвками, ёрзал под плетью как уж, скрипел зубами, но молчал, выдержав двенадцать ударов. Молчали и двое других. Тут стародубский целовальник предложил поднять их на дыбе, чтоб дознаться. Кровь прилила к лицу того, кто назывался Андреем Нагим. Сошёл с лица и побледнел тот, кто назвался Грицком из Пропойска. И тут произошло непредвиденное. Нагой заорал во всё горло, вырвался из рук дюжих молодцов, державших его, схватил кол, валявшийся под ногами и начал матерно ругать и колошматить всех, окружавших, включая палача. Народ опешил и попятился.

Тут из толпы вышел казак по виду рослый и усатый, громко назвавшийся Иваном Заруцким. Выйдя вперёд, он поднял правую руку вверх, призывая всех прекратить беззаконие. Все воззрели на него. Держа кол в руках, дыша как собака, пробежавшая пять вёрст, не подпуская к себе никого ни на шаг, остановился и тот, кто назывался Нагим…

– Кого взялися пытати!? Безумныя невегласы. Се есть царь ваш Димитрий. Он сам к вам пришед. А вы его на дыбу! – зычно крикнул Заруцкий, обращаясь к народу.

Взволнованный ропот пробежал в толпе.

– А ты хто таков, казак? Что тут потерял? – посыпались вопросы.

– Не потерял яз, а нашёл. Нашёл государя своего Димитрия. Вот он! А яз – посыл царевича Петра. Привёз из-под Тулы государю своему письма и грамотцы от ево князей и воевод! – громко и смело молвил Заруцкий, указуя на того, кто назывался Нагим.

– Да то – Ондрюшко Нагий! Какой он царь? – послышалось из толпы.

– А вы сами и спросите у его. Он вам и кажет! – продолжая указывать на Нагого, молвил Заруцкий.

Целовальник, который недавно призывал народ поднять разносчиков слухов на дыбу, тут развернулся к молодому человеку, опустившему кол, поклонился, огладил бороду и вежливо, но с пристрастием вопросил:

– Прости за ради Христа, не прогневайся мил человек, не знаю твоего звания и чина. Кто ты, и зачем пришёл в наш град? И что табе тут надобно? И взаправду ли бает сей казак о твоей особе?

В толпе народа воцарилась гробовая тишина… Заруцкий с румянцем на лице внимательно смотрит на Нагого и склоняется в поясном поклоне. Поясно кланяется и бледный Грицко. Привязанный к столбу Алешка Рукин, ерзая всем телом вдруг со стоном и негромко шепчет:

– Во истину, молви им правду, государь…

Но толпа молчит и уже с вызовом посматривает на виновников происходящего … Обстановка с каждой секундой накаляется. Нагой краснеет ликом и, кажется, колеблется какое-то время. Затем, взглянув на окровавленную спину Алёшки Рукина громко и смело произносит:

– Истинно говорю, аз есть государь и царь ваш Димитрий Иоаннович! Пришед к вам, чтоб вели меня на Москву и помогли приять родительский стол!

Какое-то время на площади ещё царят удивление и молчание. Но следом неимоверный рёв и крики оглашают площадь. Того, кто называл себя Нагим, берут и поднимают на руки и со слезами торжества несут в воеводскую избу. Возбуждение и неистовство людей таково, что все забыли и про высеченного Алёшку, привязанного к столбу и истекающего кровью. Вспомнили про него только через полчаса, когда тот, кто назывался ранее Нагим, велел развязать и освободить Рукина. И уже в воеводской избе, Иван Заруцкий с поклоном передаёт в руки «царя» грамотцы и письма от «царевича Петра» и его воевод. Сии писания читаются целовальником вслух, а народ плачет и кланяется «царю», прося прощения.

* * *

Воевода Фёдор Шереметев решил не зимовать в крепости на острове. С продовольствием там было плохо. Да и жилья хорошего было не построить. Потому и решил он двинуться на север, подальше от греха (от Астрахани), а зазимовать в условиях большого города – в надёжной крепости. Недолго думая, он двинулся к Царицыну и без особых усилий взял его, так как «царевич Ивана-Август» вместе с казаками ушёл в Астрахань.

Князь Фёдор Засекин и Лев Фустов, присланные в Михайлов на воеводство «царевичем Петром», перешли в середине мая на сторону Шуйского. В июне рязанский воевода Ю. Кобяков известил Шуйского, что «ряжский воровской воевода князь Иван княж Львов сын Масалской, и дворяня и дети боярсике, и атаманы, и казаки, и стрельцы, и пушкари, и всякие посадские люди нам (Шуйскому) добили челом и челобитные повинныя прислали»[40]. Воевода Н. Плещеев занял крепости: Ряжск, Песошну и Сапожок с окрестными сёлами. Казалось, что Шуйский и его сподвижники понемногу «берут верх» в Гражданской войне. Но не тут-то было…

Московские воеводы пытались обезопасить осадный лагерь под Тулой, выбив «воров» из тульских форпостов Гремячего и Крапивны. Гремячий служил воротами из Тульского края в Рязанский. Оттуда было рукой подать до Михайлова – опорной крепости повстанцев. Для захвата этих крепостей были отправлены князья Юрий Ушатый и Пётр Урусов с отрядами служилых татар. Но князь Урусов, встретив сопротивление под Крапивной, бежал со своими людьми в Ногайскую Орду и оттуда вместе с ногайцами начал совершать набеги «на украинные городы». Гремячий, Крапивна, Одоев сохраняли верность противникам Шуйского. Бои продолжались у Козельска и Мещёвска. Следом против Шуйского восстал Брянск. Лишь позже – осенью князю Д. Мезецкому с трудом удалось выбить повстанцев из Крапивны и Одоева.

Летом в Сибири произошло восстание остяков, недовольных злоупотреблениями сибирских воевод, не считавшихся с властью самозванного царя Василия Шуйского. Восстание охватило значительную часть уезда, и инородцы даже осадили город Березов. Но дело кончилось для остяков неудачно: крепости они взять не смогли, и после двухмесячной осады были отбиты с немалым уроном. Одна из участниц заговора – остяцкая княгиня Анна Кодская была взята в плен и посажена в поруб. Правда, вскоре её освободили. Но вместе со своим новокрещенным братом она замыслила новое восстание уже в более широком масштабе. Но и этот заговор был раскрыт[41].

* * *

С наступлением осени положение повстанцев, осаждённых в Туле, ухудшилось. Помимо каменного кремля город имел внешний пояс укреплений в виде большого острога, построенного из дубовых брёвен. Стены острога упирались в реку Упу. Тула была превосходно защищена даже по сравнению с Калугой, выдержавшей полугодовую осаду. Но крепость Тулы имела одну «ахиллесову пяту» – она находилась в низине. Замысел взятия Тулы был разработан Разрядным приказом.

И дело это было поручено опытному в осадных делах муромскому сыну боярскому Ивану Сумину Кровкову. Этот мастер предложил перегородить Упу несколькими плотинами («заплотами») и потопить Тулу. С конца июня по начало сентября на строительство «заплотов» трудилось несколько тысяч посошных – плотников и землекопов, набранных из крестьян и посадских людей. Всем этим «трудникам» платили неплохое жалование, и постройка плотины шла быстро.

* * *

Через несколько дней после «признания царя» в Стародуб, перейдя границу, действительно пришёл конный отряд под рукой пана Меховецкого. Правда, это была польско-литовская рокошанская шляхта, разгромленная королём Сигизмундом и решившая попытать своё счастье в России. Шляхтичи были плохо вооружены, почти не имели доспехов, но самое главное, что их было не 5 тысяч, а всего чуть более 700 сабель. Уже в конце августа в Стародуб прибыл хорунжий Будила с отрядом наёмных солдат из Белоруссии. Их было не более тысячи человек, но они были неплохо вооружены огнестрельным оружием. Под знамёна самозванца встало и несколько сотен добровольцев из среды стародубцев, образовавших свой отряд.

10 сентября это небольшое войско покинуло Стародуб и двинулось на северо-восток. Через пять дней Лжедмитрий вошёл в Почеп. Местное население приняло «царя» с радостью. 20 сентября войско выступило к Брянску. Но вскоре к самозванцу явился гонец, сообщивший, что Брянск сожжён Кашиным – воеводой Шуйского, отступившим из сожжённой крепости. Лжедмитрий разбил лагерь у Свенского монастыря. Там наёмники потребовали у самозванца платы, но поскольку денег у него не было, он с трудом уговорил их продолжать поход. 2 октября самозванец пришёл в Карачев. Там к Лжедмитрию присоединился большой отряд запорожских казаков. Это дало самозванцу возможность напасть на войско, руководимое князем Мосальским и воеводой Мизиновым. На рассвете 8 октября пан Меховецкий и Будила нанесли удар по стану московских войск. Они смогли разгромить сторожевое охранение и ворваться в лагерь. Там поднялась паника. Кто-то из сторонников Шуйского продолжал сопротивляться, кто-то бежал. Успел оставить лагерь и князь Мосальский. Но Мизинов и многие московские воинские люди попали в плен к повстанцам. Победителям достались все пушки с боеприпасами и большой обоз. Население Козельска, многократно отражавшее нападение войск Шуйского, с радостью встречало повстанцев.

* * *

Шуйский торопился завершить дело под Тулой, ибо лагерь его неуклонно распадался. Дворяне и дети боярские разъезжались по домам из-за нехватки продовольствия и начавшейся распутицы. Да и повстанцы засылали и в лагерь, и к самому Шуйскому своих лазутчиков и посланцев. Гонец с письмом от самозванца, пробравшись в Тулу, оповестил её защитников о том, что «законный царь» уже вошёл с войском в пределы России и сражается с войсками Шуйского под Козельском. Это известие вызвало некоторое оживление среди повстанцев. Затем гонец явился в лагерь Шуйского и вручил грамоту от Лжедмитрия лично ему в руки. В грамоте было написано, что «царь Димитрий» предлагал Василию Шуйскому сдаться на его милость, дабы прекратить кровопролитие. Самозванец уверял Шуйского, что у него достаточно сил, чтобы вернуть себе царство, так как за ним стоит вся Литва. Гонец – сын боярский из Стародуба открыто объявил, что Василий Шуйский «под государем нашим прирожёным царём (Димитрием) подыскал царство» (т. е. совершил переворот и захватил власть). Тогда Шуйский приказал пытать посланца огнём. Но и под пыткой стародубец, пока мог говорить, твердил, что прислан истинным государем. Шуйский не остановил палача и тот «сожгоша на пытке ево до смерти». Всё это произвело сильное впечатление на народ.

После известия о выступлении самозванца в пределы России Беззубцев и Юрлов в окружении небольшого числа своих сторонников тёмной ночью с 11 на 12 ноября тайно оставили крепость Тулы. На берегу Упы отряд разделился. Здесь Беззубцев распрощался с Юрловым и его людьми. Юрлов в окружении десятка служилых людей направился к Воронежу. Беззубцев и его сторонники двинулись на север и вскоре встретились с конным разъездом дворянского ополчения из Смоленска. Здесь они сошли с коней, сняли с себя оружие и объявили, что сдаются на милость воеводам Шуйского.

В тот же день Юрий Беззубцев предстал пред очи Шуйского. Тот милостиво принял путивльского предводителя, переговорил с ним в присутствие нескольких воевод и пожаловал его дворянским чином. Следом он предложил Беззубцеву ехать к Калуге, дабы уломать тамошних повстанцев сдаться на его «царскую» милость. Всем сложившим оружие, Шуйский обещал жизнь. В случае успеха данной миссии Шуйский поклялся освободить и выпустить из тюрьмы Дмитрия Беззубцева – сына Юрия и всех его ближайших соратников, взятых в плен в Заборье. Скрепя сердце, путивльский сотник дал согласие и двинулся под Калугу с четырьмя тысячами путивльцев.

* * *

Пытаясь оказать сопротивление повстанцам, Шуйский велел князю Т.Ф. Сеитову занять крепости на Засечной Черте: Лихвин, Болхов и Белёв. Но хорунжий Будила вместе с казаками смог прорваться к Белёву, сломав замысел московских воевод, удержать повстанцев на линии Засечной Черты.

А между тем осадное войско под Тулой испытывало большие трудности. Но положение осаждённых было ещё хуже. К концу четырёх месяцев осады запасы продовольствия были на исходе. Вода в реке поднялась от заплотов и затопила город. Водой залило амбары с солью и зерном. Подмоченное зерно стало непригодно для употребления в пищу. Осаждённые стали есть, собак, кошек, лошадиные и коровьи шкуры и «прочую скверну». Цены на хлеб неимоверно взлетели вверх. Нормальное сообщение между различными частями города было прервано. Люди передвигались по улицам и вдоль укрепления на лодках и плотах. Народ был доведён до отчаяния бедствиями и голодом. Даже самые стойкие приверженцы «Димитрия» не скрывали своего разочарования в «подлинном» царе. Население города взроптало. Да и Шуйский обещал в своих подмётных письмах, что он помилует и оставит в живых всех, кто сдастся ему.

Князья Телятевский и Шаховской повели тайные переговоры с Шуйским о сдаче. Среди руководителей повстанческого войска произошёл раскол. Тогда Болотников и «царевич Пётр» вступили в переговоры с Шуйским о сдаче крепости при условии сохранения жизни всем сдавшимся в плен. В противном случае осаждённые утверждали, что будут драться до последнего человека. Василий Шуйский, сам находясь в трудном положении, принял условия «Петра» и Болотникова и поклялся на Кресте, что все защитники Тулы будут помилованы.

Тем временем Телятевский и Шаховской тайно обратились к посадским верхам Тулы с целью захватить Болотникова и «царевича», чтобы выдать их Шуйскому. Сговор состоялся. Заговорщики схватили «царевича Петра», Болотникова и всех их сподвижников и открыли ворота воеводам Шуйского.

Тула была сдана 15 октября. Доведённые до крайности тульские «сидельцы» сложили оружие. Всех их привели к присяге «царю Василию». Подавляющее большинство их распустили «за крестным целованием по городам». Телятевский, Шаховской, Болотников и «вор-царевич» Петрушка оставались под стражей. Над последними двумя велось следствие.

* * *

16 октября Лжедмитрий уже вошёл с войсками в Белёв. Повстанческое руководство направляло движение своих войск на юг – к Туле. На следующий день войско самозванца вошло в Болхов. Но тут пришло известие о падении Тулы, вызвавшее панику. Простояв в Болхове сутки, новоиспечённый «царик» спешно отступил в Карачев. Здесь запорожские казаки оставили лагерь самозванца и ушли на юг «за подмогой». Следом вспыхнул бунт наёмных солдат. Завладев обозом с добром, награбленным под Козельском, наёмники решили покинуть пределы России. В страхе Лжедмитрий покинул войско с тридцатью своими верными сторонниками из числа русских. Даже пан Меховецкий не знал, куда он исчез.

* * *

Шуйский был верен своему слову и выпустил Дмитрия Беззубцева из тюрьмы. Сам путивльский сотник провёл под Калугой несколько недель, ведя переговоры с осаждёнными. Однако, уговорить калужан оставить самозванца и присягнуть Шуйскому Юрию Беззубцеву не удалось. Тем временем Лжедмитрий вновь объявился в Орле, и война возобновилась. Дождавшись возвращения сына, Беззубцев свернул стан и вместе с тремя тысячами путивличей ушёл восвояси. Около тысячи его земляков остались в лагере под Калугой. Следом кто-то отъехал в Москву, кто-то перебежал под знамёна самозванца. На исходе декабря путивличи, возглавляемые своим славным воеводой, возвратились домой после затянувшегося похода на Москву. Здесь Беззубцев вновь встретился с Третьяком Юрловым.

* * *

К началу 1608 года накал Гражданской войны, охватившей Россию в начале лета 1606 года, вновь пошёл на спад. Повстанческие войска, базой которых был регион Поочья с центрами в Калуге и Туле, были разгромлены. Но силы Шуйского и сторонников его лагеря также были подорваны. И та, и другая стороны были обескровлены в ходе неимоверного напряжения и кровопролитного противостояния. Однако, политическая система, сложившаяся в России, и обретшая государственную власть в мае 1606 года временно устояла. Второй этап Гражданской войны, начавшийся одновременно с приходом к власти боярской группировки Василия Шуйского ещё был далёк от завершения. Но, однако, характер этой внутренней войны стал меняться. В начальной фазе второго этапа повстанческое войско, руководимое князьями: Телятевским, Шаховским, Засекиным, князьями Мосальскими, служилыми людьми: Пашковым, Ляпуновым, Беззубцевым, казачьими атаманами и предводителями типа: «царевича Петра», Нагибы, Болотникова и пр., сражалось исключительно за свои сословные интересы.

Первой причиной этого противостояния стало усекновение династии Московских Великих князей-царей Даниловичей и, как следствие, – несовершенство системы преемственности верховной власти в государстве. Вторая причина заключалась в жёстком, порой межсословном противостоянии мощных, многочисленных военно-служилых элит (боярства, дворянства и детей боярских), в их борьбе за приоритеты военной службы, в борьбе за свои интересы у кормила государственной власти. Третья причина выражалась в стремлении не менее многочисленных низших военных сословий: казаков, боевых холопов, стрельцов и пр. сохранить свои сословные привилегии, легко менять свою сословную принадлежность, активно участвовать в освоении незаселённых южных и восточных порубежных земель. Пользуясь статусом и принадлежностью к военно-служилому сословию, представители этих социальных слоёв стремились игнорировать систему законов и крепостническую политику государства.

И главное – никакой Крестьянской войны под руководством якобы Ивана Болотникова, о которой так любили тенденциозно поразмышлять отечественные и советские историки, и в помине не было! Крестьяне, набираемые в «посошное войско», если не воевали, то помогали воеводам В. Шуйского драться против повстанцев. В этих формах была явлена акматическая фаза – пассионарный перегрев[42] молодого великорусского этноса.

* * *

Самозванец объявился в Орле в начале ноября. Меховецкий направился в Орёл со всеми своими отрядами. Туда же пришло и несколько тысяч запорожских казаков. Численность повстанческого войска достигла 7 тыс. человек. Это войско по большей части всё ещё было русским (польские наёмники составляли не более 2,5 тысяч). 9 ноября войско самозванца вновь осадило Брянск, который был занят царскими войсками.

Вскоре к Брянску пришёл отряд донских казаков с очередным самозванцем – «царевичем» Фёдором. Тот назвался «сыном» царя Феодора Иоанновича. На самом деле, очередной «царевич», вероятно, был бродягой или беглым крестьянином. Он привёл отряд числом в 3 тысячи казаков. Донцы с боями прорывались к брянскому лагерю. Лжедмитрий пожаловал казаков, но с «царевичем» вёл себя настороженно и был с ним немногословен.

Тем временем в Речи Посполитой король Сигизмунд III одержал решительную победу над рокошанами. Военные действия в стране практически прекратились. Многие польские солдаты остались не у дел и готовы были искать счастья на чужбине. Вскоре войско Лжедмитрия вновь пополнилось новыми отрядами поляков и литовцев. Теперь под его рукой было около 4 тысяч наёмников.

15 ноября произошло сражение у стен Брянска, но взять упорно оборонявшийся, хорошо укреплённый город повстанцам не удалось. Обеспокоенный положением дел, Василий Шуйский послал на помощь Брянску войска под началом Литвинова-Мосальского. 14 декабря 1607 года этот воевода подступил к крепости. В Брянске узнали, что идёт помощь и сделали вылазку. Литвинов-Мосальский, видя выступление осаждённых, ударил по лагерю самозванца и прорвался в Брянск.

Отбитый от стен крепости, Лжедмитрий вновь возвратился в Орёл. Иван Заруцкий был отправлен на юг, искать помощи у казаков.

* * *

Литовский князь Роман Рожинский, лично знавший Лжедмитрия, прибыл в Орёл на службу к самозванцу. Он нанял много солдат в Речи Посполитой. Так войско «царика» значительно пополнилось новыми отрядами поляков и литовцев. В нём уже было около 9 с половиной тысяч наёмников.

Под знамёна самозванца пришли хоругви князей Адама Вишневецкого и Александра Лисовского. Правда, сам князь Адам не рискнул показаться в очередном войске повстанцев, ибо или догадывался, или понимал, с кем ему придётся иметь дело… Большие отряды запорожских и донских казаков привёл Иван Заруцкий.

В начале 1608 года Лжедмитрий издал указ о холопах, отдавая им земли «изменников» бояр и позволяя им даже насильно жениться на боярских дочерях. Так, многие крестьяне, присягнув самозванцу, получили не только свободу, но и стали дворянами.

Вскоре в военном руководстве повстанческой армии произошли перемены. Гетман Меховецкий был смещён и изгнан из лагеря, вместе с ним ушло около 4 тыс. польских наёмников. Князь Роман Рожинский был провозглашён новым гетманом.

* * *

К началу 1608 года численность войска Лжедмитрия в орловском стане составила около 27 тысяч человек. Из них около 5 с половиной тысяч были польскими наёмниками. Около 3 тысяч – запорожские казаки. С берегов Дона пришло около 5 тысяч казаков. Остальную массу составляли стрельцы, дворяне, дети боярские, боевые холопы и служилые татары.

14 апреля 1608 года новый гетман Роман Ружинский обратился с посланием к московским боярам – своим «сродычем» – князьям В.В. Голицыну и И.С. Куракину. Он, де сам – Роман Ружинский сам убедился «в истинности царя Дмитрия», и потом одним из первых явился к нему. Да и дед его, и отец, и дядя в прошлом «верно служили прежним прирожённым государям московским». А в 1604–1605 годах он де и сам не раз видел Димитрия. И уверения его были весьма убедительны.

Ещё осенью 1607 года «царевич Август» пытался пробиться на помощь Болотникову, осажденному в то время в Туле. Однако, он потерпел жестокое поражение под Саратовом от воеводы Сабурова. Это сломило восставших. По одним сведениям, недовольные казаки, связав предводителя, доставили его к Лжедмитрию, по другим – он добровольно пошел на соединение с войсками Лжедмитрия, и даже на первых порах был встречен гостеприимно. Однако, Лжедмитрий, вынужденный искать поддержки у знати, так как другого пути занять московский престол не было, приказал повесить его на московской дороге. С именем «царевича» Августа связаны также имена самозванцев – царевича Лаврентия[43] и царевича Ивана (Осиновика)[44].

О казни было объявлено во всеуслышание в «царской грамоте» Лжедмитрия к гражданам Смоленска, датированной 14 апреля 1608 года. В той грамоте «царь» возложил всю ответственность за недавние казни бояр и дворян на «лжецаревича Петрушку» и других казацких вожаков-«царевичей». Лжедмитрий обличил своих мнимых родственников «ворами» и объявил, что велит их хватать и казнить. После этого был схвачен очередной самозванец, объявивший себя «царевичем Феодором Феодоровичем»[45]. Своего «племянника» Лжедмитрий «разоблачил» и приказал повесить.

Переворот, произошедший в Москве в мае 1606 года, закономерно породил в России движение самозванства. Самозванцы стали как грибы после дождя плодиться на российской почве, политой кровью убиенного государя. Явились и «воровали» новые лжецаревичи: Мартын, Клементий, Семен, Савелий, Василий, Ерошка, Гаврилка[46]. Во Пскове вскоре также явился свой царь Димитрий (Лжедмитрий Псковский).

Тем не менее, в апреле 1608 года в войске и движении Лжедмитрия произошел новый поворот. Рожинскому и его сторонникам удалось устранить «казацких царевичей» и оттеснить от руководства движением наиболее решительно настроенных повстанцев. Новые власти отказались от политики переустройства служилого сословия по опричному образцу и взяли курс на объединение бояр и дворян вокруг Лжедмитрия. Им не нужны были конкуренты.

Весной из Орла повстанческая армия двинулась на Москву. В сражении под Зарайском отряд пана Александра Лисовского нанёс поражение одному из отрядов московских воевод. После чего пан Лисовский занял Михайлов и Коломну.

* * *

Тем временем Шуйским была собрана рать численностью не более 15 тысяч воинов (4 полка и эртаул). Предводителями этих сил были воеводы Дмитрий Шуйский и Василий Голицын. На стороне самозванца было всего лишь 13 с половиной тысяч человек под руководством Романа Рожинского. Важнейшее сражение произошло на реке Каменке в окрестностях города Болхов. Там московские воеводы заняли пассивную, оборонительную позицию.

Битва началась с удара передового полка войска Лжедмитрия, состоявшего из шляхетских гусарских рот и казачьих сотен. Кавалерийский напуск поляков и литовцев был успешно отбит встречным ударом эртаула русской дворянской конницы и наёмных немецких рот под рукой князя Голицына. На помощь передовому полку поспешили дополнительные силы самозванца во главе с племянником гетмана Адамом Рожинским. Они опрокинули эртаул князя Голицына. Однако, в бой вступил сторожевой полк искусного военачальника – князя Куракина, который остановил противника. На этом закончился первый день сражения.

На следующий день боевые действия возобновились на рассвете с лобовых напусков польско-казацкого войска. Они не имели успеха, поскольку московские воеводы разместили своё войско в укреплённом обозе, подступы к которому прикрывало большое болото. Однако, в стан Рожинского прибыл перебежчик – некто Лихарев, который известил гетмана о силах московского войска, расположении полков, а также «о шатости» служилых людей и нежелании их воевать за Шуйского.

Приняв к сведению это известие, Рожинский нанёс удар по правому плечу московского войска. К тому же, он прибег к хитрости, приказав включить в этот отряд обозные телеги, укрепив на них боевые знамёна, чтобы московским воеводам казалось, будто воинство «царя Димитрия» куда больше, чем оно было на самом деле. Встревоженный приближением «большого» неприятельского войска, князь Дмитрий Шуйский начал преждевременно отводить «наряд» к Болхову. Это вызвало замешательство в действиях правительственных войск. Первыми побежали отряды служилых татар, которые должны были прикрывать отход артиллерии. Они смешали порядки других полков московского войска. Тут Рожинский перешёл в решительное наступление и в нескольких местах прорвал линию московских полков. Разгромленное войско князя Шуйского побежало. Одна часть правительственных войск (около 5 тысяч) заперлась в Болхове. Остальных поляки и казаки преследовали на протяжении 25 вёрст до засеки, расположенной за Болховом. Эта часть войска под рукой князя Шуйского и главных воевод, попыталась прорваться через проходы в засеках. Здесь, в свалке, вызванной беспорядочным бегством, многие погибли. После поражения правительственного войска судьба осажденных в Болхове была предрешена, т. к. для обороны города не было необходимых запасов и снаряжения. Воеводы Сеитов, Валуев и иноземец Федор Гедройц в течение двух последующих дней пытались обороняться. Однако, после обстрела города артиллерией, доставшейся повстанцам накануне, воеводы решили признать самозванца своим государем. 3 мая 1608 года они открыли ворота крепости и сдались на милость победителя. Вместе со своими воинами они целовали Крест самозванцу. Многие дворяне и дети боярские присоединилась к повстанческому войску.

* * *

Лжедмитрий получил возможность для наступления на Москву и, казалось, не замедлил этим воспользоваться. Калуга признала его власть без боя. Правда, некоторые города-крепости пытались оказывать ему сопротивление. Так, Можайск закрыл ворота перед самозванцем. Но тот повёл мощный обстрел города. Пушек теперь у него хватало, так как под Болховом ему достался весь «тяжёлый наряд» и большой запас пороха, свинца, и боеприпасов. Горящий Можайск вынужден был открыть ворота.

Ратники, бежавшие с поля боя под Болховом, распускали ужасные слухи, о неисчислимости войска «царя Дмитрия». В Москве поговаривали, что Шуйский будто бы намеревался сдать столицу. Города Козельск, Калуга и Звенигород торжественно открыли свои ворота Лжедмитрию. Присягнула самозванцу также Тула, которая ещё совсем недавно целовала Крест Василию Шуйскому. Местные дворяне, опасаясь повстанцев, вместе с семьями покидали города и бежали в Москву или в Смоленск.

Конрад Буссов писал тогда, что если бы Лжедмитрий после Болховской битвы немедля подошёл к столице, то москвичи сдались бы ему без боя. Однако самозванец медлил, и это дало шанс Василию Шуйскому укрепить свои позиции в Москве. Оборонительные сооружения Скородома, Белого города и Китай-города Москвы были приведены в полную боевую готовность. В стенах и в башнях были установлены дополнительные пушки и пищали, заготовлены запасы пороха и боеприпасов. В Москве из числа посадских людей собиралось ополчение.

Шуйский, в который уже раз, сумел собрать и подготовить новое войско, которое возглавил князь Михаил Скопин-Шуйский. Он надеялся разбить Лжедмитрия на подступах к Москве, и вывел войска на Калужскую дорогу. Вскоре Скопин узнал, что среди подчинённых ему воевод затаились изменники. Князья Иван Катырёв, Юрий Трубецкой и Иван Троекуров организовали заговор. Князь Михаил был вынужден вернуться в столицу и там схватить заговорщиков. Тем временем самозванец, узнав, что на Калужской дороге его ожидает московское войско под предводительством Скопина-Шуйского, предпочёл не вступать с ним в бой и повернул на север. Отряды самозванца после Можайска захватили Борисов. Московские воеводы, караулившие Лжедмитрия на Тверской дороге с небольшими отрядами, не смогли остановить его, и в начале июня самозванец появился под стенами столицы. 25 июня схватка войск Лжедмитрия и московских войск произошла уже на Ходынке близ оборонительных укреплений столицы. И здесь Рожинский выиграл сражение в поле. Однако взять Москву ему не удалось, так как отряды москвичей под рукой князя Скопина отразили поляков, литовцев и казаков от стен Скородома.

В конце июня 1608 года войско Лжедмитрия угнездилось и укрепилось в большом селе Тушино, расположенном у берега реки Москвы всего в 19 верстах от Московского Кремля. Гетман Рожинский, его воеводы и ротмистры теперь надеялись взять город измором. Их отряды попытались перерезать все дороги в столицу и полностью взять её в кольцо. Но им не удалось перекрыть все подступы к Москве. А 28 июня 1608 года в ожесточённой битве с паном Лисовским правительственные войска смогли отбить Коломну.

Глава 3

Тушинские воры

(осень 1608 – конец 1609 года)

Иван Никитич Романов-Юрьев прискакал в Ростов Великий ранним и холодным утром начала сентября 1608 года. Не ответив на поклоны дворского и слуг, принявших коня, Романов быстро поднялся по ступеням на высокий крылец. Двое детей боярских, сопровождавших его, сошли с коней и остались ждать на дворе. С крыльца Иван Никитич, велел дворскому угостить их пивом и накормить. Быстро прошёл через переднюю, миновал палату, и вошёл в митрополичьи покои. Служка поклонился Ивану и молвил, что владыка оповещён о приезде и уже час-другой ожидает его. Иван Никитич прошёл в покои владыки. Филарет, увидав дорогого гостя, потеплел глазами, встал из-за стола, на котором были разложены свитки с текущими делами, очинёнными перьями в стеклянном приборе, и аккуратно положил перо, омоченное в чернилах. Он вышел навстречу брату и, было, раскрыл ему объятья. Но Иван сначала принял благословение старшего, затем они троекратно поцеловались и обнялись.

Филарет пригласил брата к столу с широкой столешницей, крытой дорогим сукном тёмно-вишнёвого цвета. Филарет, позвав служку, приказал подать дорогого фряжского вина, сладостей и орехов. С интересом стал расспрашивать Ивана о том, что творится в столице и в Тушино. Иван охотно рассказывал. Затем они осушили стеклянные кубки. Владыка приказал слуге плотно прикрыть двери и не беспокоить его. Далее они повели тайный разговор.

– Прибег к табе, владыко, с вестию и за советом, – произнёс младший Романов-Юрьев.

– Разумею, брате о чём поидет речь, но без нашего совместного решения не подвизаюся.

– Шляхта именитая тушинская от лица того, кто ими верховодит, прислала ко мне. Пишут мне, де, езжай к брату-владыке, да зови его в Тушино. Молви владыке, де зовёт его сам царь Димитрий и хощет видети его подле собя патриархом Всея Русии! – негромко и доверительно произнёс Иван.

– Догадывал ся и ждал того, брате. Но ответь, достоит ли мне, двоюродному брату самого покойного государя Феодора Иоанновича, имети дело с вором-самозванцем? – задал вопрос Филарет.

– Самозванец ли оный, владыко? А ежели и самозванец, так «что ни поп, тот и батька»?! Главное Шуйского убрати… – с сомнением произнёс Иван.

Филарет неторопливо наполнил вином кубки. Они выпили. Стали закусывать орехами и изюмом.

– Помыслил яз и о сем. Но, сам лицезрел два с половиной года назад на Лобном месте убиенного Димитрия. Да и отрока, нетленного мощи из Углича поднял и на Москву кто, как ни яз доставил. Каково же будет мне за то на Страшном Судище Христовом, ежели покривлю душою?

– Ну а как не поедеши в Тушино, а вор Тушинской сам Москву имет? – с осторожностью спросил младший Романов.

– Неисповедимы пути Господа нашего. Ежели попустит такое Господь и призовёт меня православный мир, тогда прииду! – твёрдо молвил владыка.

Следом разговор вновь перешёл на тему о том, что творится в Тушино. Тут Иван Никитич рассказал, что есть известие, де во главе повстанческого войска встал полковник Ян Сапега – двоюродный брат самого великого литовского канцлера. По его словам, это был знатный воевода. Добре воевал он с крымцами, воеводствовал на свейской войне и покрыл ся славными победами, побил ляшских переветников-рокошан. В августе с одобрения своего брата-канцлера Льва Сапеги он предложил Лжедмитрию помощь и с 1720 солдатами перешёл литовско-русскую границу. Уже 25 августа Сапега взял Вязьму. После чего, встретив Марину Мнишек и её отца, направился в Тушино и теперь является одним из виднейших воевод у самозванца.

Затем Иван поведал, что на Москве Шуйский собирает войско и готовится выступить по Ярославской дороге, чтобы закрыть ворам путь на север. Во главе же войска поставлены воеводы Ромодановский и Головин. Филарет внимательно слушал брата и всё более хмурился.

* * *

Юрий Беззубцев дал знать о себе в Воронеж, через посыльного казака уже в июле. С Третьяком Юрловым он встретился в Путивле лишь в сентябре 1608 года. Друзья обнялись и расцеловались троекратно. Юрий позвал гостя в дом. Помолившись пред образами, они уселись за столом в небольшой трапезной, и хозяин приказал подать доброй горилки и закуски – свежеиспечённый каравай, солёных грибков и огурцов. Выпили по первой, крякнули от удовольствия, отёрли усы, закусили. Недолго думая, хозяин налил по второй. Но Юрлов от второй отказался. Тут они и повели разговор. Беззубцев рассказал Юрлову, всё, что знал про Тушинские и Московские дела. Тот внимательно слушал, хотя многое ему уже было известно.

– Что дале мыслишь делати, Юрги? – спросил Беззубцев.

– Мыслю, в стороне не отсижусь. А что делати пока не ведаю, – отвечал собеседник.

– А на Тушинские дела позрети хочеши?

– Отай, позрел бы. Да, толико б было на што зрети…

* * *

Лжедмитрий фактически правил Россией – раздавал землю дворянам, рассматривал жалобы, встречал иностранных послов. Василий Шуйский, практически запертый в Москве, потерял власть над страной. Для борьбы с тушинским «цариком» Шуйский заключил договор с послами короля Сигизмунда III, по которому Речь Посполитая должна была отозвать всех поляков и литовцев, поддерживающих Лжедмитрия. Марина Мнишек должна была признать, что Тушинский «царёк» не является её мужем. Она же отказывалась именовать себя российской государыней. Мнишеки дали слово, что сразу после освобождения покинут пределы России. Шуйский направил отряд, проводить Мнишков до литовского рубежа. Однако гетман Рожинский и другие тушинские предводители отказались оставить начатое ими дело. Более того, войско Лжедмитрия продолжало пополняться поляками, а в конце августа в Россию пришёл с отрядом наёмников полковник Ян Сапега, взбунтовавшийся против Сигизмунда III из-за неуплаты жалования. Кроме того, тушинцы дважды пытались осадить Коломну, чтобы полностью блокировать Москву, но отряд под рукой князя Дмитрия Пожарского нанес жестокое поражение отрядам самозванца. Под Зарайском также произошла ожесточённая схватка защитников города с отрядом пана Лисовского[47].

Узнав, что Мнишки во исполнение договора отпущены из Ярославля в Польшу, Лжедмитрий решил отбить их у сопровождающего царского отряда. Это предприятие осуществил Ян Сапега. Однако Марина пока не собиралась в стан Лжедмитрия, предпочитая оставаться у Сапеги. Хитрый и предприимчивый Юрий Мнишек согласился признать тушинского «царика» зятем, при условии, что самозванец, сев на царском столе в Москве, пожалует Юрию 30 тысяч рублей и Северское княжество с 14 городами. После заключения «брачного договора» Мнишки, наконец, признали царём тушинского «вора». В начале сентября гетман Сапега привёз их в Тушино, где Марина «назвала» самозванца своим мужем. Затем они тайно обвенчались. В Тушине был заведён «царский двор», по образцу московского.

Тем временем между Сапегой и Рожинским – лидерами поляков в Тушине был произведен раздел сфер влияния. Ян Сапега был признан вторым гетманом наряду с Рожинским. Гетман Рожинский остался в Тушинском лагере и контролировал южные и западные земли, а гетман Сапега вместе с паном Лисовским вызвался овладеть Троице-Сергиевым монастырём, взять под свою руку дорогу на Русский Север – к Белому морю и распространять власть «царя Дмитрия» в «Замосковье», в Поморье и в Новгородской земле.

Польско-литовское войско численностью более 15 тысяч сабель и копий во главе с полковником Яном Сапегой двинулись в сторону Свято-Троицкого монастыря в конце сентября. Из дневника Сапеги известно, что в последних числах месяца оно стало лагерем у села Воздвиженского. Тогда лазутчики и донесли о приближении большого русского войска, двигавшегося со стороны Москвы. Численность его достигала 20 тысяч воинов. Полковник велел немедля трубить сбор и двигаться навстречу противнику. Он был рад, что своим выступлением отрезал столицу России от Ярославля и других северных («замосковных») городов, верных Шуйскому. Этим манёвром он сумел выманить значительные силы врага из Москвы, которая, казалось, была практически осаждена.

Как отмечал исследователь Смутного времени, Сергей Федорович Платонов: «Войска Вора находились в Тушине между Смоленской и Тверской дорогами и распоряжались ими обеими. Из прочих дорог для Москвы были бесполезны все те, которые вели на Калугу и Тулу в области, охваченные мятежом; их незачем было и тушинцам занимать особыми отрядами. Зато большую важность для Москвы имели дороги, шедшие на север, северо-восток и юго-восток, а именно: дорога Ярославская на Троицкий монастырь и Александрову слободу; дорога на Дмитров или «Дмитровка»; дорога на село Стромынь, Киржач и далее на Шую, Суздаль и Владимир, так называемая «Стромынка»… Все названные дороги и надлежало перехватить войскам Вора»[48].

Кроме того, захват сокровищ монастыря позволял укрепить финансовое положение Лжедмитрия, а привлечение на свою сторону влиятельной монастырской братии сулило окончательное крушение авторитета царя Василия Шуйского.

Противники сошлись в поле возле села Рахманово, принадлежащего Троицкому монастырю, в пяти верстах от Радонежа. Сражение было жарким: воины Сапеги, включая русских сторонников Лжедмитрия и казаков, не раз были на грани поражения. Два первых напуска польско-литовской конницы были отбиты московским войском с большими потерями для противника. Русские пули, дроб и ядра осыпали польско-литовское войско роями, нанося ему немалые потери. Сапега, обратившись с горячей речью к потрёпанной в схватке шляхте, гусарам и казакам, сам повёл их в соступ, хотя и был ранен пулей, ударившей его на излёте в лицо и изуродовавшей ему левое подглазье. Исход сражения решил третий кавалерийский напуск двух рот латных гусар и казаков под водительством полковника. Сторожевой полк воеводы Федора Головина дрогнул, отступил и смял ряды московских полков, стоявших позади и левее. Воевода Григорий Ромодановский, потерявший в том сражении сына, сражался мужественно. Но затем и его люди, начали отступать. Поляки и казаки наседали и преследовали рассеявшееся московское войско пятнадцать верст.

«Литовские же люди, видя над православными христианами гнев Божий, начали их убивать и перебили многих людей, и живых взяли… Бояре же пришли к Москве с небольшим отрядом, а ратные люди к Москве не пошли, все разошлись по домам»[49].

* * *

На следующий день 23 сентября польско-литовское войско подошло к Троицкой обители. В монастырь съехались и сбежались дворяне, дети боярские, крестьяне и посадские люди со всей округи – все, кто не хотел признать самозванца и покориться литве и ляхам.

Троицкий монастырь в то время имел самое хорошее и разнообразное вооружение – от многочисленных пушек разного калибра до небольших железных колючек («чеснока»), которые разбрасывались по дорогам с целью нанести урон коннице противника. Вокруг всех стен были устроены надолбы из заостренных бревен, врытых стоймя в несколько рядов. Вдоль восточной стены был прорыт глубокий ров. До начала военных действий монастырь охраняли служилые люди и казаки. Позже в дополнение к ним были присланы около восьми сотен дворян и детей боярских и около сотни стрельцов во главе с окольничим князем Григорием Борисовичем Долгоруким-Рощей и московским дворянином Алексеем Ивановичем Голохвастовым. В монастыре ко времени осады находилось 609 воинов из дворян, детей боярских, казаков и стрельцов, 300 человек монастырской братии, более 2000 беженцев (посадских людей и крестьян). Общее число защитников монастыря составляло около 2500 человек. Накануне, согласно принятой оборонительной практике, по распоряжению Долгорукова были сожжены окрестные монастырские слободы, несколько деревень и сёл: Зубачёво, Благовещенье, Афонасово, Чертково и другие. Тут и оправдались все старания келаря Авраамия, из года в год заботливо укреплявшего и поновлявшего стены, башни и кровли над ними, сооружавшего надолбы из брёвен, углублявшего ров, вырубавшего кустарники и деревья на склонах рва и вокруг крепости.

Осенний ветер гулял и выл, кружась между каменных уступов и столпов. Яркое солнце порой высвечивало на небесах, а потом неожиданно пряталось за быстролетящие бело-синие облака. С крепостных стен монастыря, что венчали высокий холм «Маковец» было хорошо видно, как по дороге, ведущей из столицы в Ярославль, двигались колонны доспешной конницы. Панцири, латы, шеломы, куяки, знамёна, шитые золотом, рожны пик и копий вражеской рати колыхались и поблескивали на солнце.

Служилые люди, охранявшие монастырь, дворяне и дети боярские, севшие в осаду, стояли у бойниц крепости в доспехах, в полном вооружении и, порой прикрывая ладонями глаза от яркого солнца, зорко всматривались на юг и юго-восток. Пушки, пищали и ручницы защитников монастыря были заряжены, фитили тлели. Камни и ядра были припасены и сложены у основания стен в аркатурных нишах. Бочки с зельем, водой и артиллерийским припасом были расставлены около орудий. Отец-келарь велел открыть оружную палату, чтоб вооружить всех крестьян и посадских, способных подняться на стены и драться с врагом. В ход пошли: копья, палицы, секиры, бердыши. Это была уже не «посошная рать», набранная по приказу сверху из подневольных смердов и посадских. Это были люди доброй воли, вставшие на защиту обители и своей святой веры. Эти сотни воинов из среды простого народа стояли с копьями и бердышами у основания стен внутри крепости и ждали только призыва, чтобы подняться на верхний боевой ход, бить и отражать врага. После утренней литургии, крестного хода и благословения отца-наместника Дионисия монашеская братия встала у пушек, чтоб подносить ядра, зелье, передвигать тяжёлые орудия на лафетах вдоль стен и во всём помогать пушкарям.

На призыв Яна Сапеги открыть ворота и признать власть законного «царя Димитрия», братия монастыря и её защитники ответили отказом. И часа не прошло, как польско-литовские пушки окутались дымами и ударили ядрами и дробом по стенам монастыря. С крепостных стен и башен ответили дружным, слаженным залпом. Шляхта, и казаки, ранее горделиво разъезжавшие близ стен и грозившие непокорным защитникам, понеся урон, откатились подальше – на расстояние орудийного выстрела. Началась долгая и изнурительная осада.

Знал ли кто тогда, какая роль отведена была этим событиям Смуты? Каково будет место и значение обители и дома Святой Троицы в исходе всей кровопролитной, страшной, многолетней Гражданской войны в России?!…

Тогда ещё не было осмыслено, что на защиту Троице-Сергиева монастыря – этой святыни Русского Православия – поднялась уже совсем не та старая, средневековая Русская земля, царство Московских Даниловичей, Годуновых и Шуйских. Нет, на защиту дома Святой Троицы и Пресвятой Богородицы поднялась другая, уже Новая, Соборная Россия. Это были люди иной духовной формации, выпестованные в огне многолетней Смуты, понявшие, осознавшие, что дело ни в Шуйских, ни в Годуновых, ни даже в законных преемниках Грозного царя, что суть дела в защите Православной веры, Русского духа, всего уклада, и смысла Русской жизни.

* * *

На закате тёплого весеннего вечера солнце ярко играло на куполах храма во имя Святых мучеников Флора и Лавра у Мясницких ворот. Построенный в 1657 году на средства жителей Мясницкой слободы, он и в начале XX века был украшением Бульварного кольца. Своей шатровой колокольней он как бы прижимался к ампирным колоннам полукруглого крыла Училища живописи, ваяния и зодчества, расположившегося в бывшем особняке генерала Юшкова[50]. Отошли в прошлое времена, когда в ротонде, соединяющей два крыла дома, проходили масонские собрания и ритуалы; с 1844 года здесь расположилось Училище. Позднее в его стенах стали проходить ежегодные выставки Товарищества передвижных выставок. Устраивались они в апреле-мае и привлекали к себе неизменный интерес. Случалось, любители живописи вслед за выставкой приезжали из Петербурга (где она экспонировалась в Обществе поощрения художников) в Москву. Так было и весной 1908 года, когда среди петербуржцев, приехавших в Москву, была и уже знакомая читателю дама. Сюда её привлекла, помимо повторного посещения выставки, необходимость разговора с человеком, который, она это знала наверняка, находился в это время в Первопрестольной. Да и встреча эта была обусловлена необходимостью обсудить с ним важную для неё тему, навеянную одним из экспонатов выставки – портретом Федора Никитича Романова. Это была работа Ильи Репина.

Они неторопливо прогуливались по Сретенскому бульвару, и вели разговор друзей-единомышленников, который не может не вызвать интерес читателя. Прислушаемся…

– Что скажете, граф, каково Ваше впечатление от выставки?

– Как Вам сказать, сударыня? Мои художественные пристрастия сегодня покажутся весьма оригинальными. Не любитель я гражданского пафоса в живописи, а новая живописная манера часто представляется мне спорной и, я бы даже сказал, малопочтенной. Но…сознаю свою некомпетентность в этом вопросе! И доверяюсь мнению людей сведущих!

– Но, Сергей Дмитриевич, меня интересует Ваше мнение об одном-единственном портрете – Филарета Романова, работы Ильи Ефимовича Репина! – заметила собеседница.

– Хочу сказать, этот портрет произвел на меня впечатление отрадное. Федор Никитич Романов, по воспоминаниям знавших его, был красавец и щеголь, да и умом его Господь не обделил…

– Об этом-то человеке и хотелось мне поговорить с Вами, граф, – взволнованно произнесла дама. – Портрет прекрасный! Но человек на портрете мне таким не кажется! Репин, прописывая лик, явно подчеркнул гордость и заносчивость, изображённой персоны. Можно ль здесь верить живописцу? – спросила дама.

– Репин, сударыня, мне вообще видится живописцем чересчур смелым, хотя порой и не лишённым объективного видения, – отвечал граф.

– Если учесть этот фактор, то должно быть таковым был Фёдор Никитич, ссорясь с братией Антониева Сийского монастыря. Ведь было же еще царю Борису доложено, что старец Филарет живет не по монастырскому чину, всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье, про птиц ловчих и про собак, старцев бранит и говорит им: «Увидите, каков я вперед буду!»

– О, сударыня, Вы делаете поразительные успехи! Вы не только ориентируетесь в событиях, но и критически осмысливаете их! Простите мне известную долю иронии, но мы уже как-то говорили о том, что категории нравственные не всегда бывают применимы к политическим деятелям! Федора Никитича Романова судьба провела через огонь, воду, и медные трубы… Он успел повоевать, был политиком, участвовал в работе Боярской думы и Земских соборов; был митрополитом…

– Простите, граф, но митрополитом он был скорее номинальным. Разве может быть человек светский, пусть даже и насильно постриженный в монахи, стать настоящим пастырем?

– В этом Вы не правы, сударыня! Ведь еще в монастыре Филарет выучил церковный чин, получил посвящение в иеромонахи, сам вел церковные службы… – рассуждал граф.

– Но скажите, Сергей Дмитриевич, как может лицо духовное быть заговорщиком? Был ли он замешан в трагедии мая 1606 года? Не обошлось ли без него и низложение Шуйского?!

– Да, он был заговорщиком, но был и дипломатом, отстаивал под Смоленском интересы России и Православия. И восемь лет был пленником… А В результате этих испытаний жизнь превратила первого придворного щёголя конца XVI века в умудрённого опытом старца, одного из величайших деятелей своей эпохи.

– На Ростовскую митрополию Филарет был поставлен тем, из чьих рук принять подобное назначение было бы немалой честью. Знал ли он об этом? – спросила собеседница.

– Что ж, давайте вспомним, как развивались события. После майской трагедии 1606 года был низложен патриарх Игнатий. На его место церковный собор нарек Филарета Романова. Однако, Шуйский не доверял ему. По какой причине? Конкурентом ему он, как лицо духовное, не был. А вот обладание общей тайной, тем более, что желаемый результат отодвинулся, могло быть опасным. Филарет был отправлен за мощами «убиенного» царевича в Углич. В его отсутствие Шуйский и добился переизбрания. Его ставленник – Крутицкий митрополит Пафнутий – лицо, в истории с Расстригой не случайное, тоже не прошел, и патриархом стал строгий ревнитель веры, казанский митрополит – Гермоген…

– Так он же был одним из самых ярых обличителей «Лжедмитрия»! – с волнением произнесла дама.

– … Но Филарет возвращается в Ростов… – продолжал рассказывать граф…

* * *

Сапега расположил своё войско с западной, а Лисовский с юго-западной стороны Троице-Сергиева монастыря, выстроив здесь остроги и засеки. Спустя несколько дней после начала осады на верность самозванцу присягнули жители замосковной волости Вохна. Крестьяне этой волости стали наиболее последовательными приверженцами самозванца.

Секретари Яна Сапеги отмечали, что, встав лагерем у Троицы, он дважды посылал парламентёров в монастырь с предложением сдаться. Получив решительный отказ на предложение сдаться без боя, 3 октября поляки и литовцы приступили к регулярному артиллерийскому обстрелу монастыря из 63 пушек.

Вот что писал о том келарь Авраамий: «Сапега и Лисовский повелели прикатить туры и поставить пушки. И той ночью прикатили многие туры и поставили орудия. Первые за прудом на горе Волокуше; вторые тоже за прудом возле Московской дороги; третьи за прудом же в Терентьевской роще; четвертые на Крутой горе против мельницы; пятые туры поставили на Красной горе против Водяной башни; шестые поставили на Красной горе против погребов, Пивного двора и келаревых келий; седьмые по Красной же горе против келарских и казенных палат; восьмые же в роще тоже на Красной горе против Плотничьей башни; девятые туры поставили на Красной же горе возле Глиняного оврага, против башни Конюшенных ворот. И возле туров выкопали большой ров, из рощи от Келарева пруда и до Глиняного оврага, и насыпали высокий вал, так что за тем валом, укрываясь, ходили конные и пешие люди…

Месяца октября в третий день начали бить из-за всех туров, и били по крепости шесть недель беспрестанно изо всех орудий и из верховых, и раскаленными железными ядрами. Обитель же Пресвятой и Живоначальной Троицы была покрыта десницею вышнего Бога, и нигде ничего не загорелось. Ибо огненные ядра падали на пустые места, в пруды и в выгребные ямы, а раскаленные железные ядра извлекали из деревянных домов, пока они не успевали причинить вреда».

Однако, так было в первые дни обстрела. Да и защитники обители, имея много хороших пушек, вели умелый огненный бой с врагом. Осаждавшие пристрелялись и стали бить точнее. Положение защитников монастыря с каждой неделей становилось всё тяжелее. От артиллерийского огня люди погибали не только на стенах и в башнях. Каменные и чугунные ядра, свистя смертным воем, пролетая над оборонительными сооружениями, влетали на монастырскую землю, разбивая и пробивая стены и крыши построек, стены и своды храмов, увеча и убивая людей, лошадей, скот. Особенно опасны были каменные ядра, отлитые из известкового раствора. Попадая в стены, они кололись и дробились на множество смертоносных осколков, разлетавшихся в разные стороны.

Несмотря на то, что осаждённые были обеспечены рожью, намолоть её в достаточном количестве не было возможности, поскольку мельницы находились за стенами монастыря. Рожь медленно мололи на небольших ручных мельницах и пекли хлеба. Но прокормить столь значительное количество людей было очень непросто. Теснота вынуждала людей жить на открытом воздухе. Непраздным женам приходилось рожать детей при чужих людях. Но тогда в обители «никто со срамотою своею не скрывался».

* * *

В исторической литературе под влиянием нарративных источников сложилось представление, что поражение правительственной армии в Рахманцевском сражении повлекло за собой массовый переход потерявшего всякие политические ориентиры населения «Замосковного края» и других областей России на сторону самозванца. Только ростовчане пытались встать против тушинцев, за что были жестоко наказаны врагами. Считалось, что успехи сторонников самозванца были достигнуты благодаря массовым выступлениям народа, искренне верившего, что «истинный царь» обеспечит им лучшую долю, и явному нежеланию дворян сражаться за «боярского царя».

Однако, документы архива Я.П. Сапеги свидетельствуют, что сразу после Рахманцевского сражения присягу самозванцу принесли только жители прилегавших к Троице-Сергиеву монастырю восточных волостей Московского уезда, Вохны, Александровской слободы и её окрестностей. Из челобитных крестьян и свидетельств иностранцев видно, что их слободы, деревни и села, оказавшись в полосе наступления войск Я.П. Сапеги, стали добычей тушинских фуражиров-загонщиков, которые отнимали у крестьян продовольствие, деньги, имущество, грабили храмы. Население ждало, что царь Василий постарается защитить их от «ратных, воинских людей», но и правительственные отряды вместо помощи занялись грабежом крестьян и посадских, подготавливая столицу к осаде. Жители Подмосковья оказались между молотом и наковальней. Они решили искать защиты у Лжедмитрия и принесли ему присягу 23–27 сентября 1608 года. Большое впечатление на присягнувших произвело разбирательство, которое устроил Ян Сапега в своем стане по поводу разграбления монастыря и храмов Александровой слободы. Войско публично приговорило слуг и наемников, виновных в грабеже, к суровому наказанию. Расправа породила иллюзии, что новая власть решительно покончит с подобными эксцессами.

Но всё же дворяне, посадские и крестьяне большинства городов и уездов Замосковного края в тот момент, по-видимому, продолжали надеяться на Василия Шуйского и его воевод. Побывавший в стане Лжедмитрия после Болховского сражения владимирский воевода Сеитов, получив приказ Василия Шуйского организовать отпор тушинцам в Замосковье, энергично взялся за дело и, по-видимому, укрепил эти надежды. Он вёл переписку с властями Суздальского, Муромского, Ярославского, Переяславского и Ростовского уездов и передал им распоряжение царя: крепить осаду и одновременно направить под его начало детей боярских и «даточных людей»[51]. Местом сбора дворянского ополчения воевода наметил Переяславль-Залесский. Тем временем фуражиры-загонщики из войска Яна Сапеги проникли вглубь Переяславского уезда. О том свидетельствуют челобитные крестьян Лжедмитрию.

Местные власти не имели достаточно сил, чтобы воспрепятствовать грабежам и насилиям, т. к. часть дворян села в осаду в Троице-Сергиевом монастыре. Сбор правительственных войск затягивался, а слухи о наказаниях наёмников в стане у Троицы обнадеживали. Вероятно, не без колебаний, часть переяславских дворян, посадские и крестьяне, вслед за подмосковными крестьянами и жителями Александровой слободы, решили целовать Крест Лжедмитрию и просить защиты у Яна Сапеги. Посольство переяславцев с изъявлением покорности прибыло к гетману 7 октября. Послы переяславцев, по-видимому, сообщили Сапеге о приготовлениях воеводы князя Т.Ф. Сеитова.

Уже на следующий день гетман отправил в Переяславль-Залесский небольшой отряд, командирами которого назначил наёмника Петра Головича и обрусевшего шведа, торговца из Ярославля Тимофея Бьюгова (Лауренса Буйка) с приказом приводить к присяге местных жителей, а если откажутся, – «воевать, бить, палить, брать». Секретарь Сапеги Александр Юшизыский свидетельствовал, что основу отряда составляли 300 запорожских казаков, которые накануне доставили в лагерь Сапеги из Тушина пушку для обстрела Троицкого монастыря калеными ядрами. Гетман усилил их тремя гусарскими ротами. Вероятно, в отряде состояли 600 запорожцев и татар.

Тушинцы заняли Переяславль-Залесский, где к ним, по данным «Нового летописца», присоединились местные дворяне. Рожнятовский отметил, что их (русских дворян) было около 200. Общая численность тушинского отряда достигла примерно 800 сабель.

* * *

В ночь на 8 октября защитники Троице-Сергиевой обители предприняли первую вылазку. Под покровом ночи в полной тишине монахи, отворив лишь одну воротную створу, выпустили из крепости через воротную башню, около двухсот вооружённых до зубов конных детей боярских, дворян и казаков. Закрытую створу на всякий случай подпёрли бревном. Коням, чтобы не ржали, стянули храпы уздечками и вожжами. Даже копыта коней обмотали кусками рогож, чтоб подковы не стучали. Около трёхсот «охочих» людей из числа крестьян и посадских с топорами, кистенями и ножами спустились в крепостной ров с южного прясла стены с верхнего боевого хода по верёвочным лестницам. Ими руководил младший воевода Алексей Голохвастов. Охотники перебрались через надолбы, и, пригибаясь к земле побежали в сторону вражеского стана. Воротники и монахи, человек с двадцать пять, с заряженными пищалями, с бердышами и копьями остались стоять у полураскрытых ворот до самого конца приступа, охраняя проход в крепость. Сам князь-воевода Григорий Долгоруков-Роща выехал за ворота на гнедом жеребце, и без звука указала десницей правее в направлении на юго-запад. Следом послышался приглушённый топот конских копыт, человеческих ног с мягким поскрипом лаптей. Сонную литовскую сторожу, охранявшую вражеский стан, сняли за пять минут ножами и топорами без единого звука. Затем – лихой, разбойничий посвист! Мгновенно запалили факела, которыми зажгли шатры, где почивала благородная шляхта. В стане «лисовчиков» началась паника. Ляхи выскакивали из шатров в одном исподнем, призывая на помощь своих слуг. Но тут многие из них попали под сабли и шестопёры конных защитников обители. Кто-то из ляхов успел выхватить клинок и вместе со своими слугами пытался отразить напуск.

Но первыми всё же очухались и схватились за сабли запорожцы, ибо им-то, как никому другому, были понятны повадки и навыки неприятеля. Их атаманы повели своих полуодетых, но вооружённых казаков к одной из редких изб, уцелевших в ближней округе монастыря-крепости. Там на постое располагался сам пан-полковник Лисовский. Тот, быстро смекнув, в чём дело, вместе со своими слугами и ближними шляхтичами организовал оборону крыльца и дома. Шляхта успела даже зарядить мушкеты и пару раз выпалить по невидимому противнику. Но защитники обители не знали, где располагается Лисовский. Они секли, кололи и стреляли разбегавшуюся шляхту. Лишь когда Лисовский велел трубить в рог и повёл своих слуг и казаков на помощь своим людям, защитники Троицкой обители стали отступать к полураскрытым воротам. Около часа – с четырёх до пяти часов пополуночи длился этот кровавый бой.

Той ночью пало и было тяжело ранено более пятисот шляхтичей и их слуг. В том бою был ранен пулей в левое плечо сам пан Лисовский. Защитники крепости потеряли пятнадцать человек убитыми. Около десяти человек было легко ранено. Ночная вылазка вызвала бурное ликование защитников крепости, укрепила их духовно, показала, что они – сила.

* * *

Тем же днём – 8 октября 1608 года князь-воевода Т.Ф. Сеитов выступил в поход из Владимира во главе владимирского и муромского ополчений. Сеитов, судя по его отписке, намеревался по дороге соединиться в Переяславле-Залесском с суздальцами и юрьевцами, а затем – со служилыми людьми из Ростова и Ярославля. Ему, видимо, удалось выполнить первую часть замысла, а от второй, после занятия Переяславля-Залесского отрядом Петра Головича и Тимофея Бьюгова (Лауренса Буйка) пришлось отказаться. Из Юрьева-Польского отряды князя Сеитова перешли в Ростов, где соединились с ростовчанами и ярославцами.

Уход приверженцев Василия Шуйского в поход с князем Т.Ф. Сеитовым создал благоприятные условия для тушинских лазутчиков и прельстителей, что сильно ослабило правительственные силы на местах. В городах появились посланные П. Головичем и Т. Бьюговым дворяне и дети боярские, которые стали убеждать местное население принести присягу «царю Димитрию».

Прежде всего, тушинцам удалось добиться успеха в Юрьевском уезде. Этот уезд, как и Переяславский, находился в непосредственной близости от тушинского стана близ Троицы и, судя по всему, сразу же подвергся грабежам.

Оставшись без защиты, после ухода отрядов Т.Ф. Сеитова, местные посадские, крестьяне и часть дворян, по-видимому, решили целовать Крест самозванцу, надеясь таким образом спасти свои жизни и имущество. Их посольство явилось к Яну Сапеге через пять дней после переяславцев – 12 октября 1608 года.

О перевороте в Суздале известно достаточно. Голович и Бьюгов направили сюда детей боярских Бекетова, Родионова, Петрикеева, Федосеева и Никитина, которые прибыли в город 14 октября. Появление тушинских посланцев, как показывают источники, вызвало замешательство среди готовившихся к осаде суздальцев. «Новый летописец» рассказывает, что группа дворян во главе с Михаилом Шиловым поддержала Петра Бекетова и организовала присягу самозванцу. Архиепископ Галактион и духовенство, якобы «за то не стояли».

Тушинские власти обычно щедро жаловали служилых и чиновных людей, которые выступали зачинщиками присяги самозванцу. Часто именно эти люди получали назначения на воеводство в городах, целовавших Крест «Вору». Так, окольничий И.И. Годунов, убедивший владимирцев перейти на сторону «законного царя», был назначен воеводой. Князь Федор Барятинский, учинивший присягу ярославцев самозванцу, сохранил за собой пост воеводы Ярославля.

Как следует из челобитной сына боярского Тимофея Грачева, Голович и Бьюгов, находясь в Переяславле-Залесском, отправили в Ростов к митрополиту Филарету и населению Ростова своих посланников с грамотой, в которой предложили принести присягу «законному царю». Владыка приказал своим слугам схватить посылов и бросить оных в тюрьму. Весть об этом, по-видимому, явилась сигналом для выступления отряда Головича и Бьюгова к Ростову.

* * *

В Ростове Великом утром 13 октября получили известие о приближении тушинцев. По велению владыки Филарета и князя-воеводы Сеитова созвали совет, куда были приглашены: наместник местного монастыря, настоятели Ростовских храмов, губной староста, целовальники, дворянские головы и сотники. На совет собралось около тридцати человек. Горячо обсуждался вопрос, как встречать «тушинских воров» и литву с ляхами.

Князь-воевода намеревался вывести отряд в поле в оборонительном сражении отогнать «воров» «огненным боем». Духовенство и местные «излюбленные головы» предлагали сосредоточить войска у монастыря, занять оборону у его старых бревенчатых стен, выставить пушки и завязать переговоры с противником. В случае же осложнений – предложить тушинцам откуп. Однако, это предложение возмутило владыку и воеводу. Они не желали вести переговоры с «ворами» и литвой.

Тогда от лица ярославских детей боярских и даточных людей выступили дворянские головы. Они предложили митрополиту оставить Ростов Великий, так как город не имел крепких стен и башен. По их словам, митрополиту и его двору вместе с отрядом князя Сеитова надлежало немедля двинуться в Ярославль. Град и Спасский монастырь Ярославля имели крепкие каменные и бревенчатые стены и башни-стрельницы, немалое число пушек. Прибытие отряда Сеитова более чем вдвое могло усилить число служилых людей в Ярославле. Там ярославцы и предлагали сесть в осаду. Это предложение вызвало определённый интерес у князя Сеитова. Ярославль при наличии хороших оборонительных сооружений и немалых воинских силах мог стать новым оплотом противостояния «тушинским ворам».

Однако предложение ярославцев вызвало ропот и недовольство ростовского духовенства и представителей посадских людей. Завязались споры. Посыпались взаимные упрёки:

– Ярославль свои уберечи намерены, а Ростов Великий оставити на раззор и поругание ворогу!? А Ростов-то самый древний, из всех Замосковных градов! Град святаго Левонтия! Отсюда пошла есть вера християнская по всей Залесской Руси! – кричали ростовчане.

– Наш Ярославль тако же древний град есть! Сам князь Ярослав его основал. Что ж ваши ростовския посацкие люди городового дела не свершили?! Заранее челом государю не били, градодельных умельцев и мастеров не испросили? – отвечали с вызовом ярославцы.

Выслушав всех, владыка Филарет, после некоторого раздумья в полном молчании произнёс своё заключительное слово:

– Не достоит подпустить воров приступати к сему древнему и святому граду и к обители. Ибо ворог возможет воити во град с разных сторон и разор учинить и пожечь его. Достоит встретить ворога «в поле», дать бой и отбить от града. По сему благословляю князя-воеводу и воинство его защищать град сей и постоять за Святую Богородицу и святого Леонтия.

Никто не посмел возражать владыке. После этого совет был распущен.

Решение владыки породило разброд среди воинов правительственного отряда. На следующий день стало известно, что часть ярославских служилых людей самовольно покинули Ростов, решив не выступать против тушинцев. Но владыка Филарет и воевода Сеитов рассчитывали, что, имеют значительное численное превосходство над воровскими казаками, ляхами и литвой. Многие воины вместе с князем-воеводой Сеитовым участвовали ещё в Болховском сражении, после чего поневоле принесли присягу Лжедмитрию, а затем бежали к Шуйскому. У них были все основания опасаться за свою жизнь и имущество, потому они были готовы драться насмерть. В целом у воеводы под рукой было около 2 тысяч в основном пеших воинов. Большинство его людей были вооружены пищалями и мушкетами. Тушинцы же, по словам сторожи, шли на Ростов конно – числом около 800 сабель и копий.

* * *

Польско-литовские предводители решили ответить защитникам Троицкой обители. В четыре часа пополуночи 13 октября тушинцы пошли на приступ монастырских укреплений. Но монастырская сторожа и дозоры на стрельницах не дремали. Осаждённые словно знали о приступе и во всеоружии встретили нападавших. На монастырской колокольне ударили в набат. За оружие взялись даже женщины – все способные взять в руки секиру или копьё. Не успели осаждавшие приставить лестницы к стенам, как с верхнего боевого хода раздался дружный залп пищалей и мушкетов. Нападавшие сразу потеряли до ста человек убитыми и ранеными. Ощутив решительный отпор, они откатились. И тут вдогонку «ворам» дробом ударили монастырские пушки. Приступ был отбит с немалыми потерями для тушинцев. А через час после приступа – уже ранним утром защитники сделали вылазку, а осадные орудия, оставленные врагом у стен монастыря, внесли в монастырь и использовали их на дрова.

«Той же ночью в первом часу множество пеших людей, литовцев и русских изменников, устремилось к монастырю со всех сторон с лестницами, со щитами и с турусами рублеными на колесах, и, заиграв во многие трубы, они начали приступ крепости. Люди же в крепости бились с ними с крепостных стен, били также из многих пушек и пищалей и, насколько могли, много побили литовцев и русских изменников. И так милостью Пребезначальной Троицы и по молитвам великих чудотворцев не дали им тогда подойти близко к крепости и причинить стенам какого-либо вреда. И они, своим пьянством загубив многих своих, отошли от крепости. Турусы же, щиты и лестницы они побросали. Наутро вышедшие из крепости люди внесли все их в крепость и, пищу на них готовя, предали огню», – писал о тех событиях Авраамий Палицын.

* * *

На рассвете 15 октября 1608 года сводный конный отряд польско-литовской шляхты, гусар, казаков, татар и 200 русских служилых людей на рысях подошёл к Ростову Великому. Лёгким морозцем сковало землю. Тонкий ледяной покров лёг на воды озера Неро. Первые слабые лучи красного солнца заиграли на куполах и крестах храмов Ростова Великого.

Предводителю отряда тушинцев Петру Головичу сторожа из переславских служилых людей донесла, что из Ростова в сторону Переславля вышел немалый пеший отряд с пищалями и лёгкими пушками. Голович велел скрыть главные силы своей конницы в небольшом перелеске у дороги на Юрьев-Польской и Суздаль. Надеясь, что успеет занять оборону в удобном месте, а возможно, и соорудить «гуляй-городок», воевода Сеитов не учёл, что противник может опередить его действия. В полевом сражении конница Головича могла с успехом двигаться в разных направлениях и наносить неожиданные удары его наспех сколоченному отряду. Да и сторожевая служба (разведка) Сеитова недоглядела. Как только его отряд отошёл от города на расстояние двух вёрст, из ближнего перелеска внезапно раздался залп. Отряд потерял убитыми и ранеными более полутораста человек. Люди Сеитова пришли в замешательство. Тут же тушинцы пустили коней в намёт и ударили по пешей колонне противника с левого плеча и с тыла. Они смяли строй и обратили отряд Сеитова в бегство. На плечах отступавших польско-литовская, казачья и татарская конница ворвалась в город. Чтобы сорвать налаженную оборону и посеять переполох ляхи и татары стали поджигать дома. Воины правительственного отряда и посадские люди Ростова «бились до смерти, до упаду», но их действия были разрозненны, и они не смогли изменить ход боя. Городские постройки и дома были зажжены в десятках мест. И через час город Ростов Великий превратился в огромный пожар, бушевавший на площади в три версты по кругу. Многие ростовчане бежали к озеру и пытались спастись у воды. Те, кто защищался с оружием в руках, спасаясь от огня, отступили к соборному храму, у стен которого успели соорудить завалы из брёвен. В течение нескольких часов они отбивали приступы противника. Наконец у защитников кончились пули и порох. Когда почти все оборонявшиеся были перебиты, то оставшиеся в живых затворились вместе с князем Сеитовым, владыкой Филаретом и духовенством в соборе. Ляхи и казаки кричали им снаружи, что зажгут храм, если защитники не откроют церковные врата.

Владыка, осознав, что положение безнадежно, попытался добиться снисхождения. Он вышел из храма к тушинцам с Крестом в деснице. Как только дверь открылась, враги ворвались в собор и перебили почти всех, кто там находился…

Ростов Великий был полностью разорён. Вот что пишет об этом свидетель тех событий иностранец Конрад Буссов: «Первый город, куда они пришли, назывался Переяславлем, он присягнул Димитрию второму. Другой город, Ростов, расположенный в 12 милях дальше в глубь страны и ранее присягавший Димитрию, воспротивился было, но это не привело к добру. 15 октября он перестал существовать, все постройки были обращены в пепел, многочисленные великолепные сокровища, золото и серебро, драгоценные камни и жемчуг расхищены, а в церквах были содраны даже ризы со святых. Св. Леонтия, который был из чистого золота, весил 200 фунтов и лежал в серебряной раке, воинские люди разрубили топорами на части, и каждый взял себе столько, сколько мог захватить».

А вот свидетельства о тех событиях Марины Мнишек: «Дня 22 (декабря 1608 года). Ночлег в Ростове, верст 60. Недель пять назад этот город был взят татарами и запорожскими казаками, которых было 600, а “москвы” было с ними 200 человек. В Ростове было как бояр, так и мира (горожан – Д.А.) до 2000. Погибло вместе с теми, которые потонули, до 1000 человек. Захватив монастырь, татары взяли живьем митрополита и воеводу.

Попов и мир (горожан) там же в церкви побили. Женщин очень многих забрали в полон. Церковную казну – золото, серебро, жемчуг и другие ювелирные изделия – разграбили.

В числе других был там один замечательный предмет, сделанный из чистого золота (называется это ракой чудотворца), который семь с половиной пудов весил, а пуд заключает в себе 20 фунтов. Также серебряный гроб, золото и серебро, на иконах найдя их великое множество – все это взяли. То-то богатую добычу оттуда унесли, – кроме того, что в лавках погорело».

* * *

Разговор двух известных персон весной 1908 года после выставки передвижников, продолжался:

– Пройдет немного времени и гетман литовский, «смелостью и мужеством витязь, ремеслом грабитель», пошлёт своих подручников на Ростов и те вырежут две тысячи жителей. Митрополита Филарета схватят, потехи ради, обрядят в сермягу и отправят в Тушино вместе с воеводой Сеитовым. Воеводу «царик» потом, видимо, казнил, – рассказывал граф Шереметев.

– Трагический момент биографии!.. Но ведь «царик» принял Филарета любезно и назначил собственным патриархом. По-моему, Филарет не должен был уступать самозванцу, а должен был обличить его! – отметила собеседница.

– Опять «женский» взгляд на проблему! Филарет повел себя «гибко». Обличать самозванца он не стал, но и не стремился выдвинуться. Он занимался делами церковными и, надо сказать, приобрел популярность у казаков…

– Простите, что обрываю Ваш рассказ, граф, но как Вы думаете, известные предводители казаков и служилых людей Северской земли, такие как: Иван Заруцкий, Дмитрий Трубецкой, Юрий Беззубцев были едины в замыслах своих с польско-литовскими гетманами и военачальниками – с Рожинским, с Сапегой, с Лисовским и прочими им подобными? – с интересом спросила собеседница.

– Думаю, сударыня, что в Тушинском лагере не было конечного единства в вопросе о будущем России и её правителях. Все, названные Вами люди, по-разному видели своё будущее, но все они хоть и в разной степени были носителями авантюрного начала. В период Тушинского правления их объединяла только одна цель – убрать Василия Шуйского и войти в первопрестольную столицу. А далее – жёсткая борьба за власть, ссылки, насильственные постриги и казни. Все они это прекрасно понимали и чувствовали. Исключением здесь, думаю, является лишь Юрий Беззубцев, – резюмировал Сергей Дмитриевич.

* * *

Нелегко жилось Марине в Тушино, хоть и звалась он «царицею». В начале сентября, как приехала она «к мужу», при большом стечении народа изобразили они долгожданную встречу любящих супругов. Однако «мужинёк» её оказался плохоньким и совсем не был похож на того решительного и страстного Димитрия, с которым у неё был роман в Самборе и с которым она была обвенчана в Москве. Здесь же супружеская постель вызывала у неё чувство брезгливости.

Ладно бы только это! Тут и пан Ян Сапега стал надоедать своими письмами с признаниями в любви и предложениями тайной встречи. Неравнодушным к царице был и сам гетман Рожинский. Но ей нравился казачий предводитель пан Иван Заруцкий. С ним она не была неприступна…

Отец оставался безразличен к чувствам дочери и был готов теперь продать её любому. А тут ещё и это – женское нездоровье настигло её!

* * *

В ночь на 24-е октября был отбит второй приступ тушинцев, пытавшихся овладеть Троице-Сергиевым монастырём. Дело было около 2 часов по полуночи. Ляхи разожгли костры близ главных ворот монастыря, а потом стали их заливать водой. Как пошёл дым, они покатили к вратам телегу с несколькими бочками пороха. Но монастырская сторожа не дремала. Ворота были быстро раскрыты, и навстречу ляхам вышло до сотни стрельцов и пищальников, которые дружно выпалили по врагу. Телегу вместе с бочками разорвало на куски. Многие ляхи, принявшие участие в этом приступе, были убиты на месте или изувечены. Дело закончилось перестрелкой. Из защитников крепости было ранено и погибло всего несколько человек.

В ответ на этот приступ в ночь на 26 октября была совершена очередная вылазка из крепости. В тот час была истреблена ещё одна из польских рот, а ротмистр Брюшевский был взят в плен.

* * *

Беззубцев и Юрлов приехали в Тушино в сопровождении полутораста служилых людей и казаков в самом конце октября. И тот, и другой отпустили густые усы и бороды, так, что многие казаки, ранее хорошо знавшие Беззубцева, с трудом узнавали его.

Побывав при «царском дворе», они без труда убедились, что увидели самозванца, который и не очень-то был похож на Димитрия. Их представили «царю», и они поклонились ему, признавая в нём государя. Как иначе можно было вести себя, когда вокруг стояло более двухсот шляхтичей и запорожцев, которые держались за рукояти сабель и готовы были изрубить любого, кто не признает «законного государя»? Беззубцев и Юрлов, до последней минуты, имевшие лишь слабую надежду на то, что истинный Дмитрий был второй раз спасён, окончательно её утратили. Так или иначе, но последние иллюзии полностью рассеялись…

Всё, что творилось в тушинском стане, вызвало у них тихое негодование. При царе Димитрии четыре года тому назад ляхи лишь заявляли о своих правах и горделиво вели себя, однако, не смели перечить царю и выполняли его волю. Тогда подавляющая часть царского окружения была представлена русскими. Теперь же только польская знать окружала того, кто назвался царём. Ляхи вели себя высокомерно и нагло, явно помыкая самозванцем. Верховный гетман пан Рожинский, будучи явно нетрезвым, прилюдно грубил «царю» и даже угрожал ему. По приказу Рожинского был схвачен и повешен пан Меховецкий, рискнувший вернуться в Тушино. Меховецкого в своё время знали и Беззубцев и Юрлов. Тот был верным сподвижником убиенного царя Димитрия.

Один раз видели они и царицу Марину. Та была явно не в духе, бледна и безразлична ко всему. Когда Беззубцеву и его ближайшему окружению было разрешено подойти к царице для поясного поклона и приветствия, Марина явно оживилась и стала внимательно всматриваться в лица приглашённых. Беззубцева она не узнала, но одарила его благосклонной улыбкой в ответ на его приветствие и поклон. Но когда пристальный взгляд царицы остановился на Юрлове, лик её покрылся румянцем, и улыбка сошла с уст. Она что-то тихо шепнула своей фрейлине и удалилась под предлогом того, что ей стало дурно…

Единственно, что примиряло путивльцев с действительностью, так это присутствие в Тушино владыки Филарета, окормлявшего казачью паству.

* * *

Филарет служил в Спасском храме Сходненского Спасо-Преображенского монастыря. В храм на богослужение, как правило, съезжалось по четыреста-пятьсот человек донских и терских казаков. На вечерних службах, правда, народу бывало человек по двести. Но порой на литургии, все порталы храма распахивались настежь, так что люди могли молиться и во дворе храма, а под сводами народ стоял в таковой тесноте, что и копейке негде было упасть. Служил владыка истово и пел красиво. Дьякона подобрал столь басовитого, что тот, возглашая на всю округу, казалось, сотрясал своды и стены храма. Во время проповедей «владыко изрекал такие словесы и вёл такие речи», что все понимали – пред ними не просто видный церковный иерарх, но и человек, видавший виды, родовитый, сановный, знавший прежнее царское окружение, многажды воевавший, ведавший ратное дело. Казаки с удовольствием слушали проповеди «мудрого владыки», говели, исповедовались и сотнями шли к причастию (что в казачьем обиходе и быту случалось нечасто).

Беззубцевы – отец и сын, и Юрлов с ними побывали на службе у владыки. Первый раз на исповедь к нему они не попали. Но во второй раз исповедовались уже у него. Когда старший Беззубцев приблизился к владыке, тот с удивлением улыбнулся и спросил:

– Что, путивльский воевода, и ты здесь? Кого потерял? Чего ищешь? Что обрящеши?

– Здесь, как видишь, владыко. Чаял узреть потерянное. Надежду маял, что воскрес убиенный… Но не обрёл того, – со вздохом отвечал Беззубцев.

– Воскресл един Господь наш Христос! Что ищеши убиенного средь живых? – молвил Филарет.

– Сам уж узрел, владыко, – отвечал Беззубцев.

– Поостеригись ко, воевода. Казаки бают, всё разнюхивает про тя гетман Рожинской, соглядатаев своих к тебе подсылает, – предостерёг Филарет.

Поклонившись в пояс архиерею, Беззубцев отошёл от него.

Тут черед пришёл и Юрлову. Благословив, владыка внимательно несколько минут в молчании всматривался в лицо подошедшего. Следом с удивлением молвил:

– Не иначе узнал я тебя, раб Божий! Слых был, что убиен ты. Верить ли очам своим, ужель избежал смерти?

– Жив, владыка, толико глаз потерял…

– Не вместно тебе тут. Спасай ся, пока не узнали тя…

– Ещё недолго пожду здесь. Пока никто кроме тебя не узнал, а ты, владыко, своего ближнего не выдашь, – отвечал Юрлов.

Филарет склонил голову и благословил Юрлова.

* * *

Пред рассветом 9 ноября защитники Святой Троицы готовились к вылазке. Многие монахи решили принять участие в деле, неся кресты и поддерживая воинов молитвой. Уже с вечерней службы и до первых петухов сам Авраамий исповедовал и благословлял многих перед грядущей сечей. И уже утром отец келарь записал о событиях той кровавой ночи:

«Воеводы, князь Григорий Борисович и Алексей, составив полки для вылазки, пришли в церковь Святой Живоначальной Троицы к чудотворным образам и исцеление приносящим мощам преподобного отца нашего Сергия-чудотворца. И, придя к потайным воротам, они приказали выходить по нескольку человек и укрываться во рву. В то же время с Пивного двора вышли воеводами старшины туляне: Иван Есипов, Сила Марин и Юрий Редриков-переяславец, со своими сотнями и даточными людьми на Луковый огород и на плотину Красного пруда. Также и из Конюшенных ворот вышли со многими знаменами старшины-дворяне: Иван Ходырев-алексинец, Иван Болоховской-владимирец, переяславцы – Борис Зубов, Афанасий Редриков и другие сотники с сотнями, а с ними и старцы троицкие во всех полках.

И когда начали они выходить из города за три часа до рассвета, вдруг нашли темные облака, и небо страшно помрачнело, и настала такая тьма, что и человека не было видно. Такое Господь Бог устроил тогда время своими неизреченными судьбами.

Люди же, выйдя из города, приготовились к бою. И вдруг поднялась великая буря и прогнала мрак и темные облака, и очистила воздух, и стало светло. И когда трижды ударили в осадные колокола, – ибо так было приказано им дать знак, – Иван Ходырев с товарищами, призвав на помощь Святую Троицу и выкрикнув многими голосами как боевой клич Сергиево имя, все вместе дерзко и мужественно напали на литовских людей. А те, услышав этот боевой клич, тут же смешались и, гонимые Божиим гневом, побежали.

В то же время от Святых ворот старшина Иван Внуков с товарищами и со всеми людьми пошел против подкопов на литовских людей, издав тот же боевой клич, и сбил литовцев и казаков под гору в Нижний монастырь и за мельницу. А Иван Есипов с товарищами своим полком бился с литовцами по Московской дороге по плотине Красного пруда до горы Волкуши. Старцы же Сергиева монастыря ходили с полками, бились с литовцами и укрепляли людей, чтобы те не ослабевали в делах. И от этого все расхрабрились и бились крепко, говоря друг другу: «Умрем, братья, за веру христианскую»!

На этот раз в рядах защитников было около трёхсот пятидесяти охочих людей, из среды посадского люда и крестьян, пожелавших принять участие в схватке с ворогом. В крепости всё труднее становилось с продовольствием и потому охочие вышли «на дело», прежде всего, чтобы отбить у неприятеля припас и доставить его оглодавшим женщинам, детям и раненым.

Ляхи и литва не дремали. Их сторожа успела поднять сполох, но никто не ожидал, что из крепости сразу выйдут столь значительные силы. Под напором защитников крепости сторожа тушинцев откатилась вплотную к своему стану. Растерявшиеся в начале, тушинцы дождались подкрепления и завязалась кровопролитная схватка. Отряд молодых отчаянных ребят из охочих, легковооружённых ножами, кистенями и топориками прорвался вглубь вражьего стана и сумел отбить четыре воза, в которых хранился припас: мука, соль, сушёная рыба, чеснок и морковь. В оглобли быстро впрягли по три лошади и, не жалея их погнали возы в сторону крепости.

Светало. В предрассветном сумраке высвечивались сполохи огня и выстрелов. Схватка накалялась. Гремели ружейные выстрелы. Пули свистели роями. Местами слышались скепанье металла и скрежет клинков, то ляхи и запорожцы дрались в рукопашную с защитниками Троицы. Сабли, кистени, булавы, секиры, копья, пики – всё шло в ход. Кровь обагряла мёрзлую землю. Вспыхивая то там, то тут, слышалась матерная брань. Сражавшиеся падали и катались по земле, воя от боли и хрипя в предсмертной агонии.

Тем временем «охочие» – клементьевские крестьяне: Никон Шилов, Слота и Павел Ильин свернув правее того места, где развернулась кровавая сеча, наткнулись на какой-то окоп, перекрытый кольями, плетёной изгородью и присыпанный землёй. Согнувшись, они побежали вдоль окопа, надеясь, что впереди будет что-то вроде погреба или склад с припасом. Но окоп закончился ходом, с земляными ступенями, ведущими под землю. Никон и Слота спустились вглубь – в устье подземного хода, а Павел остался в окопе дозреть округу и поостеречься. Спустившись в подкоп, Никон и Слота оказались в полной темноте. Тут Никон запалил небольшой смоляной факел. Пламя неярко озарило штольню, в которой можно было идти, нагнув голову. Саженей через двадцать пять охочие вошли в бревенчатую землянку с шестью мощными подпорками земляного свода. Здесь стояло пять больших бочонков. Шилов сбил крышку с одного и заглянул – в бочонке было что-то сыпучее, похожее на муку грубого помола, но с особым запахом. Мужики переглянулись с ужасом и удивлением в глазах. Заметили, что из бочек торчат запальные фитили.

– Слышь, Никон! Зришь ли – зелье! Поостерегись с огнём-то! Ни то улетим с тобою прямо в Царствие Небесное, – с дрожью в голосе прошипел Слота.

– И без тя вижу! Господь убережёт! – отвечал Никон.

В противоположной стене среди проёма в бревенчатой кладке виден был тёмный проход, ведший в сторону крепостного рва и монастырской стены. Оттуда пахло свежевырытой землёй.

– Ишь, суки! Хотят подо рвом к стене подкопаться и заряд заложити! – тихо произнёс Никон.

– Што ж делати-то? – разведя руками, спросил его товарищ.

В ту же минуту мужики услышали, как Павел кричит им, что в подкоп спускаются литва и ляхи. Следом послышались выстрелы, брань и звон оружия.

– Э-эх, живыми литва нас отсюда не выпустит! – произнёс Никон.

– Всё одно погибать! – добавил он, решительно показывая факелом на бочку с порохом.

– А вдруг спасёмся?! Надоти только ленту из зелья просыпать, – с надеждой молвил Слота, указуя на свежевырытый подземный проход, ведущий к основанию стены обители Святой Троицы.

Никон сразу понял своего смышлёного друга. Они быстро просыпали дорожку из пороха в сторону указанного Слотой подкопа. Топот и крики ляхов уже слышны были совсем рядом. Охочие, быстро творя крестное знаменье, дружно шагнули в штольню, ведущую к Троице, и Никон решительно опустил факел на пороховую ленту…

Вылазка ещё не закончилась, и у стен монастыря кипел кровавый бой, как вдруг кровли на стенах и стрельницах монастыря содрогнулись от адского толчка. Казалось, что дрогнули даже сами стены и башни…

Все, кто стоял на стенах с оружием в руках, готовясь дать отпор врагу, увидели, как в пяти саженях восточнее монастырского рва и стен вздыбило и разбросало огромные комья земли, и оттуда вырвался сноп бело-синего огня. Кромка крепостного рва обрушилась с наружной стороны. А затем в округе на сто саженей от разрыва всё окуталось белым дымом, среди которого заполыхали языки красного пламени…

Как записал тогда келарь Авраамий: «И благодатью Божиею нашли тогда устье подкопа. Вскочили тогда в глубь подкопа ради совершения замысленного клементьевские крестьяне Никон, называемый Шилов, да Слота; и, зажегши в подкопе порох с кизяком и смолою, заткнули они устье подкопа и взорвали подкоп. Слота и Никон тут же в подкопе и сгорели».

Но сражение у стен крепости ещё продолжалось. Уже вечером отец-келарь, опросив участников, так описал итоги той кровавой схватки:

«Старшины же Иван Ходырев и Борис Зубов со своими сотнями прогнали литовцев и казаков за мельницу на луг. А Иван Внуков остался в Нижнем монастыре. Атаман же Чика убил (тяжело ранил – Д. А.) Ивана Внукова из самопала. И его отнесли в монастырь. И была среди троицких людей великая скорбь об убитых дворянах и слугах, потому что они были мужественны и в ратном деле искусны.

Троицкое же воинство… убило двух полковников, королевских дворян, Юрия Мозовецкого и Стефана Угорского, да четырех ротмистров из жолнеров и иных панов, да и всяких людей много побили и поранили. А живых пойманных языков ввели в город…

Все же это произошло в один день – в среду, месяца ноября в девятый день, на память святых мучеников Анисифора и Порфирия. Ибо за три часа до света начали биться и до самого вечера кровь лилась. В один и тот же день подкопы разрушили и орудия литовские взяли. И благодатью Пресвятой Троицы были в Троицком Сергиеве монастыре радость и веселье среди всего православного христианства о величии Божьем, по причине того, что сотворил Бог преславное в тот день.

Боголюбивый же архимандрит Иоасаф с братиею повелел звонить вплоть до полуночи. Сам он со священным собором и со всей братией в храме Трисоставного Божества пел молебны, хвалу и благодарение воссылая Богу, Пречистой Богородице, великим чудотворцам Сергию и Никону и всем святым, с начала времен Богу угодившим.

Насчитали же всего побитых за тот день троицких людей сто семьдесят четыре человека да раненых шестьдесят шесть человек. Убитых архимандрит с честью соборно погребению предал, а раненых повелел постричь. Среди последних были Иван Внуков – в иноках Иона, Иван Есипов – в иноках Иосиф, Данило Дмитриев сын Протопопов из Москвы от Покрова-на-рву – в иноках Давид, троицкие слуги Данило Селевин, Меркурий Айгустов – в иноках Мефодий и многие другие. И, причастившись Святых Тайн Христа – Бога нашего, они преставились ко Господу».

* * *

Поздним вечером 17 ноября 1608 года Авраамий сидел в своей келье при лучине и составлял свои памятные записи. С болью в сердце писал он, что из-за недостатка продовольствия в монастыре началась цинга. Сначала в сутки умирало 10 человек, потом по 50, а иным днём даже по 100 человек. Первыми умирали раненые и дети. Выручали вылазки. Вспоминая прошедшие месяцы, Авраамий отмечал, что защитники крепости делали ночные вылазки, отбивая у литовцев и ляхов не только возы с продовольствием. Они угоняли у осаждавших отары овец и стада крупного рогатого скота, лошадей.

Однако, холодными осенними ночами нужно было топить монастырские печи, которые согревали людей. Топлива в монастыре не было. Защитники незаметно выходили из крепости и нападали на склады с дровами. Порой им удавалось доставлять два-три воза дров в монастырь.

Авраамий писал, что иные монастырские старцы во время ночных бдений и молитв видели, как сам святой Сергий обходил с молитвой стены монастыря:

«В воскресный день после утреннего пения пономарь Иринарх сел отдохнуть и забылся сном. И вдруг он видит, что в келью его вошел великий чудотворец Сергий и слышит, как тот молвил ему: “Скажи, брат, воеводам и воинским людям: сейчас к Пивному двору будет очень тяжелый приступ, они же да не ослабевают, но с надеждою дерзают”.

Некоторые старцы видел святого Сергия, ходившего по крепости и по службам, кропившего святой водой монастырские строения.

После предупреждения чудотворца, с воскресенья на понедельник в третьем часу ночи… загремело множество орудий, и многочисленное воинство литвы с громким криком со всех сторон устремилось к крепостным стенам. Против же Пивного двора, взяв множество вязанок дров, хвороста, соломы, смолы с берестой и порохом, они зажгли острог у Пивного двора. И от того огня стали видимы все полки. Со стен же крепости и с Пивного двора из-за турусов, из пушек и из пищалей много побили литовцев, и огни их погасили, и острог подсечь не дали. Также и по другим стенам крепости и с башен, козы с огнем спуская, многих литовских людей побили…».

Работу над составлением памятных записей нарушил кто-то, постучав в дверь кельи. Авраамий быстро отложил перо, ибо уже давно ждал гостя. По велению отца-келаря человек, постучавший в дверь, уже не первый раз тайно пробирался мимо польско-литовских застав и казачьей сторожи, передавая «на волю» письма из осаждённой крепости. Уже в седьмой раз Авраамий отпустил его, а теперь ждал с известиями о том, что творится в России и в округе монастыря. Но более всего келарь ждал ответного письма, которое должен был принести этот человек. Калитка в Потаённых воротах, устроенная в крепостной стене ниже верхней кромки рва, была для него сегодня заранее отперта.

– Молитв ради святых отец наших, Господи Исусе Христе, помилуй нас! – постучав в дверь, произнёс кто-то тонким, высоким гласом.

– Аминь! – отвечал келарь, отворяя дверь кельи и впуская инока.

Этим иноком был Христофор, явившийся словно видение из темноты холодной ночи.

– Здрав буди, брат мой, несущий Христа[52], – творя крестное знамение, произнёс Авраамий.

Видя, что инок дрожит всем телом, а его подрясник заляпан глиной и промок от дождя, Авраамий быстро достал из ларя стеклянную флягу медовухи и налил ему полную кружку.

– А ну, пей-ко, до дна! – велел келарь.

Приняв испачканными в глине дланями и тонкими перстами кружку, тщедушный Христофор произнёс:

– Спаси тя Христос! – и стал пить небольшими, частыми глотками. С длинных его волос, спускавшихся из-под монашеского клобука, с бороды и усов стекали дождевые капли…

Не спеши, брат, пей вволю. Толико махни главой, принёс ли письмо? – спросил келарь.

Инок утвердительно склонил голову…

Через пять минут Авраамий уже читал послание от некоего автора, который писал, что в Тушинском стане «никто “царика” не слушает и за государя не держит. А все литовские и ляшские гетманы, началные люди и казачья старшина межи собою которуют и норовят один другого подставить. А Сапега и Лисовский друг перед другом похваляются, но аки цепные псы друг друга загрызть готовы, ибо чуют, что Троицкая обитель им не по зубам». Далее автор письма сообщал, что «слух же истинный до всех нас дошел, что идут на выручку к Москве князь Михаил Скопа с черными псами, шведскими немцами, и Федор Шереметев с понизовскими людьми». В конце письма автор благословлял защитников обители стояти супротив русских воров и супостатов, еретиков, и изменников до конца за Святую Троицу, и что Господь не оставит их…

– Что-то подпись начертана неразборчиво, – произнёс келарь, дочитывая письмо.

– Это потому, отец-келарь, содеяно, дабы не приведи Господи, не перехватили бы сию грамотцу вороги-супостаты и не пострадал бы владыко, оборони его Христос, – отвечал Христофор тонким голоском.

* * *

В Нижнем Новгороде последовательно придерживались принципа «Кто будет на Москве государь, тот нам всем – государь», поэтому сохраняли верность московскому правительству. Еще весной 1606 года для наведения порядка в низовьях Волги было отправлено большое войско во главе с боярином Федором Ивановичем Шереметевым. Значительная часть нижегородского дворянства составила основу этого войска.

Но в соседних уездах – в Балахне и Арзамасе обосновались тушинцы. Против Шуйского выступали поволжские народы – татары, чуваши, марийцы. Некоторые влиятельные нижегородские дворяне примкнули к тому же лагерю. В итоге осенью 1608 года Нижний Новгород был отрезан восставшими и оказался фактически в осаде. Из Балахны в Нижний 21 ноября 1608 года была направлена грамота с требованием присягнуть самозванцу. В противном случае нижегородцам угрожали наказанием. Между тем, сил для сопротивления в Нижнем Новгороде было мало. К указанному времени войско Шереметева уже двигалось на помощь Нижнему Новгороду, попутно сражаясь с тушинцами. Но Шереметев дошёл только Казани. В тех условиях местная власть, представленная воеводой и дьяком, выглядела явно слабой. Лишь соборное решение нижегородцев всех сословий могло обеспечить безопасность города. Поэтому для управления городскими и уездными делами впервые был избран общественный орган, называемый «Городовой совет». В него вошли представители от духовенства, чиновных, дворянства, служилых людей «по прибору» (стрельцов, пушкарей, служилых иноземцев), посадского населения. Возглавлял совет архимандрит Печерского монастыря Иоиль – первый среди нижегородского духовенства по своему чину. Единомыслие горожан позволило отвергнуть требования воров. Нижний Новгород по своим богатствам и значимости занимал одно из первых мест среди городов Российского государства. Его благополучие зиждилось на поволжской торговле, а творящиеся в стране беспорядки приводили её в упадок. Нижегородцам, в отличие от жителей южных городов, было что терять, а терять они не собирались.

22 ноября 1608 года тушинцы начали боевые действия против Нижнего Новгорода. Нижегородцы отразили несколько приступов на укрепления городского посада и «отбились от воров». А 2 декабря они сами неожиданно обрушились на ворога, обратили его в бегство и на его плечах вошли в Балахну. Там были перебиты зачинщики крамолы. Победа была одержана под началом «второго нижегородского воеводы Андрея Семеновича Алябьева». Еще через три дня к Нижнему подошел большой отряд из Арзамаса, но Алябьев разгромил и его. После этого нижегородский воевода начал громить окрестные банды тушинцев. Успешные бои шли у сел Кадницы, Богородское, Ворсма, Павлово, а также у Арзамаса. К присяге на верность московскому правительству был приведен Гороховец. Алябьев осадил Муром, и там вспыхнуло восстание против сторонников Лжедмитрия. Те потерпели поражение. То же самое произошло во Владимире, когда войско Алябьева подошло к городу. Нижегородские отряды навели порядок и законность на средней Волге, нижней Оке и Клязьме.

* * *

В начале января 1609 года по Р. Х. конный отряд польско-литовской шляхты ушёл далеко на север. Тушинцы пришли в окрестности Устюжны-Железнопольской и занялись грабежом. Небольшой северный город имел и небольшую крепость с бревенчатыми стенами и башнями. Но в городе почти не было служилых воинских людей.

Польско-литовский отряд неспроста направлялся туда. Город-то был непростой. Впервые он упоминается в Угличской летописи под 1252 годом с именем Устюг-Железный, что связано с расположением города на Железном поле – волости, богатой болотной железной рудой. Волость эта – один из древнейших центров производства железа в Русской земле. Название Устюг-Железный (или Железный Устюг) город носил в XIII–XVI веках. Историческим центром города является городище, построенное на берегу реки Мологи, в устье впадающей в Мологу реки Ижины. На месте этого городища на мысу, при слиянии рек и была построена бревенчатая крепость.

В XVI столетии в Устюжне проживало около 6 тысяч человек. Город стал крупнейшим центром металлообработки и оружейного дела в Русском государстве. При описании посада в 1585 году в Устюжне было учтено 77 кузниц[53]. Многие устюжские «железнодельцы»: «гвоздари, котельники, сковородочники, замочники, угольники, молотники» имели дворы вне посада по всей округе. Устюжна поставляла железо на рынок, снабжала монастыри и города, выполняла огромные по тому времени правительственные заказы. Здесь делали «железо на варничной обиход» (для солеварен), «железо кричное, и опарошное, и прутовое, и железа плужные и сохи, и гвозди». По заказам правительства здесь ковали небольшие пушки – «волконейки», отливали десятки тысяч ядер. Неспроста ляхи и литва пришли в этот дальний северный край.

Для организации обороны Устюжны загодя из Москвы был прислан воевода – боярин Андрей Петрович Ртищев. С Белозера туда же пришло около четырёхсот ополченцев – охочих людей. У деревеньки Батневки Ртищев вступил в бой с тушинцами. Но ополченцы не смогли противостоять в поле латной польско-литовской кавалерии, и поляки «покосили их как траву». Остатки отряда с множеством горожан и охочих людей, пришедших с округи, сели в осаду в крепости. Литовские ратные сразу брать приступом город не рискнули, так как горожане были хорошо вооружены. Захватчики решили дождаться подкреплений, блокировать, а затем захватить город, и заставить кузнечные мастерские производить оружие и боеприпасы для них.

Но устюжане – народ бывалый – стали строить бревенчатый острог, увеличив тем самым площадь оборонительных сооружений. В городе и в ближайшем пригороде полным ходом заработали 30 кузниц. За четыре недели было изготовлено и доделано свыше ста «волконеек» и крепостных («затинных») пищалей. Число охочих людей, решивших оборонять город, выросло до двух тысяч человек.

Уже 3 февраля к Устюжне подошёл пятитысячный отряд пана Козаковского. Ляхи и литва пошли на приступ острога и бревенчатых стен города, но были встречены шквалом огня. Понеся большие потери, осаждавшие отступили. Оборонявшиеся сделали вылазку и захватили большую осадную пушку. 8 февраля тушинцы получили новое подкрепление. Приступ к крепости повели с двух сторон. Встреч им защитники дали залп из 80 орудий. Передние ряды колонн, шедших на приступ, были практически сметены огнём из крепости. Понеся большие потери, польско-литовский отряд отступил от Устюжны и более не возвращался. Это был очередной случай нарастающего сопротивления захватчикам.

* * *

В середине февраля к Беззубцеву в Тушино прискакал гонец из Путивля, привезший грамоту. В той грамотце, что пришла в Путивль от воеводы из Царёва-Борисова, сообщалось, что «Писали ему (воеводе) донские атаманы и сотники, де ходили донские казаки из Раздор зимником под Азов, да взяли языка. А по слову его, де разослал крымский царь Селямет-Гирей грамоты своим мурзам, беям и уланам, де собирает царь рати, велит итти к Перекопу конно, людно и оружно. Да штобы были одвуконь, да с припасом и с кормами. А быти им у Перекопу к исходу марта…».

Стало ясно, что в Крыму, в Приазовье и в Северной Таврии вновь всерьёз готовятся прощупать южнорусские границы, что вероятно грядет очередное крупное нашествие, а с ним и разорение южных уездов России. После 7099 года (1591 года по Р.Х.), когда крымско-турецкое войско царя Казы-Гирея было разгромлено под стенами Москвы, таких указов Крымского хана и сборов ратных людей не наблюдалось. Созыв воинских сил крымских и ногайских татар у Перекопа был явно связан со смутой в России, оттоком служилых людей с южных рубежей к центру, с разрушением пограничных укреплений и расстройством всей порубежной службы.

На скором совете Беззубцева со своими соратниками было решено немедля ехать на Северщину и предпринять всё возможное для защиты родного края. Да и что было делать нынче в Тушино? И Беззубцеву и Юрлову, да и всему их окружению было ясно, что царь-то не настоящий…

18 февраля конный отряд путивльских служилых людей числом до двухсот верховых тайно ушёл из Тушина и направился в сторону Тулы – на юг.

* * *

По анонимной описи, дошедшей до наших дней, с 3 октября 1608 до конца января 1609 года осаждёнными Троице-Сергиева монастыря была сделана 31 вылазка. Возможно их было больше. 19 февраля 1609 года в захваченных Сапегой документах из Троице-Сергиева монастыря, отправленных к Василию Шуйскому, сообщалось о том, что боевые и продовольственные запасы осаждённых подходили к концу. Недостаток дров, так необходимых для отопления монастыря во время зимней стужи приводило к тому что «их приходилось покупать у неприятеля ценой крови». Осаждённые делали вылазки и отбивали у тушинцев склады с дровами. В каждой такой вылазке погибало и получало раны несколько десятков человек.

К марту 1609 года осада Троице-Сергиева монастыря переросла в тактическое противостояние. 1 апреля 1609 года тушинцы захватили трёх стрельцов с пятьюстами посланиями в Москву. В письмах сообщалось, что цинга ежедневно уносит десятки жизней, и гарнизон монастыря дальше держаться не может. В мае положение защитников Троицы было настолько тяжёлым, что Сапега вновь направил в монастырь парламентёра с письмом, в котором потребовал немедленной сдачи крепости, но ответа не получил.

* * *

Молодой и талантливый воевода приходился дальним родственником Василию Шуйскому. Самый молодой из всех известных русских воевод того времени он не носил ни бороды, ни усов. И отроду-то ему было всего 22 года. Но он уже успел прославить своё имя в цепи победоносных сражений.

В 1604 году ещё при царе Борисе он стал стольником. В 1605 году уже при царе Димитрии ему был пожалован чин «великого мечника». Выполняя поручение Димитрия, он сопровождал инокиню Марфу (Марию Нагую) в Москву.

В 1606 году после переворота и прихода к власти Василия Шуйского, он был назначен воеводой. Сначала отряд под его руководством остановил повстанческое войско Болотникова на реке Пахре, заставив повстанцев идти на Москву более длинной дорогой, что позволило московским воеводам подготовить столицу к обороне. Во время осады Москвы этот молодой воевода смело и решительно руководил боевыми действиями за линией крепостных стен. В ходе большого сражения под Москвой в начале декабря 1606 года он со своим полком наступал «от Серпуховских ворот» и его люди «воров побили и живых многих поймали». Иван Болотников и иже с ним… бежали с остатками своих войск в Калугу. В осаде Калуги он также принимал немалое участие, во главе «особого полка по другую сторону Калуги».

Своими успешными действиями и незаурядным умом 22-летний воевода снискал всеобщее уважение и был поставлен во главе передового войска, направляющегося к Туле, куда из Калуги отступили повстанцы. В июне 1607 года на речке Вороньей близ Тулы произошло крупное сражение. «Воры», умело использовали топкую местность и засеки, довольно долго сдерживали натиск дворянской конницы и лишь стрелецкие отряды смогли, оттеснить повстанцев за городские стены. Опыт этих боёв был хорошо усвоен молодым воеводой. Впоследствии он стал широко использовать деревянные укрепления-острожки против панцирной польской конницы.

В Москве Василий Шуйский пожаловал его боярским чином, что для столь молодого человека было крайней редкостью. Когда в двухдневной битве под Болховом польско-казацкое войско Лжедмитрия наголову разгромило рать бездарного Дмитрия Шуйского, царь Василий выслал по Калужской дороге против «воров» большой отряд во главе с молодым воеводой. Он дал ему указания, где встретить неприятеля. Однако, перейдя Оку, воевода разослал дальнюю сторожу, и выяснил, что самозванец движется на Москву иной, более северной дорогой. Поспешить наперерез и ударить по войску Лжедмитрия с плеча или с тыла помешала «шатость» в войске, часть которого не проявляла желания сражаться за «боярского царя». Молодому воеводе удалось справиться с основными заговорщиками: Иваном Катырёвым-Ростовским, Юрием Трубецким и Иваном Троекуровым. Он решился на смелый и неординарный шаг, подрывавший устои местничества. Велел схватить заговорщиков и отправил их под стражей в Москву. Время же для решающей битвы было упущено. Войску самозванца, состоявшему главным образом из польско-литовских и запорожских отрядов, удалось в начале июня 1608 года подступить к Москве и осадить её с северо-запада. Вернувшись в Москву, молодой воевода принял участие в обороне города и громил войска самозванца на Ходынском поле, пока тот не отступил и не засел в Тушино.

Вскоре на молодого преуспевающего военачальника была возложена особая миссия – возглавить посольство для переговоров о союзе со шведским королём Карлом IX. В обмен на «свейскую помощь» Василий Шуйский готов был отказаться от прав на Ливонию и уступить шведам крепость Корелу с уездом. Одновременно, молодой воевода должен был собрать новое войско на Русском Севере. С конным отрядом из 150 детей боярских он был послан из Москвы на север. Искусно лавируя между отрядами «тушинских воров» и ляхов, он добрался до Новгорода. Но туда уже проникли вести о щедрых обещаниях самозванца, и там также началась «шатость». Изменили Шуйскому также Псков и Ивангород. Посадский люд, недовольный установленными порядками, был готов поднять бунт. Новгородский воевода Михаил Татищев, принял молодого посла-воеводу с распростёртыми объятиями. Но оставаться в городе было опасно, и Татищев поспешил выехать с московским посольством навстречу шведам. Под Орешком они встретили шведское войско численностью в пять тысяч человек во главе с Якобом Делагарди.

Тем временем в Новгороде взяли верх сторонники Шуйского, и новгородские послы торжественно пригласили молодого полководца и шведов в город. В последующие месяцы Провидение сподвигло его стать признанным вождём и полководцем всего Русского Севера, и под его руку стал стекаться воинский люд. В Тушине быстро оценили опасность и отправили против Новгорода большой отряд пана Керножицкого. Однако, новгородцы не подвели и во главе с воеводой и шведами отстояли город. Подкрепления, пришедшие из Тихвина и с Онежских погостов, заставили поляков и литовцев отступить от Новгорода.

В мае 1609 года во главе сформированной русско-шведской армии молодой полководец выступил к Москве. В русском обществе, да и в народе этого человека окрестили понятным и простым прозвищем: «Скопа»[54]. Слово это было понятно любому русскому человеку, ибо по сути своей означало: «Скоп», «Собор», «Совместное дело».

С приходом в конце мая 1609 года в Нижний Новгород войск воеводы Фёдора Шереметева боевые действия продолжились на берегах Верхней и Средней Волги. Здесь Шереметев явно замешкался. И это не случайно: в Закудемском стане Нижегородского уезда у него была вотчина. Фёдор Иванович был кровно заинтересован в том, чтобы подавить мятежников в этом крае. Лишь в июле его силы двинулись далее к центру страны. В ходе начавшихся военных действий неоднократно отличались нижегородские отряды.

* * *

Уже в начале апреля 1609 года известия о крымской угрозе всколыхнула Северщину. Сам крымский царь Селямет-Гирей[55] по слухам собрал большое войско в поход на Русское царство. Беззубцев спешно рассылал грамоты с призывом воинскому люду скоро сниматься с насиженных мест и идти к нему в Путивль для защиты южных рубежей Русской земли. Из Новгорода-Северского по его призыву пришло около трёх сот верхоконных детей боярских и городовых казаков. В Путивле под знамёна Беззубцева встали ещё триста пятьдесят служилых. Однако, этих сил было слишком мало для отражения готовящегося нашествия. Но что было делать, если большинство служилого люда юга России (особенно Северской земли) пребывала сейчас у самозванца в Тушино. В начале мая дальняя сторожа доносила, что крымская рать числом в десять-пятнадцать тысяч вышла уже к верховьям реки Кальмиуса. В середине мая, потеряв надежду собрать ещё какие-то силы, путивльский воевода выступил в сторону Рыльска. Уже близ Рыльска к Беззубцеву присоединилось около двухсот детей боярских из окрестных волостей и уездов. Все были хорошо вооружены и многие были с запасным конём.

В двадцатых числах мая Беззубцев с отрядом в восемьсот конных казаков и детей боярских вышел на Бакаев шлях[56] и направился от Рыльска к Белгороду. С ним в поводу шло около ста свежих коней, небольшой, лёгкий обоз, из которого можно было построить гуляй-городок, и пять лёгких пушек. Через два дня путивльский воевода свернул на юг и вышел с отрядом на Муравский шлях[57]. Не доходя Белгорода, Беззубцев получил важные известия от белгородского воеводы. Тот писал, что «Дозрела де станица казачья крымских, да ногайских ратных людей числом поболе двадцати, ино – двадцати пяти тысящ, идуще одвуконь верст в сорока от Белгорода. Но на город те крымцы и ногаи не наезжали. А пошли те ратные на утро[58]. А та сторожа белгороцкая яла языка от ногаев. А царя крымского по слуху с теми ратными нету. Воеводой же у них калга Чанибек-Гирей (Джанибек-Гирей – Д. А.). А куда идут, того не ведает».

Прочитав грамоту, Беззубцев быстро повёл своих людей севернее Белгорода и вышел к верховьям Северского Донца к началу Пахнутцева шляха[59]. За пять вёрст до реки к Беззубцеву подошёл отряд охочих белгородцев числом до трёхсот человек. Все были верхоконны, «в саадацех» (с луками и стрелами), с «вогненным боем» (с пищалями), с запасом порохового зелья в бочках. Белгородцы привезли с собой ещё три полевых пушки. К Северскому Донцу отряд путивльского воеводы подошёл на рысях уже к вечеру 25 мая. Войско устроило укреплённый стан. Здесь и прискакал к путивльцам человек из дальней белгородской сторожи. Воевода Беззубцев и Юрлов встретили его в своём небольшом стане на отдыхе. В светлом кафтане с запылёнными сапогами, тот вошёл в шатёр, снял шапку с волчьим отворотом и поклонился в пояс.

– Наперёд молви, молодец, добрую ль весть, аль недобрую? – строгим голосом и с тревогой спросил путивльский военачальник.

– Это как посмотреть, государь-воевода. Добра-то от той вести мало, но лутче недоброе узнать, чем худое обрести, – произнёс казак.

– Сказывай! – повелительно произнёс Юрлов.

– Наехал яз со свои товарищи сакму татарскую[60] за рекою, верстах в пятнадцати на день (южнее) отсель. Близ Изюмского шляху[61] сакма та. А наехавши, сведали мы, шо часа два минуло, как ратные крымцы прошли… кони татарския опростались, так шо конское… тёплое ишо лежало. Да к реке до вас я часа полтора верхи бег, – торопливо рассказывал парень из казачьей сторожи…

Беззубцев, видя, что тот запыхался и хочет пить, велел принести ковш воды. Приняв ковш, сторожевой жадно выпил половину, утёр русые усы, бороду и благодарил.

– Так сколь ратных по счёту твоему той сакмой прошло? – спросил Беззубцев.

– Сакма широкая. Тысяч с тридцать верховых, это ежели одвуконь идуть. А ежели не одвуконь, то и сам считай, – произнёс казак и запнулся.

Беззубцев перевёл взгляд на Юрлова и увидел в глазах друга удивление и негодование.

* * *

Путивльский воевода не стал переправляться через Донец, а двинулся со своим отрядом на северо-восток к верховьям реки. Далее начинался водораздел, за которым лежали истоки и верховья рек Псела, Сейма и Оскола. Воевода мыслил, что крымская рать может повернуть по водоразделу на запад и прорваться к Курску или Рыльску. Тогда бы на Северскую землю с востока обрушилось нежданное нашествие. Воевода выделил для слежки за крымцами немалый отряд сторожи – полсотни верхоконных, которые должны были идти за ворогом денно и нощно и сообщать ему о движении орды. Во главе этой сторожи он поставил своего сына Дмитрия. Сторожа зорко следила за движением вражеских ратей, и Беззубцев-младший два раза в день присылал к отцу гонцов с известиями. Воевода уже было готовился занять какое-нибудь высокое место на берегу Сейма у Прохоровки или севернее – у Станового, соорудить гуляй-городок, призвать на подмогу окрестных крестьян и служилых людей и держать оборону на левом или правом плече крымской рати. Но вскоре получил он известие, что Чанибек-Гирей стремительно движется уже по Муравскому шляху на север – на Ливны или на Елец. Не раздумывая, Беззубцев двинулся по пятам орды, медленно сокращая расстояние, но стараясь не приближаться к ней ближе, чем на пятнадцать вёрст. Уже под Курском отряд его увеличился ещё на двести человек. То курский воевода прислал ему на подмогу пеших и конных стрельцов и дворян. Куряне настигли его быстро, так, как и пешие стрельцы двигались на 20 телегах и возах, запряжённых парами коней. Этим телегам Беззубцев и Юрлов обрадовались, ибо теперь можно было соорудить крепкий и немалый гуляй-город.

Чанибек-калга шёл очень скоро, так, что отряд Беззубцева еле поспевал за ним. К исходу мая крымская рать уже подошла к Ливнам. Но Ливны татары брать не собирались, разоряя окрестности на десять-пятнадцать вёрст по сторонам вдоль Муравского шляха, они обошли Ливны восточнее и двинулись на Тулу. Калга явно неплохо знал сакму и не стремился осаждать и захватывать небольшой, небогатый, но хорошо укреплённый город-крепость с десятками пушек. Самое удивительное для Беззубцева и Юрлова было то, что число ратных крымцев выросло до сорока тысяч. Вероятно, к основному войску присоединились небольшие отряды, шедшие восточнее по иным сакмам.

Пришла жара. Густо зазеленели рощи и перелески. Солнце нещадно палило с небес. Слепни и мухи одолевали. Людям и лошадям хотелось пить. Однако многие колодцы в опустевших сёлах и деревнях были отравлены. Потому пили из рек и ручьёв, кипятя воду на кострах. Беззубцев «перебрёл» реку Сосну ниже по течению и подошёл к Ливнам, но в крепость не входил, разбил стан и построил временный «гуляй-городок» в трёх верстах от города. Дал знать местному воеводе о себе. Ливенский воевода Егупов-Черкасский сам заявился к нему. Он прискакал в окружении троих дворян, сошёл с коня, кланялся в пояс. Беззубцев и Юрлов кланялись в ответ. Затем стал подробно выяснять у путивльского воеводы, кто они и откуда.

– Это ж поглядеть только, куда крымская рать дошла! Давненько-т татарове в ентих местах не хаживали. Последний раз в 101 году помнится[62] – шестнадцать лет тому уж в Ливенском да в Воронежском уездах ногайцы и азовские татары озоровали. Но и было их тот год тысяч с 8 – 10. Я тогда совсем молодёхонек был, вторым воеводой ходил. А ныне их – тысяч с сорок, а может и того более?! Чего ж белгородские, северские, да курские воеводы не совкупилися, да не остановили калгу где-нито на Осколе, а то и на Донце Северском? – изрёк воевода.

– Кабы знать заране, князь Никита Иваныч! – произнёс в ответ Юрлов.

– Знаешь меня!? Прости, твоя милость, но не ведаю твоего имени и чина, хоть знакомы мне голос твой и лицо. Чудится, де не раз видал тя. Да толико не признаю, кто ты, – произнёс Егупов-Черкасский, обращаясь к соратнику Беззубцева.

– Угадал ты воевода. И родословие твое добре знаю… Род ваш от самых кабардинских князей ведётся, что верой и правдой царю-батюшке Иоанну Васильевичу служили. Да и с тобою видались мы не раз года четыре тому при дворе покойного царя Димитрия Иоанновича. Подьячий и слуга его яз из дворян московских Юрий Юрлов Третьяк, – отвечал тот, поправляя повязку на глазу.

Вон оно как… – всматриваясь в лицо Юрлову, с сомнением произнёс воевода, кивая головой.

– Это ты правду баял про род наш. Вельми осведомлен ты, как погляжу, вестимо, что при царе служил, – подумав, добавил он. А следом спросил – Где ж глаз-то потерял, твоя милость?

– Да было дело… Стрела татарская удружила, – уклончиво отвечал Юрлов.

– Э-эх, совсем сторожевая служба в Поле порушилась с этой смутой в царстве Московском! – посетовал ливенский воевода.

– Служба порушена, но дело государево всё одно соблюдаем, – молвил Беззубцев. – Как тебе-то тут в Ливнах служится, Иван Никитич? Славны ведь Ливны своими воровскими делами.

– Да уж «служу – не мёд ужу»! Как смута зачалася, да пришёл царевич Димитрий в южные городы, так стали баять: «Орёл, да Кромы – первые воры!». Здесь же молвят: «Орёл да Ливны всем ворам дивны»! Вон ливенские служилые люди сколь с вором суть Петрушкой-Илейкой наворовались! Но люд бывалый, боевой. Татарве не уступят! – посетовал, но и обнадёжил Егупов-Черкасский.

– Эх, времена смутные в Московском государстве ноне! Слых идёт, де ляшский король Зигмунт войско собирает, хощет Смоленск идти воевать, – произнёс Беззубцев. – Слыхал ли?

– Стало быть большая война на носу! – подметил ливенский воевода.

– У нас уже здесь война немалая. Окажешь ли помочь нам, князь Никита Иваныч?

– Вот что, други моя, сам яз из града не поиду. За град сей пред Господом отвечаю! Но в подмогу пришлю вам сто пятьдесят своих служилых – детей боярских с конными стрельцами, да пару пушек с припасом, да коней двадесять. Идите во след ратным, не давайте калге в загоны ходить[63] и землю нашу зорить. Сидите у него на хвосте, в выю жальте, в хвост и в гриву колите, но на прямое дело не ввязывайтесь. Но главное к Москве не допускайте. Христос вам в помощь!

* * *

Крымско-татарская орда численностью от 40 до 60 тысяч сабель под предводительством калги Джанибек-Гирея прошла по Муравскому шляху до тульских засек и почти без сопротивления прорвалась через них к Оке в начале июня. Да и какое могло быть сопротивление у засек, когда всё было порушено во время осады Тулы войсками Шуйского. Во время своего движения крымская орда разделилась на отдельные «загоны», которые рассеялись по разным сторонам, разоряя и сжигая городки и селения, грабя, убивая и угоняя в полон беззащитное население.

Перебредя Оку, крымско-ногайская рать замедлила ход, и неспешно продвигалась к Москве. Кошь татарской рати, охраняемый отрядом в десять тысяч сабель остался под Серпуховом. Остальные татарские отряды, переправившись через Оку, разлетелись на запад – докатываясь до Тарусы, а по реке Протве – до Боровска, и на восток – в сторону Каширы и даже Коломны, разоряя окрестности этих городов. Это были небольшие набеги, обычные для кочевников. На берегах Оки и в устье её притоков началась длительная война, которая продолжалась всё лето. Угроза была и самой Москве. Но ни там, ни в Тушино, верно и не думали оборонять Заокские города и Поочье от крымцев.

Беззубцев переправившись через Оку, встал недалеко от Каширы и построил «гуляй-городок». Со всей округи, и с «Заоцких городов» к нему стал стекаться воинский люд и охочие. Отряд его вырос до трёх тысяч воинов. У него было уже десять пушек с немалым запасом пороха и боеприпасов. В середине июня он предпринял первое решительное дело…

Русский конный отряд, под рукой Юрлова подошёл к устью речки Луговой жарким июньским днём. Река петляла по оврагам и низинам прежде, чем отдать свои воды в Оку. На одной из небольших излучин в версте от Оки умостилась небольшая деревенька, брошенная хозяевами. Местные крестьяне, прятавшиеся в лесу, дали знать, что ратные крымцы грабили сейчас большое село Тарбушево, лежавшее восточнее верстах в трёх. С той стороны тянуло дымом. По слухам же крымцы и ногайцы уже докатились почти до самой Коломны и зорили земли Коломенского уезда.

– Пора всыпать крымцам, а то разгулялись, удержу нет! – молвил Юрлов, направляя коня к деревеньке.

Подъехав ближе, он внимательно осмотрел постройки. Дорога в деревню с востока вела мимо большого бревенчатого овина с широкими вратами по правую сторону. С противной стороны дороги, чуть поодаль начинался плетневой тын, окружавший огороды и сады.

– Здесь и примем бой! – твёрдо изрёк Юрлов…

Спустя час отряд верховых из двухсот конных стрельцов и детей боярских во главе с Дмитрием Беззубцевым на рысях ушёл в сторону Тарбушева. Подойдя почти незаметно вплотную к селу, русские прицельно выпалили из ружей, мушкетов и лёгких пищалей по крымцам, не ждавшим неприятеля. В ответ им полетели стрелы. Ещё через десять минут крымская конница числом до тысячи сабель выкатилась из села и погналась за русскими, давшими шпоры коням, но успевшими сделать ещё один слаженный залп. Десятки крымских всадников и коней пали на землю, кувыркаясь в пыли. Однако татары, видя своё явное преимущество, осыпали русских стрелами и, стремительно сокращая расстояние, на быстрых конях стали нагонять их. Эти три версты бешеной скачки пролетели быстро. Нескольким десяткам русских верховых не удалось доскакать до деревни. Они пали под татарскими саблями и стрелами. Остальные во главе с младшим Беззубцевым быстро рассыпались и укрылись среди дворовых построек.

Через несколько секунд, когда быстрые татарские кони достигли овина, стоявшего на околице, ворота постройки распахнулись. Три лёгкие пушки дали залп дробом и смели передние ряды преследователей. Затем дружный залп сотни стрельцов, прятавшихся в зарослях бузины за овином, продолжил дело. Разгорячённые гонкой татары, стали быстро осаживать коней. Кто-то пытался пустить стрелу. Но тут со стороны плетневой ограды огородов по крымцам ударили ещё семь пушек. Вслед им дружный залп дали стрельцы и дети боярские, прятавшиеся за тыном. Потеряв под русскими пулями и картечью до половины людей, татарская рать прянула вспять. И тут уже русская конница числом более пятисот верховых вылетела из речной луговины на излучину и во главе с Юрловым погналась за татарами.

Разгром татарского отряда был полный. Русские посекли и побили более восьмисот ратных татар. Ушло от погони не более ста. Сто пятьдесят ратных были взяты в полон, связаны, забиты в колодки. Их предстояло обменивать на русских полоняников. Победителям досталось и более трёхсот коней. Юрлов возвратился в гуляй-городок под Каширой с победой. Эта победа положила начало дружному сопротивлению русских в Поочье. В отряд к Беззубцеву стали стекаться воинские люди разных сословий.

* * *

В сознании и в душе великорусского народа все более вызревали недовольство правлением самозванца, гнев на литву, ляхов и русских воров, грабивших занятые ими земли и заставлявших «царика» раздавать им волости и города во владение. Многие города восстали и c боями отложились от Лжедмитрия. Под знамёна Скопы стекалось всё больше воинского люда и простого народа[64]. Узнав о событиях в Новгородской земле, смоленский воевода Михаил Шеин направил большой отряд в поддержку Скопе.

Героический поход Скопы начался со взятия Старой Руссы. Пан Керножицкий отступил без боя и оставил город. Затем тушинцы были биты под Торопцем, понесли тяжёлые потери в битве под Торжком.

Войска молодого полководца вышли к Волге. Полотно реки высвечивало и мерцало среди свежей зелени лугов и перелесков. Путь шёл по-над рекой. Близился конец июня. Дожди размочили дорогу. Возы и телеги колёсами размешивали в колеях жидкую глину и грязь. Лошади, тащившие возы были запачканы в этой жиже так, что не было видно ни лошадиных копыт, ни бабок. Доспешные верховые неторопливо рысили то по обочине, то по лужам, разбрызгивая мутную воду и грязь. Пехотинцы-кнехты в железных куяках, панцирях и доспехах, тяжело ступая под дробь усталого барабанщика, несли длинные пики и мушкеты на плечах. Обутые в высокие кожаные сапоги-ботфорты, забрызганные грязью, они шли только по обочине дороги.

Молодой, коротко остриженный, светловолосый, курносый и лобастый молодой человек в чешуйчатом доспехе, сидевший верхом, остановил коня и повёл разговор с другим верховым – длинноволосым блондином, одетым в камзол с кружевным воротником на европейский манер.

– Гер Якоб, не подведут твои солдаты? Подходим к Твери. Сей град немалый и добро укреплён, – весело улыбаясь и щуря голубые глаза, спросил молодой человек.

– Мой зольдат будет воэвать когошо, он шдёт денги – жалёванья, – отвечал длинноволосый.

– Денги будут! Посылаю своих людей по монастырям, к посацким людям в Нижний, в Кострому, в Гороховец, в Вологду, в Галич, там, где вору не подчинились и от вора далеко. Дадут денги, – отвечал Скопа (а это был он).

– Ещё один – два бой и надо плятить, мой кназ, – отметил Делагарди.

Скопа с пониманием махнул головой и тронул коня.

Русско-шведская армия под предводительством молодого полководца, насчитывающая уже 18 тысяч сабель и копий[65], подступила к Твери. В сражении под Тверью Скопа провёл ложный манёвр и наголову разбил польского воеводу Зборовского. Хорошо укреплённый город Тверь взять, однако, сходу не удалось. Но и силы тушинцев, остававшиеся в городе не представляли опасности для дальнейшего похода.

* * *

Жаркое лето на берегах Оки шло полным ходом. Днём яркое солнце играло и плавилось в бликах речных вод, рыбаки заводили невод. Вечером вои варили уху, пили медовуху, закусывали хлебом. огурцами и вяленой рыбой, обсуждали недавние боевые стычки с татарами и ногайцами. Этими тихими и лунными вечерами над Окой людям казалось, что нет ни войны, ни пожаров, ни смерти, ни ран и увечий, ни сиротства. Но, нет-нет ветер доносил далёкие запахи пожарищ и в Каширу приходили известия о разорении окрестных сёл и городков. Беззубцев и Юрлов действовали всё решительнее. К концу июня под рукой путивльского воеводы было около пяти тысяч воинского люда. Даже отряд касимовских татар численностью в тысячу сабель пришёл им в помощь.

Следующий удар по тылам крымских ратей Беззубцев нанёс под Серпуховом у Бегичева. Путивльский воевода узнал, что основная часть крымской рати разошлась в загоны. Большая часть её ушла за Серпухов к реке Протве. Со своей конницей он вышел вечером из гуляй-города и совершил ночной бросок к Серпухову. Рано утром шесть его лёгких орудий открыли беглый огонь зажигательными ярами по главному татарскому стану (кошу). В крымском стане начался переполох и пожар. Русская конница вместе с касимовскими татарами, числом до трёх тысяч сабель прорвалась к крымскому обозу, где находились забитые в колодки и скованные русские полоняники. Здесь завязался жаркая, но скоротечная сабельная сеча, ибо крымская сторожа, охранявшая полон, была готова к бою. Перебив в том бою более полутора сотни крымских ратных, русские освободили полоняников и вывели их из татарского стана. Когда крымцы попытались было преследовать русских, то крепко получили дробом от русских пушкарей.

В том бою погибло, и было тяжело ранено около ста человек русских воинских людей и касимовских татар. Всех их подобрали и привезли в гуляй-город. Здесь покойных предали земле, а раненых стали лечить. Но зато в том бою Беззубцев отбил и вывел из полона более двух тысяч человек. В их числе были пашенные крестьяне, посадские люди, около полутысячи женщин и детей. Было и триста человек служилых людей, попавших в полон по неведению. Почти все полоняники мужского пола взялись за оружие и остались в гуляй-городе. С ними осталось и большинство женщин, которые помогали лечить раненых и стряпать. Численность отряда Беззубцева превысила 6 тысяч воинов. Все их надо было кормить, обстирывать, лечить от ран. Воевода велел расширить приделы гуляй-города. В версте от него появился посёлок с шатрами, небольшими срубами: баньками, поварнями, клетями с продовольственным припасом, с оружием и порохом. Здесь была расселена часть бывших полоняников. Под защиту гуляй-города со всей округи стали стекаться погорельцы и обездоленные люди.

Однако слухи о татарских разорениях продолжали шириться и доходили до Беззубцева всё чаще. Он знал, что под Коломной попала в засаду и была разгромлена немалая конная ногайская рать. Но татары безнаказанно грабили и разоряли селения на берегах реки Протвы. Предстояло укоротить ворога и там.

* * *

В июле полках Делагарди вспыхнули разногласия и недовольство. Его шведская часть – разношёрстное, наёмное воинство отказывалось продолжать поход на Москву. Одна часть шведских наёмников требовала совершить приступ к Твери. Из них часть хотела взять и разграбить город, а затем стать там на отдых. Другие отказывалась брать город, требуя отдыха и выплаты жалованья. Но денег у Скопы пока не было, и он уговорил наёмников отсрочить выплату. Сам Делагарди не пылал желанием продолжать поход на Москву, а предпочитал ограничиться обороной Новгородской земли.

В этих условиях у Скопы созрело убеждение, что выиграть войну при помощи шаткого иноземного воинства невозможно, и он принял трудное решение отделиться от Делагарди. Он двинулся с русской частью армии на Калязин. С ним ушла лишь одна тысяча шведов под предводительством полковника Кристера Сомме. Эти были согласны воевать дальше.

Часть войск Делагарди покинула земли России, но сам он оставался в её пределах. Швеция всё ещё не получила крепость Корелу, обещанную как плату за участие в войне против ляхов и литвы. Но главное, Делагарди отбивал все попытки поляков проникнуть по новгородской дороге на север. Скопу устраивало такое положение. Он тем временем формировал русское «стройное войско» по шведскому образцу, способное отражать натиск польских латных гусар в поле. В коннице у Сапеги всё ещё сохранялся подавляющий перевес[66].

Став под Калязином лагерем, Скопа разослал гонцов по всем соседним городам, призывая прислать ему дополнительные отряды, а также денежные средства. Одновременно он послал за благословением к Ростовскому старцу Иринарху. Старец благословил его просфорой, Крестом, и наказал: «Дерзай, и Бог поможет тебе!». В стан Скопы пришли полки из Костромы и Ярославля, а из окрестных земель начало стекаться крестьянское ополчение. Кристер Сомме обучал этих людей строевым порядкам западного образца, формировал из них русскую армию.

* * *

В середине июля конный отряд, руководимый Беззубцевым и Юрловым, выступил по направлению к низовьям Протвы. Под рукой воевод было около 4-х тысяч конницы и восемь лёгких пушек. Оборонять лагерь был оставлен Дмитрий Беззубцев, под началом которого состояло около 2-х тысяч пеших стрельцов, три сотни конных детей боярских и десять орудий среднего калибра. Кроме того, близ гуляй-городка, за тыном, с пищалями укрепилось пешее ополчение численностью в тысячу копий, набранное из охочих людей.

Русская сторожа узрела татар между сёл Угодское и Высокиничи верстах в пятидесяти западнее Серпухова. В этих местах по берегам Протвы шли сплошные леса, в которых пряталось окрестное крестьянство. Но дорога, по которой крымская рать прорывалась к Боровску, вела через широкую лесную вырубку-просеку. На этой дороге Беззубцев и Юрлов решили подкараулить татарский отряд, шедший с полоном из-под Боровска.

Вечерело. Июльское солнце садилось за кромку леса. Тихий ветерок шелестел в ветвях деревьев. На золотистых стволах сосен играли красновато-золотые блики солнечных лучей. В траве стрекотали кузнечики. Пахло сосновой смолой, лесными травами. Где-то далеко куковала кукушка. Казалось, что в этих местах царят тишина и покой. Но в стороне от просеки и лесной дороги, в чаще тревожно ржали кони, позванивала кольчуга, бряцало оружие, поскрипывали орудийные колёса.

Татарско-ногайская рать числом до пяти тысяч сабель шла в верстах трёх от реки Протвы по старой просеке в сторону Серпухова. Крымцы гнали за собой около шестисот полоняников. За версту поперёд рати шла татарская сторожа числом около ста верховых. Сторожа миновала небольшой поворот дороги, огибавшей низину и болотце левее. Внимательно озиравшемуся окрест, опытному татарскому сотнику, показалось, что у этого поворота творится что-то неладное. Он остановил коня. Минут пять внимательно оглядывал округу. Настороженно осматривались вокруг и его воины. Сотник приказал зажать храпы коням, чтобы не фыркали и не ржали. Люди молчали. Наступила тишина. Лишь один татарский конь пустил мутную струю между задних ног. В деревьях негромко посвистывала лесная птица. Сотник прислушался, ещё раз осмотрелся, наконец, махнул рукой, приказывая продолжать движение по дороге. Когда сторожа отъехала без малого за версту, а голова татарской рати подошла к повороту, с десяток сосен неожиданно обрушились на дорогу своими кронами и перегородили её. Затем лихой разбойничий посвист нарушил лесную тишину. Татары с ужасом стали разворачивать коней, вытягивать луки из колчанов, выхватывать кривые сабли из ножен. И тут залп восьми орудий смёл передние ряды татарской рати. Следом дружный залп полутора тысячи пищалей и мушкетов выбил из сёдел ещё несколько сотен всадников. Кони вставали на дыбы, раненые и убитые валились на землю. А верстах в двух далее по дороге, в спину татарской рати из чащи также выпалили сотни пищалей и мушкетов. Конные татары и ногайцы, замыкавшие колонну, пустили коней вспять. Часть татарских всадников взялась бить стрелами в ту сторону, откуда прогремели орудийные выстрелы. Но враг оказался невидим. Стрелы вонзались в стволы деревьев, влетали в кусты, не причиняя урона противнику. Через две минуты русские пушки выпалили вновь. И тогда вся татарская рать бросилась наутёк тем же путём, каким и шла по лесной просеке. Ратные бросили возы с награбленным серебром и железом, не охраняемым остался и полон. А вслед ордынцам гремели уже не столь дружные, но меткие выстрелы. Испуганные и понукаемые татарские кони понесли верховых намётом. Всадники слетали с коней. Тех, кто был убит или ранен, но не оставил стремени, кони волочили по земле, избивая их о пни и кочки. Русская конница пошла за татарами вслед, расстреливая и ссекая тех, кто не смог уйти от погони. В том бою на просеке русские избили до трёх тысяч крымцев и ногаев. Около семисот было взято в полон. Остальные рассеялись, попрятавшись в лесах и перелесках. Русским досталось более полутора тысяч лошадей, огромный обоз. Но главное – был освобождён русский полон.

Беззубцев и Юрлов вернулись под Каширу со славой. Всё больше охочих людей стекалось к ним. К концу июня в отряде Беззубцева было уже до 9 тысяч сабель и копий.

* * *

К августу армия Скопы насчитывала уже 20 тысяч воинов. Сапега, Лисовский и сам гетман Рожинский проявили беспокойство и срочно стягивали войска для противостояния дальнейшему продвижению Скопы. Ян Сапега оставил осаду Троице-Сергиевой Лавры и с 12-ти тысячным отрядом пошёл на соединение со Зборовским, выступившим из Тушина с запорожскими и донскими казаками. Численностью польско-литовское войско не уступало армии Скопы.

В середине августа тушинское войско подошло к Калязину. Между тем, Скопа не терял времени даром и подготовился к схватке, построив на подходах к городу ряд небольших укреплённых острожков. Сражение началось близ Троицкого Макарьева монастыря. Конный напуск казачьих полков и польско-литовской латной кавалерии был сорван при столкновении с русскими полевыми укреплениями. Кавалерия противника попала при этом под плотный пищальный огонь русских и шведских полков. Попытка сменить тактику и прорваться в укреплённый русский стан в ходе неожиданного ночного удара пехоты со стороны реки Жабни не была неожиданностью для Скопы. Он учёл и это. Русские полки встретили нападающих и в результате семичасовой перестрелки и сечи обратили в бегство. Сапега отступил от Калязина к Москве.

Русская армия, подготовленная и организованная по западному образцу, самостоятельно одержала блестящую победу над врагами. На денежные средства, присланные монастырями и купцами, Скопа вновь привлёк к своему войску наёмников Делагарди, не желая оставлять их без управления у себя в тылу. Русская армия двинулась на восток и взяла Переславль-Залесский, после чего удалось взять и Александровскую слободу. Теперь Лисовский, укрепившийся в Ростове, был отрезан от основных сил, стоявших под рукой Сапеги под Троице-Сергиевой Лаврой. В Александровской слободе для соединения с войсками Скопы пришло «понизовое» нижегородское войско воеводы Шереметева.

* * *

К исходу второй декады августа уже небольшие крымские и ногайские отряды стали оставлять Поочье и самостоятельно перебредать Оку то западнее, то восточнее Серпухова. Татары уводили с собой полон. Теперь главной задачей Беззубцева стало бить отступающих в плечо, в спину, «в хвост и в гриву», отсекать крымцев от бродов, отбивать полоняников. Пять дней конный отряд Беззубцева и Юрлова совершал броски от одного брода к другому. Беззубцев то делил свою конницу на двое, вверяя вторую половину Юрлову, то вновь собирал силы в один кулак и гнал врага от бродов, отсекая полон. За эти августовские дни он отбил из татарского полона более пяти тысяч человек. Но татары и ногайцы всё же смогли увести за Оку и далее за Большую Засечную Черту около десяти тысяч пленных.

После того как последние татарские отряды ушли за Большую Черту, Беззубцев полностью отвёл свой отряд за Оку и разбил гуляй-город за рекой Осетром, под Венёвом, близ Михайловского поля и Венёвской засеки. Многие охочие и служилые люди стали расходиться по домам уже на Оке. С ними уходили женщины и дети. Своего сына Дмитрия Беззубцев с путивльскими служилыми людьми отправил домой. Стрельцы возвратились свои пригородные слободы, в города, где стояли их полки. Из отряда касимовских татар половина вернулась в Касимов и в Кадом. Другая половина, не смотря на уговоры Беззубцева, подалась к Лжедмитрию в Тушино. Туда же по слухам пришёл ещё один татарский отряд из Касимова во главе с ханом Ураза Махметом. Теперь в отряде путивльского воеводы оставалось около двух тысяч сабель и копий при десяти пушках. Все оставшиеся с ним были добровольцами. Они уходить не хотели. В основном это были казаки, дети боярские и боевые холопы.

* * *

Жизнь царицы Марины в Тушине становилась всё нестерпимее. Всё здесь было совсем не так, как это было в Москве с царём Дмитрием. Отец ещё в январе 1609 года оставил Россию и вернулся в Самбор. В письмах к отцу она постоянно жаловалась, что её никто не слушается, что у неё нет денег, что у неё нет хорошего нижнего белья, что нет даже старого венгерского вина. Письма заканчивались просьбами прислать денег, двадцать аршин чёрного бархата с цветами на платье, прислать тонкое кружевное бельё. Власть в Тушине окончательно перешла к польским панам, а «царик» и царица играли роли, как в кукольном театре.

Несколько скрашивали жизнь царицы визиты пана Петра Сапеги, который находил время, чтобы оставить заботы, связанные с изматывающей осадой Троице-Сергиева монастыря, и приезжал к ней на свидание, порой тайно и под покровом темноты. С ним Марина проводила прекрасные вечера и ночи. Но однажды рано утром, возвращаясь от своей возлюбленной пан Пётр свалился с коня. Гайдуки кинулись поднимать его. Но встать на ноги он не смог, так как был мертвецки пьян.

* * *

Соглядатые доносили пану Сапеге нерадостные известия. Всё ещё удерживая в кольце Троице-Сергиеву Лавру, он с тревогой следил за ростом и усилением армии Скопы. В середине октября Сапега незамедлительно начал готовиться к походу на Александровскую слободу. Он намеревался сковать основные силы противника. Но Скопа послал под Троице-Сергиеву Лавру несколько летучих отрядов, которые то и дело нападали с разных сторон на осадный лагерь Сапеги и грозили разорвать осадное кольцо. Направляясь навстречу Скопе, Сапега вынужден был оставить под монастырём значительные силы. К Сапеге присоединились две тысячи гусар Романа Ружинского из Тушина, а также конница пана Стравинского из Суздаля.

27 октября 1609 года Сапега подошёл к Александровской слободе с 10-тысячами сабель и 10 тысячами копий. На Каринском поле, близ слободы 28 октября произошла решающая битва. Сапеге удалось опрокинуть передовые сотни русской конницы, однако на этом его успехи закончились. Приготовленные Скопой надолбы и рогатки остановили гусар. Наступавшие попали под убийственный огонь русских стрельцов. Вслед отходившим выезжали конные дворяне и дети боярские, они секли отставших ляхов и казаков, сразу же возвращаясь под защиту укреплений. В течение двух-трёх дней русские отразили ещё несколько нападений Сапеги, который в итоге велел трубить отступление и возвратился под стены Троице-Сергиевой обители.

Победа Скопы под Александровом вызвала ликование в Москве, и принесла молодому полководцу необычайную славу. Многие начали открыто называть его новым царём, а рязанский воевода Прокопий Ляпунов прислал к Скопе посольство с грамотой, в которой просил его взойти на престол вместо ненавистного Василия Шуйского. Развернув столбец и прочтя текст, Скопа разорвал грамоту, сохранив молчание о случившемся. Однако, бояре, окружавшие его, стали высказывать мысль, что такой человек более достоин царского престола, чем Василий Шуйский, запершийся в Москве. Молодой же князь был человеком большой скромности и пресекал подобные разговоры и предложения.

Отдельные полки Скопы, заняв сёла на подступах к Троице-Сергиевой Лавре, вызвали у Сапеги чрезвычайное беспокойство. Не выдержав, он послал отряды шляхтичей Ружинского, Микулинского и Стравинского нанести удар по полку Семёна Головина, укрепившегося в остроге у села Ботово. В условиях наступающей зимы Головин без труда отбил их, с большими потерями для нападавших. Та же самая участь постигла пана Загорского. Тем временем Скопа благодаря новым подкреплениям из Ярославля и Костромы довёл численность своих войск до 30 тысяч. Однако идти на Сапегу и Лжедмитрия он не решался, пока в его тылу оставались занятые поляками и литовцами Суздаль и Ростов.

* * *

Успехи русской армии отозвались не только в Москве, но и в Тушине. Воспользовавшись соглашением между Россией и Швецией как поводом, польский король Сигизмунд III осенью 1609 года объявил войну Шуйскому, начав открытое вторжение в Россию[67]. Смоленскому воеводе Шеину удалось перехватить и передать в Москву сведения о том, что поляки намеревались посадить на московский трон уже не Лжедмитрия, а королевича Владислава.

В Тушинском лагере начались раздоры, связанные с выплатой жалования и долгов. Порой дело доходило до вооружённых столкновений. Удерживаемый поляками под стражей, Лжедмитрий в ночь с 27 на 28 декабря, не предупредив Марину, в крестьянской одежде бежал в Калугу. За ним последовали донские казаки. Тушинский стан практически стал распадаться. Царица оказалась никому не нужной.

Сапега, стоявший под стенами Троице-Сергиевой крепости, в начале январе 1610 года с большими потерями отразил нападение сравнительно небольших отрядов воевод Григория Валуева и Давыда Жеребцова. Но следом подошла вся армия Скопы. Сапега без боя велел войскам отступать в сторону Дмитрова. После ряда боев 12 января 1610 года Скопа вынудил Сапегу окончательно снять осаду с Троице-Сергиева монастыря. Сапега отошёл к Дмитрову, разбил близ города стан и укрепился в городском кремле.

Троицкие сидельцы ликовали! Все, кто ещё был способен носить оружие, крестным ходом вместе с монахами, вышли за стены крепости с крестами, иконами и с хлебом-солью. Со слезами на глазах эти люди, пережившие страшную и длительную осаду, холод, голод, раны и смерть ближних, встречали освободителей во главе с молодым русским князем-полководцем Михаилом Скопой. Из главных врат обители навстречу освободителям во главе крестного хода под стройное пение братии шёл архимандрит Иоасаф. Следом за ним с хлебом-солью на подносе выступал келарь монастыря Авраамий. За келарем семенил инок Христофор.

* * *

Разговор двух известных персон (графа С.Д. Шереметева и его знакомой дамы) весной 1908 года, продолжался:

– А чем ещё стал известен Филарет в то время?

– Вы помните ли, сударыня, что в Тушино прибыли послы Сигизмунда?

– Помню! Но что же они могли предложить самозванцу и Рожинскому? – в ответ спросила дама.

– Что Вы, сударыня, в то время в Тушинском лагере царил разлад, вызванный поражением, нанесенным Скопиным-Шуйским и Делагарди. Послы даже не пожелали увидеться с «цариком». Куда успешнее оказались их контакты с «тушинскими боярами»: Трубецким, Салтыковым, Рубцом-Мосальским… Не последнее место в этом списке занимал и Филарет Романов… – отметил Сергей Дмитриевич.

– И результатом этих переговоров стало приглашение на царство королевича Владислава?

– Да, это приглашение уже не одно 100-летие бросает тень на подписавших его, в том числе и на Филарета… Но ведь речь не шла о подчинении России полякам! Ведь были выработаны предварительные условия, состоящие из 18 пунктов, включающих и те, согласно которым королевич должен был принять православие…

– А когда Тушинский лагерь распался окончательно, какова была его судьба? – поинтересовалась собеседница.

– После освобождения Волоколамска в Иосифо-Волоколамском монастыре была захвачена тушинская знать во главе с Филаретом. Их отправили в Москву. Шуйский счел за нужное для себя объявить Ростовского митрополита освобожденным пленником!

Глава 4

Дом Царицы Небесной – Пресвятой Богородицы

(1610–1611 годы)

Положение Марины в Тушинском стане стало практически невыносимым. Ей вспоминалась её недавнее заточение в Ярославле, и порой, казалось, что там, в чужом русском городе ей было легче, чем здесь в «царской резиденции». Она нашла себе сторонников среди донской казачьей старшины. Иван Заруцкий по-прежнему глаз с неё не спускал, да всё улыбался, и с улыбкой кланялся ей в пояс при встрече. В конце концов казаки убедили её оставить Тушино. В ночь с 10 на 11 февраля царица ускакала верхом во главе двух десятков донских казаков прочь из этого проклятого места. Но, как ни странно, своего коня и свой эскорт она направила не в Калугу, а в Дмитров, где во главе значительного польско-литовского войска стоял Пётр Сапега.

Однако, Марина прискакала к своему храброму рыцарю не в добрый час.

* * *

Готовясь к главной цели своего похода – освобождению Москвы и разгрому Тушинского стана, Скопа в условиях холодной и снежной зимы сформировал летучие отряды лыжников численностью до 4 тысяч человек каждый. По манёвренности они превосходили даже конницу. Эти отряды первыми делом подошли к Дмитрову и разгромили сильную сторожевую заставу Сапеги. 20 февраля под Дмитровом войско Скопы нанесло удар казакам Сапеги в Дмитровском посаде и перебило их почти полностью. Высланные на помощь казакам польские роты не подоспели и сами, вне городских, стен понесли крупные потери. В ходе артиллерийской и ружейной перестрелки, поляки не выдержали и отступили под защиту валов и башен Дмитровского кремля. Полки русских и шведов пошли на приступ. Ляхи и литва уже были готовы оставить кремль и бежать, но Марина решительно взошла на вал и подняла упавшее знамя над собой.

– «Что ж вы бежите, злодеи?! Я – женщина и то не испугалась!» – прокричала она отступавшим.

Этот призыв с одной стороны устыдил, с другой – вдохновил шляхту. Поляки сумели отбить приступ русских и шведских полков от укреплений Дмитрова.

Но разочарование и тут вскоре настигло Марину…

* * *

В начале 1610 года «калужский царик» повелел всем городам, оставшимся на его стороне, чтобы поляков, которые находились там, брали под стражу, а всё их имущество доставляли ему в Калугу. В кратчайшие сроки самозванец и его бояре смогли собрать значительные суммы денег и наполнить темницы иностранными заложниками, которых в дальнейшем калужский «вор» приказал казнить. Не желая повторять ошибок прошлого, Лжедмитрий зорко следил за тем, чтобы в его войске русских было вдвое больше, чем иноземцев. К весне отряды самозванца настолько окрепли, что смогли отвоевать у Шуйского Арзамас и Старую Руссу.

Но на Северщине положение самозванца стало значительно тяжелее. 4 февраля 1610 года под Смоленском патриарх Филарет и бояре заключили с Сигизмундом III договор, по которому сын короля Владислав Жигимонтович должен был стать русским царём; обязательным условием было принятие королевичем православия. Действуя от имени Владислава, Сигизмунд III щедро жаловал тушинцам земли, ему не принадлежавшие.

* * *

Сапега лишился большей части своего войска и оставался в городе с незначительным гарнизоном. Скопа блокировал его в Дмитрове, а сам освободил Можайск, после чего вернулся в Сергиев Посад. Тушинский лагерь оказался почти в окружении, и лишь с юго-запада дороги были ещё открыты. Скопа как бы указывал и разрешал противнику отходить в одном, выгодном ему направлении.

Между тем, ситуация в самом Тушине становилась критической. На юге, в Калуге, сосредоточились верные Лжедмитрию войска; на севере, под Дмитровым, наседали Скопин-Шуйский и шведы, с трудом сдерживаемые тушинцами. В таких условиях гетман Рожинский принял решение отойти к Волоколамску.

6 марта ляхи подожгли Тушинский лагерь, и войско выступило в поход. Осада Москвы окончательно прекратилась. Через два дня войско гетмана было в Волоке-Ламском, где Рожинский умер от «истощения сил». Польско-литовское войско, оставшись без вождя, окончательно рассеялось. Его отдельные отряды потянулись в войско Сигизмунда III, осадившее Смоленск.

12 марта 1610 года полки Михаила Скопы торжественно вступили в освобождённую Москву. В «Повести о победах Московского государства» автор записал: «И была в Москве радость великая, и начали во всех церквах в колокола звонити и молитвы Богу воссылати, и все радости великой преисполнились. Людие же города Москвы все хвалили мудрый добрый разум, и благодеяния, и храбрость Михайла Васильевича Скопина-Шуйского». Царь Василий Шуйский принял своего сродника и других воевод с большими почестями и одарил ценными подарками. Армия Скопина была устроена на отдых в северо-западной части Скородома и в ближайших городских посадах.

Слава Скопина-Шуйского в условиях Смуты и нестабильности власти вызвала у Шуйского и ближних к нему бояр зависть и опасение. В народе многие хотели видеть на царском престоле Скопу, а не заговорщика – Василия Шуйского. Да и род Скопиных-Шуйских был более старшей ветвью Рюриковичей в сравнении с Шуйскими. Особо недоброжелательно к Скопину был настроен наследник престола – бездарный брат царя Дмитрий Иванович Шуйский[68], проигравший все сражения против повстанцев и литвы.

Весной, когда сойдёт половодье, Скопин готовился выступить из Москвы на помощь осаждённому Смоленску. Делагарди, подозревая неладное, советовал князю Михаилу поскорее сделать это и выступить к Смоленску зимой. В окружении своих соратников и своей армии Скопа был бы в большей безопасности. Но князь Михаил уверил шведа, что армия после тяжёлой и изнурительной кампании по освобождению Троице-Сергиевой Лавры и Москвы нуждается в хорошем отдыхе.

Между тем в апреле 1610 года польские отряды, пришедшие из-под Смоленска, захватили Стародуб, Почеп, Чернигов и Новгород-Северский, приведя население этих городов к присяге Владиславу. В начале мая присягнули королевичу жители Рославля.

* * *

Прожив несколько месяцев в Дмитрове с Сапегой, Марина смогла воочию убедиться, что новый её избранник был храбрым рыцарем, хорошим любовником, но плохим стратегом и политиком. Тем более, он никоим образом не годился ей в мужья. Даже слегка заносчивый и сравнительно тщедушный «царик» стал казаться ей более выгодной партией. Чтобы усыпить подозрение любовника, Марина последний раз, предаваясь страстным ласкам, разделила с ним постель. Затем они выпили вина. Сапега, как всегда оказался не воздержан в выпивке. Когда он уснул, она поднялась с ложа, холодно окинула бывшего любовника взглядом, облегчённо вздохнула, на прощание махнула рукой и ушла к себе в покои.

Переодевшись в мужское платье, тёмной мартовской ночью царица оставила Дмитров и в сопровождении четырех шляхтичей отправилась в Калугу. Зима была снежной, намело большие сугробы. Дорога петляла среди заносов. Меж небольших облачков ярко высвечивало солнце. Подтаявший снег местами, искрился всеми цветами радуги. Марина ехала то верхом, то в небольшом крытом возке. На подъезде к Калуге её эскорт с небольшим санным обозом догнал брат – кастелян Саноцкий Станислав Мнишек. Он привёз ей часть её гардероба и доставил прислугу, оставленную при бегстве из Тушина. Какое-то время Станислав пытался уговорить её не ехать в Калугу, так как там было довольно опасно. Но Марина не послушалась.

«Царик» со славой и напускной любовью встретил венценосную «законную супругу». Казакам из погреба выкатили три бочки вина и бочку водки. Те пили и палили из ружей и ручных пищалей в честь царицы. Грустно улыбаясь, незаметно смахивая слёзы, накатывавшие ей на глаза, Марина думала о том, что превратилась из тушинской царицы в калужскую.

* * *

В Москву пришла тёплая и бурная весна. Южный порывистый ветер крутил флюгера на крышах и башнях, рябил воду на реке-Москве и на больших лужах, стоявших в низинах после сильного апрельского ливня. Яркое солнце светило в разрывах облаков. Из Замоскворечья ветер доносил яркие, тревожащие обоняние людей, запахи весны. Пахло свежим конским навозом, распускающимися клейкими почками яблонь и груш, сохнущей землёй садов и огородов, и ещё чем-то непонятным, тем, чем пахнет только весной. 23 апреля молодой полководец князь Михаил Скопа был приглашён на пир по случаю крестин сына князя Ивана Михайловича Воротынского. Тот просил князя Михаила стать крёстным отцом младенцу. Крёстной матерью выбрана была жена князя Дмитрия Шуйского Мария (дочь Малюты Скуратова). Крестили мальчика в храме св. пророка Илии, что в Китай-городе. Крёстный отец с интересом наблюдал за малышом, которого носил на руках. Тот, то хмурил бровки на красненьком личике, кривил губки и собирался плакать, то улыбался и пускал пузыри. В храме было немного народу, человек 15 – всё представители древних княжеских родов и старая московская знать. Женщин было немного: мать-крёстная Екатерина, жена князя Ивана Воротынского Дарья, да жена Ивана Никитича Романова-Юрьева.

Князь Михаил сам принимал младенца из купели, помогал жене князя Ивана одевать его. Двор князей Воротынских находился на Ильинке недалеко от храма. Там уже накрыли столы для званого обеда. Приглашённые оставляли возки и сёдла. Возки отъезжали. Коней привязывали у коновязи во дворе. Все шли к трапезе, радостно улыбаясь тёплому вешнему дню.

Столы в трапезной палате были расставлены «Покоем» (буквой «П»). Князя Михаила усадили рядом с хозяином дома во главе стола. Столы были заставлены винами, пивом, медовухой, водкой и множеством всякой снеди. Сначала слуги обнесли гостей братиной с добрым фряжским вином. Затем пришёл черёд и закускам.

Потом Дмитрий Шуйский что-то шепнул жене. Та поднялась с лавки и попросила налить ей чашу доброго красного вина. Приняв чашу, она поднесла её своему куму – князю Михаилу Скопе. Из её рук князь с поклоном принял на пиру чашу. Выпив, он через пять минут внезапно почувствовал себя плохо, из носа хлынула кровь.

Слуги поспешно унесли его домой, где он после двухнедельных мучений скончался. Весть о смерти молодого героя-освободителя столицы повергла москвичей в шок. «Чёрные люди» при первых известиях о смерти полководца бросились громить дом князя Дмитрия Шуйского, и лишь царские войска сумели предотвратить расправу. Многие современники и летописцы прямо обвиняли в этой смерти Василия Шуйского и «Скуратовну»[69]. Иноземец Мартин Бер, находившийся в Москве, писал тогда: «Храбрый же Скопин, спасший Россию, получил от Василия Шуйского в награду – яд. Царь приказал его отравить, досадуя, что московитяне уважали Скопина за ум и мужество более, чем его самого. Вся Москва погрузилась в печаль, узнав о кончине великого мужа…»[70].

Правление Шуйского было отмечено ещё одним злодеянием – убийством, полководца освободившим Москву от польско-литовской осады[71].

* * *

Мало кто из историков сомневается в том, что князь Михаил Васильевич Скопин был отравлен Шуйскими. Современники событий другой версии и не хотели принимать. Навыки Шуйских в обращении с ядами общеизвестны. Они подсылали отравителей и к Болотникову, и к Лжедмитрию. Возможно, что и Годунова отравили они. По сути братья Шуйские своими руками уничтожили человека, который мог спасти их династию. Прокопий Ляпунов, человек, без сомнения, осведомлённый, в глаза обвинил всех трёх братьев в отравлении князя Михаила – и ушёл к Лжедмитрию в Калугу…

Василий Шуйский сделал всё, чтобы отвести от себя подозрения. При захоронении полководца с почестями в Архангельском соборе Московского Кремля он громко рыдал над его роскошной гробницей, расположенной вблизи царских гробниц. Тем не менее, отвести от себя подозрения не удалось. Поход на помощь Смоленску возглавил бездарный брат царя Дмитрий Иванович, войска которого были разгромлены в жестокой битве под Клушино.

* * *

Отряд Беззубцева и Юрлова спокойно перезимовал в гуляй-городке близ Венёва. Венёвский воевода был рад такому соседству, ибо слава о делах и победах Беззубцева докатилась и до него. Ему было удобно иметь поблизости такого сильного и надёжного соседа и защитника. Он неоднократно отсылал в гуляй-город корма (продовольствие и фураж). Дмитрий Беззубцев прислал из Путивля немалый обоз с кормами и зельем (порохом). Да и вои Беззубцева без дела не сидели. Они вырыли погреба, обложив их бревенчатыми стенами. На реке Осетре устроили рыбные ловы и наловили столько рыбы, что засолили пятьдесят двухпудовых бочек. Там же в погребах хранились бочки с солёными огурцами, капустой. Местные крестьяне по доброй воле доставляли для служилых людей репу, редьку, вяленые и солёные грибы, сало, муку. Целые связки сушёной и вяленой рыбы, завёрнутые в рогожу, хранились на возах. Осенью служилые люди по приказу Беззубцева расширили размеры гуляй-города, вырыли и построили тёплые землянки с печками, с бревенчатыми стенами и бревенчатым покрытием.

Однако, Беззубцев не забывал о службе и следил за тем, как по округе несут службу его дозоры. Повсюду в России шла война, и выпускать оружие из рук было рано. Уже в начале апреля далеко в степь высылалась сторожа, которая доходила то до верховьев Северского Донца, то до Оскола, то до Воронежа и Дона.

В апреле в Венёв к Беззубцеву пришли известия, что крымский хан вновь посылает войско в Русскую землю. Правда, пронёсся слух, что в этот раз хан обещал помощь Шуйскому против ляхов и литвы.

* * *

Тёплым майским днём 1610 года во время званого обеда Марина вдруг почувствовала себя плохо; её сильно затошнило. С трудом она сдержала рвоту. Первоначально это вызвало у неё сильный испуг:

– Неужели, отрава? Кто бы хотел меня отравить? – с ужасом подумала она.

Она поставила чашу полную вина на стол, поднялась со стульца, сказалась больной и ушла к себе в опочивальню. «Царь», сидевший напротив неё за столом, с удивлением вскинул брови, ибо Марина никогда, даже в случае простуды, не отказывалась от чаши доброго красного венгерского. Однако, казачьи атаманы, присутствовавшие на трапезе, отвлекли его внимание, разговорами, угощаясь медовухой и водкой.

Придя к себе в верхнюю палату-светлицу, что располагалась под коньком крыши вместительного, купеческого, двухъярусного, бревенчатого дома (который все стали именовать дворцом), она присела на маленький стульчик и задумалась. Посидев немного, достала из своего дорожного сундучка зеркальце венецианского стекла в оправе из серебра с витой ручкой, взглянула на своё лицо. Оно было бледно и искажено страданием. Карие глаза были полны тревогой.

Марина слегла и до утра не выходила из своей светлицы. Ничего не ела, но попросила принести ей молока и вечером с удовольствием выпила пол крынки.

Прошёл день, другой. Тошнота повторялась неоднократно. Однако, она оставалась живой, и ощущала, что в её естестве нет ничего, что свидетельствовало бы о близкой смерти. Наоборот, своим внутренним женским чутьём она почувствовала зарождение новой жизни. А ещё через несколько дней она поняла и убедилась, что непраздна…

* * *

В мае 1610 года Прокопий Ляпунов отправил к Зарайскому воеводе Дмитрию Пожарскому с грамотой своего племянника Федора Григорьевича, склоняя его выступить против Шуйского.

Князь Дмитрий предложение Ляпунова отверг, посланника отпустил восвояси, грамоту переслал в Москву и запросил у царя помощи. Вскоре к нему прибыло подкрепление – воевода Семен Глебов и стрелецкий голова Михаил Рчинов. С ними в Зарайск пришло сто стрельцов и наряд (пушки с порохом и ядрами). Узнав об усилении Зарайского отряда, Ляпунов временно прекратил переписку с князем Пожарским. Но в душе рязанский предводитель, чувствовал, что дороги их вновь сойдутся, и будут ещё оне делать одно дело…

* * *

В начале июня в Венёвский стан пришло неожиданное известие, что Большие ногаи идут воевать Рязанскую землю. По слухам, они были уже в трёх-четырёх переходах от Ряжской засеки. Вёл ногайскую орду Ак мурза Байтереков. Тогда ещё никто не знал, что ногайские татары выступили по призыву крымского хана Селямет-Гирея. Своим приходом ногайцы отвлекали на себя внимание русских воевод, способных направить свои силы на помощь Рязани. А тем временем крымская рать шла на север – к Туле.

Узнав о нападении ногайцев, Беззубцев свернул гуляй-город и выступил к Рязани. Через три дня после выступления из Венёва сторожа донесла ему, что Прокопий Ляпунов с отрядом рязанских дворян и детей боярских стоит на реке Проне. Воеводы встретились близ Пронска. Сошли с коней, сняли шапки, поклонились друг другу, затем обнялись и троекратно поцеловались, как старые знакомые. Знались ведь ещё и ранее в 1606 году, когда Болотников и Пашков подступали к Москве.

– Поди, тому года три, а то и четыре, как не видались с тобою, воевода! – дружелюбно произнёс рязанский предводитель.

– С той самой осени 114 года[72], егда ты с коломенского стана утёк, – столь же дружелюбно, но с некоторым упрёком отвечал путивльский воевода.

– Кто старое помянет, тому глаз вон! – с лукавой улыбкой произнёс Прокопий…

– Слыхивал яз, де недавно есчо гостил ты в Калуге у вора, а ране де на Москве Шуйского винил в злодействе и в отравлении князя Михаила Скопина, а ныне уж здесь под Пронском. Скор ты на руку, Прокопий Петров!..

– «Скор-то – скор, но – не вор!» – отвечал Ляпунов. – А с вором – с Шуйским, дасть Господь, скоро управимси! – добавил он, хитро щурясь и расправляя усы.

Сейчас у Ляпунова было около пяти тысяч сабель и пять пушек. Беззубцев привёл с собой две тысячи конницы и десять пушек. Они договорились действовать совместно.

* * *

В июне 1610 крымско-татарская рать числом 15 тысяч сабель под рукой Богатырь Гирея (Батыр-бея) и Кантемир-мурзы пришла в южнорусские земли и стала продвигаться к Москве. Согласно обещанию, данному ханом Селямет-Гиреем Василию Шуйскому, татары должны были вступить в войну с польским войском короля Сигизмунда. На реке Оскол от основной части татарского войска отделилась орда Чанибек-калги[73].

Слух о том, что Джанибек-Гирей пришёл в Русскую землю дошёл до Беззубцева и Ляпунова в середине июня, когда они были близ Ряжской засеки и стояли на реке Хупте верстах в двадцати от Ряжска. По сообщениям сторожи у Джанибек-Гирея было 12–13 тысяч сабель. Под рукой опытного военачальника, каким являлся Чанибек, это была грозная сила. Крымцы шли Муравским шляхом, миновали Куликово поле и ноне были где-то между верховьями Дона и Упы, верстах в сорока от Епифани.

На военном совете воеводы решили отступить западнее – к крепости Скопину, чтобы как-то прикрыть десное плечо и спину своих отрядов, а заодно поставить крымскую рать под угрозу удара с востока. С другой стороны, как сообщали казачьи станицы, ногайская рать ещё стояла на реке Цне – южнее Шацкой засеки и бездействовала. Ногайцы рассылали небольшие разъезды в сторону Шацка и, вероятно, разведывали, где удобнее проломиться через Шацкую засечную черту или перелезть реку. Беззубцев выслал пять сотен казаков и детей боярских в сторону Шацка и настрого велел им следить и вести дозор за ворогом, стеречься внезапного его прихода на Рязанскую землю. В случае же нахождения ногайцев, немедля слать к нему гонца, а самим идти в Шацк или в Ряжск, садиться в осаду, боронить грады и досаждать ворогу нежданными набегами на его кошь.

Стан на Хупте был быстро снят, и воеводы уже через два дня стояли во всеоружии восточнее Скопина на реке Верде. Тут к ним прислал Скопинский воевода, который, узнав об их приходе, писал: «Чанибек-калга с ратью немалой пришёл, но послов слал к царю Василью и по Заоцким городом, де пришол в Русскую землю не воевать, а пришол в помочь царю на литву и на ляхов, де и стеречися ево не надо ти…». Получив это известие Беззубцев и Ляпунов немного успокоились, но решили держать ухо востро. На крутом берегу Верды их люди устроили гуляй-город.

Так прошло несколько дней. Казалось, что наступило затишье. Рать Чанибек-калги медленно шла к Туле. Ногайские татары не подавали о себе знать. В это время у Прокопия Ляпунова началась оживлённая переписка с братом Захарием, который в то время был в Москве и, казалось, верно служил Шуйскому.

* * *

На южных подступах к Нижнему Новгороду оживились «воровские» шайки. Под их властью оставался Арзамас. В апреле – мае они опять подступали к Нижнему и пытались взять его посад. Однако, возвращение из-под Москвы домой нижегородских служилых людей позволило дать отпор противнику. Городовой совет города запросили помощи у Москвы для окончательного разгрома воров. Присланные Москвой войска, соединившись с нижегородцами. К середине июня 1610 года нижегородцы взяли Арзамас приступом и последние силы повстанцев были разгромлены. Однако, надежды нижегородцев на восстановление мирной жизни не оправдались…

Жаркое лето текло медленно, словно воды в реке Верде. Воинский люд в гуляй-городке Беззубцева выспался, распрягся и стал помалу бражничать. Люди мирно пасли коней в ночном, ходили по грибы, заводили невод, ловили рыбу, варили уху, гнали горилку и медовуху. Лето шло к своей макушке. Ляпунов же чуть ли не через день отписывал брату в Москву, ждал от него гонцов, и получал письма.

Вскоре до воевод дошли известия, что Чанибек-калга вместе с главными силами орды стал «кошем» (лагерем) за Окой под Серпуховом. Татары вели себя довольно мирно, не грабили, не озорничали. Василий Шуйский из Москвы отправил посольство под руководством князя Бориса Лыкова с богатыми дарами в татарский табор для переговоров.

Как-то вечером Беззубцев и Юрлов зашли к Ляпунову в шатёр, чтобы выпить и повечерить вместе. Застав Прокопия за чтением последнего письма, Беззубцев стал расспрашивать его, что за переписку тот ведёт. Рязанский воевода поначалу скупо отвечал, что шлёт письма брату Захарию на Москву. Они выпили водки и вскоре язык Прокопия развязался. Тот перешёл на шёпот и стал рассказывать про брата.

Ещё весной 116 года[74] при осаде города Пронска, предавшегося ворам, Прокопий Ляпунов был ранен и передал свои дела брату. Тот неплохо справился с порученным делом и прогнал воров из Пронска. В августе того же году, услыхав о взятии Зарайска литовскими людьми под рукой Лисовского, воеводы Переяславля-Рязанского послали к Зарайску отряд под началом Захария. Вместо того, чтобы тотчас приступить к осаде города, тот, «пьяным обычаем не ополчался». Узнав, что в отряде «нестроение», а воеводы предаются пьянству, Лисовский вышел из Зарайска, побил и взял в плен многих его людей, а остальные обратились в бегство. Но Шуйский простил Захария, и тот с двумя сотнями рязанских дворян и детей боярских пришёл на службу в Москву. Правда, Шуйского он, как и его старший брат не любил. В своём рассказе Прокопий намекнул, де и сам он просил Захара быть поближе к Шуйскому, дабы втереться к нему в доверие.

В июле же нынешнего 118 года Захарий подал в Москве челобитную о пожаловании земель. Шуйский пожаловал из села Казари Ляпуновым оклад – Захару 212 четей, а Семёну 298 четей и велел им полюбовно поделиться меж собою поместьем. И, вроде бы всё шло спокойно, как казалось Шуйскому. Но Захарий своим челобитьем лишь отвёл подозрения Шуйского относительно Ляпуновых и рязанских воевод. На Москве готовилось что-то серьёзное.

* * *

Тогда же в июле сильный польско-литовский отряд коронного гетмана Жолкевского двинулся от Смоленска к Москве. Выступившее навстречу ему русско-шведское войско под командованием Дмитрия Шуйского и Якоба Делагарди было наголову разгромлено. Военное положение России ухудшалось со дня на день. Власть Василия Шуйского стала призрачной. Народ, собравшись большими толпами под окнами дворца, кричал Шуйскому: «Ты нам не государь!» Испуганный «правитель» России не смел показываться на людях. Армия Жолкевского вступила в Вязьму и приближалась к русской столице с запада.

* * *

Утром 19 июля из Москвы к Ляпунову прискакал посыльный, покрытый сединой пыли, потемневший ликом от долгой верховой гоньбы. Он загнал третьего коня, передал грамоту из рук в руки Ляпунову, оставив седло, свалился от усталости и заснул. Прочтя её, Ляпунов возликовал и вызвал к себе всех своих соратников. В своём шатре он объявил им потрясшую всех новость.

Узнав о том, что Чанибек-калга собирается идти на Калугу, «царик» предпринял решительный шаг и в середине июля с казаками двинулся на Москву. Его отряды захватили Серпухов, Боровск, Пафнутьев монастырь и подступили к стенам Москвы. Предводители казаков и детей боярских, шедших с самозванцем, послали к москвичам с грамотой, предлагая низложить Василия Шуйского, и обещали поступить тем же образом со своим «цариком». После ж того, сообща, «всей землёй, выберем нового государя» и тем самым положим конец войне», – писали они.

Младший Ляпунов сам тайно повёл переговоры с казачьими предводителями. Вслед за этим 17-го июля в столице был поднят мятеж[75]. Вожаками мятежников были: Захарий Ляпунов, Фёдор Хомутов и Михаил Салтыков. Захарий устроил народное «скопище», требовавшее от Шуйского отречься от царства (от престола). Шуйский был сильно напуган мятежом и грядущей кровавой расправой над ним и его сродниками. Он-то хорошо помнил, как мучили и убивали царя Димитрия. Оставив царский стол, он переехал из дворца в свой прежний боярский дом. Далее Захарий тайно сообщал, что собирается постричь Шуйского в монахи[76].

Тут уж Беззубцев и Юрлов только руками развели. Сколько крови было пролито за последние годы, сколько сил понапрасну истрачено, чтобы отомстить Шуйскому за убийство Димитрия и убрать его с царского стола. И вдруг так запросто – раз и нет Шуйского. Был, да весь вышел. Ну и дела, ну и Ляпуновы! Хотя, если подумать, ведь переполнилась чаша народного терпения.

* * *

Но переворот в Москве произошёл не бескровно. Пока все помыслы Ляпунова и Беззубцева были связаны с Москвой, ибо они вознамерились идти со своими отрядами в столицу, нежданно пришла весть с Шацкой засеки. Сторожа, высланная к Шацку, сообщала, что ногайская рать перебрела реку Цну восточнее засеки и пошла зорить Рязанскую землю. Ляпунов и Беззубцев мгновенно свернули гуляй-город и всеми силами, минуя Ряжск, двинулись на восток к крепости Сапожок, что прикрывала одну из дорог на Ряжской засеке.

Ногайские татары всё ж смогли ворваться в Рязанскую землю с востока – со стороны реки Цны. Шацк они обошли севернее, и вышли в среднее течение Оки. Здесь перелезли Оку и разорили большое село Ижевское. Затем ногайская рать свернула на юг и пошла к устью Прони – на Спасский Зарецкий монастырь. В тех местах на Оке порой при малой воде во второй половине лета появлялись броды. Но сторожа у Ляпунова и Беззубцева зазря хлеб не ела. Нойгацев в устье Прони уже ждала засада.

Ляпунов со своими людьми был в двух часах конского бега на пути к переправе, когда рязанская и шацкая сторожа числом в тысячу с лишним человек соступилась с ногайцами на берегу реки. Татары оставили обоз и полоняников с малой охраной. И тут полоняники, поняв и увидев, что на переправе на ногайцев напали свои – русские, сумели сбить колодки и порезать верёвки. С ножами и дрекольем они напали на охрану. Однако к обозу откатилась значительная часть татар, отбитых от берега. В обозе завязался кровопролитный, неравный бой. По пятам за татарами шёл ещё один небольшой отряд детей боярских из Переславля-Рязанского. Он неожиданно ударил по ногайскому кошу и, казалось, опрокинул татар. Ногайцы, бросив обоз, вновь покатились к берегу Оки. Тут уже шацкие воинские люди не устояли, и татары прорвались к переправе. Силы были слишком неравны. Кто в плавь, кто на коне, кто одвуконь, кто на плоту, кто на бревнах тысячи татарских ратных устремились через Оку на противоположный берег. Ляпунов подошёл к берегу, когда ногайская рать уже «перелезла» реку. Но на другом берегу по ней ударил отряд Беззубцева, перешедший Оку раньше и выше по течению. После перестрелки и нескольких конных сшибок ногайцы стремительно ушли на восток, не принимая боя.

Через несколько часов другая шацкая сторожа донесла, что ещё одна ногайская рать числом в пять-шесть тысяч сабель перелезла Оку вёрстах в двадцати ниже по течению. Эта рать увела с собой в Дикое Поле около тысячи русских полоняников. Выходило, что Ак мурза Байтереков перехитрил рязанцев. Он тайком под покровом ночи разделил свою рать на два отряда и решил идти к двум разным переправам. Ляпунов остановил преследование татар к исходу дня и велел всем вернуться к правому берегу Оки. Тут же он отправил посыльных в казачьи станицы на реки Хопёр и Медведицу, предупреждая казаков о ногайских татарах и об их отходе с полоном. Теперь дело было за хопёрскими казаками. И те, верно, не подвели – взгрели ногайцев…

А в шертной грамоте[77] 1610 года, составленной в Посольском приказе для приведения к присяге ногайского князя Иштеряка, оговаривалось положение русских станичников. Иштеряк клялся, что «…и на станичников, и на гонцов, и на ратных, и на торговых людей государя… которые поедут по обе стороны реки Волги, по крымской и по ногайской стороне с Москвы и к Москве из украинных городов, по тому ж на них не приходить, и не побивать, и в полон не имать…».

Опасность нависла и над Зарайском. Тем временем Лжедмитрий вышел из Калуги походом на Москву. Сторону самозванца приняли Коломна и Кашира. Сюда прибыли посланцы с «воровскими грамотами». После чего посадские люди восстали и двинулись «всем городом» на воеводу – князя Дмитрия Пожарского. Воевода заперся в кремле и объявил о том, что Крест целовать самозванцу не будет. Видя, что взять кремль приступом не удастся, повстанцы вступили с князем в переговоры. Решимость воеводы и его соратников укреплял настоятель кремлёвского храма в честь святителя Николая Угодника – протопоп Дмитрий Леонтьев. Народ очень любил и слушался этого батюшку. Обе стороны сошлись на том, что будут держать сторону того царя, который «будет на Московском государстве». Это решение было скреплено крестным целованием, и мир в городе восстановился.

Справившись со смутой в Зарайске, князь Дмитрий Пожарский предпринял поход против «воров» и вновь возвратил, отпавшую было к самозванцу Коломну.

* * *

Между тем русское посольство безуспешно пыталось натравить крымскую рать Чанибека-калги на поляков или против Лжедмитрия. Под предлогом переворота в Москве и устранения Шуйского Джанибек-Гирей решил начать войну с «русскими ворами». Де мы пришли помогать «законному царю Василью», а вы его свергли. Русское посольство защищал небольшой отряд – 400 стрельцов. Однако, татары ограбили посольство, захватили «царские дары» и принудили стрельцов к бегству. Начался грабёж, и разорение Заоцких сёл и городов. Препятствовать крымцам никто не смог. Слишком важные дела творились в Москве. Да и Беззубцев с Ляпуновым ушли уже далеко – в Рязанскую землю.

Сразу после низложения Василия Шуйского в Москве собрался Земский Собор. Он направил своих представителей в стан Лжедмитрия, что стоял с войском возле Данилова монастыря. Послы потребовали, чтобы «воровские» бояре и казачьи атаманы свергли своего «царька». Их ждало жестокое разочарование. «Воровская дума» не сдержала обещания и потребовала открыть столичные ворота перед «истинным государем». Иллюзии рассеялись. Наступило время общего замешательства. Без царя на Московском столе воевать с «добрым Дмитрием» было куда труднее. 2 августа Лжедмитрий основал стан в селе Коломенском и приступил к осаде столицы. А 3 августа под Москвой появился коронный гетман Жолкевский. Уже в начале августа калга-султан Джанибек-Гирей двинулся на юг от Оки и безнаказанно вернулся в Крым с полоном в 7 тысяч человек.

* * *

То, что Марина непраздна, стало заметно в начале августа. Ребёнок уже тихонько давал знать о себе. Она явно округлилась, талия пропала, животик стал подозрительно выпирать из-под платья. Всё это вызвало немалое удивление «царика». Он стал насторожен и раздражён в общении с царицей. Люди из его окружения, казачьи атаманы в смущении кланялись царице и замолкали при ней, когда она неожиданно входила в палату, где собирался воинский совет. А ведь ранее такого не было. Вино пить она прекратила, былые забавы сами собой уходили в прошлое. Новая жизнь заставляла всерьёз подумать о себе. Она была венчаной русской царицей, но существование её было далеко незавидным…

Марине казалось, что земля стала колебаться под ней и уходить из-под ног. Да и сама она стала часто раздражаться и плакать по пустякам. А этого ранее не бывало с ней. Оставался лишь один человек, который был верен себе в отношениях с ней. Атаман Иван Заруцкий по-прежнему дарил ей весёлые, доброжелательные улыбки и клал лёгкие поясные поклоны. И Марина своим женским естеством чувствовала, что на этого рыцаря ей, рано или поздно, придётся положиться.

Как-то на очередной ассамблее, устроенной «цариком» в первой половине августа по поводу какой-то небольшой победы, после многочисленного застолья, живо и слаженно заиграли музыканты, приглашённые кем-то из шляхтичей. Закружился с детства знакомый уху царицы «krakowiak». Так сей танец называли поляки. Форма танца двухколенная, ритм острый, с частыми синкопами. Мелодия танца оживлённая, часто имеет акцент на второй восьмой в такте, которая синкопируется с третьей. Исполняется весело, темпераментно, с горделивой осанкой. Некоторые атаманы и почти все шляхтичи, найдя себе пару среди дам пустились в пляс. Встав из-за стола и подав Марине руку, «царик» пригласив её на танец. Марина не отказалась, но пустившись в танец, поняла, что долго не выдержит его быстрого и зажигательного хода. Она высвободила руку из длани «мужа» и сказалась уставшей. Тот громко и открыто высказал ей своё недовольство, ибо танец продолжался, музыканты играли.

– Государь мой, – яз есть особа, помазанная на царство в Москве, в Успенском соборе и никто не постригал меня в монахини. Потому и не заслуживаю столь нелицеприятного отношения к себе, – уязвила «мужа» Марина.

– К лицу ль, законной государыне, помазанной на царство, нести в своем чреве плод, незаконно нажитый в грехе?! – громко и со злобой отвечал ей тот.

Перебранку Марины с «мужем» слышали немногие и пляски продолжались. Но с этого вечера Марина поняла, что самозванец явно подозревает – беременность её не связана с их близостью. Да и сколько раз они были близки? Марина поняла, что тот, кого все называют её мужем, на самом деле очень ревнив и злопамятен, и что он будет мстить ей, если убедится, что ребёнок не от него.

* * *

Беседа Сергея Дмитриевича Шереметева и его безпристрастной собеседницы весной 1908 года имела своё продолжение:

– Итак, Филарет отблагодарил Шуйского за «освобождение из Тушинского плена»! Ведь, несмотря на возражения патриарха Гермогена, против Шуйского был составлен самый настоящий заговор. В военном лагере за Серпуховскими воротами фактически собрался Земский собор. За низложение высказались: Филарет Романов, Голицыны, Мстиславский, Воротынский, и предок мой, Федор Иванович Шереметев. И, после того, как Василия упрятали в монастырь, тотчас разослали по городам грамоты о созыве полномочного Земского собора, – рассказывал граф Шереметев.

– И, разумеется, не без участия Филарета была выдвинута кандидатура 14-летнего Михаила Романова? – спросила собеседница.

– Помилуйте, сударыня, если б я не знал Вас так хорошо, то мог бы подумать, что Вы против Романовых на престоле… Будьте осмотрительнее… – отвечал граф с улыбкой.

– Ну что Вы, граф, я вполне законопослушная верноподданная, но мой «женский» взгляд на Филарета не позволяет оценивать его поступки объективно. Ведь и посольство к Владиславу и Сигизмунду, в которое входил Филарет, имело «двойное дно…»

– Вы имеете в виду цель посольства? Но, прежде чем говорить о цели, вспомним его состав: 293 представителя разных сословий. А во главе – Василий Голицын и Филарет Романов. То есть те, кто мог в какой-то степени препятствовать полякам в осуществлении их планов. Вспомним: 11 августа состоялся третий штурм Смоленска. Его снова отразили, но тем не менее, становилось явно, что крепость долго не устоит… В это время король Сигизмунд пытался «продавить» идею о приведении русских к присяге не Владиславу, а ему самому… Что бы Россия присоединилась к его владениям по праву завоевания.

– Но ведь о таком невозможно было и помыслить! – воскликнула дама

– Да, и это прекрасно понимал гетман Жолкевский, конфидент Сигизмунда в России. Поэтому он и скрывал «от Москвы» последние устремления короля… И посольство было сформировано весьма и весьма поспешно… Да и Москву Жолкевский занял, якобы для защиты от «вора», несмотря на противодействие патриотической части руководства – Гермогена, Ивана Воротынского и Андрея Голицына.

– И что же было дальше?

– А вот что… Уже прибыв под Смоленск, русские послы во главе с Филаретом были горько разочарованы. Общение с королем показало, что об обращении в православие королевича он и слышать не хочет; что присягать следует не Владиславу, а ему, Сигизмунду; что Шеину необходимо отдать приказ о сдаче Смоленска… И здесь надо сказать, что несмотря на личные политические амбиции, люди, возглавляющие посольство, были патриотами. И Голицын, и Филарет твердо заявили, что от инструкций, данных им Земским собором, они отходить не будут. На этом уровне переговоры зашли в тупик… – рассказывал Шереметев.

– А какова же все-таки роль Филарета в этом «спектакле»?

– Прежде всего, Смоленск… Поляки настаивали на том, чтобы в крепость впустили их войско. Филарет обозначил твердую позицию посольства и свою: «Нельзя никакими мерами пустить королевских людей в Смоленск. Если мы впустим их хоть немного, то уже нам Смоленска не видать более…» И, несмотря на настояния и угрозы поляков, послы от своего мнения не отступили, – отметил граф.

* * *

В августе 1610 года Москва оказалась опять в блокаде. В Коломенском стоял «царик». В начале августа гетман Жолкевский с войсками был уже под самой Москвой. Под угрозой захвата Москвы казаками самозванца глава боярской Думы, теперь управлявшей Россией, князь Мстиславский, решил отдать столицу польскому гетману. Переговоры между боярской Думой и Жолкевским, шедшие полным ходом, закончились в августе составлением договора, по которому боярская знать в случае воцарения Владислава сохраняла, прежде всего, свои привилегии. Правда, более важные вопросы остались неразрешёнными. К ним относился вопрос о принятии Владиславом православия и о вступлении его в брак с особой православной веры. Не решёнными остались вопросы о возвращении Московскому государству захваченных Сигизмундом городов, о прекращении осады Смоленска, о возвращении с обеих сторон пленных без выкупа. Правда, соглашение предусматривало совместное выступление польских и русских войск против Лжедмитрия. Под уговоры бояр Москва присягнула Владиславу! В начале августа Жолкевский стоял лагерем на Хорошевских лугах и Ходынском поле.

А в ночь с 20 на 21 сентября по приказу боярской Думы (во главе с семью боярами) подкупленные боярами стражники открыли ворота городских укреплений и тайком впустили в Москву польские войска во главе с Жолкевским. В город польский воевода вошёл под нажимом короля, хотя сам был против захвата русской столицы. Но в общей сложности в Москве оказалось более 7 тысяч копий и сабель польского войска. Боярская элита пошла на сговор с захватчиками и практически совершила акт политического предательства. Но главное, что одновременно этот сговор явился ещё и предательством Православной веры, отступничеством от неё! Боярское правительство сдало столицу врагам России и Православия…

Осенью 1610 года в Москве и в Новодевичьем монастыре обосновалось около 6 тысяч воинов панцирных и гусарских хоругвей, 800 пехотинцев иноземного строя, 400 гайдуков. В общей сложности это были четыре полка во главе с полковниками: Александром Гонсевским, Мартином Казановским, Александром Зборовским и Людвигом Вейхером. Жолкевский разместил солдат в Москве таким образом, чтобы в случае нападения они могли прийти друг к другу на помощь, либо отступить в Кремль. Значительная часть гарнизона разместилась к западу от кремлёвской стены – в Занеглименье. Для поддержания порядка был учреждён трибунал, в котором русскую сторону представляли Григорий Ромодановский и Иван Стрешнев, а польско-литовскую – Александр Корычиньский и поручик Малыньский.

Когда в ноябре Жолкевский поехал в Смоленск на совещание с Сигизмундом III, он забрал с собой часть своих полков. Несколько отрядов были оставлены в Новодевичьем монастыре, чтобы контролировать дороги на Можайск и Волоколамск. Остальных гетман разместил ближе к осаждённому Смоленску – в Верее и Можайске. В Москве осталось польское воинство числом около 3 тысяч человек.

Вместе с собой Жолкевский увозил «живые трофеи» – низложенного царя Василия Шуйского и его брата Дмитрия. Выдача Шуйских была одним из условий договора, заключённого между правительством семи бояр и королём. Жолкевский уезжал из Москвы с облегчением. Узнав о тайном замысле короля, он полагал, что намерения Сигизмунда III самому сесть на царский стол – авантюра, которая для Речи Посполитой ничем хорошим не кончится.

Оставленный в Москве полковник Гонсевский, не особо заботился о хорошем отношении к москвичам. В результате польско-литовское воинство стало промышлять насилием и грабежом, что вызвало ненависть москвичей по отношению к литве и ляхам. Проявления любого недовольства польский воевода подавлял силой, чем ещё более усугублял напряжение в городе. Боярское правительство Фёдора Мстиславского в эти дела не вмешивалось. Семибоярщина надеялась дождаться появления в столице законного царя Владислава, с которым, казалось, положение должно было начать меняться к лучшему…

* * *

Марина отныне не вмешивалась в дела «мужа». Но однажды в сентябре ей удалось тайно переговорить с Заруцким о своём нелегком положении. Тот, внимательно выслушав царицу, поцеловал ей руку, обещая помочь и переговорить со знакомым ему князем Петром Урусовым, происходившим из касимовских татар. По его словам, тот свёл Заруцкого с касимовским ханом Ураз-Махметом. Сложную и богатую приключениями жизнь прожил этот родовитый татарский военачальник.

Ураз происходил из казахской ветви Чингизидов. Он был старшим сыном Ондан-султана, внуком казахского хана Шигая, потомком Урус-хана. В 1587 году, будучи призванным сибирской знатью под знамёна Кучума, он был захвачен в плен Сибирским воеводой Чулковым. Сначала царевич был отправлен на север – в Бежецкий Верх, в село Гори, с поместным окладом в 2000 четей и денежным – в 200 рублей. Затем Ураз участвовал в Русско-шведской войне 1590–1595 годов, в походе против крымских татар 1598 года. В 1600 году царь Борис Годунов пожаловал Ураз-Мухаммеда Касимовским ханством. Тот стал одиннадцатым по счету правителем Касимова. Вот что писал о его восшествии на касимовский престол Кадыр-Али-бек Жалаири (советник молодого турецкого султана) в книге «Жами ат-Таварих»: «В пятнадцатый день священного месяца Рамазан русский царь Борис Федорович собрал своих приближённых, рассадил дорогих беков на почётных местах, на улицах выстроились стрельцы, увешанные ружьями, лучшие люди почтительно склонили свои головы. Так торжественно чествовал царь Ураз-Мухаммеда сына Ондан-султана и, посадив рядом с собой, оказал ему великую честь, поздравил его. Царские вельможи склонили головы, показывая свое почтение. Царь дал Ураз-Мухаммеду его долю – город Керман[78]. Несколько дней царские вельможи покорно служили ему. Беки, мурзы, чёрный люд, всего двести человек из Кермана находились в Москве и были готовы к услужениям. Господин царь отдал свой приказ и отправил Ураз-Мухаммеда вместе с переводчиком и свитой в город Керман»[79].

Весной 1601 года Ураз-Мухаммад посетил Москву. Через несколько дней после представления Борису, он присутствовал в Грановитой палате при торжественном отпуске польского посла Льва Сапеги. В Москве Ураз-Мухаммад оставался недолго. Уже в апреле 1601 г. он был наряжен на службу и назначен оберегать «крымскую границу» в Дикое поле.

Молодой царь Димитрий подтвердил права Ураз-Мухаммеда на Касимовское царство[80]. В 1607 году, по приказу Василия Шуйского, вассальный царь воевал против повстанцев Северской земли: «…по повелению царя Василия татарам и черемисе велено украинных и северских городов уездов всяких людей воевать и в полон имать и животы их грабить за их измену». Но уже в следующем, 1608 году, во время противостояния Шуйского и Лжедмитрия, Ураз перешёл, на сторону самозванца вместе со своим другом, (принявшим православие) татарским князем Петром Урусовым. Тем самым было создано крупное боевое соединение из касимовских, романовских и астраханских (юртовских) татар.

1 апреля 1610 года, после череды тяжёлых поражений и взятия Касимова войском боярина Ф. И. Шереметева (посланного Василием Шуйским), Ураз-Мухаммед и Петр Урусов решили вновь сменить государя, и посетили польского короля Сигизмунда III под Смоленском. Там они были приняты весьма благосклонно. Поскольку семья Ураз-Мухаммеда оставалась в стане Лжедмитрия, он, по утверждению Конрада Буссова, принял решение вернуться к самозванцу, с тайным намерением организовать его убийство. Обо всём этом знал хитрый и умный Иван Заруцкий…

* * *

Но по свидетельству того же Буссова, планы касимовского царя были нежданно нарушены его родным сыном[81]: «После неудачной попытки взять Москву летом 1610 года самозванец отступил к Калуге и стал готовиться к новому походу. Но сын Ураз-Мухаммеда донёс Лжедмитрию, что отец собирается прикончить его. И Лжедмитрий решил опередить касимовского царя. Во время охоты за Окой он напал на ничего не подозревавшего Ураз-Мухаммеда и убил его. Тело бросил в реку. Чтобы скрыть убийство, Лжедмитрий поскакал к своей свите, крича, что хан намеревался убить его, но он – Лжедмитрий – чудом спасся».

Служилые татары не стали мстить за своего военачальника[82]. И только Пётр Урусов, состоявший на тот момент начальником стражи Лжедмитрия, в глаза сказал самозванцу, что это было убийство. За эти слова Урусов был схвачен и посажен в тюрьму. Выйдя из поруба через шесть недель, благодаря заступничеству царицы Марины, он был восстановлен на прежнем месте и в прежнем чине.

В начале декабря выпал снег и на 11 декабря 1610 года калужский «царик» назначил день для охоты. Охотиться было решено на волков. Но Заруцкий, Урусов и их сторонники не намерены были терять времени зря…

«Царик», возвращаясь с охоты, ехал в санях, был доволен своей добычей и слегка пьян. Ему и ловчим удалось затравить, подстрелить, или взять капканом троих матёрых волков и пятерых щенков. Воспользовавшись тем, что с самозванцем была татарская стража и лишь несколько бояр, Пётр Урусов решил тут же и мстить за своего покойного друга Ураза. Как только стало смеркаться Урусов и его брат отделились от татарской стражи и обнажили клинки. «Прискакав к саням на коне, Урусов рассек “царя” саблей, а младший брат его отсек “царю” руку». Голова самозванца слетела с плеч, кровь залила снег вокруг саней.

Мог ли предполагать бывший молодой и нищий учитель-еврей из захудалого литовско-белорусского местечка ещё пять лет назад, что ему выпадут такой небывалый взлёт, такое жестокое падение и такой кровавый конец?! Если бы мог, переоделся бы, скрылся и бежал бы ещё года три назад со всех ног из-под Москвы, а затем и из России. Но лёгкая и небывалая слава затмила ему разум. Вызвавшись, хоть и неволей, на страшное, роковое, беззаконное дело не смог он понять и уловить, чего хотели от него тысячи людей, пошедших за ним. Мало того, зависть, ревность и злопамятность погубили его…

После убийства самозванца князья Урусовы и татарские стражники поспешно оставили калужские пределы, а русские «бояре» и «царский» шут Кошелев привезли покойного в Калугу и известили Марину об убийстве. Та искренне заплакала, но слёзы эти с другой стороны были и слезами облегчения.

Увидев обезглавленное тело Лжедмитрия, его люди пришли в отчаяние. Главный воевода «вора» князь Григорий Шаховской пытался бежать из Калуги. Казалось, и Иван Заруцкий проявил нерешительность. Но казаки, собравшись на круг, быстро остановили своих предводителей. И тут слово взял Иван Заруцкий. Он оповестил казаков, что царица Марина со дня на день должна была разрешиться от бремени…

Через несколько дней Марина разродилась, и на свет появился её сын, названный в честь «деда» Иваном. Казаки тут же провозгласили его наследником престола.

Тут и Пётр Сапега, вновь посмел появиться в её жизни. Ещё в июне 1610 он присоединился к Лжедмитрию в Калуге, и был провозглашён гетманом. В июле 1610 он со своим отрядом выдвинулся на Москву. После свержения Шуйского и установления семибоярщины он прибыл в российскую столицу, где вёл переговоры о передаче власти Лжедмитрию. Теперь же он предложил Марине вместе с ребёнком перейти под его покровительство. Однако, Марина ответила отказом на это предложение.

Через некоторое время значительная часть русской знати ушла из Калуги. После этих событий отряд Ляпунова, стоявший близ Рязани, был существенно усилен бывшими сторонниками «калужского царика». В их числе были князья: Трубецкой, Масальский, Пронский, Козловский, Волконский, Волынский, Мансуров, а также бывшие сподвижники самозванца: Нащокин, Измайлов, Вельяминов со своими людьми и воинскими слугами.

Так пришёл на Русскую землю самый тяжёлый для неё в том столетии 1611 год по Рождеству Христову.

* * *

В начале января 1611 года патриарх Гермоген стал рассылать по городам и весям послания, в которых утверждал, что мощи настоящего царевича Дмитрия покоятся в Москве, призывал ратовать за Православную христианскую веру, отлучал от Церкви изменников:

– «Обращаюсь к вам, всякого чина и возраста отступникам! – писал он. – Вы отпали от Бога, от правды и Апостольской Церкви. Яз плачу по вы, помилуйте души своя. Забыли вы обеты Православной веры нашей, в которой родились, крестились, воспитались, возросли. Зрите, как Отечество наше расхищается и разоряется чужеземцами, какому поруганию предаются святые иконы и церкви, как проливается и вопиет к Богу кровь невинных. На кого поднимаете оружье свое? Не на Бога ли, сотворившего вас, не на братью ли свою? Не свое ль Отечество разоряете? Заклинаю вас именем Господа, пока есть время, отстаньте от своего начинания, чтобы не погибнуть и не погубить души своея. А мы прием вас кающихся».

Горячий отклик грамота патриарха нашла в Рязани. Когда его послание огласили, Ляпунов велел собрать большой воинский совет. На совет в Рязанский кремль съехалось около ста человек воевод и атаманов из войск, подчинённых Ляпунову и из ближайших Заоцких городов и Поочья. Заседали в большой трапезной палате покоев Рязанского архиепископа. Здесь было хорошо натоплено, но и за длинным столом с широкой столешницей, и на лавках у стен восседало множество людей. Многие сидели одетыми в тулупы, шубы, полушубки, тёплые кафтаны, с лисьими, собачьими шапками и папахами из овчины на головах. Слышались споры и перебранка. Но когда в палату вошёл владыка Рязанский Феодорит в окружении клира и священства, шум мгновенно стих, все поднялись.

– Шапки долой! – грозно рявкнул Ляпунов.

Шапки словно ветром сдуло, воеводы и атаманы склонили непокрытые головы.

– Благослови, владыка! – громко молвил Ляпунов, протягивая ему свои красные, здоровенные длани, раскрытые для благословения. Митрополит благословил, затем, обратившись к образам, прочёл Трисвятое, благословил уже большим наперстным крестом собрание и занял подобающее ему место во главе стола. Совет начался.

– Владыка, наш Гермоген, писал нам, и все слышали о том, де гибнет Москва – Дом Пресвятой Богородицы под ярмом нечестивых латинян – литвы и ляхов. Именитые бояре Москву не спасут, ибо обратили ся к королю Зигмунду и хотят посадить лядского королевича Владислава на стол царский. Но ныне король и сам восхотел сесть на московский стол. А се есть умаление и погибель нашей Православной веры. Ибо не должно неправедному еретику-латинянину вести за собой и править християнским народом. Сердце Москвы – Кремль в руце у ляхов и литвы. Потому надо ти нам собрати ся заедин, свести наши силы в один кулак, да ударить по ворогу.

– А где деньги возьмём, штоб большое войско прокормить, да обуть, одеть? Чай зима на дворе, Прокопий? – спросил один из казачьих атаманов.

– Деньги, дадут купцы и посацкие люди. Вон с поволжских градов и с посадов, с Нижнего Новагорода немалую помощь ведь оказали покойному князю Михаилу Скопе, – возразил Юрлов.

– Михаил Скопин-Шуйский – знатного древняго роду князь! А мы-то какие князи? Всё – служивые, да казаки. Да и ты, Прокопий Петрович, за князя не сойдеши, – молвил кто-то из воевод.

– Немало и у нас княжеского роду воевод: Трубецкой, Масальский, Пронский, Волконский, Волынский, Мансуров, – перечислил Федор Шереметев.

– Толико все эти князья не столь старшего колена, как Скопин, да и мало кто Рюрикова рода, – подметил боярин Вельяминов.

– Есть таковой князь середь нас! И древнего роду, и славою воинской отмеченный, и муж праведен! – гордо вскинув голову, воскликнул Юрлов.

– Кто ж таков?

– Князь Димитрий Михайлович Пожарский! За него все поволжские городы и веси пойдут и деньги дадут, – весело улыбаясь, отвечал Юрлов.

– Верно глаголеши! Пращур князей Пожарских – Иван Всеволодович Стародубский – пятый сын Великого князя Всеволода «Большое Гнездо», зовомый Иваном Кашей, – подтвердил Вельяминов.

– Поднимись-ко, князь Димитрий Михайлович! Покажись воеводам и атаманам казачьим! – с уважением просил Ляпунов.

Князь Пожарский встал. Поклонился владыке и совету. Слегка скраснел ликом.

Владыко благосклонно поклонился в ответ. Утвердительно кивнул головой в сторону Ляпунова. Вновь благословил совещающихся и удалился.

* * *

Нижегородцы одними из первых поддержали призыв о созыве ополчения и освобождения Москвы от польско-литовских захватчиков, как только выяснилось, что польский король Сигизмунд III в нарушение условий мира сам решил сесть на царский стол. В январе 1611 года «Городовой совет» Нижнего разослал грамоты в Кострому, Галич, Вологду, Рязань и другие города с просьбой прислать в Нижний своих выборных голов на нижегородский совет.

27 января 1611 года в Нижний Новгород пришла новая грамота патриарха Гермогена, из захваченной поляками Москвы. Патриарх призывал ополчение скорее освободить столицу. Одновременно была получена ответная грамота из Рязани. Эти воззвания нижегородцы разослали по городам, уведомляя о поддержке. Вскоре Нижний Новгород первым отправил конный отряд воинских людей числом в пятьсот человек в состав Рязанского ополчения.

Воевода Прокопий Ляпунов спешно продолжал собирать сводное войско Русской земли для похода и освобождения Москвы. От себя он рассылал грамоты, призывая к войне против ляхов и литвы. К нему под Рязань стекались отряды охочих служилых людей и представителей иных сословий. Купцы Поволжья отправили ему три обоза с «кормом» (продовольствием и фуражом).

Король Сигизмунд, узнав об этом, двинул против него в Рязанскую землю отряд запорожских казаков числом в восемь тысяч сабель. Запорожцы овладели несколькими городами, в числе которых был Пронск. Ляпунов отбил у них город, но и сам попал в осаду. На помощь ему пришёл Зарайский воевода князь Дмитрий Пожарский. Освободив Ляпунова из осады, Пожарский вернулся в Зарайск. Но запорожцы, ушедшие из-под Пронска, захватили ночью Зарайский острог вокруг кремля. Князь Пожарский выбил их и оттуда. Уцелевшие бежали.

Вождём калужских казаков стал Иван Заруцкий. В январе 1611 года он вступил в переговоры с Прокопием Ляпуновым. Под рукой у Заруцкого было около десяти тысяч сабель. Если бы казаки Заруцкого влились в его ополчение, оно увеличилось бы в двое. Что обещал Ляпунов Заруцкому, ныне определить невозможно. Не исключено, что на первых порах, Ляпунов обещал, в случае изгнания поляков, провозгласить сына Марины царём на Москве. Ясно одно, Ляпунов и Заруцкий сговорились. По приказу Ляпунова донские и терские казаки Заруцкого и Просовецкого довершили то, что не сделали Ляпунов и Пожарский. Они выбили из-под Тулы остатки разгромленных запорожцев, служивших королю. Вскоре Заруцкий оставил любимую царицу. В начале марта соединённое ополчение Ляпунова и Заруцкого двинулось на Москву.

* * *

Продолжение разговора графа Шереметева и его знакомой весной 1908 года:

– Да, весной 1611 года положение России было тяжелейшим. В марте первое ополчение подступило к Москве, и поляки могли бы с легкостью избавиться от него, если бы Сигизмунда не связывал Смоленск… – задумчиво произнесла собеседница графа Шереметева.

– Да, как раз в это время для посольства наступили тяжелые времена. Им был предъявлен ультиматум с требованием: отдать приказ Ляпунову снять осаду Москвы, а Шеину – сдать Смоленск. Филарет категорически отказался их выполнять. Тогда послов объявили пленниками и под стражей отправили в Литву, – пояснил граф.

– Прошу прощения, Ваше сиятельство, хочу уточнить вопрос: в Литву было отправлено все посольство, все двести с лишним человек?

– О нет, сударыня… Делегатов от «черных» сословий, а также слуг просто перебили. «Хлопы» для поляков не стоили того, чтобы с ними возиться!

– Ну, а те, кому посчастливилось уцелеть, что с ними стало? – с некоторым испугом и удивлением спросила дама.

– О, Сигизмунд не мог отказать себе в удовольствии уподобиться римским кесарям… Взятие Смоленска было отмечено триумфальным въездом в Вильно. В процессии в открытых тележках везли царя Василия, Шеина, Голицына и Филарета. А затем состоялся сейм, на котором, среди прочих был поднят вопрос: что делать с послами и продолжать ли переговоры? Но о каких переговорах могла идти речь, если поляки считали войну практически законченной, а на России, как на государстве, «поставили Крест».

* * *

Ещё после поражения в Клушинском сражении Делагарди с небольшим отрядом ушёл в Финляндию. Оттуда в сентябре 1610 – июне 1611 годов он руководил боевыми действиями по взятию Ладоги и Корелы. Крепости эти отошли к Швеции. Летом 1611 года он подступил к Новгороду, повёл переговоры с новгородскими властями и с Василием Бутурлиным – одним из воевод Ополчения. После того, как переговоры зашли в тупик, Делагарди осадил Новгород. Однако дальше линии окологороднего острога шведы не продвинулись. Тогда только с помощью лазутчиков и подкупа Делагарди сумел ввёл войска в город. Только так он заставил новгородские власти подписать с ним союзный договор. С этого времени он взял управление Новгородом и новгородскими волостями в свои руки. Правителем он оказался мудрым. Понимая, что удержать в своих руках русские земли гораздо труднее, чем завоевать, Делагарди управлял городом и его волостями на основании русских законов, назначая, как правило, русских воевод, дьяков и старост. Правда, подчинялись они шведским чиновникам и офицерам. Фискальная практика шведской администрации опиралась на русские традиции, налоги взимались по старым писцовым книгам. К тому времени он хорошо выучил русский язык и везде поставил своих доверенных людей, смотрителей и доносчиков. Новгородцы называли его «разумным боярином» и отмечали, что он относится к миру «добрее всех».

После того, как боярское правительство в Москве сделало ставку на королевича Владислава и этим, по сути, выбрало Речь Посполитую в качестве союзника, Делагарди уехал в Стокгольм. Союза России и Речи Посполитой представлял серьёзную угрозу Шведскому королевству. В Стокгольме с подачи Делагарди родился замысел посадить на русский престол шведского принца Карла Филиппа. Таким образом шведский воевода рассчитывая стать ближайшим сподвижником новой правящей династии в Русском государстве. Вскоре по Новгороду, пошел слух, что Делагарди ведёт тайные переговоры с Прокопием Ляпуновым. Тот также предпочитал посадить на царский стол шведского королевича, а не малолетнего сына Марины, тем более не приемлемым было для него принять Сигизмунда. Однако, шведский король Густав II Адольф медлил с решением этого вопроса, задержав выезд Карла Филиппа в Новгород Великий…

* * *

Ляхи и литва вели себя в Москве, как в захваченном городе. Мелкие стычки и драки происходили ежедневно. Гонсевский ввёл круглосуточные караулы у ворот и на улицах. Усиленной стражей охранялись воротные башни. Разъезды латных гусар день и ночь вольно разъезжали по Москве. После наступления темноты и до рассвета москвичи не имели права покидать свои дворы. Был введен запрет для русских носить ножи и сабли. Опасаясь вооружённого сопротивления, боярское правительство и Гонсевский распорядились отнимать топоры и секиры даже у плотников и купцов. Они боялись и того, что москвичи могут вооружиться кольями, поэтому ввели запрет на перевозку мелких дров для продажи. Не считались поляки и с религиозными чувствами русских. Москвичам особенно запомнилось осквернение иконы Николы-Угодника на Никольских воротах Кремля, по которой выстрелил пьяный польский караульный. Случалась и поножовщина. На одном из рынков спор о цене между продавцом и польским солдатом перерос в массовую драку. Здесь поляки убили 15 москвичей.

К 19 марта 1611 года к Москве приблизились передовые отряды Ополчения. Польские воеводы попытались заставить столичных извозчиков помогать им в подготовке города к обороне – снимать пушки со стен Белого города и Скородома, везти их на своих возах в Кремль и Китай-город, чтобы ставить там – у подошвы стен и в башнях. Большая часть извозчиков решительно отказалась, а те, кто поначалу согласился, стали скидывать пушки с валов и стен во рвы. Тут поляки начали расстреливать и сечь саблями извозчиков посреди города. Но москвичи не дали в обиду своих. Кровь полилась с обеих сторон. На помощь польской пехоте прискакал отряд немецких наемников. Драгуны, ранее стоявшие в боевой готовности на Красной площади, в конном строю врезались в толпу, топтали людей коваными конскими копытами, рубили их саблями и учинили страшное побоище над почти безоружными москвичами. Очевидец событий польский шляхтич и офицер Стадницкий позже писал о тех событиях: «Они (драгуны) рассекали, рубили, кололи всех без различия пола и возраста» – и сами были в крови с ног до головы, «как мясники». Только в Китай-городе тогда погибло около 7 тысяч москвичей. Избиение горожан сопровождалось повальным грабежом. Поляки и немецкие наемники громили лавки, врывались в дома, тащили все, что попадалось под руку. Спасаясь от избиения, толпа хлынула в Белый город. В Белом городе народ принялся сооружать заплоты и острожки, вооружаться, чем попало. Разгромив Китай-город, поляки двинулись в Белый город, но встретили здесь серьёзное сопротивление.

В столице ударили в набат, посадские люди Москвы взялись за оружие. Им удалось захватить пушки, которые поляки хотели увезти в Китай-город и в Кремль, построить на улицах Москвы завалы из возов и брёвен. Развернулись ожесточённые бои. С крыш домов, из-за заборов, из окон в литву, ляхов и немцев стреляли, бросали камни. Польский гарнизон Москвы насчитывал тогда 7 тысяч воинов под началом гетмана Гонсевского. Среди них было 2 тысячи пеших немецких наемников. Всё это была немалая сила. Но на помощь москвичам подоспели передовые отряды Ополчения, возглавляемые князем Пожарским, Бутурлиным и Колтовским. Отряд Бутурлина сражался у Яузских ворот, отряд Колтовского – в Замоскворечье.

Особенно упорными были схватки на Никитской улице и на Сретенке. В полдень, в самый разгар боя, здесь появились воинские люди из отряда князя Пожарского. Зарайский воевода, в числе первых подошедший к столице, и сумевший скрытно от поляков расположить своих воинов в слободах, выслал дозоры в Москву и внимательно следил за ходом событий. Услышав набат в городе, он с небольшим конным отрядом поспешил на помощь москвичам. Его отряд первым из Ополчения вошёл в Белый город. Мгновенно оценив обстановку, воевода отправился в стрелецкую слободу, расположенную неподалеку. Собрав стрельцов и охочих посадских людей, Пожарский дал бой наемникам, появившимся на Сретенке возле храма Введения Пресвятой Богородицы. Вслед за тем он послал своих людей «на Трубу» на Пушкарский двор. Пушкари тотчас пришли на подмогу, и привезли ополченцам несколько легких орудий. С их помощью воевода отбил наступление немецких наёмников и «втоптал» их в Китай-город. Сказался немалый боевой опыт и ратная выучка зарайцев. Сам князь Дмитрий бился в первых рядах. Но идти на приступ Китай-города сил не доставало. Пожарский вернул своих людей в Белый город, на Сретенку.

В разных концах Московского посада главными узлами сопротивления захватчикам стали стрелецкие слободы. Против Ильинских ворот стрельцы под началом воеводы Ивана Бутурлина не позволили Гонсевскому прорваться в восточные кварталы Белого города и не пропустили врага к Яузским воротам. На Тверской улице роты наемников были отброшены от Тверских ворот. В Замоскворечье сопротивление возглавил воевода Иван Колтовский. Здесь восставшие, соорудив высокие бревенчатые заборы у наплавного моста, обстреливали Водяные ворота Кремля.

Князь Димитрий решил укрепиться на Сретенке в перекрестье нескольких улиц, примыкавших к каменным укреплениям Белого города. Здесь же находилась его городская усадьба, и эта часть города была хорошо знакома ему. Сретенка и прилегающие к ней переулки, были перегорожены бревенчатыми заплотами и под руководством Пожарского превращены восставшими в крепость. Пожарский приказал построить острожек у храма Введения Богородицы и усилить его пушками. Быстро был вырыт ров и насыпан вал. Из бревен и досок сбили стены, где-то поставили частокол.

Польский гетман вывел из Кремля всю оставшуюся пехоту. Часть поляков была спешена. Эти силы вновь соступились с восставшими. Отряд зарайского воеводы сражался целый день с численно превосходящим его противником.

О том, как шли боевые действия засвидетельствовано польским шляхтичем Маскевичем: «Московиты жестоко поражали нас из пушек со всех сторон. По тесноте улиц мы разделились на четыре или на шесть отрядов; каждому из нас было жарко; мы не могли и не умели придумать, чем пособить себе в такой беде, как вдруг кто-то закричал: “Огня, огня, жги дома!” Наши пахолики[83] подожгли один дом – он не загорелся; подожгли в другой раз – нет успеха, в третий раз, в четвертый, в десятый – все тщетно: сгорает только то, чем поджигали, а дом цел. Я уверен, что огонь был заколдован. Достали смолы, прядева, смоленой лучины – и сумели запалить дом, так же поступили и с другими, где кто мог. Наконец занялся пожар: ветер, дуя с нашей стороны, погнал пламя на русских и принудил их бежать из засад, а мы следовали за разливающимся пламенем, пока ночь не развела нас с неприятелем. Все наши отступили к Кремлю и Китай-городу». Так, не имея иных средств одержать победу над неприятелем, поляки зажгли Белый город, Земляной город и Замоскворечье.

* * *

Беззубцев, Юрлов и их люди вошли в Москву с отрядом Бутурлина. Местами город уже горел. Особо сильно дымило в Замоскворечье. Когда ополченцы и москвичи отбили очередной приступ ляхов на Яузские ворота, здесь наступило временное затишье. Однако, все хорошо слышали, как идёт жестокий огненный бой западнее – там, где дрался князь Пожарский. Бутурлин собрал своих воевод и начальных людей на совет.

– Не иначе, худо князю Дмитрию и его людям. Наседает ворог – литва, ляхи, немцы, – произнёс Бутурлин.

– Помочь бы! Зелья, пищалей, мушкетов ему бы поболе. Чай посацкие-то люди, что к ему примкнули, огненого бою не имают, – добавил Беззубцев.

– Возы-то есть и посацкие проводят. Но кто ж охотою возьмётся? – спросил Бутурлин.

– Яз проведу! – вызвался Юрлов.

– А ты Москву-то и улицы Московские ведаеши? Да и глаз-то у табя един лишь – молвил Бутурлин.

– Всё он ведает, воевода! Язык до Киева доведёт! – отвечал за Юрлова Беззубцев.

Через полтора часа два воза, нагруженных бочонками с порохом, пищалями и мушкетами были доставлены Юрловым на Сретенку. Стемнело. Однако, отряд Пожарского усиленный девятьюстами москвичей и несколькими сотнями стрельцов, продолжал крепить свою оборону. Стучали молотки и кувалды, слышны были звон и удары топоров и секир. Плотники и посадские люди, раскатывали жилые и хозяйственные бревенчатые постройки и достраивали острожные укрепления. Мушкеты, пищали и порох доставлены были людям Пожарского вовремя. Весенняя, звёздная ночь была довольно холодна. Огненные сполохи метались над Москвой, и дым порой застилал звёздное небо. Но в крепости Пожарского люди жгли костры, грелись близ огня. Многие точили, сабли, ножи, секиры, рожны копий, чистили огнестрельное оружие. Варили, кто кулеш, кто сбитень. Мало кто спал хотя бы и четыре часа.

* * *

«Видя, что исход битвы сомнителен, – писал вечером 19 марта Гонсевский королю, – я велел зажечь Замоскворечье и Белый город в нескольких местах». Исполнителями этого страшного решения (в условиях в основном деревянного города) стали немецкие наемники, взявшие на себя обязанности факельщиков. Ветер гнал огонь на повстанцев, те отступали. Вслед за пожаром шли вражеские солдаты. В деревянной Москве в обстановке уличных боев пожар принял громадные размеры и выгнал из засад и заплотов защитников города. Это помогло Гонсевскому сломить сопротивление горожан на Кулишках и подле Тверских ворот. Польское воинство и наёмники, проигрывая битву за Москву, призвали на помощь огонь.

В тесноте охваченных пожаром московских улиц, по словам гетмана Жолкевского, «происходило великое убийство; плач, крик женщин и детей представляли нечто подобное дню Страшного суда; многие из них с женами и детьми сами бросались в огонь, и много было убитых и погоревших…». В горящей Москве русские не могли долго обороняться и многие бежали из города навстречу ополчению, подходившему к Москве.

* * *

Как только рассвело, из-за дымовой завесы со стороны Большой Лубянки по Сретенским укреплениям ударили пушки. Ляхи били дробом и каменными ядрами. Картечь и мелкие ядра расщепляли доски, секли брёвна, рикошетили от каменных стен Белого города и стен храмов. Каменные ядра при столкновении с преградами разбивались на части, превращаясь в осколки, несущие смерть. Вражеские снаряды жутко свистели в воздухе, крутились, убивая, раня и калеча людей, лошадей и прочий скот. Обстрел длился около часа. За это время отряд Пожарского потерял около сотни людей убитыми и тяжело ранеными. Но никто из защитников не отступил. Начался приступ. Сначала немецкие наёмники дали ружейный залп по заплотам ополченцев и москвичей. Однако, нежданно для себя они получили в ответ залп такой же силы. В рядах нападавших потери оказались более значительными, чем у оборонявшихся. Но это не остановило ляхов. Их пехота и спешенные латные кавалеристы пошли на приступ. Встречены они были рогатинами, копьями и секирами. Тут на заплотах и заборолах началась жуткая сеча.

– Князь Димитрей! Отступись, оставь сечу! Не вместо табе тут-то! – орал во всё горло Юрлов Пожарскому, стоя сверху на брёвнах, и отбиваясь длинной казачьей саблей от спешенного латного кавалериста с пикой.

Он дрался всего в пяти шагах от князя. Но Князь Пожарский словно и не слышал Юрлова. В железном шеломе с бармицей, облитый кольчугой, в нагрудном панцире, он, с мечом, зажатым в обеих дланях, крушил врагов в первых рядах защитников. Уже латный гусар и оруженосец-пахолик рухнули наземь под ударами его меча. Ляхи и литва били по москвичам и ополченцам в упор из мушкетов и ручниц, кололи пиками. Но защитники Москвы отвечали им ружейными залпами, пускали меткие стрелы, ссекали руки и ноги, врагам, пытавшимся подняться на их бревенчатые укрепления. Схватка с переменным успехом длилась около часа. Ляхи то вновь напирали, то откатывались от укреплений. В тот раз их всё же отбили с большой кровью и немалыми потерями. Но князь Дмитрий не уберегся. Лихая вражеская пуля пробила ему панцирь ниже правого плеча, ближе к груди. Падая на брёвна, он получил ещё два удара саблей. Но эти удары не просекли доспехов, а лишь контузили князя. Алая кровь залила его доспехи. Юрлов с помощью трёх ополченцев побил ляхов, пытавшихся пленить князя. Затем он вынес Пожарского из боя и с его слугами донёс до усадьбы. Там с Пожарского сняли доспехи. Осмотрели рану. Пуля прошла насквозь и застряла в кольчуге у спины. Рану омыли водкой и перевязали. Князь дышал, но был без сознания. Решено было немедля отправить его в Троице-Сергиев монастырь под защиту стен и на излечение.

Юрлов стал готовить воз, коней и охрану для сопровождения князя Димитрия. Решил, что повезёт Пожарского в Троицу сам. А уличные бои 20 марта продолжались в Москве то здесь, то там целый день.

На исходе 20 марта Гонсевский получил подкрепление. Поляки и литва вновь пошли на приступ. Укрепления на Сретенке были оставлены, а их защитники отступили за стены Белого города. Следом ляхи нанесли удар на Лубянке, куда прорвался и засел ещё один отряд ополчения. И здесь полякам удалось потеснить москвичей. Попытка поляков закрепить за собой подожжённое ими Замоскворечье не удалась, и они отступили в Китай-город и в Кремль.

* * *

В первый день битвы за Москву выгорела небольшая часть города. Польские военачальники отдали приказ «зажечь весь город, где только можно», чтобы ополчение не смогло воспользоваться его зданиями, складами и храмами. Поджигатели выступили из Кремля за два часа до рассвета. Для выполнения этого приказа были выделены две тысячи немцев, отряд польских пеших гусар и две хоругви (отряда) польской конницы. Пламя, раздуваемое холодным и сильным мартовским ветром, охватывало улицы, снедало дома и постройки. Горела вся столица. Огонь был так лют, что ночью с 20 на 21 марта в Кремле было светло, как в самый ясный день. Волны огня и жара неукротимо свирепствовали повсюду, разгоняя людей. Только Китай-город и Кремль, стоявшие за рвами и валами, своими каменными стенами и башнями, препятствовали огню прорваться в сердце города. На следующий день захватчики продолжали жечь в городе то, что ещё не сгорело.

Когда пожар только разгорался восставшие послали за помощью в Коломну и Серпухов. Земские воеводы Иван Плещеев и Федор Смердов-Плещеев со своими отрядами заняли бревенчатые стены и башни Замоскворечья. Подошедший в это время из Можайска на помощь Гонсевскому гусарский полк Струся не смог пробиться в столицу. Москвичи прямо перед носом гусар затворили ворота Скородома. На помощь гусарам пришли немецкие наёмники-факельщики, которые подожгли бревенчатую стену. Гусары Струся смогли прорваться в Кремль. С приходом свежего полка польское воинство значительно усилилось.

После подавления последних очагов сопротивления, москвичи стали массами покидать выгоревшую столицу. Огромная, богатая и многолюдная Москва в три дня была обращена захватчиками в пепелище.

Архиепископ Арсений Елассонский, находившийся тогда в Кремле, вспоминал: «И когда пылали дома и церкви, то одни солдаты убивали народ, а другие грабили дома и церкви… Народ же всей Москвы, богатые и бедные, мужчины и женщины, юноши и старики, мальчики и девочки, бежали не только от страха перед солдатами, но более всего от огненного пламени; одни по причине своей поспешности бежали нагими, другие босыми, и особенно при холодной погоде, бежали толпами, как овцы, бегущие от волков. Великий народ, многочисленный, как песок морской, умирал в бесчисленном количестве от холодов, от голода на улицах, в рощах и в полях без всякого презрения, непогребенным…»

Гетман Жолкевский чуть позже писал о тех же событиях: «Столица московская сгорела с великим кровопролитием и убытком, который и оценить нельзя. Изобилен и богат был этот город, занимавший обширное пространство; бывшие в чужих краях говорят, что ни Рим, ни Париж, ни Лиссабон величиною окружности своей не могут равняться сему городу. Кремль остался совершенно цел, но Китай-город во время такого смятения… разграблен был и расхищен; не пощадили даже храмов; церковь св. Троицы, бывшая у москвитян в величайшем почитании[84], также была ободрана и ограблена негодяями». Так нелицеприятно, польский гетман отозвался о действиях своих недавних солдат.

Сожжение Москвы сопровождалось жуткими грабежами. Обдирали в храмах драгоценные оклады икон, ломали раки чудотворцев, даже в оставшемся у врага Китай-городе разгромили купеческие лавки. Немецкий наемник Конрад Буссов хвастал, что солдаты захватили «огромную и превосходную добычу золотом, серебром, драгоценными камнями». Он отмечал, что в течение нескольких дней «не видно было, чтобы московиты возвращались, воинские люди только и делали, что искали добычу. Одежду, полотно, олово, латунь, медь, утварь, которые были выкопаны из погребов и ям и могли быть проданы за большие деньги, они ни во что не ставили. Это они оставляли, а брали только бархат, шелк, парчу, золото, серебро, драгоценные каменья и жемчуг. В церквах они снимали со святых позолоченные серебряные ризы, ожерелья и вороты, пышно украшенные драгоценными каменьями и жемчугом. Многим польским солдатам досталось по 10, 15, 25 фунтов серебра, содранного с идолов, и тот, кто ушел в окровавленном, грязном платье, возвращался в Кремль в дорогих одеждах». Наёмники перепились, заряжали ружья жемчужинами и ради забавы палили в случайных прохожих.

Пожары в Москве продолжались три дня. В огне, в боях и от избиений погибли тысячи москвичей. Ополченцы в этих боях потеряли около полутора тысяч человек. Когда польские солдаты и наёмники возвратились после ожесточённых боёв и стычек в Китай-город и в Кремль, то все их доспехи и одежда были забрызганы человеческой кровью. Но и их потери превысили более 2 тысяч убитыми и тяжело ранеными.

* * *

Вместе с поляками в осаждённом Кремле оказались члены боярского правительства (семибоярщины), а также патриарх Гермоген. В заложниках у поляков в Кремле находилась и семья патриарха Филарета – юный Михаил Фёдорович Романов-Юрьев с матерью инокиней Марфой (Ксенией Ивановной в девичестве Шестовой). Поляки не раз посылали к Гермогену в темницу послов с требованием, чтобы он приказал русским ополченцам отойти от города, угрожая при этом ему смертью. Святитель твёрдо отвечал:

– «Что угрожаете мне? Боюсь одного Бога. Если все вы, литовские люди, пойдёте из Московского государства, я благословлю русское ополчение идти от Москвы, если же останетесь здесь, я благословлю всех стоять против вас и помереть за Православную веру».

После заточения Гермогена в Чудов монастырь, лишённый ещё в 1606 году Собором патриаршего и епископского сана Игнатий, был освобождён из тюрьмы Чудова монастыря, где пробыл более 4-х лет. Он был возвращён на патриарший престол. Что ему оставалось делать? Он мало что знал о происходившем и принял сторону боярского правительства, стремившегося посадить на русский престол королевича Владислава[85].

* * *

На Пасху, 24 марта к Москве подошел отряд казаков Просовецкого численностью около 1500 сабель. Однако польская кавалерия Зборовского и Струся неожиданно совершила напуск на казаков. Просовецкий понес значительные потери и отступил. В стычке полегло около 200 казаков. После чего атаман занял оборонительную позицию («засел в гуляй-городе»). Так, заранее, сломив сопротивление москвичей, Гонсевский максимально ослабил поддержку первого Ополчения в Москве…

В тот день Патриарх Игнатий служил Пасхальную заутреню и литургию в Кремле. Но эта торжественная служба скорей походила на панихиду и поминовение по тысячам убиенных православных христиан… А Москва за исключением отдельных кварталов Китай-города и Кремля представляла из себя пепелище. Чёрные остовы печей, обгорелые стены каменных храмов, стены и башни Белого города одиноко высились среди завалов ещё дымившихся, обгоревших и обугленных брёвен. От укреплений Земляного города по всей линии его оборонительных укреплений не осталось и половины. Человеческий глаз с трудом мог различить направления улиц с бревенчатыми мостовыми и сгоревшими мостками над речками и низинами. Лишь кое-где среди весенних полей стояли уцелевшие слободы.

* * *

Москва! Многие выдающиеся умы понимали, да и многие великороссы того времени душой и сердцем чувствовали, что в огне сражений Смуты практически погибла и была захвачена иноплеменными столица единственного и последнего в ту эпоху Православного Царства! Но кто знал, что сожжение и пленение Москвы – кульминация Смуты, предел, нижняя точка падения России в Бездну, в пустоту небытия? Кто бы мог предугадать тогда, что пожаром и пленом своим Москва заплатит за спасение всей России? Кто бы поведал, что та великая жертва пробудит великорусский народ и поведёт его спасать Москву – Дом Пресвятой Богородицы!?

Первопрестольная, Порфирородная Москва! Не знал никто в том далёком 1611 году, что через двести один год новые завоеватели истопчут тебя и надругаются над твоими храмами, а страшный пожар испепелит тебя! А следом ещё через сто пять лет ты, Москва, будешь также гореть, и на твоих древних улицах развернутся жестокие бои, очередной, разгорающейся Гражданской войны. Но все поколения великороссов и россиян чувствовали, знали, понимали, что Москва – тот город, где уже много веков подряд вершатся судьбы всех земель и городов России. Потому спустя ещё 75 лет, когда в Москве вновь вспыхнет кровавый очаг гражданской войны и сгорит большой «Белый дом», расстрелянный из танковых орудий, малоизвестный поэт напишет о тебе, столица России:

«Москва! – О, круговерть!

Кремль – вечный, крепкостенный.

Венец Руси! Сиречь —

Земель её уряд!

Враг жёг и сеял смерть!

Но град огнем спаленный

Стал закален как меч,

Не опалим и свят!»

* * *

Ополчение Ляпунова в апреле приступом всё же взяло валы и укрепления Земляного города, заняв значительную часть уже сгоревшей Москвы. Поляки и литва отступали в Белый-город. Шляхтич Самуил Маскевич, вспоминая боевые действия и схватку поляков с ополченцами 6 апреля, писал позже: «Русские, думая, что мы бежим, очень охрабрились и всеми силами бросились за нами. Наш хорунжий останавливается и ведет нас на врагов; мы даём отпор. Но что могли мы сделать, когда понеслась вся вражья сила, а хоругви, которым надобно было подкрепить нас, спешили к Москве (отступали в Китай-город – Д.А.) так скоро, что никто даже не оглядывался? Видя невозможность удержать или отразить столь многочисленного неприятеля, мы только оборонялись и отступали в добром порядке. Несколько раз Ковальский оборачивал хоругвь к отпору, но тщетно; москвитяне так смело вломились в наши ряды, что мы, не слезая с коней, должны были вступить с ними в рукопашный бой. Они много вредили нам из луков, вонзая стрелы в места, незакрытые броней. В этом деле из хоругви нашей убито 5 товарищей[86], а Захарий Заруцкий взят в плен; сверх того, пали с десяток пахоликов… Прочие роты не лишились ни одного человека, потому что бежали очень исправно»[87].

Бои и отдельные схватки продолжались и в мае. Гонсевский всё ещё пытался удержать в своих руках башни и ворота Белого города, чтобы с помощью артиллерийского огня не допустить отряды ополчения к стенам Китай-города и Кремля. Схватки за эти башни были особенно кровопролитны. И всё же ополченцы упорно теснили поляков и литовцев из Белого города, захватывая его башни и стены. Жестокий бой произошёл на стенах Белого города 22 мая 1611 года. О нём также свидетельствовал Маскевич: «Была в Белой стене башня, первая от Китай-города[88]: она могла сильно вредить нам, если бы досталась неприятелю; а, находясь в наших руках, не менее беспокоила и москвитян… Мы заняли ее целой ротой Бобовского из 400 всадников. На эту башню, прежде всего, устремились москвитяне, когда наши вовсе не ожидали приступа, и, овладев ею без труда, на нас обратили наши орудия, запасшись своим порохом и ядрами. В ту же минуту явился здесь пан Гонсевский: видя, сколь гибельна могла быть для нас потеря этой башни, он убеждал товарищество и роту Млоцкого снова овладеть ею. Наши и сами знали всю важность такой потери; потому охотно и решительно с одними саблями в руках бросились по стене на русских; путь был так тесен, что едва двое могли идти рядом: наши добрались до башни, изрубили засевших врагов и овладели ею, захватив сверх того несколько бочонков неприятельского пороха. Мы лишились в сем деле двух храбрых товарищей».

Однако, в скором времени русские ополченцы вновь отбили Глухую башню. Одной из последних башен Белого города, которую удерживали поляки и литовцы, была воротная башня, расположенная близ западных стен Кремля. Маскевич также описал бой, происходивший в том месте:

«Оставалась у нас еще одна башня, пятиглавая, почти на повороте замка или на углу Белой стены над Москвою рекою[89]; в ней было польской пехоты Граевского 300 человек с одним поручиком Краевским; отряд оборонялся упорно и, наверное, отбился бы, если бы не изменил барабанщик, который бежал к московитянам и дал знать, что нижний ярус башни наполнен гранатами и разными зажигательными припасами. Внизу же её было отверстие наподобие ворот, только без дверей: русские пустили туда две зажженные стрелы; гранаты воспламенились, и вся башня запылала… Наши хотели броситься в отверстие, но пламя уже охватило все здание. Оставалось одно средство: спускаться по веревке за стену к реке. Хотя и там смерть была перед глазами, ибо лишь только кто спускался на землю, москвитяне тотчас рассекали его; но наши хотели лучше умереть пол саблею, чем в огне. Много, впрочем, и сгорело… Спасся один поручик, коего москвитяне взяли в плен и после обменяли на своих»[90].

* * *

Пришло холодное и дождливое лето. Дождь несколько дней подряд лил как из ведра. Казалось, что после весны наступила осень. Ожесточённые бои за Москву затихли. Взять Китай-город и Кремль ополчению было не по силам. Но перестрелка и артиллерийский обстрел Кита-городских стен и башен со стороны ополчения продолжался; казалось, поляки и литва насмерть вцепились в удерживаемые ими стены и башни. Ряд неудачных приступов Китайгородских укреплений посеял уныние и озлобленность в стане ополченцев. Вскоре возникли трудности с продовольствием. Ляпунов с трудом сводил концы с концами, чтобы прокормить немалое воинство, собранное под стенами Москвы. Никто не думал, что осада будет столь затяжной. Следом вспыхнули раздоры.

Утром 22 июня к Ляпунову прискакал вестовой. Он сообщил, что казаки собрались на круг в своём таборе и требуют его присутствия на кругу. Беззубцев, почувствовав, что-то недоброе, попытался убедить Прокопия не ехать. Ну, а уж если ехать, то взять хорошую охрану с собой. Но тот только усмехнулся и отвечал:

– Не бывать тому, чтоб яз с казаками не сговорилси. А коль за сабли возмутси, так никакая охрана с ими не совладаеть!

– Езжай! Бог с тобою. Следом яз буду, – отмолвил ему Беззубцев и вышел из шатра, чтобы собрать отряд в сотню-другую своих путивличей, и скакать к казакам в таборы.

* * *

И полчаса не прошло, как Ляпунов сошёл с коня и в окружении всего двух рязанских дворян и троих детей боярских вошёл в центр казачьего круга. На эту сходку пришло около двух тысяч казаков. Шум и гвалт стояли немалые. Слышались матерная перебранка, а порой и выстрелы. В центре круга на пустой бочке стоял князь Трубецкой и, поднимая руки ладонями вверх, видимо, пытался успокоить казаков.

– Вот он, явилси! Иуда! – громко молвил кто-то из казаков, когда Ляпунов вошёл внутрь круга.

– А ну-ка расскажи воевода, чего не велишь приступы на Китай-город вести? Свейских немцев дожидаешься? – крича, задал вопрос другой казак с русыми усами и злыми серыми глазами, держась за рукоять сабли.

– То – неправда, браты-казаки! – зычно отвечал Ляпунов, вставая близ бочки. – Сил у нас мало для приступа. И зелья мало.

– А корма и жито скрываешь от нас? Ужо-то впроголодь живём! – кричали ему в ответ.

– Во всём ополчении нашем тяжко ныне с кормами! – начал было объяснять Ляпунов.

– А дворяне твои, да бояре и князья, слышь, не бедствуют! Только нам сирым – кукишь! – воскликнул кто-то.

Казаки, хватаясь за рукояти сабель и мушкеты с искажёнными злобой лицами стали плотно обступать Ляпунова и его людей. Трубецкой, было пытался успокоить их, крича:

– Не гоже, казаки, не гоже так-то с большим воеводою баять!

Но Трубецкого почти никто и слушать не хотел.

– А скажи, большой воевода, како ты со свейскими немцами пересылы ведёшь!? – брызгая слюной, дыша хмельным, и обнажая саблю, спросил один из атаманов, вплотную подходя к Ляпунову. Он был сильно нетрезв и зло сверкал очами.

– А грамоту сию, где велено казачий род истреблять и топить, чтобы казаков и духу в России не водилось, не тобой ли, воевода, писана и разослана по городам и станам? – разворачивая столбец с письменами, выкрикнул ещё один атаман.

– Не писал яз сией грамотцы! И ведать, не ведаю, что в оной прописано! – с удивлением произнёс Ляпунов.

– А прописано в грамоте, де побивайте и топите казаков люди русские, где увидите там и бейте, дабы порядок и закон в стране навести!! – перешёл на крик атаман.

Ситуация накалилась до предела. Люди рязанского воеводы сами выхватили сабли из ножен. Ляпунов, понимая, что казакам кто-то умышленно принёс на него навет, подняв руки с раскрытыми дланями вверх, попытался крикнуть им, де их обманули.

– Что, хошь сказать, что и свейского королевича на царский стол не прочил замест законного царевича нашего Ивана? – злобно спросил кто-то. А царевич-то, царицы нашей Марины сын!

– Прокопий, понимая, что пришло время сказать что-то очень важное, вдруг громко спросил:

– Хоть бы Маринка и есть венчаная царица, но от кого дитя свое нажила?

После этих слов грянул выстрел и Ляпунов, схватившись за сердце, упал на колени. Кровь потекла меж пальцев. Озверевшие, пьяные казаки, и минуты не прошло, смяли рязанцев и обрушили на Ляпунова несколько сабельных ударов.

Когда Беззубцев с сотней своих людей прискакал в казачьи таборы, всё было уже кончено. Там, где ранее шумел казачий круг, у бочки лежал бездыханный, иссечённый и окровавленный Ляпунов и двое из его охраны.

После гибели Прокопия, дворянские отряды стали покидать подмосковный стан. Казаки выбрали своим предводителем князя Дмитрия Трубецкого. Однако, не смотря на уход дворян и детей боярских, казачьи полки, как могли, продолжали держать врага в осаде и обстреливать Китай-город из пушек.

* * *

Келарь Троице-Сергиевой обители неусыпно бдел за тем, что творилось в округе Москвы и в самой столице. Авраамий вёл переписку с казачьими атаманами, а порой и с самим князем Трубецким. Он хорошо знал о том, что творится в Нижнем Новгороде, ибо посылал свои грамотцы и туда. В Нижнем среди священства у Авраамия были свои знакомцы и свои люди. В письмах своих в казачьи таборы он уговаривал казаков не противиться его советам, а благословлял их объединить усилия с дворянами и детьми боярскими, «коли таковые приидут к Москве на литовских воинских людей».

Юрлов, побывавший в Святой Троице весной и в начале лета, также завёл знакомство с троицким келарем. После того, как князь Пожарский уехал на лечение в свою вотчину под Нижний Новгород, Юрлов в июне возвратился в казачьи таборы и передал Беззубцеву одно из писем Авраамия. Беззубцев отписал Палицыну в ответ. С того времени, хоть раз в месяц, но Беззубцев получал письмо из Троицы и отвечал на него. Несколько раз с ответом в Троицу ездил и Юрлов.

Но всё ж глазами и ушами Авраамия был инок Христофор. Отправив Хистофора в конце июля с тремя письмами в казачьи таборы под Москву, Авраамий ждал его возвращения к пятому августа. Но Христофор не возвратился к условленному сроку. Не объявился он и позже. Авраамий денно и нощно молился о своём старом и верном содруге и вестоноше, но никаких вестей о Христофоре не приходило.

* * *

Ещё в конце июня 1611 года крымская и ногайская конные рати пришли на Рязанскую землю. Они смогли прорваться через Большую Засечную Черту у Пронска и принялись грабить и разорять Заоцкие земли. В течение июля и августа ими были опустошены южные волости Рязанской земли, Лихвинский, Алексинский, Тарусский, Серпуховской и другие Заоцкие и Поокские уезды. Города и крепости татары обходили стороной, грабили сёла, сельца и деревеньки. В пограничных районах за Окой и в верховьях Дона степняки воевали всё лето. Рязанцы жаловались в столицу, что татары совершенно обезлюдили их землю, пашни остались незасеянными, а все люди «сидят в осаде». Виднейший Рязанский воевода был в могиле. А собрать войска, встать во главе войск, чтоб защитить Рязанскую землю от татар, было уже некому. В то лето татары угнали в полон более десяти тысяч человек.

* * *

Польский сторожевой разъезд пана Млоцкого, рыскавший на свой страх и риск, за валами Скородома на правом берегу Яузы в ожидании обоза с продовольствием захватил русского монаха, который пытался скрыться от конных поляков. В последний момент монах успел порвать какие-то бумаги и бросить их в воды Яузы. Поляки не стали вылавливать из реки обрывки, но решили забрать монаха с собой и допытаться о том, какие вести и кому он нёс.

Иноку скрутили руки за спиной, взвалили на коня поперёк седла, привезли в Китай-город. Там в порубе на нём порвали рясу, исподнее и оголили его по пояс. Затем Млоцкий велел подвесить его на дыбу и растянуть.

– Ты еси вестоноша? Кому нёс грамоты? – начал допрос Млоцкий.

Инок молчал.

– Будьмо сечь и жечи тя, пока не речеши, кому нес грамотцы и что в сих прописано! – продолжал поляк.

Тщедушного телом инока били кнутом, смолили огненным факелом лик и грудь. Инок молчал. Только когда стали жечь ему стопы ног, тот стал шептать молитвы, а потом тихо произнёс:

– Племя жестоковыйное! Како воззрите в очи Господу на Страшном судище?

– Снимите эти мощи с дыбы, да скиньте в реку, он всё равно ничего не скажет! – произнёс Млоцкий и зло сплюнул на каменный пол.

В начале сентября Авраамий узнал от казаков, что к ним в таборы явился перебежчик – православный литвин. Тот литвин рассказал, что ляхи поимали монаха, но тот успел порвать письма и бросить их в реку. Монаха пытали огнём, били кнутом. Но тот, не смотря на жестокие пытки, не сказал ни слова. Тогда его утопили. Однако, казаки спустя день выловили в устье Яузы утопленного инока. На его теле видны были следы пыток. Спина была исполосована кнутом, ноги, грудь и лик сожжены огнём. Инока отпел священник, следом его захоронили близ казачьего стана. Узнав о том, Авраамий заплакал, потом долго пребывал в молитве и, наконец, решил ехать к казакам и разобраться во всём сам.

* * *

16 июля 1611 года Новгород Великий был взят шведскими войсками под руководством генерала Якоба Делагарди. Вскоре после захвата города было подписано соглашение, согласно которому горожане переходили под покровительство шведского короля Карла IX и требовали, чтобы один из его сыновей был назначен новгородским князем и «государем всея Руси». Однако Карл IX умер в октябре того же года, и его старший сын взошел на шведский трон. Молодой король желал принять титул Новгородского князя, но новгородцы не желали превращаться в подданных шведского короля и после некоторых переговоров его младший брат герцог Карл Филипп был объявлен формальным правителем Новгорода.

Юный принц так никогда и не появился в Новгороде – ему было лишь десять лет, и его мать, вдовствующая королева, не разрешила ему выезд в Россию. Тем не менее, Карл Филипп в документах фигурировал как формальный правитель. В действительности исполнительная власть находилась в руках генерала Делагарди и русского воеводы князя Ивана Никитича Большого Одоевского. Гражданская администрация города была поручена шведскому приказу, возглавляемому шведским секретарем, которого именовали дьяком. Он-то и стал правителем города. Однако, подчиненные этому шведскому приказу прежние русские органы управления продолжали нормально действовать в течение всего времени шведской оккупации.

* * *

Первое ополчение не смогло полностью освободить Москву. В августе-сентябре 1611 года нижегородские отряды вернулись домой. Надо было собирать новое ополчение.

Доподлинно известно, что на новолетие – 1 сентября 1611 года земским старостой в Нижнем Новгороде был избран Козьма Минин. Это свидетельствует о его прочном сословном и имущественном положении, способности руководить и доверии со стороны окружающих. Козьме к концу первого десятилетия XVII века было около 30 лет. Вероятно, первоначальное предложение Козьмы Минина состояло в создании отрядов самообороны, и лишь потом воплотилось в нечто большее[91]. Призыв земского старосты получил одобрение у представителей всех сословий в Нижнем и в его округе. Он был уполномочен собирать чрезвычайный налог. Это был редкий случай для того времени, когда начало такому важному делу было положено снизу. Необходимо отметить, что этот простой человек обладал редким даром убеждения, который позволил ему повести за собой сначала весь город, а потом и страну. Ядром ополчения и его первой когортой стали опытные воинские люди – смоленские дворяне и дети боярские, приглашенные Мининым на службу. Смоленские служилые люди с семьями и боевыми холопами дружно отъехали на восток и были пожалованы поместьями в Арзамасском уезде новым руководителем Первого ополчения князем Д.Т. Трубецким. Но арзамасские помещики принимать гостей и делиться с ними землями не захотели. Поэтому приглашение на службу в Нижний Новгород было для смолян выходом из трудного положения. Козьма Минин сделал им предложение, от которого нельзя было отказаться. К тому времени после двадцати месячной осады Смоленск уже был взят поляками.

На «место первого воеводы» нового ополчения был приглашен князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Козьма Минин занять это место не мог. Не подходили для этого и местные воеводы. «Первый» воевода князь Василий Звенигородский получил думный чин окольничего от Сигизмунда III. «Второй» воевода Андрей Алябьев был худороден, и более родовитые дворяне не стали бы ему подчиняться. Пожарский же занял это место как самый достойный. Он был ровесником своего будущего сподвижника Козьмы Минина. Высокий чин стольника он получил еще при царе Борисе Годунове. Как и нижегородцы, верно служил он России при Василье Шуйском. В отличие от многих представителей знати, князь Дмитрий не запятнал себя общением ни с «тушинским вором», ни с поляками. Он проявил себя бесстрашным воином во время восстания в Москве, когда был ранен. Теперь же в своей вотчине селе Мугреево на реке Лух, недалеко от Нижнего Новгорода, он оправлялся от ранения.

В декабре 1611 года, помимо других городских приказов и служб, в Нижнем уже действовал Приказ Ополченских дел. Приказ занимался устроением войска, уже во главе с воеводами: князем Дмитрием Михайловичем Пожарским, Иваном Ивановичем Биркиным и дьяком Василием Юдиным. Биркина поддерживали смоляне, и он какое-то время стремился возглавить ополчение. Башмаков же до конца заведовал канцелярией. Через него прошла основная часть делопроизводственной работы. Козьма Минин в этот приказ не вошел, так как все еще исполнял функции земского старосты. Однако, именно вокруг Минина с Пожарским постепенно сложился совет, в который вошли и главные представители нижегородского дворянства, боярства[92] и духовенства. Последнее возглавили архимандрит Печерского монастыря Феодосий и протопоп Спасо-Преображенского собора Савва Евфимьев. Благословение и поддержка архимандрита Феодосия, главы нижегородского духовенства и «Городового совета» Нижнего Новгорода, были очень важны. Именно Феодосий возглавил делегацию, направленную с приглашением к Пожарскому, и с успехом выполнил свою миссию.

Рассылая грамоты в разные города с предложением объединиться, нижегородцы первоначально не противопоставляли себя Первому ополчению и писали о помощи ему. Лишь после того, как «подмосковные таборы» целовали крест «псковскому вору» (псковскому Лжедмитрию), а бездействие и неуправляемость войска князя Дмитрия Трубецкого стали очевидны, руководители Второго ополчения открыто заявили о самостоятельности своих действий. Тогда к февралю 1612 года в Нижнем Новгороде сложился новый орган государственной власти, который позднее получил название «Совет Всея Земли». Его решения поддержала Казань, а чуть позже – Кострома и Ярославль. Такое положение привело к «единомыслию» «низовых» и «верховых» поволжских городов. Всем россиянам становилось всё явственнее и понятнее, что роль, которую суждено было сыграть Нижнему Новгороду в национально-освободительной войне, была подготовлена всем ходом предыдущих событий[93].

С XIV века династия Московских князей, правящая элита, население Москвы и Московского княжества оказались наиболее пассионарными среди населения остальных регионов Русской земли. Потому процесс объединения Русских земель и возглавила Москва. Но роль древнейшего региона (ядра) России проявилась уже в первом и в начале второго десятилетия XVII века. Как только Москва была политически ослаблена и разорена именно в столице древнейшего региона России – в Нижнем Новгороде начался подъём патриотического движения во главе с руководителем посада Мининым и князем Пожарским, направленный на восстановление Российской государственности и освобождение России от захватчиков. С осени 1611 года Нижний Новгород стал практически второй столицей России.

* * *

29 октября 1611 года по улицам Варшавы в открытой повозке провезли пленного Василия Шуйского, после чего доставили его в королевский замок. Там низложенный русский царь публично склонился перед Сигизмундом III, признал себя побеждённым Речью Посполитой, поцеловал королю руку и принёс ему клятву верности. Это был момент величайшего триумфа Речи Посполитой над Россией. Но польский триумф продолжительным не получился…

Тем временем продовольствие для голодного польского воинства в осаждённом Китай-городе и в Кремле собирал в Подмосковье полк Яна Петра Сапеги. В кормление польско-литовскому войску были выделены «стации» (волости) к северо-востоку от Москвы. По свидетельству очевидца Самуила Маскевича, «что кому понравилось, и у наибольшего боярина жена ли, дочь ли, брали их силой»[94]. После гибели Сапеги в сентябре 1611 года тяжёлую задачу сбора продовольствия взял на себя Ян Кароль Ходкевич, великий гетман Литовский.

По сообщению Арсения Элассонского, 27 декабря 1611 года[95] патриарх Игнатий, покинул Москву вместе с войском Ходкевича, намереваясь отправиться к королю Сигизмунду III в Речь Посполитую. Игнатий якобы «взял с собой многие драгоценнейшие предметы: золото, серебро и весьма много жемчуга». Но Ходкевич не намеревался уходить из России. Оставив войско, Игнатий попытался самостоятельно достичь границы. По дороге он и его спутники попали в засаду и были ограблены русскими воинскими людьми. Едва ль не нагими они бежали на Запад. Близ Смоленска Игнатий был задержан польскими жолнерами, которые доставили его в ставку короля Сигизмунда III.

Глава 5

Царь-монах

(1612–1613 годы)

В конце 1611 года до польско-литовского воинства, запертого в центре Москвы, с трудом добрался обоз с продовольствием, собранный воеводой Самуилом Корецким. Казаки Трубецкого «проворонили» этот обоз. В январе 1612 года в Москву смог прорваться небольшой отряд полковника Будзилы. Он подвёз «корма», которые на время облегчили положение осаждённых. Следом в Москву прорвался отряд венгерских пехотинцев во главе с Феликсом Невяровским. Этот отряд продовольствия не привёз. На этот раз казаки не сплоховали, и отбили обоз. Своим приходом в Кремль венгры только ускорили возвращение бескормицы.

Тем временем повсюду разнеслось известие, об отказе патриарха Гермогена призвать Второе Ополчение отложить поход на Москву. Захватчики стали морить его голодом. Замученный «литовскими людьми» Гермоген погиб 17 февраля 1612 года в заточении в Чудовом монастыре.

* * *

Между тем в состав Второго ополчения, благодаря усилиям Козьмы Минина, удалось привлечь и дворянские конные отряды Нижегородского и Арзамасского уездов. Сюда были привлечены «служилые немцы» и «служилая литва» – иноземная пехота, исправно несшая еще с конца XVI века службу в Нижегородском кремле. В январе 1612 года к ополчению в Нижнем присоединились воинские отряды из других городов.

Главными воеводами ополчения стали князь Дмитрий Пожарский, Козьма Минин, князь Иван Андреевич Хованский-Большой и князь Дмитрий Пожарский-Лопата. Правда, из всех воевод только князь Хованский имел к этому моменту значительный полководческий опыт. Князь Дмитрий Пожарский, несмотря на то, что многократно бил врага, ранее не руководил столь крупными военными силами. Князь Лопата-Пожарский до участия в ополчении воеводой ни разу не был[96].

В конце февраля – начале марта ополчение вышло из Нижнего Новгорода по дороге на Балахну. Затем отряды ополчения двинулись на Юрьевец, Решму, Кинешму, Плесо, Кострому, Ярославль. В Ярославль ополчение пришло в конце марта – начале апреля. Здесь оно простояло до июля.

Первое ополчение быстро достигло столицы, но из-за межсословных распрей и отсутствия единомыслия его воевод развалилось. Сердце Москвы продолжало оставаться в руках польско-литовского воинства. Новое ополчение должно было прийти под стены столицы единой, сплоённой силой.

Немалую помощь общему делу могли оказать северные уезды России, еще не опустошенные военными действиями Смутного времени. Однако, там, уже появлялись отряды казаков Трубецкого и польско-литовских захватчиков. Ключевым городом на этом направлении был Ярославль. Отряды ополчения перекрыли дороги на север и тем самым не позволили разорять нетронутые Смутой земли.

* * *

Узнав о гибели патриарха Гермогена, келарь Свято-Троицкого монастыря отец Авраамий решил ехать к Москве и поддержать казаков в стане князя Трубецкого. С ним из Троицы вызвался поехать иеромонах отец Стефан с целью духовного окормления православной казачьей паствы. Приехав к казакам, Авраамий и Стефан полностью погрузились в дела духовные. Они исповедовали, причащали, соборовали раненых и больных. Как могли благоустраивали полуразоренные подмосковные храмы, где служили литургию. Каждая литургия, на которую сходились и съезжались сотни казаков, сопровождалась продолжительной проповедью. Исповедь перед причастием тянулась часами. Лишь в середине августа Троицкий келарь начал искать могилу инока Христофора. Обрёл оную он только через три дня после начала поиска. Привели его туда казаки, у которых Юрлов узнал все подробности о похоронах инока.

Авраамий, Стефан и Юрлов раскопали могилу, подняли прах мученика. Когда раскрыли домовину, то увидели, что верно, обрели нового святого, ибо останки Христофора были нетронуты тленом. Их уложили в новую домовину и переодели в чистое платье. Следом келарь под присмотром Стефана отправил мощи в Троицу, чтобы захоронить их в обители.

* * *

Тем временем в Ярославле окончательно сложился «Совет Всея Земли», куда наряду с князем Дмитрием Пожарским и Козьмой Мининым вошли оказавшиеся за пределами Москвы представители столичной знати. Для участия в «Совете» были приглашены представители разных городов Русского Севера. Отныне это была стройная система управления, которая прослужила вплоть до Созыва Земского собора и избрания царя. Это позволило «Совету» стать подлинным временным правительством России[97].

В Ярославле определилась конечная цель ополчения: освобождение Москвы, созыв Земского собора и решение вопроса о престолонаследии. Войско пополнилось охочими людьми из числа дворян и посадских, усилена была и артиллерия. Отдельные отряды, посланные вождями ополчения, разбили и изгнали «воровских казаков» из ряда городов и селений. В это время в Ярославль прибыло новгородское посольство. Немалую часть которого представляли шведы. Обсуждался статус Новгорода Великого и вопрос об избрании шведского принца на всероссийский престол. Вождям ополчения удалось временно примириться со шведами и избежать войны. Да и шведам было выгодно, чтобы Россия продолжала борьбу с Речью Посполитой – извечным врагом Швеции.

Распоряжения нижегородско-ярославского «Совета» признавали не везде. Ряд уездов не подчинился власти, как Первого, так и Второго ополчения. Твердость и последовательность действий князя Пожарского, строгое руководство войсками вызывали сильное недовольство, как части представителей родовитого боярства, так и части казаков.

Однако, 27 июля 1612 года основные силы ополчения выступили из Ярославля и 20 августа подошли к Москве. Князь Пожарский сознательно старался не соединять свои отряды, в которых преобладали дворяне, с отрядами, стоявшего под Москвой, ополчения князя Трубецкого. Там преобладали казаки и бывшие «тушинцы». Отношения между руководителями обоих ополчений были напряженными. Казаки неприязненно относились к хорошо снаряженным дворянам, стрельцам и воинам Д.М. Пожарского. А те, в свою очередь, обвиняли казаков в грабежах и разбоях. Но поход на Москву оказался своевременным…

* * *

Вся первая половина 1612 года выдалась очень холодной. Пришло лето, но положение в Кремле и Китай-городе не улучшилось. Осознавая безнадежность своего положения, польско-литовские отряды стали покидать Москву. Наиболее боеспособный полк под рукой пана Зборовского ушёл к Смоленску в начале июня 1612 года. Несколько возов зерна 25 июля 1612 подвёз в Москву пан Якуб Бобовский, но всё это было каплей в море. Начался голод. Торговцы, доставлявшие с огромным трудом «корма» из Подмосковья, сбывали хлеб по баснословной цене. В середине августа за Зборовским последовал и Гонсевский. Вместе с собой отступавшие увезли остатки кремлёвской казны. Во главе гарнизона Гонсевским был оставлен пан Николай Струсь.

* * *

Когда ополчение уже стояло под Москвой, на Пожарского было совершено покушение. Ещё при подходе к Москве вожди ополчения опасались казаков Трубецкого и не знали, пойдет ли князь на переговоры[98]. Однако, позже переговоры состоялись… Произошло объединение канцелярий двух ополчений. Новый «Совет всея земли» возглавили: князь Трубецкой, князь Пожарский, и выборный от Всея Земли Козьма Минин. Накануне приближающейся битвы войска князей Пожарского и Трубецкого принесли взаимные присяги. Казаки и дети боярские князя Трубецкого поклялись «против врагов наших польских и литовских людей стояти». Ополченцы Минина и Пожарского в ответ «обещевахуся все, помереть за дом Пресвятой Богородицы и за Православную християнскую веру»[99].

Всего на сутки Второе ополчение опередило войско гетмана Яна Кароля Ходкевича, спешившего с 400 возами продовольствия на помощь осажденному польскому войску.

* * *

Численность войск Второго ополчения не превышала 10 тысяч воинов. Значительную часть его составляли пешие и конные казачьи сотни, численностью около 4 тысяч человек. Особый отряд состоял более чем из 1 тысячи стрельцов. Остальная часть войска состояла из дворянского и посадского ополчений. Самой боеспособной, хорошо вооружённой частью были дворяне Смоленска, Дорогобужа и Вязьмы. Летописцы тех лет отмечали: «А смоляном поляки и литва грубны искони – вечные неприятели, что жили с ними поблизку и бои с ними бывали частые и литву на боех побивали». В состав ополчения входило несколько сотен пеших наёмников-стрелков – немцев и литвинов. Из крестьян, посадских людей и простых казаков, только нижегородские ополченцы были хорошо одеты и вооружены.

Отдельную воинскую силу составляло соединение князя Дмитрия Трубецкого, состоявшее из 2 500 казаков и детей боярских. Это были остатки Первого ополчения. В казачьем таборе царили разногласия. Остальные «мнозии ж от казатцкову чину и всякие черные люди не имущие… токмо едину пищаль да пороховницу у себя имущие», «ови убо боси, инии же нази»[100].

* * *

Численность войск, пришедших к Москве с гетманом Ходкевичем, составляла около 13,5 тысяч человек. Конная часть войска была распределена по разным соединениям: более 2 тысяч сабель были в составе нескольких отрядов и в хоругвях. В личном отряде гетмана насчитывалось около 2 тысяч конных воинов. Пехота гетманского войска была немногочисленна. Здесь числилось 1 500 стрелков[101]. Кроме того, под рукой Ходкевича было 8 тысяч запорожских казаков, готовых драться против «москалей». Отдельную силу представлял гарнизон Кремля численностью в 3 тысячи копий и сабель, с которым гетман Ходкевич поддерживал связь и старался согласовать действия. Однако, они были блокированы и мало боеспособны из-за голода. Но всё же общая численность польско-литовского войска в Москве и близ неё достигала 17 тысяч сабель и копий.

Гетман Ходкевич, успел показать себя видным военачальником. Неплохим воеводой являлся запорожский кошевой атаман Александр Зборовский. Остальные воеводы польско-литовских войск, включая воевод в Кремле – хмельницкого старосту Николая Струся, мозырского хорунжего Иосифа Будило, имели значительный боевой опыт, но особыми полководческими качествами не отличались[102]. Однако, боевая подготовка польских гусар и европейской пехоты были всё же очень высоки.

Сражение за Москву стало неизбежным уже 20 августа. Не только полководцы и воеводы, но и все простые воины противостоящих друг другу войск понимали, осознавали, что назревает вторая – новая схватка за столицу России. И эта схватка обещала стать ещё более страшной и кровавой, чем та, что случилась полтора года назад.

* * *

Стояла солнечная погода второй половины августа. Дул тёплый ветерок. Казачий круг в стане Трубецкого собрался стихийно. В центре круга по обычаю поставили бочку, на которую мог подняться любой, кто хотел. На сей раз на бочку влез атаман Федька Берсень.

– Браты, казаки! Нам с боярами и воеводами, что Ваське Шуйскому верой и правдой служили не по пути. А Пожарской князь таковой и есть! Пушай сами по собе ляхов и литву воюют, а мы – сами по собе! – кричал он, подняв руки и сжав кулаки.

Казачья вольница, собравшаяся вокруг, как-то непонятно загудела и заволновалась. Многие недовольно замахали руками. Кто-то громко крикнул:

– Не любо! Не по правде баешь, атаман!

Берсень сошел с бочки и недовольно сплюнул. Вместо него на бочку поднялся молодой, чубатый, черноусый.

– Вот шо, браты, мыслю! Треба нам свернуть наши таборы, да тикать в Коломенское, аль бо подале – в Тулу, а и в Калугу. Мы вон поболе году тута трёмси! Пушай энти, шо с Пожарскими, да с Хованским сами с литвою повоюют. А тамо-т позрим!

– Сопли-то утри, Первушка! А за сим на бочку лезь. Мал ишо учити нас! – кричали ему из толпы.

Первушку Шершня стащили с бочки и заткнули ему рот. Круг продолжал шуметь и спорить.

– Богаты пришли из Ярославля и одни могут отбиться от гетмана! – кричал кто-то.

– Шо, у штани наложили, сучьи дети! Думаете, отсидитесь тут, ежли етман Пожарского осилит? – отвечали тому.

Среди казаков, одетых просто, или вообще полуодетых, платьем своим и добрыми доспехами выделялась небольшая группа людей, которые стояли недалеко от бочки, но пока не высказывались и не призывали ни к чему. Один из них в добром кафтане с небольшой ухоженной бородой и усами с нитями серебра был князь Дмитрий Трубецкой. Он молча слушал прения, синие глаза его были полны тревоги. Рядом с ним стоял воевода-атаман Андрей Просовецкий, нервно крутивший длинный ус. Чуть поодаль от них расположились Беззубцев и Юрлов в окружении путивльских служилых робят.

Когда споры зашли в тупик, и многие стали хвататься за рукояти сабель и кистеней, на бочку поднялся Юрий Беззубцев.

– Вы, казаки, хоть криком кричите, а князья Пожарские и Хованский с немалыми силами к Москве пришли. Итти от Москвы – нам всё равно, что «иудами» прослыти. Посему и не поидем ни в Коломенское, ни к Туле, ни ишо куда Бог весть. Не хотите с войском Пожарского совкупляти ся, не поидем. Но драки нам с литвою и ляхами не миновати. Зде уже не отвернём ся. Как поидут князья Пожарские и Хованский супротив литвы, и нам бы готовым на дело быти! – изрёк Беззубцев.

– Любо! Любо! – кричали казаки.

Трубецкой и Просовецкий молча склонили головы.

Вечером на военном совете Беззубцев уговорил Трубецкого приготовить к переправе через реку в Замоскворечье отряд числом в тысячу казаков. Они должны были построить там два бревенчатых острожка. Этот отряд хорошо вооружили пищалями и мушкетами запасом пороха и свинца. С казаками на правобережье Москвы-реки готовилось к переправе для постройки укреплений около полусотни плотников.

* * *

И вот рано утром – на день мученика Андрея Стратилата Таврийского – святого страдальца за Христа и Его Церковь, одного из самых известных и почитаемых Небесных покровителей христолюбивого воинства[103], гетман Ходкевич с войском ночью переправился на правый берег Москвы-реки и встал со всею силою у Новодевичьего монастыря. Он явно намеревался нанести нежданный удар в левое плечо русского ополчения, стоявшего у Арбатских ворот…

На утреннем августовском небосводе ярко сияло солнце. Однако лёгкий прохладный ветерок рассеивал последнее летнее тепло. Редкие деревья близ Арбатских ворот слегка осыпало лёгким золотом увядания. В Кремле звонили колокола. Отслужили утреннюю службу, начиналась ранняя литургия.

– В Кремле-то к обедне зовут! – всматриваясь из-под длани в кольчужной рукавице на юго-восток со стороны Арбатских ворот, произнёс Козьма Минин.

Это был широкоплечий, крепкий человек с большими русыми усами и густой бородой. На голове его красовался тяжёлый шишак с кольчужной бармицей, закрывавшей шею и плечи. Поверх кольчуги на нём был одет короткополый кафтан…

– Звонят-то, как через силу. Кого ж к обедне-то звать, коль там все с голоду помирают?! – отвечал ему столь же маститый муж с более тёмной бородой и усами, слегка тронутыми сединой.

Этот был одет в тяжёлый дощатый доспех[104], а голову его венчал сфероконический (русский) шелом, отражавший солнечные блики, и отмеченный изображением Архистратига Михаила. Верхняя часть лица этого воеводы была закрыта железной личиной (лёгким забралом) с прорезями для глаз. Поверх доспеха на нём красовалась епанча с собольей опушкой. На поясе, вздетом поверх доспеха, крепились два пистоля немецкой работы с резными деревянными рукоятями и тяжёлый меч.

– Верно баешь, князь Димитрий, загнали ляхи да литва сами ся в западню. Да чаю и сами ж тому не ради, – согласился Минин.

– Вот что, воеводы – содруги моя! Сторожа недобрую весть донесла! Что-то на полдень от нас у Новодевичьей обители литовская рать обрелася. Разумею, ныне после обедни поидет Ходкевич по нас приступом. Потягнет гетман выбити нас с Арбатских ворот и с Чертолья, – произнёс породистый ликом, пожилой чернобородый воевода, подъехавший к ним на вороном жеребце.

Это был князь Хованский, – Надоти острожек наш крепити и пушки ставити, – добавил он.

– Час сей, княже, накажу плотникам и стрельцам, – произнёс, склонив голову, Минин и отъехал выполнять наказ Хованского.

Гетман действительно хотел «силою большею войти в город в Арбатские и в Черторские ворота», но встретил на своем пути бревенчатый гуляй-город князя Пожарского…

К началу сражения русские войска успели занять надёжную оборону. Силы ополчения опирались на укрепления Белого города и располагались по валу, который господствовал над местностью. Левым плечом ополчения ведал князь Василий Туренин. Этот отряд укрепился на берегу Москвы-реки у Чертольских ворот и Алексеевской башни. На правом плече ополчения стоял отряд в 400 копий под рукой воевод Михаила Дмитриева и Фёдора Левашова, который располагался у Петровских ворот. У Тверских ворот расположился отряд князя Лопаты-Пожарского числом 700 воинов. Основные силы ополчения, под началом князя Дмитрия Пожарского, Козьмы Минина и князя Ивана Андреевича Хованского, были расположены у Арбатских ворот. Пожарский укрепился в гуляй-городе, где разместил стрельцов.

Князь Трубецкой с казаками, числом до 2 тысяч сабель защищал Замоскворечье, располагаясь на Воронцовом поле и у Яузских ворот. На Большой Ордынке и рядом с Замоскворецким мостом казаки, дети боярские и плотники Трубецкого построили два укрепленных острожка – возле храма св. Климента (папы Римского) и возле храма св. Георгия в Яндове. В Замоскворечье к Трубецкому из состава войск Второго ополчения князь Пожарский отправил в помощь несколько конных дворянских сотен.

Пожарский и Хованский вовремя догадались, что Ходкевич пойдёт на приступ от Новодевичьего монастыря и успели расположить основные силы ополчения непосредственно на пути польско-литовских войск. Начало схватки завязали конные сотни. Бой шёл с первого по седьмой час дня. За первым напуском ляхов, литвы и запорожцев, отбитым ополченцами, последовал второй, затем третий, следом четвёртый. Великороссы упорно оборонялись. Литва, ляхи и малороссы, откатываясь от укреплений гуляй-города, вновь собирали свои силы в кулак и бросались в схватку. Пули, дроб, ядра, стрелы со смертным воем и свистом рассекали аэру. Ополченцы палили из пушек, пищалей, мушкетов, били из луков. Но когда враг пробивался вплотную к линии обороны, вырывались из укреплений и вступали в рукопашную; кололи, секли, рубили, гвоздили конницу врага. Сами гибли, но стояли насмерть. Кровь потоками лилась с обеих сторон. Люди и кони уже изнемогали от многочасовой схватки. Тогда гетман в поддержку кавалерии ввел в бой свою пехоту. Левое плечо ополчения дрогнуло.

«Етману же наступающу всеми людьми, князю же Дмитрию и всем воеводам, кои с ним пришли с ратными людьми, не могущу противу етмана стояти конными людьми и повеле всей рати сойти с коней», – писал летописец о том дне. Войска Ходкевича пошли на русские «станы приступом». В разгар боя за укреплённый русский острог, литовцы и поляки, засевшие в Кремле, предприняли попытку сделать вылазку со стороны Чертольских ворот, Алексеевской башни и Водяных ворот (Тайницкой башни). Солдаты и гусары Струся вышли из Троицких ворот Кремля, чтобы отрезать часть сил Пожарского, и, прижав их к реке, уничтожить. Но все попытки ляхов и литвы нанести удар из центра столицы оказались тщетны. Со стен Кремля по русским палили пушки. Дроб и ядра градом осыпали ряды ополчения. Сотни ополченцев легли тогда под тем огнём. Но русские стрельцы и пушкари наряда дружно ответили противнику. Их залп остановил вылазку. Как вспоминал литовский воевода Будило, «в то время несчастные осаждённые понесли такой урон, как никогда».

В ходе того кровавого боя князь Трубецкой продолжал внимательно следить за событиями, но не вмешиваться в дело. Однако, ближе к вечеру пять сотен конницы, которые были приданы к войскам Трубецкого князем Пожарским, и четыре казачьих атамана со своими отрядами из Замоскворечья самовольно переправились через Москву-реку и присоединились к войскам Пожарского в Белом городе. Этот отряд – около тысячи сабель – ударил в правое плечо польско-литовского войска и сломил его натиск на укрепления Второго ополчения. Ходкевич отступил, понеся большие потери. Как засвидетельствовано в «Новом летописце», вечером в войсках Ходкевича на поле боя было подобрано более тысячи побитых солдат и шляхтичей.

* * *

Гетман Ходкевич отошёл на исходные позиции на Поклонную гору. Но в ночь на 23 августа отряд числом в 600 запорожских казаков и гайдуков из хоругви пана Невяровского прорвался в Кремль через Замоскворечье. Переветник (предатель) – некто Григорий Орлов, тайно, мимо казачьих сторожевых постов, провёл запорожцев и гайдуков к берегу реки. Те переправились и скоро оказались в Кремле. Правда, этот прорыв только ухудшил положение осаждённых, страдающих от голода. Той же ночью войска Ходкевича захватили Георгиевский острожек в Яндове и «опановали» острожек и храм. Утром 23 августа гетман занял Донской монастырь и начал подготовку к решающему сражению.

* * *

Но и князья Пожарский с Хованским изменили расположение своих войск. Основные силы были сдвинуты на юг, к берегу Москвы-реки. Ставка Пожарского располагалась около церкви Ильи Обыденного на Остоженке. Сюда передвинулся и отряд князя Лопаты-Пожарского.

Главным местом грядущей схватки стало Замоскворечье. Здесь князь Пожарский сосредоточил значительную часть своих войск. Передней линией обороны были валы Скородома с остатками бревенчатых укреплений. На валах было расположено ярославское ополчение, стрельцы и две пушки. За валами на Большой Ордынке у церкви св. Климента располагался хорошо укрепленный Климентьевский острог. Георгиевский острог оставался в руках Ходкевича. Местность была очень неудобна для действий кавалерии. К многочисленным ямам от разрушенных построек люди Пожарского добавили искусственно вырытые. Конные сотни Второго ополчения и часть сотен князя Трубецкого выдвинулись вперед за валы Земляного города. Основные силы Трубецкого должны были защищать Климентьевский острог, где имелось несколько пушек…

23 августа Ходкевич решил нанести решающий удар со своего левого плеча. Силы на левом плече возглавил сам гетман. В центре наступала венгерская пехота, полк Невяровского и казаки Зборовского. На правом плече с мушкетами и пистолями встали 4 тысячи запорожских казаков под командой атамана Ширяя. Следом войска гетмана пошли в соступ «жестоким обычаем, надеясь на множество людей». В центре левого плеча шли стрелки и мушкетеры, с флангов рысила конница в передних рядах которой были латные гусары с пиками наперевес.

Первый напуск гетманского войска встретили стрельцы и дворянская конница. Когда польско-литовские отряды подступили на ружейный выстрел, три передних ряды наступавших дружно выпалили по русским ополченцам. Те ответили залпом из пищалей и ружей. Но тут передние ряды гетманского войска присели на одно колено и по русским дали залп задние ряды противника. Русское ополчение отвечало уже не столь дружно. Перестрелка ещё продолжалась, когда в бой вступила конница. Польские гусары и латники ударили пиками, но напоролись на стойкое сопротивление русской пехоты с копьями и бердышами. Следом польскую латную конницу осыпали сотни стрел, пущенных лучниками дворянского конного ополчения. Меткие стрелы разили офицеров в шеи, в руки, в ноги, незащищённые латами и доспехами, порой, пробивая и доспехи, ранили десятки латных воинов противника. Незащищённые доспехами конные «пахолики» (оруженосцы и слуги) сотнями гибли под русскими стрелами. Первый напуск гетманского войска был отбит через полтора часа. Противник откатился. На помощь ему подошло около тысячи запорожцев. Следом, ещё через полчаса польско-литовское воинство вновь вступило в бой с русским ополчением.

Конные сотни ополчения и стрельцы ещё в течение трёх часов сдерживали натиск польско-литовского войска и запорожцев. Наконец, дворяне арзамасских сотен не выдержали и подались назад. Вслед им отступили смоленские сотни. Отступление дворянской конницы было беспорядочным. Дворяне спешили вплавь перебраться на левый берег Москвы-реки. Князь Пожарский ринулся к отступавшим и попытался остановить бегство. Это не удалось, и вскоре вся конница ушла на левобережье. Одновременно чело и правое плечо гетманской армии оттеснило казаков князя Трубецкого.

Все поле перед Земляным городом осталось за гетманом. Следом поляки повели приступ полуразрушенного Земляного города. Гетманская пехота и запорожцы выбили русских ополченцев с валов. Русские отступали, а венгерская пехота и казаки Зборовского, на их плечах ворвались в Климентьевский острог. В этот час ляхи и литва сделали вылазку из Кремля и вступили в бой, помогая захватить острог. Ходкевич лично возглавил войска, шедшие на приступ, и сам сражался в гуще боя. Свидетели вспоминали, что гетман «скакал по полку всюду, аки лев, рыкая на своих, повелевая крепце напрязати оружие свое». Защитники Климентьевского острога, бились, как могли, но были посечены все до единого. До Кремля гетману оставалось менее двух вёрст. Казалось, для поляков и литвы наступил долгожданный час снятия осады Кремля и Китай-города, час торжества оружия Речи Посполитой, позора и гибели России! …

Положение спас Козьма Минин… Как только стемнело он собрал все окружавшие его отряды в кулак и повёл их в отчаянный ночной соступ с врагом. Враг не ожидал столь дружного отпора и попятился. Большинство воинов, пошедших за Мининым погибло. Козьма был ранен, но пример смельчаков воодушевил русскую пехоту и спешившуюся конницу. В той ночной рукопашной сече русские ополченцы отбросили поляков к Климентьевскому острогу и к валам земляного города.

Солдаты гетмана Ходкевича, пришедшие в себя после стремительного приступа русских, укрепились в остроге. Они перевезли туда возы с продовольствием для «кремлёвских сидельцев», запаслись порохом и снарядами, водрузили хоругвь на храме святого папы Римского Климента. Но, видимо, святой и праведный папа Климент, взиравший с небес на грешную землю и потоки крови, проливаемые христианами латинского (римского) и православного исповедания, не испросил у Господа Христа заступничества для христиан римского закона…

* * *

Узнав ночью, что творится у храма святого римского епископа, Авраамий Палицын воспалился всей душой и молвил:

– Эх, казаки, казаки! Побоялися за Христа постояти! Сам поиду к ним…

Рано утром 24 августа Трубецкой и Беззубцев пытались удержать Авраамия в стане, но тот даже не послушал их. С рассвета и часа не прошло, как Троицкий келарь пришёл к казакам со стороны Москвы-реки с посохом в руках, одетый в старый обветшавший подрясник с распущенными власами, растрёпанной брадой и горящими от вдохновения очами «яко древний пещерный мних-анахорет». Приблизившись к казакам, встретившим его на расстоянии пушечного выстрела от Климентовского острога, он вдруг громко запел малоизвестный тропарь. Голос его зычно, чудно и дивно зазвучал среди канонады и выстрелов:

– «Земнамго самна сламву остамвив, Небемсное Цамрство наслемдовал есим, кромвными камплями, ямко пречумдным каммением, нетлемнныя венцым украсимл есим и ко Христум привемл есим собомр страстотемрпец. С лимки амнгельскими в невечемрнем свемте незаходиммаго Сомлнца Христам обремл есим, свямте Андреме Стратиламте, Егомже молим с пострадамвшими с тобомю примсно, да спасемт думши намша».

Казаки слегка опешили, когда старец, поющий молитву, подошёл вплотную к ним…

– Что ж вы, детушки! Ляхов и литву испугались, а Господа не побоялися?! – зычно вопросил он.

– Давят ляхи! Многих братов наших посекли и постреляли до смерти! Кровию умылися! Отче, моли Господа Христа о нас грешных! – недружно отвечали ему казаки.

Тут вслед за Авраамием к казачьим укреплениям и возам прискакали Беззубцев и Юрлов.

– Что, братья-казаки, Москву-матушку – Дом Пресвятой Богородицы защитить от супостата дело-то тяжкое! Потруднее будет, чем отобрать у беззаконного царя Шуйского!? – дерзко и гневно вопросил Беззубцев, то ли зло улыбаясь, то ли, скаля зубы.

– Коли ты, воевода, сам нас поведёшь, не побоимся, отобьём острог у литвы и ляхов! – кричали ему в ответ одни.

– Жизни-то свои покладём! А кто жив останется, тому с голоду помирать!? – отвечали ему другие.

– Детушки! Не пожалею казны Святой Троицы! Всех вас жалованьем наделю, одену всех и корма пришлю! А кто в сече сей смерть приимет, их женам и чадам жалование выплачу! Христом-Богом молю вы! Не дайте в руце латинянам Дом Пресвятой Богородицы! – возопил Авраамий, целуя Крест!

Жизни свои положим, отче! Не отдадим Москву латинянам! Веди Воевода! – многогласно отвечали старцу и Беззубцеву казаки.

– Звоните в колоколы и била, созывайте люд воинский! Все, кого Господь сподобит меч держати, дерзайте на ворога! Благословляю вы! – отвечал старец, осеняя казаков Крестом.

Через четверть часа в храмах близ Москвы-реки ударили в колокола. Весь воинский люд ополчения и казаки, отступившие, потерявшиеся во время сражения, устремились к Замоскворечью.

– Ратуй, православный люд! – загремел призыв вдоль речных берегов.

Воспользовавшись передышкой, и подготовкой казаков к приступу Пожарский и Минин собирали и перестраивали войска, готовясь нанести новый удар гетманскому войску. Не прошло и часа, как Беззубцев с обнажённой саблей в деснице, верхом в седле, повёл казаков на приступ Климетовского острога. Рядом с ним неотлучно верхом был Юрлов, крутя правой дланью, сверкающий на солнце клинок и держа в левой пищаль-ручницу. Казаки дружно ринулись за ними. Вслед за казаками к острогу двинулся и Авраамий, певший молитвы и тропарь. С острога раздались ружейные и орудийные залпы. Град пуль и дроба окатил казаков. Кто был убит, а кто ранен. Казаки не отступили, не побежали вспять. Даже раненые шли на приступ. Озверев от крови и ран, они ворвались в укрепления острога и завязали смертельную, страшную сечу с врагом…

Вспоминая о той кровавой сече уже позднее Авраамий писал, что «казаки убо которые от Климента святаго из острожка выбегли, и озревшися на острог святаго Климента, видеша на церкви литовские знамена зело… прослезившеся к Богу, – мало бе их числом, – и тако возврашщеся и устремишася единодушно ко острогу приступили. И вземше его, литовских людей всех острию меча предаша и запасы их поимаша. Прочие же литовские люди устрашишася зело и вспять возвратишася: овии во град Москву, инии же к гетману своему; казаки же гоняще и побивающе их…».

В той жестокой схватке Беззубцев сумел ворваться в острог и срубил двоих польских солдат, но получил рану от пули в бедро правой ноги. Истекая кровью, он чуть не выпал из седла. Но Юрлов сумел вовремя привязать раненого друга к шее коня арканом, ухватил узду и вывел Беззубцева из боя. Никто не знал в те часы, что с возвращением Климентовского острога в полдень 24 августа свершилось главное – кульминация сражения за столицу России пройдена. После той сечи наступила продолжительная тишина, войска бездействовали, пушки и ружья не палили, не слыхать было лязга сабель и ударов секир, не стучали подковы. Тишину нарушали лишь стоны раненых да ржание коней.

* * *

В те часы затишья русская «пехота легоша по ямам и по кропивам на пути, чтоб не пропустить етмана в город». Ополченцы и казаки рыли окопы, вбивали в землю колья, сцепляли возы и телеги, чтоб не прошла вражеская конница. Люди чистили оружие, точили сабли и секиры. Всё это делалось добровольно, без принуждения. Князь Дмитрий Пожарский и Козьма Минин, несмотря на серьёзные потери, на временную растерянность, беспорядки и отступление, смогли собрать в кулак и урядить свои войска. Вслед за этим у русских началась крупная перегруппировка войск, которую заметили и в лагере Ходкевича.

Гетман же, потерявший свои лучшие стрелковые роты в сражении у Климентовского острога, также старался перестроить свои войска и снова начать наступление. Но теперь, его армия ощущала явную нехватку пехоты, которая была необходима для действий внутри Земляного города.

Ближе к вечеру Минин с эскадроном ротмистра Павла Хмелевского и тремя дворянскими сотнями переправился через Москву-реку и выступил в сторону Крымского двора. Теперь Второе Ополчение выступило против армии гетмана с целью отбросить её от Москвы. Литовская рота, стоявшая у Крымского двора, увидев противника, побежала к стану гетмана. Одновременно русская пехота и спешившиеся конники перешли в наступление на стан гетмана Ходкевича с других сторон; «из ям и из кропив поидоша натиском к таборам». Русские «всею силою налегли на табор гетмана».

Наступление велось широким фронтом на укреплённый польско-литовский лагерь и валы Земляного города. Теперь уже оборонялись гетманские войска. Казаки и ополченцы сломили сопротивление противника и проломали укрепления гетманского стана, составленное из возов, телег и частокола.

«Приуспевшим же всем казаком к обозу у великомученицы Христовы Екатерины[105], и бысть бой велик зело и преужасен; сурово и жестоко нападоша казаки на войско литовское: ови убо боси, инии же нази, токмо оружие имущие в руках своих и побивающие их немилостивно. И обоз у литовских людей розорвали», – писал русский летописец.

Гетманские войска поспешно оставляли укреплённый стан. Дело завершила атака русской конницы. Казакам и ополченцам достались обоз, пленные, шатры, знамёна. Воеводам пришлось сдерживать своих людей, которые рвались выйти за валы Скородома, чтобы преследовать врага.

25 августа 1612 года войска гетмана выступили в направлении Можайска и далее к границе[106]. За три дня гетман потерял более двух тысяч убитыми, раненными, пленными и весь обоз – это был один из самых кровавых разгромов в истории старопольского войска.

Поражение гетмана Ходкевича на подступах к Москве предопределило падение польско-литовского гарнизона Кремля. Эта битва стала поворотным событием Смутного времени. Польский хронист первой половины XVII века Кобержицкий писал о том: «Поляки понесли такую значительную потерю, что её ничем уже нельзя было вознаградить. Колесо фортуны повернулось – надежда завладеть целым Московским государством рушилась невозвратно».

* * *

Зная, что осажденные поляки терпят великий голод, Пожарский в конце сентября направил им письмо, в котором предлагал врагам сдаться, но получил высокомерный отказ: «В делах рыцарских вы хуже всех классов народа других государств и монархий. Мужеством вы подобны ослу или байбаку, который, не имея никакой защиты, принужден держаться норы… если вы не будете просить у его величества короля и у его сына царя помилования, то под ваши сабли, которые вы острите на нас, будут подставлены ваши шеи… лучше ты, Пожарский, отпусти, к сохам своих людей. Пусть хлоп по-прежнему возделывает землю, поп пусть знает церковь, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей… Если ты, Пожарский, кроме находящихся при тебе своевольников и шишей, присоединишь к себе еще вдвое больше бунтовщиков таких, как ты, то и тогда, при Божией к нам милости, не получишь пользы». Тем не менее, они выслали из города мирных русских (женщин, стариков, детей), чтобы сохранить продовольствие. Были освобождены и выведены из Кремля инокиня Марфа (Романова)[107] с юным сыном – Михаилом Федоровичем. Мать и сын направили свои стопы в свою Костромскую вотчину – в село Домнино.

Голод принял к концу октября страшные формы. Покончив с собаками и кошками, завоевателям Москвы пришлось ставить силки на мышей и крыс. Поляки спускали со стен корзинки с ценностями из царской казны, обменивая их на хлеб. Еще хуже стало, когда 6 октября выпал снег, покрывший траву и корни. В Кремле в пищу шли пергаменные книги и конская упряжь – их ели вместе с травой, собранной до снега.

Снег, выпавший в начале октября, быстро растаял. Пришли первые морозы. Подул сухой и студёный восточный ветерок. Влажную землю высушило, лужи покрылись льдом. Лёд прихватил и укрыл воды Москвы-реки, Яузы и Неглинки. Нет-нет, но среди осенних небес то и дело выглядывало яркое солнце. Золотые лучи его скользили по золотым главам храмов Кремля и Китай-города, по темнеющим пепелищам Белого города и Скородома, по обгорелым и поблекшим стенам их каменных храмов и башен. Щурясь от яркого света, ополченцы рассматривали уцелевшие от прошлогоднего сражения и пожара храмы и стрельницы сердца российской столицы, захваченной врагом. Со стороны Кремля порой доносился унылый колокольный звон.

22 октября в Китай-городе все-таки начались переговоры вождей ополчения с воеводами польско-литовского гарнизона об условиях сдачи. Во время переговоров казаки без приказа устремились на приступ Китай-города, который поляки сдали почти без сопротивления, отступив в Кремль.

Наконец, 26 октября были согласованы условия капитуляции. Кремлёвский гарнизон сдался на милость победителя. Всем сдавшимся гарантировалась жизнь. В ночь с 27 на 28 октября 1612 года Москва была окончательно освобождена от чужеземных захватчиков. Авраамий Палицын свидетельствовал, что после вступления в Кремль воины Второго ополчения и казаки Трубецкого к ужасу своему «обретошя много чанов и наполов плоти человеческиа солены и под стропами много трупу человеческого»[108]. Среди осаждённых в Кремле процветал каннибализм. И каннибалы, несомненно, в первую очередь убивали для съедения пленных или мирных москвичей. Да, захватчикам Кремля было обещано «в здравии оставить и в уважении иметь». Однако, после сдачи не удалось избежать резни: «Казаки ж весь ево (противника) полк побиша, немногие осташа»[109].

Называя противников Второго ополчения «поляками» и «литовцами», нельзя забывать, что воины Речи Посполитой, участвовавшие в той войне, по этнической принадлежности были не только поляки и литовцы, но также: белорусы, малороссы, западноевропейские наемники, а в малом количестве – и великороссы. В религиозном отношении среди них, видимо, преобладали католики, но немало было и православных, а также присутствовали протестанты. Войска, входившие в состав Московского гарнизона в период 1611–1612 годов, в значительной степени были белорусско-литовского происхождения, где православных было довольно много. Второе русское ополчение также было многонациональным и поли-религиозным: кроме преобладавших по численности православных великороссов, здесь было и несколько сотен мусульман – татар и башкиров, «служилая литва» и «служилые иноземцы» (среди которых некоторое количество католиков и протестантов). Но картины жуткого каннибализма вызвали негодование казаков Второго Ополчения. Потому, скорее всего, они выместили свой гнев за столь длительную осаду Китай-города и Кремля, за людоедство, за издевательство над представителями враждебного лагеря.

В ближайшее после освобождения столицы воскресенье, 1 ноября 1612 года, это событие было отпраздновано торжественным молебном в кремлёвском Успенском соборе, завершившимся крестным ходом с иконой Богоматери Владимирской. Однако, главным знаменем Второго Ополчения была икона Казанской Божией Матери. Потому праздник победы и освобождения Москвы, укрепившийся в памяти православного народа и Русской Православной Церкви, в дальнейшем получил своё воплощение в праздновании иконы Казанской Божией Матери, приуроченном к 22 октября (по Юлианскому календарю). Потому день празднования иконы Казанской Богоматери стал по сути первым Днём Победы.

* * *

Патриарх Игнатий, бежавший из Москвы, поселился в Троицком монастыре в Вильно, находившемся тогда во власти униатов. Существует непроверенная версия, что униатский архимандрит Иосиф Вельямин Рутский убеждал Игнатия принять унию. Игнатий якобы написал письмо Римскому папе, в котором выразил готовность повиноваться понтифику, но это было решено сохранять в тайне. 6 ноября 1612 года Сигизмунд III с сыном Владиславом вступил в пределы России во главе значительного войска. Вместе с ним был и патриарх Игнатий и многие русские бояре. Они думали, что в Москве находится польский гарнизон. Целью Сигизмунда было венчание Владислава на царство в Москве. Но, узнав о сдаче польско-литовского войска, Сигизмунд III отказался от своей затеи и возвратился в Речь Посполитую. Вместе с ним возвратился туда и патриарх Игнатий[110].

Той же осенью 1612 года малороссийские казаки разгромили большой татарский отряд в битве под Белой Церковью, освободив из плена 5 тысяч человек.

* * *

31 мая 1913 года было тепло, почти по-летнему. Это было тем более, кстати, что по традиции в этот день в Шереметевском Кускове устраивался праздник для выпускниц Московского дворянского института имени Екатерины II. Граф С.Д. Шереметев сыграл активную роль в его открытии в 1907 году и до сих пор был членом его правления. Традиции благотворительности в роду Шереметевых имели давние и сильные корни. Это касалось и образования.

Еще в мае 1909 года газета «Московские ведомости» напечатала репортаж под названием «Поездка воспитанниц Дворянского института в село Остафьево». В репортаже значилось: «Воспитанницы обозревали исторический остафьевский дом с его достопримечательностями… После обзора дома воспитанницам был предложен обед в круглой мраморной зале». И вот теперь гостей ждали в Кускове.

К вечеру девушек отвезли в Москву. Граф же решил остаться в усадьбе. На 13 июня был назначен праздник, посвященный 50-летию его государственной деятельности, предполагался съезд гостей. Сегодня же здесь были лишь близкие друзья, в их числе – старая знакомая графа. Неторопливо шли они вдоль центральной аллеи парка, где уже зацветали высаженные в грунт из теплиц цветы, а служители выносили и расставляли кадки с лимонными, померанцевыми, лавровыми деревьями. Неторопливый разговор двух, немолодых уже людей начался с того, что волновало обоих: дети, внуки, их будущее… Незаметно подошли к тому, что всегда составляло существенную часть жизни графа: его работу. Говорили об изданиях его книг, и, конечно, о проблемах Смутного времени.

– Скажите, Сергей Дмитриевич, это, столь детально изученное Вами время вынесло на поверхность «людского моря» много ярких личностей. Если не брать во внимание явных разбойников и авантюристов, то кто, по Вашему мнению, заслуживает, если не уважения, то, хотя бы, внимания? – спросила дама.

– Разумеется, в числе первых следовало бы назвать Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого. Эти двое были среди руководителей Первого Ополчения, оба имели боярский чин, но, надо сказать, боярство их было «липовым»: ведь в бояре их произвел «тушинский вор», – отвечал граф.

– Давно хотела спросить у Вас, Сергей Дмитриевич, можно ли считать действия Первого ополчения продуманными, нацеленными ни конкретный результат?

– С Первым Ополчением, а ещё его называли «ополчением Ляпунова» дело обстояло не так просто. Оно не имело сил для штурма Китай-города и Кремля, имевших мощные каменные укрепления. Не было и достаточного числа осадных орудий, способных разрушить стены. Да и моральный дух войска был слишком низок, чтобы идти на приступ и нести большие потери. Поэтому русские воеводы решили взять поляков измором. К тому же у них хватало и «внутренних» проблем.

– Каких же? – спросила собеседница.

– Среди руководства ополчения практически не оказалось знати. Прокопий Ляпунов был всего-навсего думным дворянином, но, в отличие от Трубецкого и Заруцкого, он получил это звание законным путем. И, кстати, по уму и энергии Ляпунов превосходил обоих. После долгих споров было принято «соломоново решение»: сделать главными воеводами всех троих, – пояснил Шереметев.

– Как же такое возможно? Ведь подобная ситуация всегда была опасна для армии?

– И тем не менее… В апреле 1611 года ополчение было приведено к присяге; здесь возник постоянно действующий Земский собор, которым было выбрано «правительство», и возглавили его трое, известных Вам, воевод…

– А реальные «деяния» за этим правительством значились? Или оно было «бутафорским»? – поинтересовалась дама.

– Да нет, скорее, бездействовали московские приказы… Но не это было главным… Дело в том, что ни Земский собор, ни правительство не могли предложить достойного кандидата на московский престол, – отвечал Сергей Дмитриевич.

– А главные воеводы?

– Ну, что сказать… Трубецкой стремился «в цари», но, чтобы занять это место нужно было нечто большее, чем «тушинское боярство». Что же касается Заруцкого, то хотя он и рвался к трону, но выбрал для этого совсем особый путь. Он часто навещал в Коломне Марину Мнишек, свою же законную супругу отправил в монастырь.

– На что же он надеялся? – с интересом спросила собеседница.

– Заруцкий прекрасно понимал, что агитация за самого себя или за Марину вызовет возмущение ополчения. Поэтому он через подставных лиц начал агитацию за «воренка» Ивана, сына Марины и «тушинского вора», – отвечал граф.

– Неужели кто-то всерьез рассматривал подобную кандидатуру?

– Представьте себе – «да»… И настолько серьезно, что патриарх Гермоген написал несколько грамот, в которых предостерегал от выбора на царство «проклятого Маринкина паньина сына». Он же призывал «свергнуть воренка», если казаки выберут его на царство «своим произволом», – рассказывал Сергей Дмитриевич.

– А другие кандидатуры на престол? Ведь известно, что был и «шведский вариант», – спросила собеседница.

– Идея возвести на престол шведского королевича принадлежала Ляпунову. И вызвала она яростное сопротивление казаков. Им нужен был «свой» царь – тот же «воренок» с регентом Заруцким, – пояснил граф.

– Да, казаки были массой почти неуправляемой, – согласилась дама.

– Известно, что казаки из ополчения грабили села и даже небольшие города в Подмосковье. И иной раз их жестокость превышала «литовскую». А Ляпунов пытался наладить какое-то подобие дисциплины в ополчении, и это еще больше настраивало казаков против него. Сам же он, поняв тщету своих попыток, решил покинуть ополчение и уехать в Рязань. По приказу Заруцкого казаки нагнали его у Симонова монастыря и уговорили остаться.

– Зачем же он сделал это? Ведь отсутствие в лагере Ляпунова в какой-то степени играло ему на руку? – спросила собеседница.

– Да он просто-напросто боялся, что в Рязани Ляпунов начнет собирать новое ополчение, состав которого будет, по преимуществу, дворянским, – разъяснил Сергей Дмитриевич.

– Но ведь такая ситуация «играла на руку» полякам и литовцам! – подметила собеседница.

– Разумеется, «староста московский» Гонсевский понимал, что ополчение держится на Ляпунове, а казаков с Трубецким и Заруцким он не боялся. И тогда была задумана провокация.

– Ох, ужасное слово из нашего времени… Вся теперешняя политика построена на провокациях! – с возмущением произнесла собеседница.

– Что делать, сударыня… Политика – это область, в которой с чистыми руками делать нечего. Здесь надо обладать силой характера и благородством покойного государя. Но вернемся к провокации… Была изготовлена подложная грамота от имени Ляпунова. В ней говорилось: «Где поймают казака – бить и топить, а когда Бог даст, государство Московское успокоится, то мы весь этот злой народ истребим», – рассказывал граф.

– Что же было потом?

– 22 июня 1611 года казаки собрали круг, зачитали грамоту и потребовали на круг главных воевод. Ляпунов, пришедший только на второй зов, после обещания, что войско не причинит ему вреда, отказался признать авторство документа и был зарублен.

– А как вели себя остальные двое?

– Ни Трубецкой, ни Заруцкий не пытались не только защитить Ляпунова, но даже соблюсти приличия после его смерти. Три дня изрубленное тело Ляпунова валялось в бурьяне. Затем его прах отвезли в ближайшую церковь на Воронцовом поле. Оттуда – в Троице-Сергиев монастырь, где он был захоронен безо всяких почестей.

– Но ведь события эти говорят о том, что главные воеводы потеряли контроль над ополчением, и оно из рати, вставшей на защиту Отечества, превратилось в шайку разбойников.

– Совершенно верно! И не раз еще при попустительстве Заруцкого и Трубецкого казаки пускали в ход сабли, после этого началось массовое бегство дворян из ополчения.

– Чем же закончилось Первое ополчение?

– Не буду утомлять Вас подробностями боевых действий. Скажу лишь, что в сентябре была сделана попытка взять Москву до прихода туда гетмана Ходкевича. 15 сентября осаждающие начали бомбардировку Китай-города, что вызвало в городе сильные пожары. Очень скоро пожар стал угрожать и Кремлю. Бояре, запертые там, направили королю Сигизмунду посольство, сопроводив его грамотой, где именовали себя подданными короля. И ситуация сложилась странная: Гонсевский не мог удерживать Москву, Трубецкой и Заруцкий не могли ее взять, а король не мог прийти на помощь Гонсевскому…

– Но ведь очень скоро начинает складываться Второе Ополчение?

– Да, и из Нижнего Новгорода по всем городам России расходятся грамоты, содержание которых фактически было манифестом Второго ополчения. В нем говорилось о том, что Минин и Пожарский хотят избавить страну от поляков и навести в стране порядок – «никакого дурна никому делать не дадим».

– Но ведь в манифесте ничего не говорилось о действиях Трубецкого и Заруцкого…

– Да, названы они не были… Но ни у кого не оставалось сомнения, что имеются ввиду именно они, и вожди «нового» ополчения продемонстрировали свое отношение к «старому». Это различие подчеркивал еще Сергей Михайлович Соловьев, который писал про Второе ополчение «движение чисто земское, направленное столько же, если еще не больше, против казаков, сколько против польских и литовских людей».

– А как относились к ним в Москве? Ведь, как никак ополчение, возглавляемое ими, делало попытку ее освобождения…

– А вот как… В январе 1612 года московские бояре рассылают по городам грамоты. В них-то и обличались Трубецкой и Заруцкий: «Теперь князь Дмитрий Трубецкой да Иван Заруцкий стоят под Москвою на христианское кровопролитие и всем городам на конечное разоренье: ездят от них из табора по городам беспрестанно казаки, грабят, разбивают и невинную кровь христианскую проливают…»

– Конечно, ведь боярам, засевшим в Кремле вместе с поляками, важно было убедить москвичей в том, что государство усмирить может только король Сигизмунд!

– Браво, сударыня, Вы прилежная и способная ученица!

– Сергей Дмитриевич, я ведь донимаю Вас своими расспросами уже без малого два десятка лет! Но каждый раз – что-то новое… Как же много в истории нашей еще ненаписанных страниц, а события так провиденциально связаны с судьбами людей! Как будто рок их ведет…

– Ну что ж, продолжим… Руководители Второго ополчения понимали, что идти прямо к Москве, на соединение с Заруцким и Трубецким – это повторить судьбу Ляпунова, и в январе 1612 года нижегородская рать отправилась к Суздалю, осажденному в то время поляками. Но и лидеры подмосковного лагеря осознавали, что Минина с Пожарским нельзя сейчас пускать к Москве. И казачьи отряды Андрея и Ивана Просовецких от Москвы были отправлены к Суздалю. Поляки отошли без боя, а в город вошли казаки…

– Вспоминается Алексей Константинович Толстой: «Пошел сумбур и драки: казаки и поляки, поляки и казаки… Мы ж без царя, как раки, засели на мели…», – прокомментировала собеседница.

– Вот в царе-то и было все дело! Ведь Пожарский прекрасно понимал, что царь должен быть выбран Земским собором, а не бунтарями и казаками. Но начинать движение к восстановлению государственности, воюя с Первым ополчением, было нецелесообразно в политическом отношении. Поэтому нижегородская рать двинулась в обход Москвы по Волге.

– А как развивались события в Ярославле? – спросила дама.

– Вожди Второго ополчения считали, что главная задача – не очищение Москвы от поляков, а создание законной прочной власти, которая сможет объединить страну и покончить со Смутой.

– В грамотах, которые рассылались из Ярославля, расписывались беззакония казаков Заруцкого и Трубецкого и содержались призывы Собрать Земский собор, – добавила дама.

– Совершенно верно! Но история не терпит сослагательного наклонения… Если бы собрался Собор, если бы выбрали царя и патриарха… События развивались иначе!

– Что же произошло? – последовал вопрос.

– В июле 1612 года войско гетмана Ходкевича двинулось на Москву. И сразу же перед Мининым и Пожарским встали проблемы. Поход на Москву означал сотрудничество с Первым ополчением при ясном видении, что представляла собой значительная его часть. Не было сомнения и в том, что «воровские казаки» вновь будут источником смут и потрясений. Но нельзя было оставаться в Ярославле и ждать, пока Ходкевич прорвется к Гонсевскому и поможет ему. Это могло изменить народное мнение о Втором ополчении. Просил о помощи и Троице-Сергиев монастырь, – рассказывал граф.

– А Пожарского ждали под Москвой?

– Судите сами… Заруцкий настолько ненавидел Пожарского, что даже сделал попытку убить его, разумеется чужими руками. Покушение не удалось, тогда он решил преградить путь Второму ополчению, отправив несколько тысяч казаков на перехват полка Дмитрия Петровича Лопаты Пожарского.

– А с поляками он в это время сотрудничал? – спросила собеседница

– Да, он почти договорился с Ходкевичем о переходе в его войско! Но об этом стало известно Трубецкому, и Заруцкому пришлось бежать.

– Одному? – спросила с интересом собеседница.

– Если бы… Со значительным числом казаков он ринулся в Коломну, забрал Марину Мнишек с сыном и ушел в сторону Рязани. С этого времени пути вождей Первого ополчения расходятся окончательно.

– Помню Ваши рассказы, граф, о том, как казаки Трубецкого обратились в бегство, не выдержав удара поляков в районе Серпуховских ворот…

– Это еще не самое страшное… Вновь начались раздоры… Боярин Трубецкой требовал подчинения от стольника Пожарского… Это привело к тому, что Первое ополчение стало разваливаться… Но Трубецкой был слишком умен, чтобы бунтовать открыто… Он еще сотрудничал с Пожарским, перерезая Замоскворечье, чтобы исключить возможность подвоза продовольствия полякам в Кремль. Им вместе пришлось «принимать» поляков, литовцев и русских, покидающих Кремль… Часть пленных, во главе с полковником Струсем отдали Трубецкому. Большую их часть казаки перебили, уцелевшие же были разосланы в Нижний Новгород, Балахну, Галич, Ярославль, – рассказывал граф.

– А что же сам Трубецкой?

– Трубецкой поселился в Кремле, во дворце Годунова…

– Неужели? А были ли у него права на престол? – с любопытством спросила дама.

– По праву крови – были… Ведь он был Гедеминович. Но уже «прославился» – как слабый политик и воевода. Дворянство считало его казацким боярином, а казаки смеялись над ним и презирали его.

* * *

Пока Первое Ополчение стояло под Москвой, Заруцкий держал Марину с сыном в Коломне под защитой верных ему казаков. Атаман периодически наведывался в Коломну, до которой было два дня конного пути. При подходе к Москве Второго ополчения Заруцкий понял, что его замыслам приходит конец. Он бежал в Коломну из казачьего стана под Москвой 28 июля 1612 года с отрядом казаков числом в две с половиной тысячи сабель. Далее путь его лежал на Рязанщину. Марину с сыном он забрал с собой, а город напоследок разграбил. Первоначально казачий атаман хотел захватить Рязань (Переславль Рязанский). Но у Шацка наперерез ему с отрядом дворянской конницы двинулся Владимир Ляпунов (сын покойного Прокопия). В конце сентября 1612 года у села Киструс в шестнадцати верстах от Рязани Ляпунов разбил казаков Заруцкого. Казаки отступили на юго-восток Рязанской земли и заняли город-крепость Михайлов.

* * *

После освобождения столицы первой заботой руководителей Второго Ополчения стал выбор нового государя. Из Москвы во многие города России были разосланы грамоты от имени освободителей Москвы – князей Пожарского и Трубецкого. Грамоты были отправлены в Соль Вычегодскую, Псков, Новгород, Углич, Галич, Великий Устюг. Эти документы, датированные серединой ноября 1612 года, предписывали прибыть в Москву представителям каждого города до 6 декабря. Однако, выборные долго съезжались из разных концов. По северным и западным землям России ещё гуляли многочисленные большие и малые отряды завоевателей и банды грабителей. Некоторые земли, подобно Тверской, были разорены полностью. Какие-то города прислали 10–15 человек, какие-то всего одного представителя. Срок открытия заседаний Земского Собора был перенесён с 6 декабря на 6 января. В полуразрушенной Москве осталось единственное здание, способное вместить всех выборных – Успенский собор Московского Кремля. Численность собравшихся колебалась по разным оценкам от 700 до 1500 человек. Собор открылся 16 января 1613 года. Открытию предшествовал трехдневный пост, целью которого было очищение от грехов Смуты. Поскольку Москва была сильно разрушена и разорена, то делегаты селились, вне зависимости от происхождения, кто где мог. Сходились все в Успенском соборе день за днем.

Делегаты собора решили не выбирать на царство представителей правящих династий из Литвы и Швеции «с их детьми и Маринку с сыном, равно как всех иноземных государей», а «выбирать из московских и русских родов». Среди претендентов были князья: Голицын, Мстиславский, Куракин, Воротынский. Род Голицыных происходил от князя Гедимина Литовского. Однако, отсутствие князя Голицына (он был в плену в Варшаве) лишало этот род сильных кандидатов. Представители Мстиславских и Куракиных – знатных русских родов подорвали свою репутацию сотрудничеством с военным руководством польско-литовских интервентов в составе правительства Семи бояр. Наиболее влиятельный представитель знатного рода Воротынских – Иван Михайлович сам отказался от претензий на престол.

Князья Дмитрий Пожарский и Дмитрий Трубецкой прославили свои имена в боях за Москву. Но московская знать боялась их. Они не являлись родственниками царей Иоанна IV и Фёдора Иоанновича. Хотя Трубецкой был родом из Гедиминовичей, но он подорвал свой авторитет среди боярства, будучи предводителем казаков, которые его претензии на престол не поддержали, ибо часть их поддерживала князя Черкасского. Пожарский, хотя и происходил из князей Стародубских, но в годы опричнины его род оказался в опале и изрядно упал в делах местничества. Но, главное, его более всего боялись, как одного из немногих воевод, никогда не запятнанных сотрудничеством с самозванцем и интервентами. Это объединяло против Пожарского бывших тушинцев, казаков и бывших сторонников «семибоярщины». Но, самое главное, сам он не претендовал на престол.

Интересы Романовых на соборе защищал боярин Фёдор Шереметев. Многие казаки были настроены в пользу юного Михаила, поскольку его отец, долго окормлявший тушинцев, был хорошо знаком и симпатичен казачеству. Дворяне помнили о том, что отец претендента был из знатного боярского рода и к тому же приходился двоюродным, «излюбленным», братом Фёдора Иоанновича. Иерархи Церкви высказались в поддержку Романова, так как его отец был в сане митрополита (местоблюстителя патриаршего стола), а для бояр Романовы были хороши, как противники опричнины.

Решающее голосование было назначено на 3 марта 1613 года. Однако, в середине февраля делегаты приняли неугодное Шереметеву решение: потребовали от Михаила Романова-Юрьева, как и от всех остальных претендентов, незамедлительно явиться на собор. Шереметев всячески препятствовал исполнению этого решения, по соображениям безопасности юного Михаила. Тогда члены Собора предложили составить соборную клятву, в которой обещали Михаилу Романову, когда он примет царский венец, вечную верность из рода в род. И такая клятва была составлена. Этой клятвой соборяне клялись в вечной верности роду Романовых, избранных на царское служение, клялись за себя, за своих детей, внуков, правнуков и всех потомков, кто будет рождён, и кто будет жить в России до конца времён. Вот так в сокращении и с орфографией, приведённой к современному прочтению, звучала эта клятва:

«Послал Господь Свой Святый Дух в сердца всех православных христиан, яко едиными усты вопияху, что быти на Владимирском и Московском и на всех Государствах Российского Царства, Государем, Царем и Великим Князем всея Русии Самодержцем, Тебе, Великому Государю Михаилу Феодоровичу.

Целовали все Животворный Крест и обет дали, что за Великого Государя, Богом почтенного, – Богом избранного и Богом возлюбленного, Царя и Великого Князя Михаила Феодоровича, всея Русии Самодержца, и за Благоверную Царицу и Великую Княгиню, и за Их Царские Дети, которых Им, Государям, впредь Бог даст, души свои и головы свои положити, и служити Им, Государям нашим верою и правдою, всеми душами своими и головами.

Заповедано, чтобы Избранник Божий, Царь Михаил Феодорович Романов был родоначальником Правителей на Руси из рода в род, с ответственностью в своих делах перед единым Небесным Царем. А кто убо и не похощет послушати сего Соборново Уложения… и начнет глаголати ина и молву в людех чинити, и таковый, аще от священных чину, и от бояр царских и воинственных, или ин хто от простых людей и в каком чину ни буди, по Священным Правилом Святых Апостол, и Вселенских Седми Соборов Святых Отец и Помесных, и по Соборному Уложению всего Освященнаго Собора, чину своего извержен будет, и от Церкви Божия отлучен и Святых Христовых Тайн приобщения, яко расколник Церкви Божия и всего православнаго хрестьянства мятежник, и разорител закону Божию, а по Царским законом месть восприимет, и нашего смирения и всего Освященнаго Собора не буди на нем благословение отныне и до века. Понеже не восхоте благословения и Соборнаго Уложения послушания, тем и удалися от него и облечеся в клятву.

А на Соборе были Московского Государства изо всех городов Российского Царства власти: митрополиты, епископы и архимандриты, игумены, протопопы и весь Освященный Собор; бояре и окольничие, чашники и стольники и стряпчие, думные дворяне и диаки и жильцы; дворяне большие и дворяне из городов; дияки из Приказов; головы стрелецкие, и атаманы казачьи, стрельцы и казаки торговые и посадские; и великих чинов всякие служилые и жилецкие люди; и из всех городов Российского царства выборные люди».

Далее делегаты собора поставили своеручные подписи. За оными следовало заключение:

«А уложена и написана бысть сия Утвержденная Грамота за руками и за печатьми Великого Государя нашего Царя и Великого Князя Михаила Феодоровича всея Русии Самодержца, в царствующем граде Москве, в первое лето царствования его, а от сотворения мира 7121-го».

Тем временем тревожные вести пришли на Москву с Верхнего Поволжья…

* * *

Юрлов не мог участвовать в делах собора. По подсказке Беззубцева он укрылся в Спасо-Андрониковом монастыре под видом трудника. Здесь он познакомился с одной юной послушницей, нашедшей приют в монастыре в это лихое время. Тронули Юрлова за душу её печальные и томные синие очи, и густая русая коса. Как-то после обедни, выйдя из Спасского собора, он нагнал её и первый повёл разговор.

– Кто ж ты таковая, милушка?

Та, замедлив шаг, поправив платок и плотнее укрыв голову, взглянула ему в глаза. Долго и выжидательно смотрела, затем неторопливо отвечала:

– Яз – дочь коломенского сына боярского Максима Ремезова. Батюшка наш от ран изгиб уже четыре года тому. А матушка занедужила и то ж померла. Остались яз и братец мой молодший – Семён.

– Как же зовут тя, милая?

– А зовут меня Анастасией. На Анастасию-узорешительницу крещена.

– Какое имя у тебя дивное, милая! – с умилением произнёс Юрлов.

– А какого роду-племени, чина и звания ты, мил человек? – спросила девушка.

– Святый Георгий – мой небесный покровитель. А зовут меня Юрием. Род мой из московских дворян. Боле не скажу ничего, ибо не в праве о том говорить…

– Так и не говори, коли не можешь, не понуждаю тя. Но вижу по тебе, что дворянского ты роду, из хорошей семьи, – отвечала девушка.

– А чем же жила допреж ваша семья, Настенька?

– Были у нас сельцо и поместье за Окою, и земли 5 четей верстах в пяти от Коломны. Но как батюшка с матушкой померли, две семьи землепашцев от нас ушли. Как голод пришёл, яз с братиком в Коломну подалась. Но и в Коломне нам места не нашлось, вот и прибрели мы сюда – в Спасо-Андроникову обитель, рассказывала она.

– Не горюй, милая, отныне яз тебя и братца твово уже не оставлю, коль буду жив. Хоть и не знаю, куда повернёт меня судьбина, но вижу, что буду яз с тобою…

После этих слов румянец покрыл её щеки. Глаза блеснули, но она опустила их, и тихо произнесла:

– Спаси тя Бог на добром слове, Гюргий! Помоги Господи, тебе в делах твоих.

* * *

Резвая тройка, запряжённая в лёгкие сани, доставила Беззубцева в Спасо-Андроников ранним февральским утром. Он застал Юрлова за утренней молитвой в Спасском соборе и просил его немедля идти вслед за собой. Они тотчас оставили храм и уединились на конюшне.

– Что стряслось, тёзка? Что за спешка такая, коли с молитвы меня увёл? – с тревогой спросил Юрлов.

– Немалая рать литовская в Костромской уезд прорвалася. Дале сам помысли, кого тамо-от литва яти хощет… – отвечал Беззубцев.

– Уразумел, можеши и не говорить! – отвечал Юрлов.

– Яз из-за ран своих такого пути не снесу. Да и не мне туда ехать, а табе… – заметил Беззубцев.

– Отчего ж на меня сей Крест возлагаеши? – спросил Юрлов.

– Юрко, ты добре тои места ведашь! Там – твой родной край, там же вотчина ваша и поместье… Табе идтить, боле некому! Поспешай с Господом! – настаивал Беззубцев.

– Когда ж выступати?

– Сей же час собирайся. С тобою туда пять десят детей боярских и казаков пошлю. Добрых коней и оружие вам дам. Главное дело – упаси от литвы и воров юного государя. Доставь его с матушкой в Кострому под защиту стен Ипатьева монастыря. Сей монастырь крепок, пушек, зелья и зарядов там хватит. Воинского люда в Костроме немало. А уж там собор наш в Москве всё порешает.

Уже вечером Юрлов с небольшим конным отрядом охочих путивличей направил свой путь по дороге из Москвы на Ярославль.

* * *

Слегка мело, и в воздухе кружились снежинки. Мороз крепчал с вечера. Поздней февральской ночью кто-то громко и настойчиво постучал в ворота боярской усадьбы Домнино, и обитатели её были разбужены нежданным известием. В морозной, снежной ночи вдруг залаяли и завыли дворовые псы, встревоженные каким-то хаотичным движением и приглушёнными окриками людей. В окнах усадьбы замелькали огоньки свечей и комнаты осветились неяркими бликами. Инокиня Марфа, поднятая с постели прислугой, накрывая платком голову и плечи, вышла в гостевую палату. Следом за ней семенила служанка, которая успела сообщить, что в усадьбу приехал Богдашка Собинин – зять вотчинного старосты Ивана Сусанина.

Приехавшего ввели в палату. Это был рослый русоволосый мужик, с густой тёмной бородой. Одет он был в овчинный тулуп, на котором ещё лежали снежинки. Увидав госпожу, он склонился в поясном поклоне и приветствовал её.

– Здрав будь, раб Божий Богдан! Никак беда привела тя сюда в столь поздний час? – произнесла инокиня.

– Да, матушка-государыня. Всем ведомо, что на Москве собор-то порешил. А тут, как тут, литовские ратные люди у Железного Борка объявились. Тятюшку мово – тестя – старосту Сусанина Ивана пояли и пытают о сыне твоем Михаиле. Но тесть мой успевши, меня упредил и в Домнино к табе отправил, дабы уведомить об угрозе. Собирайся, матушка, да с сыном своим беги, спасай государя. Иначе быть беде! – выпалил вестоноша.

– Спаси тя Господь, Богдан! Даст Бог ещё отблагодарю табя и весь род ваш! – произнесла инокиня.

Богдан низко поклонился и попятился к выходу. А инокиня Марфа громко приказала прислуге:

– Немедля запрягайте! Трое саней «одвуконь». Да соберите корма дней на пять-шесть. Мишу мово оденьте и соберите в путь. Да берите с собою тёплое платье, шубы и тулупы, да поболе.

* * *

Мороз крепчал. Редкие снежинки кружились в воздухе. Яркая полная Луна выплыла среди чёрных небес, и дальние, редкие звёзды то там – то здесь явились и заискрились на небосводе. Вотчинный староста Иван Сусанин ехал на передних санях, а вслед ему тянулась длинная колонна конных воинских людей. Сусанин вел польско-литовский отряд числом до двухсот сабель уже третий час по еле видимому, полузанесенному зимнику. Отряд все дальше уходил на восток. Сусанин знал, что впереди Чистая дебрь. Перепутать эти места с другими было невозможно. Иван знал про эту дебрь с детских лет. Страшные были это места, ибо там безследно пропадали люди, лошади, коровы с телятами и даже овцы. В тех местах не водился ни дикий зверь, ни лось, ни олень, ни кабан,

Сусанин видел, что увёл литву и ляхов вёрст на пятнадцать в сторону от Домнино. Зимник сам собою закончился и начался довольно крутой и длительный спуск вниз. Литовские ратные заволновались.

– Куда ведёшь, староста? Дорога уходит в низ, в густые леса, – с недоверием и вызовом обратился к Ивану доспешный шляхтич.

– Веду вас самым кратким путём, а путь этот лежит через тот лес, – отвечал Сусанин и указал рукой на бескрайний лесной массив, раскинувшийся в огромной котловине. – За тем лесом – Домнино, – добавил он.

Услышав эти слова, шляхтич кивнул головой и отправил своего служку назад – по следу за подкреплением. Когда же спустились они уже в низину и пошли лесом по еле заметной просеке, Иван стал истово и тихо молиться. Через час пропала и просека. Небосвод закрылся тёмной пеленой, спрятавшей Луну и звёзды. Густой снег сыпал с неба, заметая следы. Верно, Господь услышал молитвы верного раба Своего.

Сколько времени вёл ещё раб Божий Иоанн литовский отряд через дебрь не известно. Что случилось потом, не знает никто, потому, что ни вотчинного старосту Сусанина, ни литовских ратных людей, ушедших по зимнику в лесную топь никто уже более не видел. Все ушедшие туда снежной февральской ночью не вернулись назад. Сильный февральский снегопад полностью замёл следы польско-литовского отряда, ушедшего в Чистую дебрь.

* * *

Юрлов с кучкой храбрецов прискакал в деревню Селище ранним февральским утром. Здесь он разведал, что польско-литовские отряды уже рыскают в окрестностях Железного Борка, Головинского и Сумарокова. Сельский батюшка, приехавший из Спас-Хрипелей поведал, что литовских ратных видели даже близ Домнино. Юрлов немедля поторопился, чтобы поднять в дорогу уставших соратников, седлать коней и запрягать сани, которые были уже заранее приготовлены. И вдруг сторожевой казак принёс весть, что со стороны деревни Сокирино движется небольшой санный обоз. Юрлов немедленно послал сторожу в разведку к обозу. Каково же было его удивление, когда через полчаса сторожевой принёс ему известие, что обоз идёт из Домнино.

Вооружённый отряд под рукой Юрлова встретил обоз на околице деревни Селище. Подъехав к возу, где сидела инокиня Марфа, Юрлов сошёл с коня, снял папаху, кланялся в пояс государыне, назвал ся и поведал ей, что направлялся в Домнино, дабы охранять государя и государыню-мать и вывести их в Кострому, в Ипатьев монастырь, «береженья для от ратных литовских людей».

Инокиня Марфа внимательно выслушала Юрлова, пристально посмотрела на него, и, наконец, изрекла, что благодарна ему за старания, и ныне принимает служение его.

* * *

Ясным морозным полднем в 20-х числах декабря 1916 года Сергей Дмитриевич Шереметев и его собеседница прогуливались по Пятницкой в Москве, обсуждая последние события, взволновавшие весь Петроград и эхом отозвавшиеся в первопрестольной. Ветви деревьев одел иней, пушистый снег укрыл улицы и крыши домов. Лёгкий морозец румянил щеки даме, пощипывал за кончик носа и уши.

– И что же, граф, вы не верите в то, что Распутин был действительно убит? – спросила собеседница, стряхивая снежинки с воротника из писца.

– Мадам, я точно знаю одно – дискредитация старца была преднамеренной и целенаправленной. А настоящий старец Григорий, возможно и жив, – отвечал Сергей Дмитриевич.

– А зачем нужно было дискредитировать «старца» как Вы его называете?

– Дискредитация Григория Распутина – вопрос политический, ибо это – дискредитация монархии!

– Да, это убедительно! Но тогда, где же сейчас истинный Григорий Распутин? – с нескрываемым интересом задала вопрос дама.

– Я, думаю, старец был заранее предупреждён о покушении. Тем более, что одно покушение на него уже было совершено в 1912 году. А сейчас, когда, очередное «покушение» якобы состоялось, ему не остаётся ничего, как укрыться где-нибудь в отдалённом уголке Сибири или вообще оставить Россию, – отвечал граф.

– Укрыться и «похоронить» себя в Сибири после такой карьеры в столице и при дворе? – спросила собеседница.

– А почему бы и нет?! Распутин – старец, ведёт монашеский образ жизни. Сибирь – самое место для таких.

– С Распутиным всё далеко ещё не ясно. Но хотелось бы представить более явные примеры, – отметила собеседница.

– Многие выдающиеся люди России смогли найти в Сибири достойное себе место, дело по плечу. Вам возможно приходилось слышать о некоем загадочном старце Фёдоре Кузмиче, подвизавшемся в Сибири. Ряд исследователей сообщает об обширной переписке, которую вёл Фёдор Кузьмич. В числе его корреспондентов называют барона Дмитрия Остен-Сакена, в имении которого в Прилуках в Киевской губернии долгое время якобы хранились письма старца, но затем они бесследно исчезли. Также сообщается о переписке Фёдора Кузьмича с императором Николаем I, которая велась с помощью шифра. Получив известие о смерти императора, старец заказал отслужить панихиду, на которой долго молился со слезами. На эту тему интересны исследования П. Н. Крупенского, которые он пытается обобщить в книге: «Тайна императора (Александр I и Федор Кузьмич)», – начал рассказывать Шереметев.

– Поясните граф, я что-то слышала по этому поводу, но не придала значения!

– Сведения о Фёдоре Кузьмиче (исключая документы, связанные с арестом и ссылкой) по большей части известны из воспоминаний современников, в особенности купца Семёна Хромова, у которого старец прожил свои последние годы. На основании этих многочисленных рассказов исследователями был написан ряд работ, посвящённых загадке Фёдора Кузьмича. Различные гипотезы о том, что сибирский старец является императором Александром I, оставившим престол, принявшим монашество и ушедшим странствовать по России, выдвигали в своих работах Великий князь Николай Михайлович, К.В. Кудряшов, В.В. Барятинский, Н.Н. Кноринг и другие. Популярность свидетельств о тождестве Фёдора Кузьмича и императора Александра I была настолько велика, что Н.К. Шильдер завершил своё четырёхтомное жизнеописание императора рассказом о старце. Большое собрание воспоминаний современников о Фёдоре Кузьмиче опубликовал в 1909 году Г. Василич (псевдоним Г.В. Балицкого). Наиболее крупное исследование было проведено Великим князем Николаем Михайловичем, биографом императора Александра I. Он направил в Сибирь чиновника для опроса местных жителей, знавших старца, произвёл анализ почерков императора и Фёдора Кузьмича, а затем изложил собранные им сведения в опубликованной в 1907 году работе «Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузьмича». Изначально князь считал, что все рассказы о загадке старца являются не более чем легендой, но позднее, по словам Великого князя Дмитрия Павловича, изменил своё мнение и пришёл к выводу о тождестве императора и старца. В нынешнем году он просил у государя разрешения опубликовать свои новые исследования, но получил отказ. При этом, по словам князя Дмитрия, государь не отрицал реальности существующей легенды.

Кроме того, мне при упоминании Сибири, вспомнилась почти аналогичная ситуация и одна особая персона эпохи Смуты, которая не может не заинтересовать нас обоих, – рассказывал граф.

– И о ком вы сейчас вспомнили, Ваше сиятельство!? Что это за персона?

– Это – малоизвестный, на первый взгляд, участник Смуты или, скорее, некто, кто выступал под именем Третьяка Юрлова! Казалось бы, дворянин по происхождению, Юрлов стал казачьим предводителем. Спрашивается зачем? Он – загадочный сподвижник Юрия Беззубцева, действовавший в его тени и укрывшийся на исходе Смуты в Сибири.

– Поведайте мне об этом загадочном человеке, граф!

– Обязательно расскажу, мадам. Но давайте зайдём в трактир, выпьем горячего чаю. Подморозило, похолодало, пора в тепло и поужинать, – предложил Шереметев.

Дама согласилась, и они проследовали в один из дорогих трактиров, которыми было немало на Пятницкой. В трактире было хорошо натоплено. Играли скрипка, саксофон и фортепьяно. Там собеседники сняли верхнюю одежду и сели за отдельный стол в углу зала, подальше от чужих ушей. Шереметев заказал горячий чай с баранками, свежий калач, сёмгу, и они повели беседу.

– Ваше сиятельство, почему Вы вдруг вспомнили этого Третьяка? – поинтересовалась собеседница, устраиваясь за столом.

– Потому, мадам, что это – действительно загадочная личность. Заметьте, по материалам, выявленным Императорской Археографической комиссией, мы узнаём, что молодой царь Димитрий, опасаясь боярского заговора и переворота, отправил весной 1606 года посольство с грамотой к казакам Дона, Волги и Терека, приглашая их в Москву на службу. Во главе посольства был поставлен Григорий Отрепьев, пользовавшийся уважением у казаков. В составе посольства были Юрий Беззубцев и дьяк Третьяк Юрлов Плещеев. Терские казаки, узнав о приглашении, на войсковом кругу после долгих споров отказались от похода на Каспий и собрались искать царского жалованья на Москве. До них дошли известия о том, что Григорий Отрепьев где-то у большой излучины Дона собирает казачьи отряды для царской службы. В те дни казаки выдвинули из своей среды самозванца – «царевича Петра», выдав его за сына покойного царя Феодора и Ирины. А далее самое интересное изложено в материалах, открытых Археографической комиссией: «Из-под Астрахани казаки пошли вверх Волгою к Гришке Ростриге двору, и дошли до Самары, и тут, де их встретили от Ростриги под Самарою с грамотою. И Третьяк Юрлов велел им идти к Москве, наспех», – процитировал Шереметев, – заметьте, сударыня, «наспех»! Значит, тот, кто назвался Юрловым, знал о заговоре в Москве и торопил казаков, – немного подумав, добавил он.

– Я не совсем понимаю ситуацию, граф. С одной стороны Гришка Рострига, с другой – какой-то Третьяк Юрлов? Поясните… – попросила дама.

Тем временем собеседникам принесли горячий, ароматный чай, баранки, калач и сёмгу, нарезанную тонкими ломтями. Шереметев негромко прочёл молитву, перекрестился и они стали ужинать.

– Видите ли, сударыня, – продолжил граф, отпивая чай и разламывая баранку, – исторический акт, который я цитирую, не излагает подробностей, но констатирует факты. Григорий Отрепьев, владея царской грамотой, призвал казаков на службу – исторический факт. Казаки дали согласие. Но под Самарой их встречал уже некто Третьяк Юрлов (от имени Григория Отрепьева) – тоже факт. Почему Юрлов? Вероятно, приспешники Шуйского успели совершить нападение на посольство. При этом были убитые и раненые. Кто был убит неизвестно. Но дальнейшая судьба Григория Отрепьева покрыта тайной. Более прижизненное имя его в прямом прочтении нигде не упоминается. Воочию ни Отрепьева, ни Юрлова из волжских и терских казаков никто не знал… Далее делайте выводы.

– Ну а как этот дьяк, дворянин по происхождению, стал предводителем казаков?

– Вот этот факт, сударыня, самый удивительный. И Вы, возможно, ещё не понимая меня до конца, уже успели определиться в главном. Зачем столбовому дворянину становиться предводителем казаков? А вот зачем! Человек, который именовал себя Третьяком Юрловым, исполняя царский указ, решал главную задачу – возглавил и вёл казаков в Москву! Но казаки, по ходу своего движения к столице, а шли они в речных судах на вёслах и парусах (ибо спешили), вдруг узнали о перевороте в Москве уже западнее Свияжска. С этого момента задача поменялась. Надо было сохранить войско, спуститься вниз по Волге и пройти в южные пограничные города. Предстояло всё начинать сначала, чтобы свергнуть Шуйского и отомстить за царя (если он убит).

«И те воры Терские и Вол(ж)ские атаманы и казаки, умысля бездушеством и воровством поворотилися… на низ (в низовья Волги), и проехав Свияжской (крепостью) под горами стали, и выбрали атаманов, и есаулов, и лутчих казаков сорок человек, Третьяка Юрлова с товарыщи, и послали в Казань бити челом государевым бояром… что они вора Петрушку, который назывался царевичем царя Федора Ивановича всеа Русии сыном, в Казань приведут и отдадут и сами царю Василию Ивановичу…Крест целуют. И бояре тому их челобитью поверили, а они воры казаки в ночи подле нагорной стороны на низ проехали тихим обычаем… И, едучи Волгою, на встрече всяких служивых людей побивали до смерти и грабили, и Самару и Саратов проехали, и, не доехав Царицына, рекою Камышенкою проехали в Украиные городы на Воронеж…», – так свидетельствуют акты, вновь цитируя, ответил Шереметев.

– Теперь я начинаю понимать, граф, о чём Вы так настойчиво твердите, понимать Ваши догадки! – с волнением произнесла собеседница, согревая замёрзшие пальцы о чашку с горячим чаем.

– Учтите ещё и то, что и тот, кто назвался Юрловым, и казаки узнали, что в Москве произошёл переворот. Но они не знали, что случилось с царём Димитрием. Заслуга этого Лже-Юрлова в том, что он воспользовался царской грамотой, возглавил и провёл казаков, не ввязываясь в бой, сохранив силы, сначала мимо войск Шереметева, а затем мимо крепостей и городских гарнизонов: Свияжска, Казани, Самары, Саратова. Здесь он в очередной раз проявил себя хорошим дипломатом и предводителем. А уже в южных порубежных землях их встретили донские казаки во главе с Беззубцевым. Далее последовал поход на Москву и попытка свержения Шуйского.

– Ну а причём тут Сибирь? – спросила дама, откусывая от бутерброда с розовой сёмгой и запивая чаем.

– Однозначно, что раннее, этого человека знали и видели многие представители русской элиты. Рано или поздно его должны были узнать вновь, как бы он не скрывался, меняя свою внешность и своё имя. И тогда бы ему не поздоровилось! На завершающем этапе Смуты, человеку, который назвался Юрловым, и которого казаки знали под этим именем, оставалось одно – скрыться там, где его не могли опознать. Удивительно также, что сохранились документы того времени, которые доносят до нас эту редкую информацию. Мало того, они опубликованы Императорской Археографической комиссией. Но значение и смысл этих материалов до конца не раскрыты.

– Понимаю Вас, граф. Действительно, удивительный, загадочный персонаж! – согласилась дама.

– И ещё, сударыня. Этот неординарный человек оставил свой след в деле освоения Сибири, заставляя нас задуматься о том, кем он являлся на самом деле!

* * *

Через два дня после встречи Юрловым обоза из Домнино его отряд и обоз были уже близ Костромы. По пути к Костроме один раз набрела на них немалая ватага литовских ратных, появившихся с востока – со стороны Никольского. Казалось, что литва уже изготовилась к приступу. Но путивличи во главе с Юрловым окружили обоз и приготовились к бою. Литвины поняли, что имеют дело с серьёзным противником, выпалили несколько раз из мушкетов и пистолей. В ответ им казаки и дети боярские дали дружный зал. Литвины отошли куда-то севернее. Юрлов перекрестился. Среди его людей оказался лишь один казак, раненый в плечо. После этого случая государыня-инокиня вызвала Юрлова к себе, благодарила и велела явиться на беседу, после того, как прибудут они в Кострому.

Беседа эта состоялась тайно в Свято-Троицком Ипатевском монастыре. Юрлов пришёл к инокине после обеда. Он постучал ручкой-кольцом в крепкую окованную дверь. Государыня-мать пригласила его войти. Тот вошёл, сняв тёплую баранью папаху, и поясно поклонился ей. Она отвечала лёгким поклоном. Перед Юрловым была просторная и светлая келья, устроенная в каменной палате с высоким полуциркульным сводом и четырьмя небольшими окнами с цветными стёклами. Здесь было хорошо натоплено, пред образами в углу светились лампады. На небольшом столе с дубовой столешницей лежали Евангелие, несколько исписанных бумажных свитков, несколько перьев, стояла чернильница. Там же уместился расписной, узкогорлый глиняный кувшин и чаша зелёного венецианского стекла. Сама государыня-инокиня восседала на стульце с мягким бархатным сиденьем за столом и что-то писала.

– А ну, Юрлов, сними-ко повязку с ока. Дай посмотреть на тя.

– Уволь, государыня-инокиня. На что там смотреть: шрамы, да безглазье и уродство! – воспротивился Юрлов.

– Снимай! Велю! – твёрдо молвила Марфа.

Юрлов покраснел ликом, но повиновался.

– Всё тот же! Толи-ко седина в виски ударила, да усами и бородой обзавёлси. Хоть увечным и стал на едино око, но родинка у переносья всё ж видна. Да и взгляд всё тот же, – произнесла Марфа.

– Помнишь ли меня, Юшка!? – вглядываясь в лицо Юрлова, спросила инокиня.

Что-то забытое и сказочно-тёплое вдруг охватило сердце и душу этого уже зрелого и израненного человека. Но он сдержался, виду не подал.

– Давно меня никто не называл так, государыня. Всё больше Третьяком кличут.

– Ты и сам того не знаеши, что яз про тя ведаю! – улыбаясь молвила Марфа.

– Того не ведаю, почему, но смутно помню табя, государыня-инокиня. Никак не уразумею, откуда знаешь имя мое, – внимательно глядя ей в очи отвечал Юрлов.

– Яз же табя с младенчества знаю, Юшка. Помню, как в крещении, из купели тя принимала. Яз же – крёстная мать твоя! Помню матушку твою Варвару и отца Богдана. Тогда сама ещё млада была. Род наш Шестовых испокон веку с вашим родом Нелидовых-Отрепьевых соседствовал и дружбу вёл. Все крестины, именины, венчания и свадьбы, радости и лихолетья, отпевания, похороны и поминки всё у нас было общее. Про род твой всё знаю. Прадед ваш – Третьяк Отрепьев. А сыновья его – Замятня и Иван Смирной-Отрепьев. Этот Иван Смирной – дед твой и мой. А сын его – Богдан – убиенный твой отец, Царствие ему Небесное! – со слезами на глазах сказывала Марфа.

– Господи, помилуй мя грешного! – с трепетом произнёс Отрепьев (ибо это был он). С теми словами Юшка сотворил Крестное знамение.

– А про то ведаеши ли, что батюшки твоего – Богдана Ивановича Отрепьева родная сестра Мария Ивановна – моя матушка, ибо замужем была за Иваном Васильевичем Шестовым? А Иван Шестов – то отец мой родный! В девичестве яз – Шестова Ксения Ивановна. Отрепьевы-то по женской линии роднились с Шестовыми, а те – с Романовыми-Юрьевыми! Потому, Юшка, яз – твоя двоюродная сестра! А Миша – сын мой, грядущий государь Всея России – твой двоюродный племянник! – повествовала Марфа.

Юшка охнул, на глаза ему навернулась слеза. Трясущиеся персты сами творили Крест.

– Про Третьяка Отрепьева, прадеда, слыхивал яз. Потому сам Третьяком и назвался, – с дрожью в голосе стал рассказывать он. – А деда-мниха Замятню Отрепьева видал не раз. Нравоучения его помню. А отца свово почти не знаю. Матушка меня воспитала до 12 годов, а потом померла. Дале проживал яз у дядьёв своих – Отрепьевых. То – сыны Замятнины. Секли бывало меня, но учили, одевали, куском не попрекали. Слыхивал от них, что в родстве мы с Шестовыми, но в каком, не ведал! Млад ишо был. До того ль было, чтоб про родство узнавать!? Бориска Годунов тогда на всю родню опалу положил… – отвечал он.

– Страшное было время, Юшка. Весь наш род и Романовы в ссылках по дальним северным монастырям пребывали, – согласилась Марфа. – Лишь под конец жизни своей опустил нас из ссылки царь-ирод. А то бы все там перемёрли. А царь Димитрий нас приблизил.

– А как убиен бысть батюшка мой Богдан, ведаешь ли, крёстная? – спросил Юшка.

– Ведаю. Богдан-то, как и дед твой, дослужился до чина стрелецкого сотника. По служилым делам приходилось ему бывать в Немецкой слободе. А там – кабаки! Да в кабаках – зелье всякое, водка, медовуха, вина заморские в розлив. Любил тятя твой иной раз хмельного вкусить. В тех же кабаках немцы аглицкие, голландские, свейские, ляхи, литва гуляли и прочая нерусь. Принял твой тятя медовухи и захмелел. А тут какой-то литвин начал хулу на государя нашего Феодора Иоанновича наводить и ругать его непотребно, а Годунова хвалить, да возносить. Тятя твой крутого нрава был. Услышал, не сдержался, да выматерил литвина. Тот – за саблю. А батюшка твой и приложи ево в ухо кулаком. Но другой литвин, сотоварищ того, кто государя хулил, и ударил Богдана ножом в спину, под левую лопатку. Так и убил. Схватили того литвина, судили, отсекли праву руку. Но дело замяли. А Богдана-то не воротишь, – всхлипывая от слёз, рассказывала инокиня.

– Не знал того про батюшку своего. Отчего же ни матушка, ни дядья мои, ни дед Замятня про то мне не сказывали? – тихо спросил Отрепьев и перекрестился.

– Потому, верно, что Годунова боялись. А может и не знали. Да и Романовы-Юрьевы про то никому говорить не велели. Мне ведь о том толико муж мой Феодор Никитич тайно поведал, да не велел никому сказывать, – отвечала Марфа.

– Эх, ответила и ещё ответит мне литва, за тятю мово! – скрипнув зубами, и сжимая рукоять сабли, произнёс Отрепьев.

– А как же ты око десное потерял, сокол ясный? – спросила Марфа.

– В посылах я был к казакам Волжским и Терским от самого государя Димитрия, на службу их в Москву призывал. Тогда в верховьях Дона холопи Шуйского нагнали нас. На посольство наше ночью яко тати напали и перебить хотели. Но Господь уберёг! Отбились мы, хотя и немалой кровью. В той сече око десное я и потерял. Многих наших тогда до смерти убили. Среди павших и Юрлов был, что в чине дьяка при посольстве подвизался. На свежих конях ушли мы от погони.

– Како, же такому случиться, что ты, Юшка, самого государя Димитрия в юности опекал и охранял? – спросила Марфа, утирая глаза.

– Не волен яз был в выборе своём, крёстная, Ксения Ивановна. Вся родня моя – дядья и дед Замятня на том стояли. Поговаривали, что дюже схожи мы были с Димитрием-то в юные лета. А как познакомили нас, так оно и подтвердилось. Сам владыка Трифон Вятский меня благословил и постриг. Постригли здесь недалече – в Железноборском монастыре, и нарекли иноком Григорием. А и годов-то мне тогда было семь на дцать…

– А ныне, уж сколько лет тебе?

– Двадцать осьмой пошёл, – отвечал Юрий.

– А кто же с тебя иночество снял? Не уж ли по своей воле расстригся? – с тревогой спросила Марфа.

– Нет, крёстная. Расстрижены мы были с царевичем Димитрием православным греческим епископом Кириллом Лукарисом в Литве, в вотчине князя Адама Вишневецкого. Расстрижены по закону, но и от таинств Христовых не отлучены. Так оно для дела свершено было, дабы Димитрий стол родительский приял.

– А вот Миша мой – с детских лет – небожитель и молитвенник. Тихий, спокойный, ему бы мнихом быти. А вот Господь вместо отца – Феодора Никитича на царский стол сына его ведёт. Феодора же митрой патриаршей наградил. Ныне отец, что чаял царский стол прияти – монашеский клобук приял, а сын, кого иночество ждало – царский венец ожидает. Но на всё воля Божья!

– Разве можно волю Божию познать?! Не волен и яз был в том, куда Господь меня направил, – в смущении изрёк Юрий.

– Да уж и тебя вёл Господь! Поначалу человеческим разумением и Божией милостью уберегал и упасал ты, как мог, одного царственного отрока. А ныне Божиим Промыслом дано тебе уберечь и упасти грядущего юного царя. Эх, братец ты мой, крёстный сынок, Юрочек, головушка горемычная! – молвила Марфа, крестя двоюродного брата. – Ох и тяжко тебе будет, коли узнают бояре и князья, кто ты таков. Не жить тебе тогда!

– Что ж делать-то мне, Ксения Ивановна!? – со слезами в голосе спросил Отрепьев.

– Укройся в Сибири, Юшка. Там для России – простор невиданный, а для русского люда – воля… Из Сибири, как и с Дону – выдачи нету. Туда рука боярская не достанет. А я государю нашему – сыну своему накажу, чтоб пожаловал тя тайно, и чтоб никто подлинного имени, званья и чину твоего не упоминал. И чтоб забыли о табе, как об Отрепьеве.

– Беги, укройся! Да прими от меня и в дар, и, как благословение, малый список с образа «Знамения Пресвятыя Богородицы», – с нашей родовой иконы, что особо почиталась и Шестовыми и Отрепьевыми. Да сохранит тя Пресвятая Матерь Божия от всяких бед и напастей, – произнесла инокиня.

Сняв с поставца образок, размером в крупную мужскую длань, она перекрестила им Юрия, склонившего главу. Затем передала образок ему, а он, приняв, упрятал его за отворот кафтана и затянул кушак потуже.

– Да ещё прими от меня в дорогу серебро. Это – толико малое первое жалование тебе за служение и старание о государе своём, – продолжила она и с этими словами достала из шкапчика две увесистых кожаных калиты с монетами и передала Отрепьеву. – Один кошель возьмёшь себе. Другой – передашь сотоварищам своим за службу, – наказала Марфа.

Юрий молча принял и поклонился.

– Яз же за тя, крестник, молиться буду усердно. Век не забуду твоей услуги сыну моему. Спаси и сохрани тебя Господь наш Исус Христос! – добавила она, благословляя и отпуская Отрепьева.

* * *

Вечером того же дня Юрлов (Отрепьев) передал один кошель с деньгами соратникам своим, и они отправились в Кострому. Там в кабаке Юрий от себя заказал и велел подать четверть водки, четверть медовухи, бочонок пива и щедро угостил всех своих содругов. А когда пили очередную, просил товарищей своих поминать сродников его – убиенного раба Божиего Богдана и рабу Божию Варвару. Содруги пили и гуляли до поздней ночи, поминая сродников своего предводителя, благодаря его, за щедрое угощение. Сам же в первый раз за четыре года Юрий напился чуть не «до положения риз», хотя голову не терял, был молчалив, лишь клонил чело долу и тихо ронял слёзы то на столешницу, то на пол. Вся ватага воротилась в монастырь лишь на следующий день утром.

Вслед за тем наш герой со своими людьми направился в Москву. На подъезде к городу, он распрощался с соратниками, передал им какое-то письмо и направился в Спасо-Андроников монастырь. Вечером того же дня в монастырь с двумя санями, гружёными продовольствием и оружием приехал воевода Беззубцев. На следующий день утром он оставил монастырь. А ещё через день поутру, запряжённые «одвуконь» трое гружёных саней, на которых разместились молодая девушка с отроком и трое казаков, выехали из монастырских ворот и направились по дороге на Нижний Новгород. Впереди, во главе сего малого обоза рысил одноглазый верховой, вооружённый двумя пистолями, заткнутыми за пояс и саблей, бряцавшей у левой ноги. Под короткополым тулупом у него позвякивала кольчуга. В деснице его были поводья и пика. Да и казаки, правившие санями, были вооружены мушкетами, саблями и секирами. Словом, санный обоз хорошо охранялся и видно было, что в обозе том едут люди небедные, обстоятельные и решительные.

Старый крестьянин по имени Генашка Мокеев, что проживал в селе Лучинском, располагавшемся близ Спасо-Андрониковой обители, в тот час по той же дороге ехал на своих дровнях домой. Увидав, что навстречу ему рысит хорошо вооружённый верховой, а за ним следуют трое добрых саней, загнал Генашка своего гнедого в сугроб и опасливо съехал с дороги.

– Ишь ты, какой лихой! Не иначе – казак? И сколь ноне развелося казаков энтих! А и далёко ль направился обоз сей? – наверное подумал про себя крестьянин, уступая место грозному одноглазому верховому и саням.

Если бы верховой услышал его мысли и ответил, то искренне удивился бы Генашка, снял бы шапку и сотворил бы Крестное знамение…

* * *

2 марта к старице Марфе и Михаилу Романову, устроившимся на жительство в Ипатьевском монастыре, от имени Земского собора отправилось посольство под руководством Рязанского архиепископа Феодорита Троицкого. В состав посольства вошли архимандриты Чудова, Ново-Спасского, Симонова, Спасо-Андроникова монастырей, бояре Ф.И. Шереметев, В.И. Бахтеяров-Ростовский, приказные люди, выборные от городов. Посольство сопровождал хорошо вооружённый отряд верховых числом до ста пятидесяти казаков, детей боярских и дворян. Целью посольства было оповестить юного Михаила Феодоровича Романова-Юрьева об избрании на престол и вручить ему соборную клятву. Старица Марфа долго высказывала свои сомнения о верности соборян своему выбору и отказывалась отпустить сына на царство в Москву. Потому послам пришлось проявить всё своё красноречие, чтобы убедить будущего царя и его матушку принять венец…

Глава 6 и Завершение

Долгий и кровавый Исход Смуты

(середина 1613 – 1620-е годы)

В Европейских землях России ожесточённая Гражданская война продолжалась.

Войска, верные юному царю Михаилу, всё более сжимали кольцо вокруг города-крепости Михайлова. В середине марта 1613 года Заруцкий во главе основной части своего воинства, забрав Марину с сыном, двинулся южнее – на Епифань. Бедная царица Марина! Эта женщина, наверное, прокляла тот день и час, когда, насильно втянутая в авантюру, позволила связать себя с самозванцем.

В начале апреля в Михайлове произошёл переворот, во время которого были перебиты казаки и все сторонники Заруцкого. Земский собор, заседавший в Москве, отправил к нему посольство, предлагая начать переговоры. Казачий атаман попытался примириться с Москвой, выторговывая себе прощение за счёт выдачи царскому правительству Марины с сыном. Но стороны не договорились. На казачьем кругу в Епифани более двухсот казаков и детей боярских заявили о переходе на службу к царю Михаилу. 10 апреля 1613 года войско Заруцкого числом до 2 тысяч донских казаков и 400 черкас (запорожцев) покинуло Епифань и двинулось к городку Дедилову. Царица Марина была вынуждена следовать за атаманом. Хотя теперь она всё более мечтала вернуться с сыном домой – в Польшу.

Ограбив Дедилов, казаки двинулись к малой крепости Крапивне. Бревенчатая крепость была подожжена с четырёх концов. Воинский люд крепости был перебит. Погиб и священник городского Пречистенского собора. Воевода Максим Ивашкин был ранен и взят в плен. 13 апреля из Москвы против Заруцкого был направлен большой, хорошо вооружённый отряд под рукой воеводы – князя Ивана Одоевского. 21 апреля казачье войско вышло из Крапивны и двинулось на юг. Крапивенский воевода, обвинивший Заруцкого «в воровстве», был четвертован. В мае 1613 года казаки дважды пытались взять Ливны, но были отброшены от крепости. Минуя Лебедянь, Заруцкий повернул войско на восток и отступил к Воронежу.

29 – 30 июня в четырёх верстах от Воронежа произошло сражение казачьего войска Заруцкого с войском Одоевского. Заруцкий понёс большие потери, но не был разбит. 1 июля ему даже удалось сжечь предместье Воронежа. Но под напором Одоевского Заруцкий отступил на юг. После перехода через Дон, его войско стало стремительно таять. В этом «войске» с трудом можно было насчитать 500 сабель. Перейдя реку Медведицу, казачий атаман двинулся степью к Волге. Там он вступил в союз с ногайским князем Иштериком. Казакам вместе с ногайцами удалось захватить Астрахань. По приказу атамана Астраханский воевода князь Иван Хворостинин, десятки чиновных людей и видных горожан были казнены.

Если год назад Заруцкого ещё можно как-то было причислить к ряду ярких руководителей повстанческого войска и ополчения, то отныне он всё более напоминал собой главаря крупной банды. Марина видела это и с ужасом осознавала, что её и сына ожидает печальная участь.

* * *

Последний осколок Золотой Орды – старый, кровавый хищник Восточной Европы – Крымское ханство и его союзники, чуя слабость Русских земель, разорённых Гражданской войной, усугубляли всеобщее разорение и шатость.

Летом 1613 года крымские ратные пришли под Пронск, Михайлов и Переяславль-Рязанский и стали кошами близ этих городов-крепостей. Рязанцы доносили в Москву о том, что татары часто нападают на пригородные сёла, слободы и дотла жгут их дворы. В том же 1613 году на русские земли напала Большая Ногайская орда. Ногайцы посмели перейти Оку, «воевали коломенские, серпуховские и боровские места», доходя небольшими отрядами до окрестностей Москвы. Прочие отряды крымских ратных людей разорили предместья и окрестности Пронска, Михайлова, Дедилова, Данкова, Переяславля-Рязанского и Курска. Отдельные татарские отряды остались на зимовку близ Большой Засечной Черты, подвергая Рязанскую землю постоянным грабежам.

* * *

Осенью 1613 года казачий атаман Михаил Баловень, служивший под началом князя Трубецкого был направлен из Москвы к Новгороду для борьбы со шведами. Однако, по пути – в Тверском уезде – казаки принялись грабить мирное население. Казачье войско рассыпалось на отряды мародёров во главе с атаманами Яковлевым и Васковским. Этот грабёж у них назывался «кормлением». Следом атаманы повели казаков в Заволочье, чтобы «кормиться» за счёт богатых северных русских земель, не тронутых войной. На кругу многие казаки призывали идти на Верхнюю Волгу, а оттуда спуститься на кораблях по реке до Астрахани навстречу Ивану Заруцкому. В марте 1614 года отряды Баловня достигли Череповца и Пошехонского уезда. В апреле в Москве прошёл Земский собор, на котором было принято решение поднять налоги, чтобы выплатить жалование казакам и участникам Первого Ополчения. Однако, общее разорение не позволило это сделать. Весной – летом 1614 года казацкие грабежи и насилия начались в Вологодском, Костромском и Ярославском уездах. С августа 1614 года Вологда постоянно жила на осадном положении. В ноябре 1614 года из Ярославля в Вологду двинулось войско воеводы Валуева для подавления казачьих беспорядков. Однако, сил у Валуева не доставало. Да и повстанцы уклонялись от прямого боя с царским войском.

* * *

Московское правительство, несмотря на продолжающуюся войну с Крымом, Речью Посполитой, Швецией, на борьбу с многочисленными бандами грабителей и «воров», не оставляло попыток навести государственный порядок на Дону и Волге. На Дон посылались: пшеница и мука, оружие и боеприпасы, деньги и сукно. Донское войско почти единогласно обещало «служить и прямить» царю Михаилу.

Волжским казакам царь Михаил направил грамоты, подтверждающие их вольности, а также отправил «разные запасы»: деньги, сукна, вино и пр. Москва начала переманивать на свою сторону и ногайцев, послав грамоту князю Иштерику. Волжские казаки в большинстве своём заявили о верности Москве. Лишь несколько отрядов, стоявших близ Астрахани, во главе с атаманом Верзигой, остались на стороне Заруцкого. Пятьсот шестьдесят казачьих сабель – «охотников за зипунами» отправились в Астрахань и присоединились к Заруцкому.

Из Терского городка пришла грамота, что терские казаки поддерживают «астраханских сидельцев» и царицу Марину с царевичем Иваном. От имени царицы и царевича Заруцкий вступил в переговоры с персидским шахом Аббасом и пытался склонить его наступательному союзу против Москвы. Но что нужды в том было Марине?

Шах в начале обещал дать войско Заруцкому, помочь деньгами и продовольствием. Но одно дело обещать, другое – жениться. В последствие шах уверял московское посольство, что казаки ввели его в заблуждение, де при них находился царь московский Иван Димитриевич, а Москва занята литовскими людьми, от которых казаки будут её освобождать. Де как узнал Аббас о воровстве Марины и Заруцкого, то отказал им в помощи.

Весной 1614 года, когда сошёл ледоход, Заруцкий намеревался идти стругам на Самару и на Казань. Союзная казакам Ногайская орда собиралась идти с ними берегом Волги. Однако, этим замыслам не удалось осуществиться. В марте воевода Пётр Головин уговорил терских казаков и служилых людей Терского городка «отложиться от воров и целовать Крест» царю Михаилу. Затем Головин собрал отряд из семисот воинских людей и приказал им идти на Астрахань под началом терского стрелецкого головы Василия Хохлова.

Ещё до прихода отряда Хохлова в Астрахани началось восстание против Заруцкого. Город оказался во власти восставших. Казаки с Заруцким и Мариной заперлись в кремле. Узнав о приближении отряда Хохлова, воры на стругах бежали вверх по Волге. По прибытии в Астрахань терский стрелецкий голова привёл к присяге ногайских татар во главе с Иштереком. Затем со стрельцами во главе Хохлов бросился в погоню за Заруцким. Он нагнал его и разгромил казаков. Однако, самому казачьему атаману и Марине с сыном на трёх стругах удалось уйти в дельту Волги и затеряться в протоках и рукавах. Там располагается целый архипелаг островов и почти непроходимые плавни. В этих иестах укрылись три казачьих струга. Следом по протокам беглецы обошли стороной Астрахань, вышли в море, и пошли вдоль берега на восток. Так они достигли дельты реки Яик (Урал) и двинулись вверх по реке. На Яике они остановились у Медвежьего городка и оказались в руках у яицкого казачьего атамана Уса.

Тем временем князь Одоевский, прибыв в Астрахань, узнал о том, что Заруцкий с Мариной оказались в Медвежьем городке на Яике. 6 июня 1614 года воевода направил на Яик флотилию с отрядом, возглавляемым стрелецкими головами – Пальчиковым и Онучиным. Уже 24 июня царский отряд осадил Медвежий городок. Атаман Ус и яицкие казаки на следующий же день сдались на милость победителя. Они били челом и целовали Крест государю Михаилу Феодоровичу. Заруцкий и Марина с сыном были выданы царским воеводам и немедленно отправлены к Одоевскому.

6 июля 1614 года караван стругов с пленными прибыл в Астрахань. Там Марину разлучили с Заруцким «воров» отправили в Казань под большой охраной. Из Казани их также порознь отправили в Москву сухим путём.

* * *

Летом 1614 года татарские орды разграбили Подолию, Буковину, Брацлавские и Волынские земли. Во главе крымско-татарской орды стоял Батырь Гирей Дивеев (Батер-бей).

В том же 1614 году 20-тысячная ногайская орда из Приазовья тайно и неожиданно прорвалась через Большую Засечную Черту, вышла к окрестностям Москвы и разорила южные замоскворецкие слободы. Другие ногайские отряды опустошили Темниковский и Алатырский уезды. Зимой татары «повоевали многие города», разорив окрестности Курска, Рыльска, Комаричей, Карачева и даже Брянска. Царское правительство не сумело собрать войска и отразить нашествие. В результате непрерывных набегов в Крым было уведено огромное количество русских пленников.

* * *

Официальная польская историография утверждает, что в Москве Марина была разлучена с сыном. Какое жестокое разочарование, безысходность и ожидание вероятной скорой погибели постигли её в тот час! А ведь она не забывала, что являлась венчанной российской царицей. Как рвали ей сердце разлука с сыном и неизвестность?! Польские историки стоят на том, что она была утоплена. Российские историки на основе документов свидетельствуют, что царица Марина умерла от горя в монастырской тюрьме. Однако, не исключено, что она была удушена в постели. Впрочем, Марина, как венчаная русская царица, разделила участь многих царствующих особ (в том числе великих княгинь) и наследниц женского пола.

Четырёхлетнего Ивана отняли у матери в одной рубашонке. Стоял холодный зимний день, и палач нёс мальчика на казнь, завернув его в свою шубу. Ивана повесили при большом стечении народа. По свидетельствам очевидцев, ребенок был столь лёгок, что петля не затянулась на его шее. На морозе он оледенел, а через несколько часов замёрз и погиб от переохлаждения. Безвинно убиенное дитя – ещё одна трагедия Смутного времени! Но можно ль было московскому правительству поступить иначе, учитывая нравы, порядки и законы того сурового времени?

Заруцкий же принял более жуткую смерть – он был посажен на кол. Ну а на что ему было ещё надеяться, после стольких преступлений и казней, совершённых по его приказу?

* * *

Зимой 1614–1615 году казачьи отряды Баловня разорили Каргопольский уезд, перебив более 2-х тысяч человек мирного населения. Расправы сопровождались жестокими и бессмысленными истязаниями пленных и заложников. Сжигались сёла, осквернялись храмы, забивался скот. По словам летописца Ивана Слободского, отряд Баловня совместно с запорожскими казаками пана Голеневского и «гетмана» Щелковицкого в декабре 1614 года опустошил Спасо-Прилуцкий Димитриев монастырь. Наверно в те годы и родилась запорожская поговорка: «Як козак саблэю блысне, дак москаль у штани дрысне».

Наконец 27 декабря воевода Валуев, получив подкрепление, нанёс поражение отряду казаков во главе с атаманом Карташовым под Вологдой. 4 января 1615 года воевода Лыков под Балахной разбил пришедшего с запорожцами Захария Заруцкого (брата Ивана Заруцкого) и двинулся через Ярославль к Вологде.

Когда в январе 1615 года отряд Лыкова числом в 2 тысячи сабель вошёл в Вологду, Михаил Баловень заявил о намерении перейти на государеву службу. Из повстанцев был сформирован отряд, который через Белозерск направили к Тихвину на войну со шведами. Но оттуда весной 1615 года 5-тысячный отряд Баловня неожиданно повернул вспять и предпринял бросок к самой Москве. В столице начинался переполох, так как лучшие царские войска были направлены навстречу отряду пана Лисовского, вторгшегося на западные земли России. В июне отряд Баловня разбил стан в Ростокино. Но повстанцы не торопились брать приступом столицу. Они желали выслушать предложение царского правительства. Переговоры затягивались. Тем временем воевода Борис Лыков привёл к Москве свои войска из Ярославля. Казаки передвинули свой стан ближе к Донскому монастырю. Во время очередных переговоров Баловень был схвачен, а его отряд окружён. Свыше 3 тысяч «воровских казаков» было взято в плен. Часть их целовала Крест государю Михаилу, часть казнена или отправлена в ссылку. Изувера и переветника (предателя) Баловня наконец настигла жестокая кара. 23 июля 1615 года он был повешен в Москве на железный крюк за ребра.

* * *

Весной того же 1615 года татарское нахождение вновь развернулось в полную силу. Первоначально отдельные татарские отряды приходили на кромские и орловские места. Но это были лишь небольшие банды крымских ратных людей. Весной-летом 1615 года главные силы крымских ратных – до 25 тысяч сабель по Кальмиусскому шляху ворвались в южнорусские уезды. Основную массу нападающих составили Большие и Малые ногаи и азовские татары

Татары и ногайцы проникли далеко вглубь территории Русского государства и встали кошем под Серпуховом. Оттуда их летучие отряды нападали на соседние земли. Разорению подверглись: Коломенский, Серпуховской, Калужский и Боровский уезды. В июле того же года азовские татары и ногайцы – до 3 тысяч сабель совершили новый набег на южнорусские рубежи.

Зимой и весной 1615 года крымско-татарская орда под предводительством Батырь Гирея Дивеева и Нурэддина Азамат-Гирея дважды разоряла Правобережную Украину. В августе-сентябре сам крымский хан Джанибек-Гирей с огромным войском, в котором, кроме татар, были турки, жестоко опустошил Малороссию. Разорению подверглись территории вплоть до Бара, Тернополя и Львова. Русское посольство из Крыма сообщало об огромном количестве пленных, взятых в украинных русских землях Речи Посполитой. Однако, коронный гетман Станислав Жолкевский не имел сил для отражения вражеских набегов.

* * *

В том же 1615 году польско-литовский отряд под рукой пана Лисовского прорвался во внутренние уезды России. У Лисовского было от 1200 до 2000 сабель. Приготовления к походу проходили в Смоленске и были согласованы с польскими военачальниками и лично с гетманом Ходкевичем. Поход был одобрен гетманом для отвлечения русских от Смоленска. Однако, казна Речи Посполитой не финансировала поход, а отряд кормился целиком за счёт военной добычи. Состав отряда пана Лисовского был пёстрым. Помимо литовцев, поляков и белорусов, в нём принимали участие немцы, татары и запорожцы. Первоначальное ядром отряда являлись около 600 «лисовчиков», которые делились на 6 кавалерийских хоругвей (сотен). С одной стороны, отряд обладал манёвренностью, но с другой – не имел тяжёлых орудий и не мог осаждать русские крепости.

Лисовский начал поход во второй половине февраля 1615 года. 13 марта «лисовчики» подошли к Брянску и попытались взять его сходу. Однако, эта попытка не удалась. Свыше двух месяцев Лисовский блокировал крепость и собирал силы. Число «лисовчиков» удвоилось за счёт немецких наёмников, донских казаков и поляков, посланных Ходкевичем. Узнав о приближении московского войска князя Юрия Шаховского числом в 7 тысяч человек, Лисовский 19 июня неожиданно напал на царский отряд под Карачевом. Несмотря на недостаток сил, Лисовский сумел разгромить князя Шаховского. В это время к Москве с севера подошли казаки атамана Баловня, которые заявили о союзе с «лисовчиками».

Расправившись с мятежниками Баловня под Москвой, царское правительство смогло собрать и снарядить новое войско для борьбы с Лисовским. Теперь русскими полками руководил герой Второго Ополчения князь Пожарский. 23 августа в 6 верстах от Орла передовой отряд царских войск нанёс удар литовцам и ляхам. Сам Лисовский был ранен стрелой в руку. Однако, повторный конный напуск «литовских людей» разрушил строй русских. Из 2 тысяч воинов с князем Дмитрием Пожарским осталось меньше половины. Лисовский не стал громить остатки русского войска, так как русские успели устроить гуляй-город и заняли крепкую оборонительную позицию. Приступ укреплённого стана мог бы привести к большим жертвам. Лисовский выжидал шесть дней, а затем внезапным приступом захватил Орёл и 29 августа предал огню его бревенчатые строения[111].

Отсюда «лисовчики» пошли на север и уже 10 сентября подступили к Болхову, но, встретив сопротивление, отошли от хорошо укреплённого города. Они двинулись к оставленному на произвол судьбы Белёву, который был сожжён 11 сентября. В тот же день передовой отряд Лисовского подступили к Лихвину. Однако, местный воевода со своими людьми отразил нападение и удержал город. 12 сентября Лисовский взял Перемышль. Город защищал малочисленный отряд воеводы Семёна Глебова. Сам воевода и все 76 человек русских служилых людей пали смертью храбрых. Здесь лисовчики разбили стан для отдыха и начали разорять окрестные сёла.

Тем временем, князь Пожарский собрал силы и начал преследование Лисовского. Однако, болезнь и старые раны временно подкосили его. Со своим отрядом Пожарский отошёл в Калугу. Уклонившись от сражения с крупными частями царской армии, Лисовский обогнул Калугу с запада и неожиданно ударил по Ржеву, где находилась крупное соединение русских войск под командованием воеводы Фёдора Шереметева. Внезапный приступ обеспечил Лисовскому победу. Шереметев с остатками войска отступил к Москве. Несмотря на то, что к лисовчикам под Ржевом присоединилось 160 воровских казаков, отряд их не был уже таким, как весной. Немецкие наёмники ушли от Лисовского. Часть конницы полегла в боях с русскими. Многие были взяты в плен. В распоряжении пана Лисовского оставалось 850 сабель (400 «литовских людей», 300 черкас и 150 «русских воров»).

Покинув Ржев, «лисовчики» сожгли Торжок и, пройдя мимо Кашина, достигли Углича. Лисовский не решался штурмовать Углицкую крепость и созвал военный совет. На совете решался вопроса о том, как действовать далее. 2 декабря «лисовчики» пришли в окрестности Романова и захватили Данилову слободу. Здесь они остановились на неделю, чтобы собраться с силами и ограбить округу. Одновременно Лисовский посылал дозорных, чтобы узнать, возможен ли приступ на Кострому. Но от этого пришлось отказаться. Тем не менее, следующей жертвой «лисовчиков» стала Шуя. В конце декабря 1615 года ляхи и литва достигли Мурома, но были отражены местными служилыми людьми. Лисовский повернул и двинулся на юго-запад.

25 декабря царскому отряду под руководством воеводы Куракина, вышедшему аж из Ярославля, удалось настигнуть пана Лисовского близ города Алексина и навязать ему сражение. Лисовский потерпел поражение, но смог сохранить отряд. 29 декабря он достиг Лихвина и 3 января 1616 года безуспешно пытался повторно его взять. В конце января основная часть отряда Лисовского ушла на Смоленщину, которая в то время была уж захвачена Речью Посполитой. Правда, небольшие части отряда Лисовского разделились и рассыпались на мелкие банды. Преследуемые царскими воеводами, одни из них, разоряя и сжигая всё на своём пути, ушли на Северо-Запад, а другие добрались даже до берегов Белого моря. Успех Лисовского окрылил поляков…

* * *

Тем временем эмиссары иноземных торговых кампаний, пользуясь слабостью Российского государства, вели незаконную, бесконтрольную и активную разведку торговых путей в Сибирь, богатую пушниной, солью, цветными металлами, корабельным лесом и прочим несчитанным добром. Государственная администрация предпринимала все меры, чтобы прекратить бесконтрольное проникновение и незаконную торговлю иностранцев за Уральским камнем.

В 1616 году в Отписке Тобольских воевод царю Михаилу Федоровичу о путях сообщения из Мангазеи[112] на европейскую территорию России значилась фамилия и имя одного из активных участников Гражданской войны. В государевой грамоте о принятии мер, дабы «Немецкие люди» не узнали дороги в Сибирь, адресованной означенным воеводам и головам, среди этих служилых людей числится казачий голова Третьяк Юрлов. Воеводы и головы должны были объявлять торговым и промышленным людям, чтобы они «с Немецкими людьми не торговали»[113] и пресекали всякие попытки иностранцев завести торговлю.

* * *

Летом 1616 года ногайские татары вновь пришли под Курск Они успели ограбить окрестности города и «взять полон». Против них с отрядом курских войск, состоявшим из детей боярских и казаков, был послан выборный дворянин 1-й степени, казачий голова Иван Анненков. Выступив из Курска, он встретил татарскую рать в 15 верстах от города. На помощь курянам пришёл отряд путивльских и рыльских воинских людей во главе с воеводой Беззубцевым. Тот привел под Курск около 700 сабель. Здесь произошло кровавое сражение, в котором татары были разбиты наголову, многие из них были взяты в плен. Русский полон был отбит и освобождён.

В том же году в набегах на русские рубежи участвовали татарские вассалы крымского хана: азовцы, казыевцы и большие ногаи. Вначале азовцы напали на казацкие городки на Дону и выжгли некоторые из них. Затем татары достигли Козельского уезда, где одновременно воевали польско-литовские банды. Местами здесь и там татары вступали в стычки с русскими. В одной из стычек погиб воевода сторожевого полка Михаил Дмитриев.

Тем временем крымские и буджацкие татарские рати вторглись в южные польские владения и разорили Покутье. Польный гетман коронный Станислав Жолкевский с небольшим польским войском расположился на польско-молдавской границе и предотвратил ожидаемое турецкое вторжение.

Летом – осенью того же 1616 года крымско-татарская орда под командованием калги-султана Девлет-Гирея совершила очередной разорительный поход на Речь Посполитую. Крымцы воевали под Каневом, Белой Церковью, ногайцы ходили на Львов. Отряды реестровых казаков попытались преградить путь превосходящим силам татарской орды, но были разбиты

* * *

После избрания на русский престол царя Михаила Фёдоровича Якоб Делагарди советовал своему королю начать мирные переговоры с царским правительством. Поэтому он не проявлял особого усердия в том, чтобы привести новгородцев к присяге шведской короне, что отмечали новгородские представители, посланные в Москву в 1615 году.

Оккупация привела к разорению некогда величественного города. Голландский дипломат, посетивший Новгородскую землю в 1616 году, подробно описал Новгород, наполовину лежавшим в руинах. Многие дома, монастыри и церкви сгорели, резко сократилось население. Многие горожане умирали от истощения и болезней, многие бежали из города. Из 20 тысяч горожан, числившихся в Новгороде Великом по переписи в начале XVII века, к 1617 году оставалось лишь несколько тысяч[114].

Стоит отметить, что в этих условиях эффективная гражданская администрация продолжала действовать до самого конца шведской оккупации. Сделки и купчие составлялись профессиональными городскими подьячими, приходо-расходные книги велись в различных учреждениях, и толковые дьяки продолжали работать в приказах. Приходо-расходные книги дворцовой администрации, возглавляемой Делагарди и Одоевским, дают подробные сведения относительно доходов от налогов, уплачиваемых для поддержания оккупационных сил. Книги конфискаций перечисляют земли, которые были конфискованы в пользу правителя – принца Карла Филиппа[115].

Ещё в 1613 году Делагарди получил чин члена Государственного совета Швеции. Во время пребывания в Новгороде Делагарди успешно занимался коммерческой деятельностью, в частности меховой торговлей, на чём сделал значительный капитал. В августе 1614 года он покинул Новгород, но в августе 1615 года вернулся туда. Затем он участвовал в русско-шведских переговорах и в числе прочих подписал Столбовский мир 1617 года, завершивший Шведскую интервенцию и войну с Россией. В марте 1617 года войска Делагарди оставили Новгород. Среди трофеев, вывезенных им были документы Новгородской приказной избы и печать новгородского наместника. За длительную военную кампанию в России шведские солдаты прозвали его «ленивый Яков».

* * *

Весной 1917 года крымско-татарская орда под командованием калги-султана Девлет-Гирея совершила новый разорительный поход на Речь Посполитую. Крымские рати воевали под Каневом, Белой Церковью, ногайцы ходили на Львов. Отряды реестровых казаков попытались преградить путь превосходящим силам татарской орды, но были разбиты.

Летом 1617 года Малые ногаи и азовские татары трижды вторгались в южнорусские владения. Ногайские мурзы со своими ратями стали кошем под Серпуховом, откуда рассылали отдельные отряды грабить селения и захватывать пленников. Мурзы объясняли свои нападения отказом царского правительства выслать крымскому хану обещанные ранее поминки (дань). Лишь осенью под давлением русских войск ногайцы уши в степи.

Тем же летом большая турецко-татарская армия под командованием Искендер-паши подошла к польской границе. Коронный гетман Станислав Жолкевский с собранным польско-шляхетским войском прибыл в Подолию и расположился на границе, вступив в переговоры с Искендер-пашой. 23 сентября 1617 года был заключён польско-турецкий мирный договор в Буше (Яруге). Во время мирных переговоров крымские татары прорвались через польскую границу и разорили Галицию. Эти события значительно ослабили польско-литовское присутствие на западных рубежах России.

* * *

4 июня 1618 года, татарская рать, пришедшая Муравским шляхом, стала на отдых в четырёх верстах от Курска на берегу Сейма в разорённых ими деревнях Лебяжьем, Голубицкой и Млодицкой. Стрельцы и дети боярские во главе с Иваном Анненковым, сотниками Семёном Веденьевым и Сунбулом Онофреевым неожиданно и стремительно обрушились на врага, выбили татар из их коша, преследовали и настигли их уже в 80 верстах от города на реке Псел около сторожи Усть-Старого Гатища. Ночью они напали на стан кочевников, разгромили его, гнали и секли татар ещё 50 вёрст. В те дни русские воинские люди освободили множество курских и белгородских полоняников.

По требованию турецкого султана крымский хан Джанибек-Гирей организовал новый бросок и на польские владения. Первым в мае совершил нападение Кантемир-мурза с белгородской (буджацкой) ордой. Затем летом калга-султан Девлет-Гирей с крымской ордой вторгся в Малороссию. Нападение татар на польский воинский стан под Каменцем был отражён, но отдельные татарские «загоны» в течение полутора месяцев разоряли окрестности Винницы, Бара, Тарнополя, Синявца, Дубно и Львова. Эти военные действия на Украине отсрочили более грозную опасность, нависшую над Россией.

* * *

В начале августа 1618 года через российский рубеж прорвался с запорожцами гетман Сагайдачный. На территорию Русского государства вторглось 20-тысячное запорожское войско. Огненным смерчем пошли «запорижские козакы» по южным уездам единоверной России. Они торопились на выручку армии польского королевича Владислава, пытавшегося прорваться к Москве. Первый русский город, встретивший врага, стал Путивль[116]. В XVI веке Путивль превратился в сильную пограничную крепость. Расположенный на высоком берегу Сейма, он был крайним звеном в цепи укрепленных городов, защищавших Московское государство от нападений литовских князей, польской шляхты, крымских татар. На рубеже XVI–XVII веков в крепости обосновался мужской Молчанский монастырь[117]. В 1605 году здесь укрылся разгромленный под Севском царевич Дмитрий. Воеводы царя Бориса, так и не смогли взять крепость.

А Сагайдачный смог. Правда, помогло ему то обстоятельство, что большая часть служилых воинских людей Путивля по приказу Москвы ещё в 1615 году ушла воевать против ляхов в Смоленской земле.

В 1617 году воеводой в Путивле служил Юрий Беззубцев. Имя этого героя Смутного времени сохраняется и в Списках городовых воевод и других лиц воеводского управления Московского государства XVII столетия[118], опубликованных историком и сотрудником Императорской Археографической Комиссии А.П. Барсуковым в 1902 году[119].

Войск в Путивле было крайне мало. Русские служилые люди и казаки оборонялись до последней капли крови. Но Путивль пал. Вероятно, в той своей последней сече за родной город погиб и его славный воевода Юрий Беззубцев!

Как «отблагодарил» легендарный гетман путивличей, узнать, наверное, уже не представляется возможным. Но что он сотворил с Молчанской обителью, известно. Все монахи были перебиты, храмы разграблены и осквернены Сагайдачный и его «козакы» явили себя истинными «защитниками Православия»[120]!

После Путивля жертвой Сагайдачного стал Рыльск. Со Свято-Николаевским монастырем Рыльска Сагайдачный проделал то же, что и с Молчанским! После этого он двинулся на Ливны. Хотя в некоторых украинских источниках указывается Курск[121]. Сагайдачный не брал Курска. Как не брал и Кром. Хотя ближайший путь на Москву лежал именно через Кромы. Но зачем подвергать себя и свое войско неоправданному риску? Кромы в те времена были сильнейшей крепостью, которую не смогли взять царские войска, воюя с царевичем Дмитрием и с Болотниковым. Тем более – за Кромами по пути на Москву стояла неприступная Тула. Гетман пошел в обход – на Ливны, прорвавшись между Курском и Кромами. Ливны не в пример Кромам были второразрядной крепостью Засечной Черты. Стены крепости были бревенчато-земляные. По росписи 1618 года в Ливенской крепости насчитывалось всего 940 человек воинского люда. Ливенцы оказали ожесточенное сопротивление, но силы оказались слишком неравны.

«Ливенское разорение» нашло свое отражение в Бельской летописи: «А пришол он, пан Саадачной, с черкасы под украинной город под Ливны, и Ливны приступом взял, и многую кровь християнскую пролил. Много православных крестьян и з женами, и з детьми посек неповинно, и много православных християн поруганья учинил, и храмы Божия осквернил, и разорил, и домы все християнские пограбил, и многих жен и детей в плен поимал». В плен попал раненый в схватке ливенский воевода Никита Иванович Егупов-Черкасский. Второй же воевода – Петр Данилов – был убит в бою[122].

* * *

В разорённых Ливнах, сидя вечером за столом в одном из уцелевших купеческих домов на посаде, Петро Сагайдачный в кругу своих ближних угощался горилкой по поводу очередной победы. Товарищи его разговаривали, шумели, «спивалы казачьи писни, курылы трубки», но он был хмур, молчал, вспоминая былое, мысля о настоящем и грядущем. Да, слишком велики были потери среди запорожцев под Путивлем и под Ливнами! При взятии этих городов было побито и ранено более двух тысяч человек из его войска. Хмельное не веселило голову гетмана. Правда, оно немного притупляло остроту неприятных мыслей и чувств, нахлынувших на него.

Родился он на Галичине в селе Кульчицы, что под Самбором, и принадлежал к роду Конашевичей[123]. Галичане, чаще всего, верой и правдой служили польскому королю. Когда же Запорожье вскипело, как чан с булькающей смолой, и остановить это уже невозможно было, тогда в Кракове решили, что надо возглавить казаков и пролить кипящую смолу в русло, выгодное Польше. Вот тогда и появился среди запорожских казаков галичанин Сагайдачный – «засланный казачок».

Долгое время ему удавалось направлять силы и ненависть запорожцев против Турции и Крыма. Но так не могло продолжаться до бесконечности. Кровавые войны с крымскими татарами и с турками из-за вспыльчивых запорожцев Польше были не нужны. Тем более, что с началом XVII века перед польскими панами и прелатами явилась «Великая историческая миссия» – слияние Московского царства с Речью Посполитой и искоренение Православия. Поэтому Польша смотрела сквозь пальцы на кажущееся своеволие Сагайдачного, который в 1606 году объявил себя гетманом обоих берегов Днепра и всего «вийска Запорижского». Вместо не так давно наложенной на казаков баниции[124] (объявления их вне закона), коронным гетманом Станиславом Жолкевским по поручению правительства казакам было объявлено всеобщее прощение. Жолкевский мог спокойно приступить к набору войска для готовившегося похода на Москву.

Был составлен реестр, в который было вписано 4 тысячи казаков, наиболее состоятельных и лояльных к Польше. Им было дано много привилегий и еще больше обещано в будущем. А казацкой старшине была обещана даже так называемая нобилитация – возведение королем в шляхетское достоинство. Однако, польское правительство, всегда почитало и называло весь малороссийский народ и казаков, не иначе, как «быдло», «хлопы», цинично используя их. Но после победы Второго Ополчения под Москвой в Кракове решили, что уже достаточно нобилитаций и заигрываний. О старых обещаниях забыли, и по соглашению в Ольшанах число реестровых казаков ограничивалось всего одной тысячей. А пребывать-то они могли только в Запорожье, подчиняясь всецело распоряжениям польского правительства. Все остальные казаки под страхом смертной казни должны были превратиться в крепостных крестьян. Тайно подписал это соглашение со стороны Запорожского казачества гетман Конашевич-Сагайдачный[125]!

При этих воспоминаниях гетман передёрнул плечами и поёжился… Не сдержался, сгоряча, грозно ударил кулаком по столу. Лихая казачья писня прервалась. Все замолчали. Осмотревшись вокруг, покрутив ус и одумавшись, Сагайдачный велел вновь налить себе и своим товарищам по кружкам. Налили, выпили, вновь заговорили и запели, но уже тише.

Гетман по-прежнему молча размышлял и вспоминал. Да, он попал в очень трудное положение. Для него всё тогда повисло на волоске. Казаки Ольшанского соглашения не признали, и встал вопрос о проведении его в жизнь силой. Но тут (в 1618 году) казаки опять понадобились польскому правительству – для участия в походе на Москву, чтоб посадить на царский стол польского королевича Владислава. Поляки на время забыли Ольшанское соглашение и начали создавать казачье войско для похода на Москву, не обращая, казалось, внимания на разницу между реестровыми и тысячами казаков, не внесённых в реестровые списки. Возглавил это войско, конечно, Сагайдачный! Чтобы склонить казаков принять участие в походе, польский Сейм в 1618 году торжественно провозгласил закон, запрещающий религиозные преследования православных. Польское правительство вновь пообещало увеличить реестр. Однако, договор остался лишь на бумаге. Но казацкое войско уже было собрано, и летом 1618 года запорожцы двинулись на Москву во главе с Сагайдачным…

Оставив пепелище на месте Ливен, гетман повёл запорожцев далее – на Елец.

* * *

Елец – крепость сильная, не в пример Ливнам, и воинского люда там было раза в два побольше. В 1616 году на Большой Засечной Черте в тридцати городах от Арзамаса до Новосиля насчитывалось 12.840 копий и сабель городового войска. В том числе на западном направлении: во Мценске – 781, в Новосиле – 806, в Ливнах – 824, а в Ельце – 1969 воинов. Елец держал пограничную оборону от татарских набегов по линии Засечной Черты на протяжении семидесяти вёрст, и до сорока вёрст в глубину.

Обороной Ельца руководил воевода Андрей Богданович Полев. Ельчане заперлись в крепости, героически отбивали приступы. Видя, что силой город не взять, Сагайдачный пошел на хитрость. Он снял осаду и сделал вид, что отступает. Воевода Полев поверил и приказал преследовать противника – «со всеми людьми из города вышел». Увлеченные преследованием ельчане отдалились от города. А в это время отряд казаков, сидевший в засаде, ворвался в беззащитный Елец. Город был разорен дотла и сожжен, его защитники и мирное население, включая женщин и детей, погибли под запорожскими саблями и ножами…

А Сагайдачный пошел на север, на Михайлов, через Данков, уже взятый к тому временем передовым отрядом запорожцев под рукой атамана Михаила Дорошенко[126]. Первые успехи вскружили черкасам головы. Дорошенко, как и Сагайдачный, прошелся по русским землям, словно татарский мурза, громя и сжигая города: Лебедянь, Данков, Епифань, Скопин, Ряжск. Он перебил там множество мужчин, женщин и детей, вплоть до младенцев, сосущих млеко, а затем, ворвавшись в Рязанскую землю, предал огню много посадов, жёг храмы, убивал священников. Дорошенко собрался было приступом взять и Переславль-Рязанский (Рязань), однако крепко получил под Рязанью «по зубам».

Тем временем 16 августа 1618 года Сагайдачный подошел к Михайлову и потребовал сдать его. Михайлов был небольшой, но хорошей крепостью, построенной на высоком холме. Стены были устроены из бревенчатых клетей, наполненных и обмазанных глиной снаружи, дабы противустоять огневым снарядам противника. Шесть крепких рубленых башен с пушками защищали подходы к крепости. В крепость вели трое ворот.

Воинский люд с воеводой и горожане отвергли предложения запорожских послов о сдаче и признании королевича Владислава преемником русского престола. Со стен крепости в ответ на предложение запорожцев сдаться, кричали: «На Москве избран законный царь. И мы ему Крест целовали! А б…лядских королевичей и каких-других нам не надобно!».

17 августа запорожское войско приступило к крепости. «Наряд» (пушки) обрушил на город всю мощь своего огня. Раскаленные ядра роем полетели внутрь укреплений Михайлова, чтобы зажечь бревенчатые строения. Запорожцы соорудили «примет» – завалили землей и хворостом ров, подтащили бревна, соорудив своеобразный помост до уровня крепостных стен. Два дня длился приступ, который для казаков закончился неудачей и большими потерями. Мало того, дети боярские и стрельцы открыли Северные ворота и нанесли решительный удар по противнику, заставив запорожцев откатиться от стен города.

Но Сагайдачный решил повторить приступ. Он объявил жителям Михайлова, что на следующий день, утром, он возьмет город, «как птицу, и предаст огню», а всем горожанам от мала до велика прикажет отсечь руку и ногу и бросить псам. 23 августа запорожцы, верные Сагайдачному, снова стали готовиться к приступу. Защитники же на виду запорожского войска пошли крестным ходом по стенам и башням крепости с крестами, иконами и хоругвями. Запорожцы уразумели, что михайловцы готовы «драться до смерти». Подавляющее большинство запорожцев исповедовало православие. Видя крестный ход, слыша пение молитв, многие дрожащей рукой накладывали на себя крестное знамение, шептали молитвы. Моральное состояние духа осаждавших резко упало.

С трудом Сагайдачный смог всё же уговорить многих своих сторонников пойти на приступ. Но как только запорожцы приблизились к стенам крепости, михайловцы открыли тайный проход. С мечами, саблями, с секирами они ударили в спину противнику и нанесли ему немалый урон. Во главе воинов, участвовавших в той вылазке, был священник, осенявший их напрестольным Крестом и призывавший защитить христианский град и святую Церковь. Со стен крепости мужчины, женщины и даже отроки били из ружей, из луков, метали камни по запорожцам. Дружный отпор произвел на казаков неизгладимое впечатление. Они отхлынули от стен города.

27 августа после второго неудачного приступа, потеряв более тысячи человек, гетман снял осаду и двинулся на соединение с королевичем Владиславом. Как написал летописец, «всепагубный враг Сагайдачный с остальными Запороги отиде от града со страхом и скорбию». Так позорно для Сагайдачного закончилось «Михайловское сидение».

* * *

Однако, гетман продолжил поход на Москву. Единственной преградой, где его можно было остановить, стала Ока. Для этого правительство царя Михаила Федоровича стянуло к Серпухову войска под началом самого Дмитрия Пожарского[127]. Однако, князь Дмитрий чувствовал себя плохо, у него открылись старые раны. Он передал руководство войском второму воеводе – князю Григорию Волконскому. Вряд ли можно назвать большим войском отряд в 7 тысяч воинов. Столько людей было под рукой у Волконского. Это все, что царское правительство смогло себе позволить, снять и привести из-под Смоленска, где продолжалась война с поляками. С этим отрядом Волконский был обязан совершить невозможное… На протяжении речного берега Оки, длиной в 150 вёрст, он должен был определить место, где Сагайдачный будет «перелезать» реку. Здесь Волконский намеревался встать насмерть и помешать переправе.

Сторожевая служба и дозоры у Волконского были налажены хорошо. Но и Сагайдачный проявил хитрость и попытался обмануть Волконского. Он избрал местом переправы устье Осетра, при впадении его в Оку. Это произошло в 25 верстах от неприступного Зарайска, оставшегося у него в тылу. Брать приступом Зарайск гетман не решился. Каменные стены и башни Зарайского кремля с десятками пушек были не по зубам «запорогам». Тем более после Михайловской неудачи.

Сагайдачный рисковал. В случае неудачи на переправе он оказывался в окружении мощных крепостей, в которых стояли сильные и подвижные отряды, на земле с враждебно настроенным населением, готовым взяться за оружие. Поначалу, в течение двух дней, Волконский держался. Однако, значительный отряд Сагайдачного, посланный в обход перешел Оку выше по течению – у Ростиславля-Рязанского. Узнав об этом, Волконский ввиду превосходства неприятеля оставил позиции и заперся в Коломне. Но Сагайдачный и не думал осаждать Коломну, крепость более значительную и мощную, чем Зарайск. После этого запорожский гетман повёл казаков на Москву.

Достоверно известно, что на пути к столице запорожцы останавливались и сожгли большое село Бронницы на Коломенской дороге. Но, скорее всего, их отряды шли двумя дорогами. Сам Сагайдачный шёл к Москве из Коломны. Его правое плечо прикрывала река Москва, а левое закрывал атаман Михаил Дорошенко, двигавшийся к Москве из Каширы[128] в 30 верстах западнее.

* * *

Несмотря на то, что русским войскам летом 1618 года пришлось отступить, польско-литовская армия королевича Владислава потеряла время и была ослаблена из-за того, что шляхта массово покидала войско по причине неуплаты жалованья. В итоге к Москве с Владиславом пришло лишь около 8 тысяч копий и сабель. 22 сентября польско-литовская армия подошла к столице России и разместилась в Тушино, на месте бывшего лагеря самозванца. Сагайдачный подошёл с запорожцами и встал кошем у Донского монастыря, прикрывая переправу через Москву-реку своими обозами. Общая численность вражеской армии, с приходом Сагайдачного, достигала теперь 25000 человек.

Недостаток сил не позволил русским воспрепятствовать соединению двух вражеских армий. По словам летописца, «бояре ж с Москвы идоша со всею ратию, и грех ради наших ужас взяша, и бою с ними не поставиша». В 1618 году главной линией обороны Москвы стали каменные укрепления Белого города. Отчасти это было связано с сильными разрушениями Земляного города в 1611–1612 годах, отчасти вызвано недостатком сил.

Данные Разрядных книг позволяют определить численность оборонявшихся по росписи на начало октября 1618 года. Самым надёжными щитом обороны, стали, по обыкновению, служилые люди «по отечеству» – поместная конница: около 450 московских чинов и около 900 уездных дворян и детей боярских. Главной силой пеших полков были стрельцы четырёх московских приказов. В Москву успели прийти и несколько стрелецких сотен из городов Поволжья. Всего в Москве насчитывалось до 1500 человек стрелецкого войска. Помимо них в составе профессионального воинства Москвы числилось около 300 пеших иноземцев-наёмников и 450 конных татар, среди коих было немало принявших крещение. Согласно данным Разрядных книг, Москву обороняло в тот год всего около 11 500 человек. Из них примерно 5 500 человек – ополчение, собранное по всей Москве (в основном даточные люди служилых людей «по отечеству» и обычные горожане – «охочие люди»). Несмотря на то, что более половины их вооружили «огненным боем», выданным из казенных арсеналов, боевая ценность этого ополчения была невелика.

Ещё менее надёжными защитниками являлись казаки. Их было около 3 тысяч сабель (конных и пеших). Их низкий боевой дух и угроза прямой измены сильно беспокоили царское правительство. «Новый летописец» ярко отразил отношение казаков к царской службе: «Казаки же быша на Москве… не похотеша потерпети, а от воровства своего отстати. И взбунтовав ночью, проломиша за Яузою острог и побегоша из Москвы тысячи с три казаков… Государь же посла за ними уговаривать бояр своих… и едва их поворотиша… И придоша казаки к острогу. А в острог не идут… бояре ж их едва в острог введоша».

На руку Московскому правительству было то, что дороги в Москву с севера, с востока и с юга не были перерезаны противником. Подкрепления в столицу могли походить постоянно. В преддверии осады для всей пехоты были расписаны определённые места боевых позиций: по стенам и башням Белого города, по острогам за Яузой и Москвой-рекой. Небольшие гарнизоны разместились в двух мощных монастырских крепостях – Симоновом и Новодевичьем. Конница была сведена в четыре отряда и расположилась в четырёх частях Москвы, отделённых естественными преградами.

К западу от Неглинной в Белом городе встал отряд князя Василия Куракина – 1059 копий и сабель. К востоку от Неглинной разместился отряд воеводы Ивана Морозова числом 313 воинов. В Замоскворечье укрепился князь Ивана Катырёв-Ростовский с 838 бойцами. Высоты за Яузой занял отряд князя Семёна Прозоровского числом 1018 копий и сабель.

* * *

Ходкевич принял решение атаковать город с ходу уже в ночь с 10 на 11 октября. Для поляков промедление было бессмысленным – только быстрые и успешные действия могли обеспечить им победу. Затягивание времени усложняло задачу Ходкевичу, так как в Москву могли беспрепятственно подойти подкрепления из других городов. Потому польские военачальники намеревались предпринять отвлекающий удар с юга. Около 5 тысяч запорожцев должны были пойти на приступ русских острогов в Замоскворечье. Поляки пытались сковать этим ударом четверть воинских сил, оборонявших Москву. Кроме того, значительную долю войск, защищавших Замоскворечье, составляли казаки, чья надёжность была весьма сомнительна. Тем временем главный удар должен быть нанесён с запада и северо-запада по Арбатским и Тверским воротам. Предполагалось, что часть польской пехоты огнём заставит противника покинуть стены, другая уничтожит инженерные сооружения перед воротами. Следом небольшие отряды спешенных гусар обеспечивали установку петард. После разрушения ворот пехота должна была захватить стены Белого города, а конным «лисовчикам», рейтарам и запорожцам надлежало ворваться на улицы Москвы. Несмотря на явное численное превосходство запорожцев, им отводилась вспомогательная роль. Гетман не питал иллюзий по поводу боеспособности войск Сагайдачного. Гусарские хоругви, в отличие от событий 1612 года, Ходкевич оставил в резерве. Прорыв поляков через укрепления Белого города привёл бы к окружению Кремля вместе с правительством и государем, а затем и к его пленению. В соответствии с этим планом против Арбатских ворот противник сосредоточил до 2700 сабель и копий[129]. Против Тверских ворот поляки выставили до 2300 бойцов[130]. Таким образом, 5 тысяч копий и сабель самых боеспособных частей польско-литовского войска было выделено для прорыва к центру Москвы.

Русские воеводы понимали, что удар будет нанесён с запада из стана интервентов – на территории между Москвой-рекой и Неглинной. Так как передвижения войск Ходкевича скрыть было невозможно, то именно здесь была размещена большая и наиболее боеспособная часть русских войск. Общее руководство обороной осуществлял князь Василий Куракин.

Незадолго до начала приступа на сторону осаждённых перебежали два французских мастера-подрывника: Жорж Бессон и Жак Безе («спитардные мастера Юрий Бессонов и Яков Без»). Являясь непосредственными исполнителями подрыва ворот, они были посвящены во многие детали приступа. Они сообщили также дату и время первого удара. Сведения о времени приступа были очень ценны, что позволило вовремя привести войска в боевую готовность.

1 октября поляки пошли на приступ, но натолкнулись на подготовленное и упорное сопротивление. Приступ к Тверским воротам захлебнулся сразу же. Огонь русских стрельцов со стен Белого города расстроил вражеские ряды. Стены крепости оказались слишком высокими для штурмовых лестниц. Затем, предприняв вылазку, защитники Москвы отбросили польскую пехоту. Основная масса запорожцев вообще не решилась вступать в бой. У Арбатских ворот успех сначала сопутствовал полякам. Они закрепились на линии деревянных укреплений острога перед воротами и приступили к установке петард. В разгар схватки их военачальник Бартоломей Новодворский был ранен в руку и покинул поле боя. Но, несмотря на это, поляки продолжали теснить защитников Москвы. Но московские воеводы не дремали и вовремя использовали резервы. Введение в бой отряда немецких наёмников («бельских немцев») оказалось решающим. Дружными залпами наёмники и стрельцы отбили поляков от стен и проездной башни Арбатских ворот. К вечеру поляки были выбиты из бревенчатых укреплений перед башней. Ходкевич не стал рисковать и не оказал помощи войскам, шедшим на приступ. Он явно хорошо усвоил уроки августовского сражения за Москву 1612 года. Интервенты были отброшены и отступили от столицы.

Русский очевидец тех событий писал: «Октября в 1 день за три часа до света приходили к Арбацким воротам на приступ польские и литовские, и немецкие люди с петарды и с лесницами к острошку у Арбацких ворот и приступали жестоким приступом, и ворота острожные выломили петардами, а острог просекли и проломали во многих местех, и в острог вошли, и они (защитники Москвы)… с литовскими людьми бились, и Божьею милостью, да государевым счастьем польских, и литовских, и немецких людей многих побили и петарды и лесницы поимали»[131].

* * *

Неудачный штурм столицы России означал крушение надежд польской элиты посадить на русский престол своего ставленника. Положение новой российской династии Романовых оказалось довольно устойчивым. В ходе многолетних сражений и особенно в сражениях 1611–1612, 1618 годов за столицу России ударные полки и части великорусских войск и московские воеводы научились не только противостоять польско-литовским и западноевропейским, зачастую регулярным воинским соединениям, но порой наносить им невосполнимый урон и поражение. Продолжение военных действий в этой ситуации было бесперспективным.

Москвичи отбили врага от столицы. Владислав и Сагайдачный ещё пытались неожиданным приступом взять Троице-Сергиев монастырь и Можайск, но и там получили «по зубам». Надолго запомнили великороссы запорожские дела. Долго не заживали раны, нанесённые войной, ляшским и казачьим разбоем. Закончилось «Смутное время» на исходе 1618 года даже не миром, а перемирием, заключённым в деревушке Деулино, что близ Троице-Сергиева монастыря. Правда, польско-литовские отряды и отряды запорожских казаков удерживали несколько десятков городов, крепостей и продолжали угрожать Москве, Ярославлю и Калуге. Сражения с поляками под Можайском показали, что у великороссов и новой российской династии пока недостаточно сил, чтобы в ближайшее время переломить ход войны в свою пользу. Это заставило царское правительство принять тяжёлые условия Деулинского перемирия. Однако, русское правительство и монархия справились с военной интервенцией Речи Посполитой и Швеции.

В период с 1619 до 1622 года Крымское ханство совместно с Турцией повело широкое наступление на земли Речи Посполитой. Польские войска порой терпели жесткое поражение, что также заставило поляков ослабить давление на Россию…

Жестокая и кровавая Гражданская война – Смута, длившаяся почти 17 лет, завершилась.

* * *

На Святки 1917 года граф Шереметев и его собеседница вновь гуляли по зимней Москве и вели разговор о патриархе Филарете.

– Итак, восемь лет Филарет был пленником, – отметила дама.

– Заметьте, не номинальным. Он все время подвергался давлению. Ему ведь обещали пост русского архиепископа при «царе» Владиславе. В случае отказа – угрожали расправой… Ему было уже 65 лет, но был он полон сил и энергии. Да, это был один из величайших деятелей своей эпохи! – подчеркнул граф.

– Но о деятельности его после возвращения из плена как-то не очень хорошо известно… – с сожалением произнесла собеседница.

– Да, сударыня, в основном говорят том, что он был соправителем сына, что принял титул «великого государя», что указы издавались от имени обоих, что многие вопросы он решал вообще единолично… Все так, но ведь все, что делал Филарет, делалось на благо государства!

– Конечно, ведь при его участии были заключены и Столбовский мир, и Деулинское перемирие…

– Это, простите меня, известно всем! Но есть и не менее важные дела, свершенные им. К ним относится первая, проведенная в России, поземельная перепись. Благодаря ей было упорядочено налогообложение и уточнены границы земельных владений. А это, в конечном итоге, способствовало восстановлению боеспособности дворянской конницы, численность которой была напрямую связана с дворянским землевладением. Да что там говорить, именно при Филарете были построены первые судоверфи в Воронеже. Он упорядочил управление Сибирью… Но что особенно показательно! Одним из первых его распоряжений стало восстановление разрушенного Печатного двора на Никольской улице в Москве. Книги в это время нужны были стране не меньше, чем хлеб или оружие. При Филарете в России были открыты первые постоянные школы. А та, что была основана при Чудовом монастыре в Кремле давала прямо-таки европейское образование, – рассказывал Шереметев.

– Позвольте, граф, добавить еще штрих к его портрету: Филарет лично изобрел тайнопись, применяемую при дипломатической переписке.

– А еще не надо забывать о том, что в это время Речь Посполитая так и не признала царем Михаила. Но самые первые дипломатические устремления Филарета были обращены не на запад, а на восток, в Оттоманскую Порту. Постановления на патриаршество он решил просить у патриарха константинопольского, несмотря на существующую уже автокефалию Русской Православной Церкви. Это без сомнения повысило его духовный авторитет.

– А что он делал для защиты православия в Польше? Ведь, что греха таить, над ним ведь тяготело обвинение в пристрастии к католичеству…

– А вот представьте себе: религиозные гонения там продолжаются. Униатский епископ Иоасаф Кунцевич закрывает православные храмы в восточной Белоруссии, магнаты-католики захватывают православные земли. Гетман Сагайдачный – единственный, кто мог бы противостоять этому процессу, но он не переходил к решительным действиям, надеясь договориться с властями. В конце – концов, он добился разрешения восстановить православные структуры на Украине. Здесь-то и проявились плоды политики Филарета: в 1619 году в Москву направился с визитом патриарх Иерусалимский – Феофан. Проезжая через Киев, он утвердил там православную митрополию.

– А традиционные «партнеры» России? Я имею ввиду, прежде всего, Англию…

– Как же, как же… В 1619 и 1620 годах прибывали английские посольства. Привезли богатые подарки, в том числе и «птицу струса»…

– Страуса, надо полагать…

– Совершенно верно… А Филарет понимал причину этого «задабривания». Транзитная торговля через Россию с Персией – вот к чему стремились английские дипломаты. Но отдать этот рынок чужеземцам значило нанести России существенный убыток…

– А как на это посмотрели в Англии?

– Да как обычно! Так было раньше, так будет и в будущем. Говорили, что Москва якобы нарушает принципы свободной торговли. А Филарет тем временем занимался и переформированием армии, создав 10-тысячный корпус стрельцов, вооруженных уже не фитильными ружьями, а кремневыми мушкетами. Уделялось внимание и военной теории. Еще при Шуйском подъячий Онисим Михайлов начал составлять «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки». В 1621 году по поручению правительства Устав был переработан и завершен.

– Простите, граф, но ведь помимо монаха Филарета, была еще инокиня Марфа? Мы совсем забыли о ней, – попросила дама.

– Что ж, давайте вспомним… После ссылки Салтыковых, ее ближайших родственников, она оказалась фактически отстраненной отдел. Но чему не мог помешать даже Филарет, так это ее участию в женитьбе сына.

– Да, я помню эту печальную и романтическую историю о царской невесте Марии Хлоповой…

– Марфа этой женитьбы не допустила… Но, если бы Филарет нашел невесту для сына в Европе, она бы не смогла повлиять на нее. Патриарх пообещал, что если невеста станет ерепениться, он отправит её из Москвы в какой-нибудь дальний монастырь…

– Ну вот, Сергей Дмитриевич, мы прошли с Вами не только Сретенским бульваром, но и Рождественским, и Страстным… Не первый раз говорю Вам, что в разговоре с Вами теряется чувство времени. А образ патриарха Филарета, простите мне такое сравнение, приблизился и стал понятнее…

* * *

Постепенно приходила в спокойное, мирное русло и жизнь церковная. В сочинении «Известие о начале патриаршества в России», составленном при патриархе Филарете, изданном в 1619 году, в качестве причины низвержения патриарха Игнатия указано было: «потому, что оный поставлен от неправедного царя». На соборе, созванном в Москве 16 октября 1620 года под председательством патриарха Филарета, Игнатию было вменено в вину то, что он не крестил в православие, а только миропомазал Марину Мнишек, а затем венчал её с Расстригой и допустил их к причащению:

– «Патриарх Игнатий, угождая еретикам латинской веры, в церковь соборную Пр. Владычицы нашея Богородицы введе еретическия папежския веры Маринку, святым же крещением, совершенным христианского закона не крестил, но токмо единем св. миром помаза и потом венчал ю с тем Росстригою и обоим сим врагом Божиим Росстриге и Маринке подаде Пречистое Тело Христово и Св. Кровь Христову пити. Его же Игнатия за таковую вину священноначальницы великие св. Церкве российские, яко презревшего правила св. апостол и св. отец, от престола и от святительства, по правилам святым, изринуша в лето, 7114»[132].

Отцы собора подтвердили лишение его патриаршего сана[133]. Но самое удивительное, что в решениях собора Расстрига нигде не назван Григорием Отрепьевым!

Игнатий скончался, как традиционно считается, в 1640 году (возможно, в 1618–1619 гг.) в Вильно и был погребён в виленском Троицком монастыре. Согласно униатскому преданию, русские войска, взяв в 1655 году Вильно, вывезли останки Игнатия и Вельямина в Москву.

* * *

30 ноября 1619 года была оглашена Жалованная грамота царя Михаила Феодоровича о даровании зятю Сусанина Богдану Собинину половины деревни с «обелением» от всех податей и повинностей «за службу к нам и за кровь, и за терпение…»: «…Как мы, великий государь, царь и великий князь Михаил Фёдорович всея Руси, в прошлом году были на Костроме, и в те годы приходили в Костромской уезд польские и литовские люди, а тестя его, Богдашкова, Ивана Сусанина литовские люди изымали, и его пытали великими немерными муками, а пытали у него, где в те поры мы, великий государь, царь и великий князь Михаил Фёдорович всея Руси были, и он, Иван, ведая про нас, великого государя, где мы в те поры были, терпя от тех польских и литовских людей немерные пытки, про нас, великого государя, тем польским и литовским людям, где мы в те поры были, не сказал, и польские и литовские люди замучили его до смерти».

Последующие жалованные грамоты 1633 и 1644 годов «вдове Сабинина Антониде с детьми») и подтвердительная грамота 1691 года – потомкам Сусанина, жившим в деревне Коробовой, «и их детям и внучатам и правнучатам и в род их во веки неподвижно».

* * *

Отголоски Смуты слышны были и в Сибири. В 1620 году тобольский боярский сын Третьяк Юрлов «с пяты казаками» преследовал беглых ссыльных – казака «Первушку Шершня с товарищами и литовскими людьми». Те бежали из-под стражи (вероятно в Тобольске), разграбили денежную казну и пограбили государственные хлебные запасы, предназначенные Томскому острогу. Несмотря на многодневную погоню настичь беглецов Третьяку Юрлову не удалось. Те укрылись в бескрайней сибирской тайге.

По именным книгам 1626–1630 годов в эти годы Третьяк Юрлов был атаманом тобольских пеших казаков. Он имел большой двор в городе Тобольске, где жил постоянно со своей женой Анастасией, с сыновьями Максимом и Димитрием, да с воспитанником своим – молодым деверем, сыном боярским Ульяном Ремезовым.

Дозорные книги 1623–1624 годов отмечали во владениях Юрлова «деревню». Она располагалась на реке Иртыше чуть севернее Тобольска, «за Ефтизерем над Сосновым озером». Там имелись «пашни паханной середней земли 24 чети в поле, а в дву потому ж», луг подле Иртыша («в длину с версту, поперег сажень с двести») с сенными покосами. «Под бугром озеро. На озере остров поперег с версту, на нем сенные покосы… А по скаске (по свидетельству) Третьякова человека Федьки Иванова, владеет Третьяк паханою и непаханою доброю землею от Соснового озера вниз по реке Иртышу… верст с пять, а в другую сторону от реки Иртыша в дуброву версты с полторы. Пашню пашет… своими людьми, да у него ж три половника (работника) – Исайко Кирьяков, Ивашко Онисимов, Гришка Лукьянов. Живут у Третьяка Гришка да Исайко со 128 году (1620 год от Р.Х.). У Гришки сын з женою, скота – корова. У Исайки – корова ж, три быка, два теляти. А жить им у Третьяка в половниках от сроку – до сроку восемь лет…».

Имя Юрлова встречается и в 1626 году в грамоте царя Михаила Федоровича от 31 марта 1626 года, посланной тобольским воеводам А.А. Хованскому и М.А. Вельяминову. В ней говорится о поездке на соляное Ямышевское озеро неких Третьяка Юрлова и Савву Францужанина для выяснения возможности сооружения здесь острога. Соляной промысел приносил казне огромные доходы. Потому Москва и предписала тобольским властям осуществить осмотр местности у озера Ямышева в целях строительства здесь постоянного городка-острога. Необходимо было поставить под контроль и наладить добычу и доставку соли в города Сибири. Соль в ту эпоху была очень дорогостоящим продуктом и порой заменяла деньги. Эта задача была возложена на атамана Третьяка Юрлова, тобольского казачьего голову Грозу Иванова и его сподручников – Дмитрия Черкасова, Савву Француженина. Отряд казаков, служилых людей и плотников из 600 человек отправился из Тобольска вверх по Иртышу 8 мая 1626 года. Прибыв на место, служилые люди «розъезжали и розcматривали у озера по обе стороны и по Иртышу вверх и вниз», в итоге чего были составлены «соляному Ямышу-озеру чертеж и роспись»[134], содержащие описание подробнейшие сведения об обследованной волости[135]. Материалы эти были составлены столь обстоятельно и профессионально, что возникает вопрос, кто из руководителей этого отряда (в большинстве своём по сути малограмотных казаков и детей боярских) мог владеть точными, практически (для того времени) научными знаниями и быть столь образован? Скорее всего, этими специалистами были Третьяк Юрлов и не безызвестной Савва Францужанин[136].

Досмотр показал, что поскольку ни пашенных земель, ни «хоромного лесу» поблизости от озера Ямыш не оказалось, «жилой острог» там ставить было нецелесообразно. Сопоставив «чертёж и роспись» Третьяка Юрлова, Грозы Иванова и Дмитрия Черкасова со сведениями, полученными от других служилых людей, администрация отказалась от замысла строить острог у озера Ямыш. Но в то же время отряд казачьего головы Юрлова и Грозы доставил в Тобольск речными карбасами 56 тысяч пудов соли. Этого товара с избытком хватало на годовое жалованье служилым людям всех сибирских городов. Местная власть распорядилась регулярно посылать туда караваны речных судов из городов Западной Сибири, «чтоб соли нагребать перед прежним с прибылью». Известие о богатейшем соляном промысле в Западной Сибири не могло пройти мимо дел, контролируемых государем Михаилом Федоровичем, и его отцом – патриархом Филаретом[137], а также не коснуться ушей «великой государыни-старицы» Марфы[138]. И этот соляной промысел, несомненно, обогатил и казачьего атамана Юрия Юрлова. В конце первой четверти XVII века он стал одним из самых богатых людей Сибири. Ну а острог у соляного озера Ямыш всё же построили уже в начале XVIII века.

Уже позднее[139] Максим Юрлов – сын Тобольского казачьего головы, вероятно, по наказу старика-отца сделал вклад в Знаменский монастырь. Благодаря этому вкладу, Знаменская обитель приобрела «деревню… вверх по Иртышу, с хоромы и с пашенною землею и со всеми угодьи, чем владел отец его, и закладную роспашную землю, что… на усть речки Шилеи».

Скорее всего, тобольский казачий предводитель – раб Божий Юрий Юрлов, помышляя о вечном, завещал этот вклад на помин и во спасение своей души. Знаменский монастырь в Тобольске – первый монастырь Сибири – был основан в 1623 году там, где согласно Сибирской летописи, произошло явление Святителя Николая Чудотворца казачьему предводителю Ермаку Тимофеевичу. Первой в этом монастыре была возведена деревянная церковь «во имя Знамения Пресвятые Богородицы, яже в Великом Новеграде (Новгороде)». Возможно, кто-то подсказал Тобольскому владыке Киприану, где и в честь какого церковного праздника основать первый монастырь Сибири! Не загадочно ли выглядит и тот факт, что одноимённый Знаменский монастырь был построен на территории московской усадьбы бояр Романовых в Зарядье[140]. В главный храм сибирского монастыря – в Знаменский собор был подарен и привнесён, принадлежавший иконописной школе Новгорода Великого, образ «Знаменья Пресвятой Богородицы» – родовая икона Шестовых и Романовых.

Примечания

1

Арсений Элассонский. Мемуары из русской истории. C. 102; См. также: Дмитриевский А. Архиепископ Елассонский Арсений и мемуары его из русской истории по рукописи Трапезунтского Сумелийского монастыря: (С фототип. портр. [иконою] архиепископа и его факсимиле на рус. яз.) / Киев: тип. Имп. У-та св. Владимира Н.Т. Корчак-Новицкого, 1899. – 4, 234, 2 с., 1 л. портр.; 24. стр. 137.

2

Смирнов А. И. ««Восстание Болотникова 1606–1607 гг.». М.; Л. 1950. С.369.

3

Попов А. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в Хронографы русской редакции. М., 1869. В Хронографе, принадлежавшем Историографу Карамзину (Столяровский список. Лл. 322–382, 643–658) из «Изборника…» на странице 331 читаем: «…И те воры Терские и Вол(ж)ские атаманы и казаки, умысля бездушеством и воровством поворотилися с тем вором с Петрушкою на низ (в низовья Волги), и проехав Свияжской (крепостью) под горами стали, и выбрали атаманов, и есаулов, и лутчих казаков сорок человек, Третьяка Юрлова с товарыщи, и послали в Казань бити челом государевым бояром… что они вора Петрушку, который назывался царевичем царя Федора Ивановича всеа Русии сыном, в Казань приведут и отдадут и сами царю Василию Ивановичу…Крест целуют. И бояре тому их челобитью поверили, а они воры казаки в ночи подле нагорной стороны на низ проехали тихим обычаем и вора Петрушку с собою привезли. И, едучи Волгою, на встрече всяких служивых людей побивали до смерти и грабили, и Самару и Саратов проехали, и, не доехав Царицына, рекою Камышенкою проехали в Украиные городы на Воронеж с товарыщи, и в Украиных городех учали тово вора называть царевичем Петром… Того же (7) 114 (1606 года по Р. Х.) в Украйных, Полских и в Северских городех, учинилася прелесть и смута, будто вор Гришка Рострига, который был на Москве царём, ушел в Литву. И по городам от царя Василья отложились и целовали Крест царю Дмитрею Ивановичу всеа Русии…

4

Успенский Б.А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и её русское переосмысление). – М.: Языки русской культуры, 1998. стр. 102.

5

Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время. М. 1907. С. 9, 42.

6

Белокуров С.А. Разрядные записи за Смутное время. М. 1907. С. 9, 88, 143.

7

Наряд – артиллерия.

8

Иван Исаевич Болотников.

9

Белокуров С.А. Разрядные записи за Смутное время. М. 1907. С. 88

10

Белокуров С.А. Разрядные записи… С.9, 88, 145.

11

Исаак Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII века. М., 1937. С. 156–157.

12

Субэтнос (также субэтническая группа) – компактно проживающее сообщество людей, которые принадлежат к большему народу (этносу), но отличаются особенностями своей культуры, небольшими отличиями разговорного языка (диалектом), более поздними, чем в момент зарождения общего этноса, географическим происхождением, и осознанием этого отличия.

13

Суперэтнос (лат. super – сверх + греч. ἔθνος – народ) – в пассионарной теории этногенеза, этническая система, высшее звено этнической иерархии, состоящая из нескольких этносов, возникших одновременно в одном ландшафтном регионе, взаимосвязанных экономическим, идеологическим и политическим общением, и проявляющиеся в истории, как мозаичная целостность.

14

Сов. Архивы. 1976. № 5. С. 57.

15

ПСРЛ. М., 1978. Т. 34. С. 211.

16

Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII века. Иван Болотников. Л., «Наука». 1988. С.159–160.

17

Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907. С. 84., примеч. 6.

18

ПСРЛ. М., 1978. Т. 34. С. 214.

19

Белокуров С.А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907. С. 11, 90, 143.

20

Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907. С. 11.

21

ПСРЛ. Т. 34. С.245.

22

ПСРЛ. Т.14. С. 74.

23

Белокуров С.А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907. С. 157.

24

Белокуров С.А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907. С. 44, 185, 206.

25

Восстание Болотникова: Документы и материалы. М., 1959. С. 114.

26

Белокуров С.А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907. С. 157. См. также: Восстание Болотникова: Документы и материалы. М., 1959. С. 287–288,291.

27

Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII века. М., 1937. С. 167.

28

Восстание Болотникова: Документы и материалы. М., 1959. С. 102, 112.

29

ПСРЛ. Т. 34. С. 245.

30

Восстание Болотникова: Документы и материалы. М., 1959. С. 293.

31

Гневушев А. М. Акты времени правления царя Василия Шуйского. М., 1915. С. 162, 163.

32

Общепринятая версия гласит, что у царя Иоанна было 6–7 жён, однако законными с позиций Православной Церкви являлись только первые 4 (Анастасия Романовна, Мария Темрюковна, Марфа Собакина и Анна Колтовская). Последующие «жены» царя, очевидно, были невенчанными, либо венчанными незаконно (Анна Васильчикова и Мария Нагая). Две женщины, о которых информация источников скудна, могут быть вымышленными персонажами (Мария Долгорукая и Василиса Мелентьева). Очерёдность первых 4 браков царя бесспорна. О них, помимо многочисленных летописных свидетельств, к примеру, свидетельствует Духовная грамота царя Ивана Васильевича (июнь-август 1572 г.), составленная сразу же после его 4-й свадьбы с Анной Колтовской, которая упоминает покойных Анастасию Романовну, Марию Темрюковну и Марфу Собакину с просьбой царевичам Ивану и Фёдору поминать их: «А что, по грехом, жон моих, Марьи да Марфы, не стало, и вы б жон моих, Марью да Марфу, а свои благодатныя матери [Анастасию Романовну], поминали во всем по тому, как аз уставил, и поминали бы есте их со всеми своими родители незабвенно». Новобрачная Анна упоминается там как живая. Однако выдвинуто предположение, что завещание составлено после свадьбы со следующей женой, также Анной – Васильчиковой. Колтовская же не упоминается там, как сосланная в монастырь (Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998).

33

ПСРЛ. Т.32. С.192.

34

Восстание Болотникова: Документы и материалы. М., 1959. С.217.

35

Восстание Болотникова: Документы и материалы. М., 1959. С.116.

36

ПСРЛ. Т. 34. С. 246.

37

Восстание Болотникова: Документы и материалы. М., 1959. С.117.

38

Там же. С. 124.

39

Восстание Болотникова: Документы и материалы. М., 1959. С.117.

40

«Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею имп. Академии Наук» (ААЭ), – серия документов по истории России, изд. Археографической комиссией (т. 1–4, СПБ, 1836–1838. Т. 2. С. 169.

41

Остяки чувствовали утрату своей самостоятельности и тяжесть ясака, который они уплачивали русскому правительству. Ясак сам по себе не был очень тяжел, но сопровождался сильными притеснениями со стороны сборщиков. Служилые люди, посланные для сбора ясака у сыльвенских остяков в целях своих «прибытков», отправлялись к остякам крупными партиями: целовальник, дьяк и три – четыре человека стрельцов. Эти сборщики помимо государева ясака «брали» и в свою пользу, и в пользу своего воеводы. Злоупотребления не пресекались местными воеводами, не считавшимися с Шуйским. Инородцы были явно недовольны царившим беспорядком. Мало того, до них доходили какие-то слухи о том, что в Московском государстве идёт смута.

42

В одной из своих работ Лев Николаевич Гумилев утверждал, что если количество пассионариев в обществе превышает 7 % от общего количества населения, то происходит так называемый «пассионарный перегрев». Каждый народ, как и каждый отдельный человек, имеет свой возраст. Юный народ и юный человек полны сил, радости и неосознанных желаний. В этногенезе каждого народа тоже можно выделить акматическую, серединную фазу. Но назвать его лучшим возрастом для народа будет неправильно, потому что именно в это время появляются избыток пассионариев – тот самый «перегрев». При пассионарном перегреве в обществе возникает огромное количество различных направлений и группировок, которые интенсивно борются между собой, даже в момент опасности внешнего вторжения. Кроме того, для пассионарного перегрева характерны фигуры честолюбцев, сильных и властных людей, которые стремятся к личному успеху любой ценой и приносят интересы этнической целостности в жертву своим собственным. В этих условиях бывает трудно наладить централизованное руководство крайне сложной и разнообразной системой.

43

Настоящее имя самозванца – «царевича Лаврентия» неизвестно. Выдавал себя за внука Грозного, сына царя Федора. По происхождению был, вероятно, крестьянином. Под его руководством во время астраханского бунта, разношерстная толпа громила торговые лавки. Вместе с «царевичем Иваном Августом» предводительствовал казачьими войсками во время похода к Туле. Вместе с Иваном Августом был доставлен или прибыл по своей воле к Лжедмитрию. Вместе с ним был повешен на московской дороге в апреле 1608 года.

44

Происхождение и имя «царевича Ивана» неизвестны. Однако, он, вероятно, принадлежал к казакам или «показачившимся» боевым холопам. Появился в Астрахани в 1607 или 1608 годах. Выдал себя за никогда не существовавшего царевича Ивана, рождённого от старшего сына Ивана Грозного. Вместе с Августом и Лаврентием принимал участие в битве при Саратове, видимо, был обвинен в поражении («один другого вором и самозванцем обличал») и повешен казаками.

45

Самозванец называл себя «царевичем Федором Федоровичем», сыном царя Федора Иоанновича. О нём упоминает пан Станислав Куровский в своем письме пану Расковскому. Вероятно, он был бродягой или беглым крестьянином. Возглавил отряд из 3 тысяч казаков и пришел, видимо, с Дона. С боями прорвался к брянскому лагерю Лжедмитрия, где появился в октябре или начале ноября 1607 года. Если верить Станиславу Куровскому: «Почет, конечно же, вызванный стоявшей за самозванцем военной силой, продолжался недолго». Затем по свидетельству Нового Летописца: «Той же Вор, кой назвался царевичем Дмитрием, того вора Федку, которова привезли казаки с Дону, подо Брянским убил до смерти».

46

Об этих самозванцах практически ничего не известно, кроме имен. Все выдавали себя за «сыновей» царя Федора Иоанновича. Новый Летописец с негодованием писал о «мужицких царевичах»: «Како же у тех окаянных злодеев уста отверщашеся и язык проглагола: неведомо откуда взявся, а называхуся таким праведным коренем – иной боярской человек, а иной – мужик пашенной».

47

В Зарайске в центральной части города к югу от церкви Благовещенья существует курган ХVII века. Это – насыпь высотой около трех метров, диаметром 10–12 метров. На вершине установлен обелиск из серого гранита с надписью: «Русским воинам, защитникам города Зарайска, павшими в сражении с польскими захватчиками в 1608 году». Курган исследован археологом С. Бочарниковым. Он является братской могилой более чем 300 русских воинов, погребенных в подкурганной могиле. Курган был насыпан в 1608 году по приказу полковника Лисовского «для славы своей» в память о победе над рязанским войском, которое под началом Захария Ляпунова пыталось отбить город у поляков и литовцев.

48

Платонов С.Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. СПб., 1906. С. 279.

49

«Новый летописец». Хроники Смутного времени. М., 1853.

50

Активный член масонской ложи, действовавшей в Москве во второй половине XVIII века – прим. авт.

51

«Даточные люди» – люди разных сословий, призванные на военную службу по условиям военного времени.

52

Имя Христофор с греческого языка на русский переводится как «Несущий Христа».

53

Для сравнения в Тихвине в 1583 году значилось всего – 4 кузницы, в Туле в 1589 году – 30 кузниц.

54

Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский

55

Селямет-Гирей правил Крымским ханством с 1608 по 1610 год.

56

Бакаев шлях – дорога, которая в XVI–XVII веках вела из Путивля на восток к верховьям реки Северского Донца.

57

Муравский шлях – дорога, которая в XVI–XVII веках вела от Перекопа на север, западнее притоков Днепра к верховьям Северского Донца (немногим западнее крепости Белгорода), к верховьям реки Оскол, а затем на Ливны, к реке Упе, и к Туле.

58

На утро – восточнее (прим. автора)

59

Пахнутцев шлях – дорога, которая в XVI–XVII веках вела от верховьев Северского Донца на Курск, к верховьям реки Оки, а затем на Орёл и Болхов.

60

Cакма татарская – наезженная дорога, проторённая лошадиными копытами и колёсами повозок.

61

Изюмский шлях – дорога, которая в XVI–XVII веках вела восточнее Муравского шляха и Белгорода к верховьям реки Оскол.

62

1593 год от Рождества Христова соответствует 7101 году от Сотворения мира (летоисчисление в России до начала XVIII века).

63

«В загоны ходить» – в древнерусском языке – совершать небольшие конные набеги с целью разорения округи.

64

Каргалов В. В. Московские воеводы XVI–XVII вв. – М.: ООО «ТИД «Русское слово-РС», 2002.

65

http://www.voskres.ru/army/publicist/kulitsckin.htm Скопин-Шуйский. Из очерков военной истории.

66

Каргалов В.В. Московские воеводы XVI–XVII вв. – М.: ООО «ТИД «Русское слово – РС», 2002.

67

В исторической литературе это событие носит название «открытой польской интервенции».

68

Василий Шуйский не имел детей.

69

Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1991. С. 166.

70

Каргалов В. В. Московские воеводы XVI–XVII вв. – М.: ООО «ТИД «Русское слово – РС», 2002.

71

Сохранилось и ещё одно похожее описание смерти Скопина-Шуйского. Оно свидетельствует, что в народе пошли вполне оправданные толки о том, что молодой князь Михаил – лучший из возможных преемник царя Василия. Сам Василий к этим слухам относился довольно равнодушно (поскольку был бездетным), но его брат Дмитрий считал преемником царя как раз себя – и потому клеветал Василию на князя Михаила, как только мог. 23 апреля 1610 года на пиру у князя Воротынского жена Дмитрия Шуйского Екатерина преподнесла Скопину-Шуйскому почётную чашу. Уже через несколько минут князь Михаил почувствовал себя плохо, пошла носом кровь (как у Бориса Годунова!), его увезли домой… С постели он уже не встал, не помогли ни царские лекари, ни срочно доставленные Делагарди немецкие врачи. Через две недели молодой князь умер. Толпа москвичей тут же бросилась разносить дом Дмитрия Шуйского – и, если бы не прискакала посланная царём охрана, разгромила бы всё.

72

Осень 1606 года по Р. Х.

73

Калги-султана Джанибек-Гирея.

74

1608 год по Р.Х.

75

Не исключено что, наступление гетмана Жолкевского и готовность рати Джанибек-Гирея перейти Оку и пойти на Калугу, по «совету» Прокопия Ляпунова заставило самозванца предпринять решительные шаги. Т. е. Ляпуновы умело использовали ситуацию и совершили давно намеченный переворот.

76

19 июля Захарий Ляпунов «с товарищами» насильно постриг Шуйского в монахи и свёз в Чудов монастырь.

77

Шертная – договорная грамота.

78

Хан-Кермен – одно из названий города Касимова.

79

Березин И. Татарский летописец, современник Бориса Федоровича Годунова // Москвитянин. 1851. № 24. Кн. 2. С. 543–554; Его же: Библиотека восточных историков. Сборник летописей. Татарский текст с русским предисловием. Т. II. Ч. I. Казань: Тип. губернского правления, 1854. VII 171 с.

80

Грамота, подтверждающая права и обязанности касимовских татар, полученная от царя Димитрия, еще в конце XIX века находилась на хранении у жителя Касимова Х. А. Шакулова.

81

По другим сведениям, племянником

82

Как предполагает историк Б.В. Горбунов, «касимовским татарам во времена Смуты удалось отыскать в Оке тело своего предводителя, привезти в Касимов и похоронить» на Старопосадском кладбище.

83

«Пахолик» – вооруженный слуга «товарища». Товарищ – гусар-шляхтич, командовавший отрядом пахоликов (польский офицер).

84

Храм Святой Троицы на Красной (Троицкой) площади, который по незнанию многие называют собором Покрова-на-рву, и совсем неправильно собором Василия Блаженного.

85

Карташев А.В. Патриарх Игнатий (1605–1606 гг.) – Учреждение Патриаршества – Патриарший Период (1586–1700) – Очерки по истории Русской Церкви. Том 2.

86

«Товарищ» – гусар, шляхтич (офицер).

87

Т. е. поляки поспешно отступали.

88

Скорее всего, Маскевич имеет в виду башню, именуемую «Глухая, круглая, “что на Васильевском лужку”». Она располагалась над Москвой-рекой, ближе всего к Китай-городу. Но не исключено, что он рассказывает о схватке за башню, именуемую «Глухой, что на Трубе» (близ Трубной площади).

89

Вероятнее всего, Маскевич имеет в виду башню Трехсвятских (Всесвятских) ворот. Она располагалась над Москвой-рекой, ближе всех к стенам Кремля и к Боровицким воротам.

90

Маскевич. Дневники. // Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Часть II. СПб., 1859.

91

Благодаря картине К.Е. Маковского наши современники представляют себе воззвание Минина к народу как пламенное выступление на Ивановском съезде у храма Иоанна Предтечи на Торгу, который был перестроен в 1683 году в камне и в таком виде дошел до наших дней. Однако, если такой призыв и имел место, то он должен был состояться у церкви Николы на Торгу, возле которой располагалась земская изба. Но было ли сделано воззвание именно в такой форме?! Предложение Козьмы Минина являлось деловым и требовало серьезного обсуждения сначала с единомышленниками, потом с более широким кругом представителей посада, затем с городскими властями. Оно не ограничилось бы одним призывом к нижегородцам на базарной площади.

92

В частности, представитель единственного из местных дворян титулованного рода – князь И.Д. Болховской.

93

Суздальское, Нижегородское княжества, а следом Нижегородско-Суздальское княжество в XIV–XV веках стали наиболее явным, достойным преемником и хранителем историко-культурных традиций Великого Владимиро-Суздальского княжества на Великорусском Северо-Востоке. Здесь сохранялись определённые тенденции экономического и культурного развития, заложенные ещё в правление Великих князей Владимиро-Суздальских в период второй половины XII – первой трети XIII века. Население этих земель было в значительной степени пассионарным и являлось восточной ветвью нарождающегося великорусского этноса. Земли и княжества этого региона стали «ядром, колыбелью России», ещё до того, как начался мощный процесс централизации XIV века. Однако, с XIV века политический центр Русских земель переместился на запад – в Москву – в Московское княжество, где складывался новый столичный регион.

94

Маскевич. Дневники. // Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Часть II. СПб., 1859. См. также: Maskiewicz S. Dyjariusz Samuela Maskiewicza: Początek swój bierze od roku 1594 w lata po sobie idące // Moskwa w rękach Polaków: Pamiętniki dowódców i oficerów garnizonu polskiego w Moskwie w latach 1610–1612. – Liszki, 1995. – S. 175–176.

95

Митрополит Макарий (Булгаков). Патриарх Гермоген // История Русской Церкви, том 10, глава I. (митрополит Макарий на основании грамоты, посланной 5 октября боярами к Сигизмунду, считает, что Игнатий оставил Москву не позднее октября 1611 года).

96

Бибиков Г.Н. Бои русского народного ополчения с польскими интервентами 22–24 августа 1612 г. под Москвой//Исторические записки. М., 1950. Т. 32. С. 180.

97

Это правительство осуществляло властные функции и управление в России с конца 1611 по начало 1613 года.

98

Бибиков Г.Н. Бои русского народного ополчения с польскими интервентами 22–24 августа 1612 г. под Москвой//Исторические записки. М., 1950. Т. 32. С.176.

99

Бибиков Г.Н. Бои русского народного ополчения с польскими интервентами 22–24 августа 1612 г. под Москвой//Исторические записки. М., 1950. Т. 32. С.182.

100

Бибиков Г.Н. Бои русского народного ополчения с польскими интервентами 22–24 августа 1612 г. под Москвой//Исторические записки. М., 1950. Т. 32. С.179.

101

800 стрелков числилось – в отряде полковника Феликса Невяровского; 400 венгерских наёмников было под рукой пана Граевского; 100 стрелков в отряде князя Самуила Корецкого; 200 немецких наёмников в отряде самого гетмана.

102

Бибиков Г.Н. Бои русского народного ополчения… С. 181.

103

22 августа 1612 года пришлось на день святого Андрея Стратилата – мученика начала IV века от Рождества Христова. В правление императора Максимиана (285–310 гг.) римский военачальник (стратилат) Андрей, ранее уверовавший во Христа, перед сражением с персами сумел убедить своих воинов в том, что языческие боги суть бесы и что за помощью надо обращаться ко Христу. С молитвами к Спасителю римский отряд во главе с Андреем-стратилатом (вероятно в Сирии) разгромил большое персидское войско. Но римские правители Малой Азии, узнав о том, что целый отряд римского войска принял христианство, устроили Андрею и его воинам засаду в одном из ущелий в горах Тавра. Окружённые со всех сторон в ущелье (вероятно в 302 году по Р.Х.), воины-христиане не отреклись от Христа. Они не стали проливать братскую кровь, не оказали сопротивления, а безропотно приняли смерть от меча. Вместе с Андреем тогда за веру пострадали и были убиты 2593 воина-мученика.

104

«Дощатый доспех» – защитное вооружение, состоящее из небольших прямоугольных металлических пластин, скреплённых между собой стальными кольцами и облегающих корпус воина от шеи и плеч до бёдер (наподобие кольчуги). Стальные пластины в средневековом русском языке назывались «досками».

105

У храма святой Екатерины (на ул. Большая Ордынка) – примеч. авт.

106

Поражение польско-литовского воинства стало единственной неудачей в блестящей военной карьере гетмана Ходкевича. Он неспроста был убежденным противником вмешательства во внутренние дела России.

107

В девичестве Ксения Ивановна Шестова – жена Федора Никитича Романова-Юрьева, постриженного в монашество Годуновым (теперь же митрополита Филарета).

108

Сказание Авраамия Палицына. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1955. С. 228.

109

Новый летописец // Полное собрание русских летописей. – Т. XIV. – М., 1965. – С. 127.

110

После возвращения Игнатия в Речь Посполитую, он якобы открыто принял униатство. В 1615 году король Сигизмунд пожаловал на его содержание дворец, принадлежавший ранее витебской архиерейской кафедре. Но насколько достоверны эти сведения пока неизвестно, ибо события середины XVII века опровергают последнее…

111

Эти события вошло в историю под названием: «Орловский бой». (Ашихмина Е.Н. Орловский бой // «Орловский вестник», 28 сентября 2005. – № 28; Сайт «Орел знакомый и незнакомый).

112

Город Мангазея – крупнейший российский город, центр пушного промысла и рынок пушной торговли в Северной Сибири в первой половине XVII века.

113

Русская Историческая библиотека. Издаваемая Археографическою коммиссиею. Том 2. СПб., 1875.

114

Документы Новгородского оккупационного архива 1611–1617 гг., хранящиеся в Государственном архиве Швеции, содержат подробную информацию о жизни в Новгороде во время шведской оккупации. По приходо-расходным книгам и отчетам многих городских учреждений и других организаций, по различным юридическим документам, по прошениям и соглашениям разного рода можно проследить экономические и социальные изменения, которые произошли в годы шведского правления. По цифрам и записям этих документов можно воссоздать ежедневную жизнь горожан. Узнать об огромных проблемах, которые возникли в ходе войны. В городе господствовал голод, тяжелое финансовое бремя по содержанию оккупационной армии лежало на новгородцах.

115

Седов П.В. Захват Новгорода шведами в 1611 г. // Новгородский исторический сборник. Вып. 4 (14). СПб. – Новгород, 1993. С. 116–127.

116

В 1926 на основе коньюктурных политических решений советского руководства город Путивль и весь уезд были переданы в состав Украины. И вполне естественно, что материалы о взятии города казаками Сагайдачного российским историкам почти недоступны. Настолько же они невыгодны украинскому руководству и официальным украинским историкам.

117

Ныне монастырь известен как Софрониевский.

118

Барсуков А. П. Списки городовых воевод и других лиц воеводского управления Московского государства XVII столетия по напечатанным правительственным актам. СПб. Тип. М.М. Стасюлевича. 1902 г. (Беззубцевы. стр. 437). ISBN 978-5-4241-6209-1.

119

А. П. Барсуков (1839–1914) – член Императорской Археографической Комиссии.

120

В 30-х годах того же XVII века, царское правительство за свой счет восстановило монастырь, придав ансамблю монастыря великолепие, дошедшее до наших дней.

121

Вот что писал украинский историк Борис Черкас в 2006 году: «У середині червня Сагайдачний закінчив збирати 20-тисячне військо і розпочав похід. Протягом кількох тижнів українці захопили Путивль, Рильськ, Курськ, Лівни, Єлець». Явно, что этот историк ошибался, но скорее, не договаривал правды.

122

Кровавый след гетмана Сагайдачного. https://yadocent.livejournal.com/313698.

123

Среди российских историков бытует мнение, что появление Сагайдачного среди запорожцев было не случайным, так как галичан в запорожском казачестве была, как говорят «поганая капля».

124

После восстания Северина Наливайко.

125

Прозвище гетмана велось от слова «Сагайдак» – горный козел.

126

Будущего гетмана.

127

Отдельные «свидомые» украинские историки с упоением твердят, что Сагайдачный разбил Пожарского и тем самым открыл себе путь к Москве. Но дело обстояло иначе…

128

Во всех энциклопедиях, справочниках и, порой, в научной литературе дату переноса города Каширы с левого берега Оки на правый относят к 1619 году. При этом основной причиной называют разорение Каширы крымскими татарами в 1571 году. Неужели для возрождения столь важного города на Оке потребовалось почти пол века? На самом деле город был взят «запорогами» в 1618-м, году, сожжен дотла, все жители вырезаны. Большинство каширских краеведов подтверждает факт разорения Каширы запорожцами Сагайдачного в 1618-м. Однако публикации на эту тему не приветствуются, чтобы лишний раз не настраивать против себя представителей общественности и историков «братского народа».

129

Отряд польской пехоты числом 800 человек, три роты немецкой пехоты – не менее 500 человек, около 1000 конных «лисовчиков», 200 конных рейтар, драгунская рота числом 200 человек, небольшой сводный отряд гусар, отряд сапёров.

130

Отряд венгерской пехоты – до 600 человек, два отряда немецкой пехоты числом 650 человек, 6 рейтарских хоругвей – 600 сабель, две хоругви польской пехоты – 250 человек, отряд шотландской пехоты – 200 человек, и также небольшой сводный отряд гусар, отряд сапёров.

131

Wikipedia, CC BY-SA 3.0.

132

Хотя Марина и царь Димитрий и не причастились в тот день, им было это предложено. См. Карташёв А. В. Очерки по истории Русской Церкви, т. 2.

133

Соборное изложение 1621 года. О извержении Игнатия патриарха. Согласно постановлению Собора 1620 года: «Его же Игнатия за таковую вину священноначальницы великия Святыя Церкви росийския, яко презревшаго правила святых апостол, и святых отец, от престола и от святительства по правилом святым изринуша, в лето, 7114».

134

Там содержались подробнейшие сведения о характере почвы, гидросистеме, рельефе, растительности и животном мире обследованного района.

135

Международные отношения в Центральной Азии. XVII–XVIII вв. Документы и материалы. Книга 1–2. М. Наука. 1989. С. 70–71, № 17.

136

Францужанин Савва – француз (возможно бельгиец), прибывший в Россию на службу около 1610 года и сосланный в Сибирь в 1615 году.

137

Умер 1 октября 1633 года.

138

Умерла 27 января 1631 года.

139

Поставлена дата 7104 год (1596 год от Р. Х.). Несомненно, это – описка. Скорее всего, надо читать 7144 или 7154 год (1636 или 1646 годы). Но даже если предположить, как считают отдельные историки, что Третьяк Юрлов – вероятный соратник Ермака, участник «сибирского взятья», то, как он мог иметь такого взрослого сына в 1596 году (7104 от С. М.). Но главное: Знаменский мужской монастырь – первый православный монастырь Сибири был основан в Тобольске в 1623 году (7131 год от С.М.) по воле первого сибирского архиепископа Киприана. (Солодкин Я.Г. Тобольский Знаменский монастырь и сибирское летописание XVII века // Тюменский исторический сборник: сборник. – Тюмень: Институт истории и политических наук Тюм. ГУ, 2009. – С. 63–69).

140

Cуществует две версии основания монастыря в Москве. Согласно одной из них, монастырь был основан в 1631 году в память кончины инокини Марфы, матери царя Михаила Фёдоровича. По другой, монастырь основали в 1629 году в честь рождения 29 марта того же года наследника российского престола – младенца Алексея (Михайловича).

Content

Дмитрий Абрамов, Марина Ковалёва
Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле

Глава 1 Месть за цареубийство (май 1606 – начало 1607 года)

Глава 2 Самозванцы (1607 – лето 1608 гг.)

Глава 3 Тушинские воры (осень 1608 – конец 1609 года)

Глава 4 Дом Царицы Небесной – Пресвятой Богородицы (1610–1611 годы)

Глава 5 Царь-монах (1612–1613 годы)

Глава 6 и Завершение Долгий и кровавый Исход Смуты (середина 1613 – 1620-е годы)

Примечания